№ 17. Сентябрь. Книжка 1

(Страница из истории православной миссии в Японии)

Торжество освящения православного храма в Киото составило целое событие для средней Японии и во многом напоминало освящение Токийского собора.

Православные киотосцы усердно готовились к этому радостному для них событию. Они избрали из своей среды комитет, который озаботился приёмом приходящих из разных церквей катехизаторов и христиан, размещением их и приготовлением для них угощения по случаю празднества. Все надеялись, что немало христиан явится в Киото на такое торжество православия.

Замечательно, что и язычники-киотосцы, без всякой просьбы со стороны православных, предложили им свои услуги в предстоящем торжестве: хозяева целой линии домов, лежащих через улицу против миссии, предоставили свои дома для отдыха христианам в день храмоосвящения и даже по праздничному украсили их; а директор ближайшей городской школы предложил зал её для устройства угощения христианам.

К освящению храма прибыл сам преосвященный Николай и часть миссийского хора из Токио (по два лучших певчих всех четырёх голосов) вместе с регентом. Из ближайших к Киото церквей собрались христиане в числе 134 человек, прибыли катехизаторы 18 церквей и три ближайшие священника.

25 и 26 апреля прошли в приготовлениях к освящению. 26 числа было совершено положение мощей на престол в виду того, что доска, закрывающая престол, очень тяжела и при укладке её нельзя было обойтись без каменщиков (которые и работали целый час). Это было утром.

Вечером (в 5,5 часов) была совершена всенощная, после которой преосвященный Николай рассказал христианам историю построения храма в Киото, о пожертвованиях русских людей и заявил киотосцам, что при их храме прилично иметь диакона и предназначил к посвящению в этот сан старшего из двух местных катехизаторов – Акилу Хирота³⁷⁴.

27 апреля в 9 часов раздался звон к литургии. «Первый звук православного колокола торжественно прокатился в чистом и светлом утреннем воздухе Киото и достиг уха японского императора, который в эту минуту готовился отбыть из своего дворца на станцию железной дороги для следования в Токио. Он обратил внимание, прислушался и молчаливым вниманием узаконил православный звон в своей прародительской столице, Японской Москве».

По трезвону в 7 колоколов, произведённому опытным звонарём, прибывшим из Токио, преосвященный Николай вошёл в церковь с обычной торжественной встречей, облачился и начался чин освящения храма. Богослужение совершалось, конечно, на японском языке. Пел хор, составившийся из певчих, прибывших из Токио, и учениц киотосской женской школы.

Хор составился четырёхголосный, превосходный. Пели певчие прекрасно. Резонанс в храме оказался такой, лучше которого и желать нельзя.

Храм был переполнен присутствующими и далеко не мог вместить всех, явившихся на торжество. Он построен на 500 человек, а за литургией в нём было свыше 600. Здесь присутствовали – православные киотосцы, число которых возросло до 97 человек, христиане из других церквей, потом – слушатели православного учения, почти уже христиане, как из Киото, так и из других мест, немало инославных христиан, особенно протестантов, и много язычников. Были приглашены на освящение храма все власти города (до 45 лиц), начиная с губернатора Киото, но большая часть их должна была находиться при императоре, по случаю его отъезда в Токио, и не могла присутствовать на православном торжестве. Всех собравшихся на освящение храма, христиан и нехристиан, было свыше 1.000 человек.

Язычники, не попавшие в церковь, теснились около неё, внимательно прислушиваясь к тому, что читали и пели в храме. Во всё время богослужения они соблюдали порядок и тишину. Молитвенное настроение христиан было самое тёплое.

Торжество освящения православного храма в Киото произвело сильное впечатление на всех присутствовавших и доставило радость всем православным. Многие из них в первый раз молились в таком благолепном храме, при таком торжественном служении и впервые слышали такое прекрасное пение. Потому-то они были прямо в восторге. Православные киотосцы ликовали, видя у себя прекрасный храм, а другие, глядя на их радость, невольно увлекались желанием иметь и для своей общины такой же храм.

Язычники заинтересовались происходившим и некоторые из них выражали потом желание познакомиться с христианством.

После литургии, окончившейся около 2 часов пополудни, было предложено почётным гостям из христиан и нехристиан угощение в соседней школе. В то же время в миссийских домах производилось угощение христианам по японскому обычаю, а язычникам, толпившимся на дворе у храма, православные киотосцы роздали до 300 сладких «мандзиу».

Кроме того, всем посетителям розданы были книжки, специально для того отпечатанные, с изложением сущности христианского вероучения.

В три часа священнослужители и христиане собрались в храм для прочтения поздравительных писем и телеграмм от разных церквей и лиц. В шесть часов началась всенощная; на следующий день (28 апреля) в 9 часов литургия, отслуженная соборно епископом с тремя священниками, после которой был благодарственный молебен за благотворителей и жертвователей храма.

Храм был наполнен христианами и язычниками. Вечером в нём была проповедь язычникам, говорённая одним из катехизаторов, а потом епископом. Слушателей было человек 200, кроме христиан.

На следующий день было то же. 30 апреля епископ и все, прибывшие в Киото на торжество, возвратились к своим местам.

В промежутки между богослужениями во дни Киотосского торжества храм был наполнен христианами и любопытствующими язычниками. Христиане внимательно рассматривали художественно написанные иконы и великолепный иконостас. Язычники интересовались в храме всем, причём им давал объяснения один благочестивый христианин города Киото. Таким путём язычники невольно знакомились с христианским учением, которое при том иллюстрировалось указанием на св. иконы³⁷⁵.

Может быть, кого-нибудь из этих любопытствующих язычников и коснётся благодать Божия и они сделаются слушателями православного учения. Во всяком случае, полагаем, торжество освящения православного храма в Киото не осталось совершенно без следа в истории православия в Японии и в расширении небольшой Киотосской православной церкви.

К сожалению, дальнейшие события нисколько не благоприятствовали деятельности нашей миссии в Японии и, в частности, в г. Киото. В том же 1903 г., в котором совершилось освящение православного храма в этом городе, настоятель Киотосской церкви о. Сим. Мии последнее полугодие был серьёзно болен, так что, по словам преосвященного Николая, «мало подавал надежды на достодолжное продолжение своего служения»³⁷⁶.

(Окончание следует)

В деревне Усть-Керкиринской ночевал три ночи (13, 16 и 17), чтобы посетить стоявшие около ней улусы тунгусов. Тем более нужно было здесь посещение всех юрт, что и новокрещёные часто прибегают к мнимой помощи шаманов, когда или заболят сами, или в скотоводстве случится неблагополучие. Каждый раз когда бываю, я посещаю здесь уже 6 лет окрестившуюся шаманку Стефаниду, и каждый раз увещеваю, чтобы она приняв святую веру, бросила всякое суеверие старой, тёмной шаманской веры. Но по достоверным слухам узнал, что она опять начинает шаманить. Поэтому в нынешнее посещение, высказав ей своё сомнение на счёт чистоты её веры, я объяснил ей как грешно и оскорбительно для Бога и гибельно для души такое отступление от веры, и упрашивал её окончательно оставить шаманство. Напротив, узнав Христову веру, она должна другим подавать пример святости и доброй жизнью привлекать в веру Христову и спасать. Таким же образом и других старался утвердить в вере Христовой и удержать от шаманства.

В этой деревне ясашному Николаю Мокину я отдал книжку, в которой было записано пожертвований животными рублей на 25 серебром, для построения в этой деревне часовни. Просил его посбирать по крещёным тунгусам и ближайшим деревням. Он и другой ясачный тут же живущий Алексей Соснин обещали по силам споспешествовать построению часовенки.

Продолжая дальше путь по пади и речке Урулюнгуевской, заехал в юрту одного бурята Дампила. У него сидело много бурят. Дампил, зная, что я сопровождал преосвященного расспрашивал о том, как проехал владыка, заезжал ли в их дацан, не крестил ли кого? Я – что счёл нужным – всё рассказал. Буряты тут сидевшие не верили, что владыка послан сюда нарочно для того, чтобы просвещать бурят светом Евангельским и обращать их в христианство, и что он делал выговор в дацане ширетую за дозволение нештатным ламам разъезжать по улусам и отправлять служение.

«Врёт, – говорили они между собой. – Что за дело русскому архиерею до лам; на то есть у нас ширетуй, Хамбо-Лама».

Не верили и тому, что преосвященного встречали их ламы с музыкой. Только бурят Дампил, как знающий меня, что я врать не буду, вразумил их. После этого я им объяснил, что у них начальством положено и числится штатных лам не много, и все они имеют на то свидетельство, а прочие ламы, которые шатаются в таком множестве между ними, вовсе не ламы, а только простые грамотные буряты. Таковых начальство не признаёт за лам; да и буряты не должны их признавать таковыми. А я при случае таковому ламе могу и отказать в служении. Бурята говорили: «правда, что штатных не много, а прочие так, – сами собой».

Отсюда выехал на речку Талман-Борзю, где провёл три ночи у тунгусов. На этой Борзе тунгусы почти все крещены, но прежнее служение идолопоклонству не совсем бросили. Здесь тоже открылось два брака, сошедшихся по тунгусским обычаям, хотя лица брачущиеся крещены. Первый сын новокрещёного тунгуса Петра Морозова Константин лет 15, брал за себя жену у какого-то крещёного же тунгуса, второй сын крещёного тунгуса Николая Филева женился на дочери означенного выше тунгуса Петра Морозова, девице Елене. Все эти лица не обращались, да и не могли обращаться к священнику о повенчании, потому что брачившимся не вышли лета на вступление в брак. На вопрос мой: почему же они раньше времени женили детей, отзывались теми же причинами, что выше объяснены.

По случаю открывшихся стольких незаконных браков, я и теперь, как и раньше, везде, где только бываю, объясняю новокрещёным и прочим тунгусам как о годах, когда можно жениху и невесте вступать в брак, так и о необходимости венчаться. Но только они едва ли послушают моих внушений. Этот народ пока не внушениям внемлет, а решительным приказам или отказам начальства. В них только он привык видеть силу закона и окончательного обязательства для себя. Потому я и писал в октябре месяце о запрещении таковых браков в Урульгинскую Степную Думу, но ответа никакого не получил.

С 27 октября по 1 ноября я посетил тунгусов, кочующих по речке и пади Барон-Кондую и прилежащим к ней падям. Крестить никого не привелось, но некоторые слушая проповедь обещались креститься по лету. По пути заезжал к шаману Васаю, с которым я уже несколько раз имел случай беседовать. На моё предложение ему креститься он всегда отвечает: «может быть тоже Бог приведёт, а теперь пока рано». Потому, конечно, рано, что ремеслом своим шаманским может кой-что приобретать для себя. В другой юрте некрещёного тунгуса, хорошо знающего по-русски, в присутствии шаманки я имел довольно продолжительный разговор о шаманстве. Хозяин и жена его и шаманка по моим расспросам рассказывали: «оставшееся мясо от шаманства баранье или иное мы кладём на подставках, устроенных на месте шаманства неподалёку от юрты. Там и варим, и едим его и потчуем гостей, не внося в юрту. Женщины туда не ходят, так требует дело шаманства. Когда у себя в юрте шаманим, то ничего и никому не даём в продолжении шаманства, чтобы не передать другому счастья, которое призывали во время шаманства. Шкуры заколотых животных во время шаманства вешаем на дереве, обыкновенно на берёзе, мордой на восток, запад и юг. На север не вешаем: там солнце не ходит; духи и люди там не обитают. На юг вешаем Сакилгану (молнии), чтобы предохранить от ударов его самих себя и всякое животное». В последнем случае они верование своё применяют к народному русскому поверью, и вместе с простолюдинами Илию пророка считают богом грома и молнии, и потому в лице Сакилгана, по их мнению, приносят жертву Илию пророку. Николе, сказывают, вешаем барана мордой на юг. После девяти дней шкуры развешанные хозяева снимают. Но никому эти шкуры не даются и не продаются; даже если бы к этому времени случилось отдавать в замужество дочь, то и ей нельзя эти овчины употреблять в одежду, чтобы вместе с нею счастие не перешло в другой дом и чужие руки.

Всех в течение года окрещено мной обоего пола 27 человек – все тунгусы. А как трудно крестить бурят, в доказательство того довольно объяснит. Два семейства бурят постоянно живут около Кондуевского села, и один из семейных Дылгыр довольно живал у русских в услужении, при том и веры шаманской пополам с ламайской. Я много раз имел случай говорить с ним и с членами этих семейств; все меры убеждения были употреблены, все заблуждения были разъяснены и даже выставлены на вид все льготы крещёным – но всё ничего. Нет, видно уже не человеческое убеждение, а сама сила Божия только может привести таковых ко Христу Спасителю.

Мной усмотрено было, что некто лама и вместе казак № 4 полка, в нынешнем году кочевавший близ Цурухонтуевской крепости по пади Урулюнгуевской, распространяет между тунгусами ламство. Я написал в правление его сотни, чтобы ламе-казаку воспрещено было приводить в ламство тунгусов, из которого трудно обращать в христианство. Сотенное Правление мне ответило:

«Казак Мунку Нимаев, до положения о ламайском духовенстве (до 1856 года), состоял в штате лам и исполнял все их обряды, но со времени этого положения, все прихожане, исповедующие ламайскую веру, причислены к Цу-гальскому дацану, а казак Мунку Нимаев, как сделавшись сверхкомплектным от исполнения обязанности ламской отчислен и до настоящего года состоял в торговом обществе, а по выходе из оного относит все обязанности строевого казака, и религиозных обязанностей ламских не относит, а хотя быть может иногда и исправлял обязанности ламайцев, но не сам по себе а по просьбе их же».

Не прямо же отказывает Сотенное Правление ламе-казаку в обращении тунгусов в ламаизм.

(Из путевых записок сельского священника Якутской епархии)

11 декабря.

Сегодня утром рано мы с псаломщиком, приготовившись как следует, к новой дальней поездке, в сопровождении проводника-якута на трёх лошадях опять двинулись в приход, – теперь в последний пункт его, по направлению на восток – к верховьям речки «Ботомай».

Нам опять предстоит теперь сделать большие переезды по совершенно безлюдным и пустынным местам и проехать расстояние туда и обратно более 300 вёрст.

Совершив сегодня часть этого расстояния, мы без особенных приключений, поздно вечером прибыли в местность «Кыл-мостах». Здесь остановились у якута «Кусаган», у которого сын оказался очень больным... Домохозяева были очень рады нашему приезду, так как с этим совпадало их желание – напутствовать больного сына.

12 декабря.

Напутствовав и особоровав больного, мы очень рано утром сегодня двинулись дальше. Проехали речки – «Онуку», «Энякянь» и, доехав днём до местности «Эмись», остановились в одной юрте для чаепития и отдыха лошадям. Здесь пришлось нам окрестить годовалого младенца.

Выехав из означенного места, мы проехали далее речку «Кегюс» и местность «Кянкяри». Здесь по пути встречаются довольно живописные виды. Большей частью приходится ехать по холмообразным местам, поросшим грандиозными деревьями – соснами, берёзами и лиственницами. Одну сторону дороги справа окаймляют живописные горы, которые по мере нашего путешествия, то приближаются, то отходят от дороги. Иногда по нашему пути показывались долины и овраги со множеством следов диких оленей и сохатых. Поздно, почти уже ночью, переехав верховье речки «Ботомай», мы остановились в одной юрте в местности «Кюлямялях» для ночёвки.

До крайнего пункта нашей поездки оставалось отсюда уже не особенно далеко. Но здесь, к великому нашему сожалению, мы узнали, что жители не оповещены о нашем приезде, и потому не были приготовлены к таинствам и требоисправлениям, и большая часть их, по обыкновению, отсутствовала, уйдя в лес за промыслами. Но так как здесь же нам сообщили, что уход якутов за промыслами не должен быть слишком далеко, ибо, судя по прежним примерам, нас всё-таки ожидали скоро, то мы, посоветовавшись с инородцами, решили разослать по окрестным местам особых людей для извещения о нашем приезде. При чём местом сборища для народа назначили дом якута в местности «Батарь-Терде», а время совершения таинств – через три ночи.

Настоящая местность, где мы со псаломщиком теперь стоим, представляет один из самых захолустных и глухих углов нашего прихода, какой трудно и вообразить жителю культурного края. Юрты жителей разбросаны кое-как, на далеком друг от друга расстоянии. Все они очень бедны, жалки, плохо обстроены и почти не защищены от наружного действия стихий. Внутри они представляют из себя весьма тёмные, тесные и грязные помещения, с беспорядочно разбросанным хламом и прочими домашними принадлежностями. Сами же обитатели их также все весьма бедные, несмотря на занятия лесными промыслами, что обнаруживается не только во внешней обстановке их жилья, но и в пище, и в одежде. Одежду их составляют шкуры животных, пищу – древесная кора, кислое молоко, называемое «тар» и мясо диких животных. Самый промысел их, иногда очень удачный, обыкновенно всегда скупается за бесценок приезжающими сюда купцами-эксплуататорами, или местными властями.

В этой местности нашего прихода ощущается большая нужда в постройке особой часовни, так как почти все здешние якуты не имеют понятия о храме Божием и церковном Богослужении, все младенцы остаются без таинства причащения, умершие и живые никогда не поминаются за Божественной литургией и т. д. Взрослые и те причащаются запасными Св. Дарами.

13 декабря.

На настоящей ночёвке было 2 крещения и 1 брак. Другой брак не состоялся вследствие отсутствия некоторых документов со стороны невесты. Последняя была инородка другого улуса, чужеприходная и родилась за 300 с лишним вёрст отсюда. По её собственным словам, она попала сюда ещё в малолетстве с сестрой, вышедшей замуж за здешнего якута. Теперь эта женщина сожительствует здесь со своим женихом уже несколько лет и имеет от последнего несколько детей. При всём моём желании обвенчать их и тем уничтожить беззаконное сожительство, я не мог сделать этого ввиду отсутствия у них письменного удостоверения в безбрачии невесты, хотя бы, ввиду многолетнего её пребывания здесь, и от здешнего местного родового управления; основаться же только на словах самой невесты и её близких было рискованно, потому что подобные словесные удостоверения якутов даются очень легко и часто оказываются не соответствующими действительности. Я сделал жениху и невесте соответствующее наставление и предупредил их, чтобы они на будущее время обязательно запаслись письменным удостоверением на брак от местного родового управления.

Проехав сегодня вёрст 30-ть и сделав ещё один переезд через изворот речки «Ботомай», вечером мы прибыли к одному якуту в местности «Батарь-Терде». Эта местность составляет уже самый крайний пункт нашего прихода и центр здешних разбросанных жителей. К нашему общему удовольствию, согласно оповещению, народ был здесь почти весь в сборе.

Вечером этого дня, перед ужином, мы, по обыкновению, с собравшимися здесь якутами, вели разные беседы. Между прочим, речь зашла о временах года, переменах дня и ночи, и пр. Когда я подобные явления природы объяснял якутам шарообразностью земли, движением её вокруг своей оси и солнца, они очень изумлялись моим словам и невольно произносили разные восклицания. Бывшие же здесь женщины, так называемые здесь «эмирях» (нервные, истеричные) приходили в какое-то возбуждённое состояние и своими своеобразными выходками немало смешили присутствующих. Одна из них, напр., сидевшая за камином, издавала каждый раз редкие восклицания и колотила соседние с нею предметы. В то время, когда я рассказывал, напр., о шарообразности нашей планеты и о том, что она держится в воздухе без всяких подставок, женщина – «эмирях» отчаянно вскрикнула и, моментально схватив в руки находящуюся неподалёку чайную чашку, бросила её на пол. Чашка, конечно, разбилась. Тогда женщина стала ударять руками и пинать ногами стоящий вблизи неё камин и приговаривать:

– А где же держится в воздухе?.. Не держится!.. Врёшь, не держится!.. Должна падать!..

Все смеялись знакомым выходкам потешной женщины.

Происшествие это дало мне повод говорить якутам и о других явлениях природы. Якуты постоянно восклицали:

– Какая мудрость!.. Какое диво!.. Всё это от Бога! – и т. д.

Время с якутами сегодня мы, таким образом, провели оживлённо, и оно прошло незаметно.

Поздно вечером подан был нам ужин, состоящий из варёной рыбы, так называемой здесь «барангат» (род речной рыбы – сига), добываемой в изобилии в здешних горных глубоких озёрах сетями. Затем подан был по обыкновению из снежной воды чай.

После ужина и общей молитвы мы все расположились спать. Но тут мы с псаломщиком заметили, что у окон около наших постелей были просверлены чрезмерно большие отверстия, через которые проходил к нам холод и ветер. Когда мы спросили домохозяев, для чего сделаны эти отверстия, они отвечали, что «продушины» эти сделаны ими для того, чтобы гостей не кусали якутские блохи.

– Это наше первое средство от блох, – объяснял нам домохозяин, видимо весьма озаботившийся о нашем удобном и спокойном сне.

Однако на сегодняшнюю ночь мы со псаломщиком попросили домохозяев заложить эти «продушины», могущие вредно повлиять не только на хозяйских блох, но и на нас самих, ещё не совсем привыкшим к ним...

14–15 декабря.

В местности «Батар-Терде» мы передневали. Согласно нашему оповещению, окрестные якуты, как я и выше упоминал, почти все были в сборе и даже приготовились к таинствам исповеди и св. причастия. Много было здесь и других требоисправлений.

Довольно оригинально якуты привозили к нам для крещения своих младенцев. Обыкновенно, они, усадив мать с младенцем в дровни, запряжённые быками, окутывали их наглухо одеялом, и затем крепко привязывали здоровой кожаной верёвкой, как какую-нибудь кладь. На быка сажали мальчика или девочку. По здешним узким тропинкам в эти дни часто можно было видеть по несколько быков с подобными навьюченными дровнями, направляющихся к нашему пристанищу. Но мне рассказывали сами же инородцы, что, при всей удобности такого способа перевозки младенцев и их матерей, бывают часто и рискованные случаи. Один мальчик, напр., говорил, что бык его чего-то испугался и, уронив его в сугроб, сам помчался в лес, влача за собой дровни с привязанными к ним людьми... Другая женщина жаловалась на то, что проводник её мальчик так скоро и неосторожно ехал, что она несколько раз по дороге ударялась своей головой о какие-то попадавшиеся предметы...

Многие из инородцев пришли, оставив свои дома пустыми, а некоторые – оставили домовничать мальчиков или немощных стариков. Оставшиеся дома лишались, таким образом, св. таинств до будущего года, ибо причт, вследствие трудности поездки сюда, выезжает сюда в год всего лишь раз.

15 числа. – Сегодня причащено было более 20 человек обоего пола. Крещений – 8, браков – 2, отпетий заочных – 3.

В означенный день мы, окончив все наши дела, днём попрощались со здешними жителями и выехали благополучно обратно тем же путём, каким ехали сюда. Весь этот день мы ехали без особенных приключений.

16 декабря.

Вечер; наступили сумерки. Мы с псаломщиком едем обратно из нашего прихода и уже приближаемся к дому. И наши усталые лошади чуют приближение для них отдыха. Кажется, вот раскроется лес, покажется открытая долина и мы подъедем к знакомому нам месту, где стоит маленький сельский храм и около него наши скромные дома... Но вдруг в это время на одном повороте дороги в лесу встречается нам всадник, который громко просит нас остановиться.

– Что такое? Откуда? – спрашивает мой псаломщик.

– От больной! – слышится чей-то голос грустный, надломленный.

Минуту спустя около меня раздаётся хруст мёрзлого снега и ясно вырисовывается силуэт молодого якута, подошедшего ко мне под благословение.

– Ну, как? Опасно больна? – спрашиваю я, благословляя его.

– Опасно, бачка! Давно болит... Все ждали тебя...

Пришлось уставшего своего псаломщика – старика отправить домой, а самому одному вместе с новым проводником на новой лошади немедля ехать отсюда к больной.

Среди наступившей непроглядной ночи и леденящего холода мой проводник, искусно управляя своей лошадью, быстро вёз меня по узкой знакомой ему лесной тропинке. Через два часа пути мы подъехали, наконец, к одной, едва заметной среди ночной темени, якутской юрте.

Я вошёл в юрту и увидел направо, около пылающего камина, двух женщин с весьма угрюмыми лицами. Около них ютились несколько детей. Все они, при виде меня, засуетились и пришли в некоторое замешательство. Налево, около переднего угла лежала на нарах женщина-старуха, уже почти без сознания, но ещё с признаками жизни. В углу на божнице слабо теплилась восковая свеча.

Когда я снял свою верхнюю одежду, присутствующие живо подошли ко мне под благословение. При этом одна из женщин, сделав судорожное движение своими руками в сторону умирающей старухи, нетерпеливо и взволнованно промолвила:

– Бачка, она только что тебя поминала... С нетерпением ждала... Пожалуйста, понапутствуй!..

Тяжёлое и удручающее было впечатление представившейся мне обстановки бедной хижины и её обитателей. Однако, я поспешил развернуть церковную требу и начал таинство елеосвящения. Угрюмые лица присутствующих несколько просветлели. В юрту вошло ещё несколько человек из соседей. Больная, не переставая испускать слабое дыхание, всё продолжала лежать без сознания. Я читал одну молитву за другой и, вот, окончил первое чтение Апостола и Евангелия. Но в это время, к общему всех изумлению и радости, больная пошевелилась на своём ложе и открыла глаза свои. Все невольно пришли в умиление. Больная начала двигать своими руками для крестного знамения, которое, при посредстве стоящих близко людей тут же и было ею совершено. Вот, наконец, я помазал больную Св. елеем, затем прочёл отпустительную молитву: «Царю Святый...»

Какова была радость всех присутствующих здесь людей, когда увидели, что больная благополучно сподобилась напутствия св. Таинами!

– Слава Богу, сподобилась! – радостно говорила давешняя женщина.

– Какое счастие для бедной! – повторяли другие.

– Как я тебе, бачка, рада, как рада! – молвила, затем, всё та же женщина, подходя ко мне и снова пожимая и целуя мои руки.

– Спасибо тебе, спасибо! – послышалось несколько голосов со стороны и других присутствующих.

В это время глаза больной опять закрылись и движение её опять стало реже и тише...

Было неописуемо умилительно и трогательно от всего происходившего здесь. Я видел исполнение искреннего желания и удовлетворение искренней религиозной потребности якутов, этих ещё младенчествующих по вере детей природы. Я видел неподдельную их веру в христианского Бога и в загробную жизнь, где праведников ожидает вечная блаженная жизнь... Вместе с ними и я невольно радовался, невольно умилялся и благодарил Бога...

Вы спрашиваете, какова теперь дорога через южную Маньчжурию, каковы на ней порядки? Опишу вам своё путешествие нынешней весной от Харбина до Пекина.

Выехал я в сопровождении слуги китайца и с багажом в восемь мест из ящиков и сундуков, весом всего более двадцати пудов. Из двух поездов по южной ветви Кит. Вос. ж. д. удобнее тот, который идёт вечером, в нём больше вагонов и приходит он в Куанченцзы утром. Плата с человека во втором классе семь рублей, в третьем три рубля сорок копеек, за багаж с пуда пятьдесят коп. Вагоны всех трёх классов переполнены были китайцами, русских видно было мало, да и то по пути, по станциям все они высадились, уступая свои места всё усиливающемуся китайскому элементу. Станция (русская) Куанченцзы во время прихода поезда представляет довольно оживлённую картину движущейся пёстрой толпы: беготня, крик, тасканье вещей из стороны в сторону, возгласы гостинников, предлагающих всем свои пёстрые флаги с наименованием гостиниц и точными адресами их, всё полно воодушевления, ничем по-видимому не вызванного; невольно ищешь причины такой сумятицы, во многом напоминающей пожар, но причины нет другой, как та, что поезд прибыл на конечную станцию, что людям свойственно после десятичасового покоя и стеснения, выбравшись на свободу, проявлять особенную живость и энергию. Если сверху посмотреть на такую толпу, она представляется вроде муравейника, где синие муравьи, таща что-либо, снуют во все стороны. Кажется, что нет конца этому движению, перемещаются люди и вещи, одни на место других, как в котле, где варятся разноцветные зерна гороха. Но это только так кажется на первый взгляд, дальнейшее же наблюдение показывает, что центр передвижения толпы постепенно переходит ближе к вокзальному зданию и перемещается за него, на небольшую площадку, где в несколько рядов выстроились телеги, фургоны, двуколки, ящики на колёсах и другие орудия передвижения разных типов, которым и подходящего названия трудно приискать. У каждой упряжки, кроме кучера, непременно есть ещё по три и более человека, специально для зазывания пассажиров, так как каждый возница боится остаться без седока и ему выгоднее заплатить известный скромный процент зазывателям, нежели остаться без заработка. Рядиться долго не приходится: цены на этой бирже стоят твёрдо, хотя иногда и запрашивают, чтоб испытать новичка. От станции Куанченцзы до японской станции Маньцзятунь за восьмивёрстное расстояние платят за китайскую двухколёсную большую арбу восемьдесят копеек, за четырёхколёсную извозчичью пролётку европейского типа – два руб. Многие из пассажиров нанимают до китайского города Чань-Чуна, цена туда, как и расстояние, одинаковые. Другие из пассажиров едут в гостиницы, пользуясь при том услугами присланных от них телег, также за плату. Это особенно удобно для тех, у кого много багажа и нет достаточного присмотра за ним, так как гостиные служки очень внимательно и честно исполняют свои обязанности и багаж вверять им не опасно. В дороге кто-то говорил мне, что дорога до Маньцзятуня не безопасна от разбойников, впрочем, указывали не на хунхузов, а на грузин, якобы для того только и поселившихся в одной гостинице, не доезжая японской станции.

Пыльная дорога от вокзала, минуя реденький посёлок с грязными лавчонками, и казармы русских полков, повернула в довольно глубокий овраг, по которому долго пришлось тащиться, объезжая болотистые и кочковатые места, в дождливую же погоду здесь, вероятно, нет возможности проехать. По ухабам и поперечным рытвинам вдоль полотна железной дороги пролётку накреняло в разные стороны, утомительно было ехать всё держась за кузов и поминутно ожидая возможности обломать рессоры и свалиться с неустойчивого экипажа. Зато как приятно было идти пешком по тропинке рядом с насыпью. Заброшенная насыпь, заржавевшие рельсы... сколько воспоминаний пробуждали они о прошлом. Когда-то здесь было движение, поезда догоняли друг друга, а теперь... всё тихо, свежая зелень пробивается из-под шпал, заколочены двери сторожевой будки, и не услышишь паровозного свистка, только льётся откуда-то сверху песнь степного жаворонка и трудно увидать его в сияющем воздухе, напоенном лучами. Воздух чистый, ароматический, как легко дышится здесь, как легко шагать по гладко-песчанистой почве, одетой коркой, после недавно прошедшего дождя. Стремясь вперёд, незаметно далеко опережаешь телеги и погонщика-китайца, который мерно шагает, помахивая длинным бамбуковым хлыстом. Невдалеке от дороги виден хуторок, почерневшие крыши фанз окутаны зелёной вуалью береста и тополей, которые тянутся вдоль глубокого оврага; голубой дымок подымается с поляны, где белеет небольшое стадо коз и слышны голоса ребят-пастухов... Много ещё миновали таких поселков, пока облако пыли не обнаружило близость китайского города Чан-Чуна. Его нельзя было видеть за окрестными холмами, только кое-где торчали пики и мачты кумирен. Полотно дороги, рядом с которым мы ехали, стрелой уходило вдаль, теряясь в волнах миража. Судя по времени, которое мы провели в дороге, можно было предполагать близость японской станции Маньцзятунь, но напрасно взор искал чего-либо подобного станционным зданиям. Лишь в расстоянии нескольких саженей, когда стали попадаться запасные пути, из-за ряда вагонов, также очень маленьких и низких, показалось несколько сереньких кровель из оцинкованного железа, а затем ряд низеньких построек, кой из чего собранных, определилось нечто вроде улицы сзади вокзала. По дороге стали встречаться телеги, груженные товаром, ящиками, кругами бобовых жмыхов. Улица казалась оживлённой и носила вполне китайский характер. Большинство домиков были, кажется, гостиницы, построенные из тонких жердей, переплетённых просяной соломой и обмазанных с обеих сторон глиной, смешанной с рубленой соломой. Постройка производилась под наблюдением японцев и на их средства, но все гостиницы сданы в аренду китайцам и имеют внутреннюю обстановку и обычаи китайские, только плата сравнительно высока – с человека за ночлег и китайский стол берут пятьдесят копеек в сутки. Удобства везде одинаковы, выбирать не приходится, хотя предложений было много: как только наши телеги поравнялись с вокзалом, нас обступила крикливая толпа гостинников-маклеров, которые наперебой старались вручить нам каждый свою красную карточку с адресом гостиницы. В густом облаке пыли, среди этой пёстрой толпы трудно было что-либо понять, чтобы принять определённое решение; пришлось отдаться естественному течению событий; результатом чего была передача багажа вокзальной администрации, а сами мы поместились против вокзала в первой попавшейся гостинице; а их были здесь сотни, и все они были без дверей или вернее с вечно открытыми дверями, по обе стороны которых на красной бумаге всюду пестрели китайские иероглифы. Чумазые хозяева предложили нам чай по китайскому обычаю на низеньком столе на лежанке, покрытой циновками. Весь день прошёл в ожидании поезда, который по расписанию должен был отправляться лишь в девять часов вечера. День был жаркий, на улице ничего интересного не было, да и неприятно было гулять, когда все следят глазами и подсмеиваются над европейцем. Торговый посёлок тянется вдоль линии железной дороги и переполнен китайцами; изредка лишь промелькнёт юркая фигура японца в туфлях и халате с широкими рукавами. Они все продолжают ещё свои постройки из тонких жердей, соломенного плетня с обмазкой землёй, и сдают их арендаторам-китайцам за необыкновенно высокую цену.

В гостиницу к нам то и дело входят посетители, слышны приветствия, звон посуды, разговоры о дороговизне на продукты, о погоде, о высоких фрахтах за товары на линии. Вот, развязно вошёл японец, почтальон, в короткой куртке европейского, якобы, покроя, с кожаной сумкой на ремне.

Он раскланялся на все стороны с обязательной, деланной улыбкой и, заметив нас, протиснулся в самую глубь комнаты, сбросил сумку с плеч и присел на край лежанки с любопытством поглядывая на нас. Китаец официант предлагал ему то чаю, то папирос, но японец, видимо, был голоден сильно и не спускал глаз с закуски, лежавшей на нашем столе. Мы предложили ему присесть к нам, и он с жадностью стал уписывать – сыр, яйца, лук, только маслины ему не понравились, и он долго рассматривал, откусывал, жевал и выплёвывал, а спросить ничего не мог, так как по-китайски говорил, лишь наугад выговаривая, да и то всего несколько слов. К вечеру на вокзал стали съезжаться пассажиры из китайского города и из Куанченцз, их набралось довольно много, и все они были китайцы. Оставив багаж под навесом, заменяющим зал для пассажиров, они спешили занять очередь у кассы. В пыльном сумраке вечера можно было долго видеть длинную вереницу ожидавших очереди брать билеты, и важно расхаживающих среди них полицейских в полуевропейских костюмах с убранными под фуражку косами; это – китайские солдаты, состоящие на службе у японцев. По их нахальным лицам и неуклюжей осанке можно заключить, что это были далеко не лучшие представители реформированной китайской армии, а служба у японцев прибавила им лишь заносчивости и презрения к своим собратьям. Они бесцеремонно расталкивают их своими чёрными бамбуковыми палочками, равняют в строй, перегоняют зачем-то с места на место...

При посадке в вагоны, которая происходила в совершенной темноте, много хлопот пассажирам доставлял ручной багаж, которого у китайцев всегда много; его никак нельзя было за один раз поднять и перенести с собой, так как на перроне (или вернее насыпь платформы) надо было проходить по одному через узкую калитку, где производился в то же время и контроль билетов. Потому посадка продолжалась около часа и сильно измучила всех; но мученье только ещё начиналось: пассажирские вагоны второго и третьего класса (первого не было) устроены так, что внутри вагона можно проходить только поперёк его, а не вдоль, потому по четыре двери с каждой стороны вагона ведут в четыре отдельные перегородки, вмещающие по десять человек (по пяти на двух лавочках). Может быть этим достигается большая экономия места, за то какое мученье ехать в таких вагонах, особенно же ночью. Сидишь как в клетке, ни повернуться куда, ни выйти, ни позу переменить, сидишь как статуя. К тому же – неотвязчивая дремота надоедает всем, некуда отклониться; все сидя, клюют носом, и мысленно ругают и дорогу, и администрацию. Открыто ругать нельзя, потому что здесь в каждом вагоне сопровождает нас офицер, чисто одетый, даже в белых перчатках, но с грубыми, мужиковатыми манерами. То и дело видишь его толкающим локтями оторопелых китайцев, бросающим их вещи из одного угла в другой, и бряцающим своей щегольской саблей. На больших станциях, как в Тьелине, офицеры сменяются, поезд стоит долее обыкновенного, можно бы выйти из вагонов, но так как трудно узнать что-либо о времени отхода поезда, то все пассажиры остаются на своих местах из опасения остаться от поезда. Ночью под утро стало довольно свежо, так что сидевший против нас молодой человек, которого мы сначала приняли за американского солдата, надел короткую меховую кацавейку и, не имея сил более бороться со сном, обернул свою голову полотенцем и упёршись локтями в колени, сидя дремал до самого утра.

Утром мы познакомились, оказалось, что это англичанин, говоривший порядочно по-китайски. Он с десятилетнего возраста живёт в Китае и живёт уже восемь лет, служа теперь в русско-китайском банке в Инкоу. Он жаловался, что ему (как и нам) в кассе не дали билета второго класса несмотря на то, что места свободные там были и европейцев там – ни одного человека, а занимают места лишь японцы и китайцы. Соседом с другой стороны был китаец торговец, кажется, католик. Был ли он крещён, не знаем, но при разговоре с нами он показывал нам свою «коллекцию» крестов, которые он носил всегда за пазухой, обернув в грязную тряпку.

Настало утро и солнце поднялось высоко, а дремота не покидала нас и лишь на станциях приходилось просыпаться, давая место новым пассажирам. Один из них японец, за неимением другого места, расположился на наших коленях вместе с своими двумя корзинами, и беспрерывно курил дрянные папиросы, усугубляя тем неприятность путешествия среди тесноты и грязи.

Надежда попасть в лучшие условия после пересадки в Мукдене не оправдалась. В Мукден мы прибыли в полдень в самую жару и более часа ожидали на солнопёке прихода поезда из Симинтина, а сев в вагон, столь же тесный, как и те, очутились опять в прежних условиях. Только среди спутников наших оказался один китайский офицер пехотных войск нового типа. Он имел изящную шашку и фуражку с кокардой, держал себя просто, но с достоинством. Багаж его состоял из множества узелков, постелей, одеял и другого платья. Всё это оставалось на попечении двух солдат, сопровождавших офицера. Они умели как-то и прислужить своему начальнику и пользоваться его услугами на равных правах, как товарищи, не переставая, однако, оказывать ему знаки уважения, как старшему. Нечто подобное нам пришлось наблюдать лишь среди американских военных чинов Пекинского гарнизона.

По дороге от Мукдена до Симинтина по местности ровной, хорошо возделанной и сравнительно мало населённой, поезд делает небольшие остановки у станций, которые нисколько не напоминают станций по другим дорогам: это скорее пикеты, как бы случайно к линии дороги наставленные. Здания их – карточные домики, вокруг пусто, нигде не видно товаров или какого-либо торгового движения, нет ни насыпи, ни платформ; водопроводные баки, где они есть, окутаны кое-как циновками и соломой от зимней стужи. Да и в вагонах, без всяких приспособлений для отопления, в зимнее время легко можно обморозить ноги.

В Симинтин поезд приходит с закатом солнца. У проволочной ограды станционного дворика толпится масса телег.

Пассажиры спешат перебраться на телеги, чтобы ехать по гостиницам, но тут встречается немалое затруднение в том, что свободных носильщиков к поезду не допускают близко, а состоящие на службе дороги все заняты разборкой платного багажа из багажного вагона. В Симинтине обязательно приходится ночевать, так как поезд на Шанхайгуань есть только утром. Нам пришлось пробыть в Симинтине целые сутки в ожидании своего багажа, который не попал на поезд и в Мукдене остался до следующего товарного поезда. В Симинтине нет европейских гостиниц, но много обыкновенных китайских, дымных и грязных; если не считать одну, близ китайского вокзала, в которой имеется европейский стол, несколько комнат кое-как обмеблированных и со стеклянными окнами. Прозаических клопов здесь заменяют более благородные насекомые – тараканы. Плата за всё вчетверо дороже чем в обыкновенных китайских гостиницах. Мы предпочли остановиться в китайской гостинице, преимущества и недостатки которой всюду одни и те же и хорошо нам известны. Она помещалась среди обширного огорода в соседстве с японским консульством. Здание консульства, солидной формы двухэтажное, сложенное из красного кирпича, красиво обрисовывается на фоне серых, низеньких невзрачных китайских фанз. Флаг восходящего солнца весело играет на высокой мачте. Основавшись на таком видном месте (на площади) и так комфортабельно, Япония хочет этим сказать, что она твёрдой ногой стала в Саминтине на стороже своих торговых интересов; хотя покуда здесь дела японцев далеко не блестящи, по всей линии, эксплуатируемой Южно-Маньчжурской компанией, товаров нигде не видно, грузов местного производства не свозится к станциям, лишь в Мукдене мы заметили небольшую партию бобовых жмыхов, отправляемую на юг. Наводнить Южную Маньчжурию своими товарами Японии ещё не удалось и ящиков с характерной упаковкой травяными верёвками немного ещё встречается, да и то лишь на больших станциях. Потому и огромный двор Симинтинского консульства совершенно пуст, лишь во время вечерней прохлады на нём резвятся китайские ребята, подставляя свои спины под удары японского мальчика, донельзя избалованного.

Симинтин, как всякий китайский городишка, ничего интересного не представляет, к тому же с самого утра подул сухой, степной ветер, поднявший тучу пыли и мелкого песку, совершенно закрывшего солнце и дали, так что пришлось время проводить однообразно в ожидании прихода товарного поезда из Мукдена, чтобы получить вещи. Поезд прибыл своевременно и в полном составе, но с преобладающим большинством пустых вагонов. За получением багажа здесь необходимо являться самому отправителю, так как китайские маклера и артельщики, всюду охотно выполняющие такого рода поручения, в Симинтине наотрез отказываются иметь дело с японской станцией. Ни рикшей, ни крытых телег в Симинтине нет, потому пришлось пешком два раза тащиться на вокзал по ужасной пыли и там иметь дело с нахалами – носильщиками японской станции, которые по нескольку раз получают плату за одну и ту же работу – переноску багажа со станции на телегу, а администрация из японцев не обращает никакого внимания на эти безобразия. Любопытно то, что на станции не оказалось ни одного японца, сколько-нибудь знающего китайский язык, так что и жаловаться было некому.

Зато как легко чувствуешь себя на китайском вокзале, где служащие один перед другим стараются услужить пассажиру. Одно лишь несколько затрудняет сдачу багажа и покупку проездных билетов: уплату принимают лишь долларами известного одного типа, на этот раз так называемыми тяньцзинскими. При отсутствии иностранных банков в Симинтине, приходится выменивать требуемые доллары, номинально равной ценности с приплатой иногда до двадцати процентов и разменом денег здесь живут немало маклеров, бесконтрольно учитывающих карманы потребителей в свою пользу.

Несмотря на то, что поезд отходит на Шанхайгуань рано, когда ещё чуть рассветает, но полный порядок виден во всём, никакого опоздания, никакого шума, всё в полном составе и отличной готовности. Чистота в вагонах образцовая, проводники на своих местах, все опрятно одеты. Большей частью это китайцы-южане, говорящие порядочно и на английском языке. Пассажиров масса, они чувствуют себя здесь как дома, удобно располагаются в просторных вагонах, здесь их никто уже не будет угощать пинками и затрещинами. Обстановка на станциях вполне благоустроенная, – линия содержится в образцовом порядке. Ещё русские участвовали в построении этой дороги во время китайских беспорядков и память о том осталась: на каждой станции можно видеть деревянные таблички, на которых название данной станции обозначено на трёх языках – китайском, английском и русском. Увы, последние после ремонта сильно искажены: много попадается букв, которых нет в русском алфавите. На каждой остановке поезд встречают два взвода солдат, один железнодорожной охраны, другой от местных войск. С отходом поезда они браво делают «на караул» и затем уходят в казармы. На каждой станции разносчики с разного рода горячими и холодными снедями для пассажиров второго и третьего класса; для первого же имеется в поезде столовая и недурная английская кухня по весьма умеренным ценам. Поезд двигается заметно быстрее, чем по японским дорогам и к семи часам вечера приходить уже в Шанхайгуань. С приближением к этому пункту кажется за несколько станций, в поезде начинают появляться люди с матерчатыми флагами, на которых означены названия гостиниц, протежируемых ими. Названия эти, если их точно переводить, очень поэтичны, иногда забавны: Вечное спокойствие, Небесное благословение, Счастливое согласие, Безмятежный отдых и пр. На вокзале Шанхайгуаня таких людей с флагами множество, но так как их на платформу не пускают, то они издали стараются перекричать один другого, таким образом воздух наполняется звуками, по-видимому, не идущими к делу, к ним присоединяются зазывания пассажиров извозчиками и стон стоит от тысячи голосов, упражняющихся в ясности произношения. В зимнее время, когда поезд приходит в сумерках, флаги заменяются фонарями (непременно красными – символ благополучия) и тогда вся окрестность близ вокзала представляется как бы иллюминованной. В Шанхайгауни мы решили остановиться в европейской гостинице, которых здесь несколько. Та, в которую мы попали, представляла из себя китайские фанзы, несколько приспособленные к тому, чтобы в них были отдельные комнатки для проезжающих. Плата невысокая, всего по два доллара в сутки со столом. Содержатель – грек, которых немало на востоке. Все они торгуют бакалейным товаром, держат столовые, бильярды, лотереи и проч. У этого грека, по какому-то исключению, ни бильярда, ни кутежей не было, так что можно было покойно провести ночь. Гостиница находится при въезде в китайский застенный город, по улице, ведущей от вокзала к городу, довольно многолюдной, изобилующей кухмистерскими. Здесь же и продажа зелени, нечто вроде постоянного базара. В одной из меняльных лавок мы, к большому удовольствию, узнали, что здесь русский бумажный рубль меняют только на шесть центов ниже мексиканского доллара, а было время (до войны), когда за рубль здесь давали доллар и сорок центов. Это ровно вдвое более того, что дают теперь за серебряный рубль в Пекине.

Утром поезд на Пекин отправляется в семь часов, когда солнце показалось уже из-за гор и голубые тени запали по ущельям. Линия пути всё время идёт здесь по прекрасной долине, обрамлённой с одной стороны горами, с другой песчаным берегом моря (Пичелийского залива). Горные потоки то и дело пересекают нам путь, берега их осенены вётлами, а дно покрыто гладышами и крупным песком. Вода лишь кое-где видна тонкими струйками, теряющимися в зелени оврага, а фоном служат массивные горы с остроконечными вершинами. По вершинам там и сям высятся зубцы стен и башен. Китайская великая стена идёт здесь смелыми изгибами на громадной высоте по крутым рёбрам гор, напоминая хребет дракона. В такое тихое утро при таком прозрачном воздухе, трудно оторваться от созерцания гор. Под лучами солнца они кажутся так близко, так ласкают зрение голубоватыми, воздушными тонами; всё бы следил за рельефом их причудливых отрогов, непроницаемой глубиной пропастей, величавой мощью отвесных скал, высоко вздымающихся к небу... Расстояние их от глаза, однако, же так велико, что нет возможности заметить каких-либо признаков жизни, и рослые деревья на них кажутся едва заметным кустарником. Между тем эти горы населены, и не только дикими зверями, но и людьми. Разбойники свили здесь своё гнездо и в упоении свободой ночью грабят своих сородичей, а днём прячутся от них в горах. Среди такой природы, вдыхая этот воздух, питательный как молоко, под ритм несущегося поезда, который в этот день сделает более трёхсот вёрст и к закату солнца доставит нас в Пекин, невольно предаёшься всем существом чувству отдыха и вознаграждаешь себя за все неудобства и неприятности, понесённые на японской дороге³⁷⁹.

Приход села Можарова состоит из села и двух черемисских деревень Шушнура и Арлана. Самостоятельный приход открыт в 1894 году. Церковь в селе деревянная во имя Св. Архистратига Михаила (8 ноября) построена в 1894 году Бирским купцом Клементием Ивановичем Юдаевым, освящена 5 сентября того же года.

В селе всё население русское, при чём православных 144 дома и единоверцев 35 домов. Единоверцы приписаны к Петро-Павловской единоверческой церкви Камбарского завода, Пермской епархии, Осинского уезда; расстояние до завода 25 в. В селе раньше была школа грамоты, но почему-то её закрыли; вот уже четыре года нет школы. Дети ходят учиться в соседнюю деревню Арлан. В приходской деревне Шушнуре всё население православное за исключением восьми домов татар-магометан, причём русских обоего пола 170 душ и черемис 507 душ. С 1886 года существует начальная школа М.П. Просвещения, за это время в школе окончило курс 63 мальчика и 12 девочек. Кроме школы находится в деревне деревянная часовня, построенная обществом в 1881 году в честь Св. Александра Невского и в память восшествия на престол Государя Императора Александра третьего. В другой приходской деревне Арлане всё население черемисское, причём православных обоего пола 154 души и язычников больше ста дворов. В деревне в 1877 году М.Н. Просвещения открыта мужская начальная школа, в 1899 году преобразована во второклассное училище с общежитием на 30 человек мальчиков. Тем же М.Н. Просвещения в 1893 году в деревне открыта начальная женская школа. В 1905 году в здании 2-х классного училища устроена попечителем сего училища Бирским купцом Иваном Николаевичем Сахарниковым домовая школьная церковь во имя Святителя Николая Мир Ликийского чудотворца, освящена 10 октября того же года, по благословению Преосвященного Христофора, местным Благочинным. Богослужение в ней совершается законоучителем, священником приходского села Можарова и Иеромонахами Камско-Берёзовского монастыря.

Религиозно-нравственное состояние прихода

Несмотря на то, что со времени крещения черемис Шушнуровских и Арлановских прошло 60–70 лет и несмотря на то, что они жили в смежности с русским населением, постоянно обращались с русскими, хорошо говорили по-русски, они до последнего времени оставались такими же язычниками, какими были до крещения. Русская жизнь туго прививалась к ним, русские обычаи мало принимались ими, следов влияния христианства было мало заметно, христианство дало им лишь имена, и не ознакомило их с учением Христа и с богатством содержания православного богослужения; вследствие этого они нисколько не осмысливают и того, что кроется под внешней формой христианских обрядов. В требованиях исполнения христианских обрядов, треб и богослужений они скорее усматривали цели, имеющие государственное значение, а не религиозное. В лице священника видели не столько пастыря, пекущегося о спасении душ пасомых, сколько администратора. Таким образом христианство в своих обрядах и молитвах являлось для них совершенно чуждым и не имевшим никакого влияния на их внутреннюю жизнь. Отсюда становится понятным отсутствие в жизни их христианских обычаев, холодность к церкви, к исполнению Св. долга исповеди и прежняя преданность язычеству, языческим обычаям. По-прежнему черемисы справляли языческие праздники: «Ага байрам», «Мир Кусо», «Шиже Пайрам».

На отчуждение крещёных черемис от христианства весьма влияло презрительное к ним отношение русских. Русские обращаются с черемисами заносчиво, холодно, смотрят на них враждебно, называют не иначе как «слепая мышь», «поганые» и т. п. Видя такое неприязненное отношение со стороны русских, черемисы, конечно, старались избегать сношений с ними и больше обращались к татарам, почему черемисы, приняв христианство, оставались язычниками. Главное зависело от отсутствия проповеди Слова Божия, просвещающего всякого человека, на их родном языке.

С открытия прихода в селе Можаровке служил только ещё второй священник. Первый священник был Иоанн Игнатьевич Базилев из русских, прослужил в приходе ровно десять лет, а затем был переведён в соседнее село Кельтешку, на его место назначен священник из черемисов Николай Михайлович Михайлов. С назначением меня, природного черемиса, в село Мажаровку, явилась возможность преподавать слово Божие и черемисам на их языке. Постараюсь изобразить то действительное впечатление, какое по моим наблюдениям моя двухлетняя деятельность, как пастыря-проповедника и совершителя Таин Божиих на черемисском языке, производила и производит на черемисов и какие от сего получаются результаты. Есть в приходе православные черемисы 600 душ, черемисы язычники, русские православные, единоверцы и старообрядцы, три школы.

Целое поле для деятельности священника-миссионера. Но, к сожалению, вскоре я получил разочарование. Все требы для черемисов – крещение, отпевание, венчание и молебны я начал совершать в церкви на черемисском языке; это очень не понравилось русским, стали они роптать и чуждаться меня, как священника из черемисов. Это, пожалуй, и вполне естественно, так как и русские ходят не совсем в духе христианского отношения к ближним и не научились считать ближним всякого человека.

После этого я решил поближе сойтись с прихожанами и почаще беседовать с ними и дома и в церкви об отношении их к инородцам. Благодаря моему сближению с прихожанами и беседам, я приобрёл их симпатию, любовь и ещё ближе узнал своих прихожан. В прихожанах среди русских я заметил страшное пьянство, разврат, а среди черемисов и ещё вот что:

1) отвращение к Храму Божию и духовенству,

2) неношение шейных крестиков и неимение св. икон в домах, хотя и были иконы, но не заметно было на них св. ликов и всё это было в пыли и грязи.

3) Хождение без поясов, празднование пятницы.

4) Поминовение умерших по языческому обряду.

5) Обременение платой духовенству за требоисправление.

6) Обращение в случае хвори кого-либо из членов семьи к ворожеям.

7) Распутство.

8) Новорождённых младенцев держали дома не крещёными по 3–5 недель и давали им до крещения языческие имена, вследствие чего черемисы имеют по два имени: языческое и православное.

9) Женщины-роженицы не брали 40-дневной очистительной молитвы и даже понятия не имели об этом.

Такие недостатки моих прихожан сильно угнетали меня, и я сразу как-то совершенно пал было духом, думая, что во мне не хватит сил исправить их. Приходили даже мне мысли перепроситься в другой более спокойный приход, но совесть удерживала меня от этого и подсказывала: для чего же ты учился, как не для того, чтобы потрудиться среди своих собратий? Тогда я твёрдо решил работать на ниве просвещения собраний – черемис и принял против язычества следующие меры:

1) Все церковные богослужения и требы совершать на черемисском языке.

2) Вести беседы и произносить поучения нравоучительного и катехизического характера в Арлановской школьной домовой церкви и в частных домах у прихожан на черемисском языке.

3) Незаконно живущих всех моего прихода повенчать, чтобы они не служили соблазном для других.

4) За требы довольствоваться доброхотным даянием от прихожан.

5) Собрать всех женщин рожениц с младенцами в церковь для воцерковления младенцев и для прочтения им 40-дневной очистительной молитвы, предварительно дав им понятие об очистительной молитве и о воцерковлении и сделав нравоучительное наставление.

Принятые мной меры хотя не вполне, но отчасти оправдываются, так что черемисы понемногу начинают вести христианский образ жизни, начинают похаживать в церковь и в часовню, ставить свечи перед иконами, начинают служить панихиды, брать 40-дневную очистительную молитву и начинают говеть в великом посте. В нынешнем 1906 году христианский долг исповеди и Св. Причастия в дер. Арлане исполнили до 20 семейств, чего раньше никогда не бывало. Радоваться нужно тому, что посев сделан и показались всходы; Господь поможет, будут и плоды.

В деле просвещения черемис, как видно из практики, много помогают задушевные беседы нравоучительного и катехизического характера, и особенно затрагивает чувства богослужение на черемисском языке. Насколько богослужение, совершаемое на родном языке, оказывает влияние на инородцев-черемис, видно из следующего факта. Это было в первый год моего служения в приходе через месяц по вступлении в приход 7 ноября 1904 года.

Во время хода с иконой св. Архистратига Михаила в дер. Арлане принял св. иконы в дом язычник Исай. По имени можно было заключить, что он православный, поэтому, когда я вошёл к нему в дом, заметил, что у него нет иконы в переднем углу и говорю ему: «а что у тебя, брат Исай, иконы-то нет?» Он и говорит: «я, батюшка, язычник, но почитаю св. Николая угодника и св. ангелов, желаю, чтобы вы у меня в доме служили по-черемисски, т. е. на черемисском языке». Я исполнил желание Исая, за молебном произнёс прошения из великой ектении. Во время молебна хозяева и гости язычники все на коленях молились, приговаривая и повторяя некоторые мои слова, прикладывались к Евангелию, ко кресту и к иконам, поблагодарили меня за службу и говорят: «какие хорошие молитвы у вас, до самой глубины души доходят, у нас таких молитв нет; оказывается у вас молятся за всех, за весь мир: у вас не забыты и больные, и путешествующие на суше, и плавающие по воде, и удручённые горем, у вас вот молятся и о хорошей погоде и о том, чтобы не было пожаров, войн, взаимных ссор, губительных болезней, ничего не забыто у вас в молитве».

А я говорю им, это ещё не все молитвы, у нас есть особые молитвы на закладку и на освящение новых домов, на освящение семян, колодцев, пчёл, скота и т. д. Уходя от них, я пригласил их побывать и у меня в гостях поговорить.

Приведу ещё несколько фактов, более заслуживающих внимания из жизни черемисов моих прихожан. В Рождество Христово я славил Христа по приходу. В дер. Шушнуре старушка Стефанида Яковлева, черемиска лет 60, обращается ко мне: «али ты, батюшка, из черемисов»? Я рассказал ей, что я родом из черемисов Бирского уезда, деревни Сусады-Эбалаковой. До 17 лет воспитывался в коренной языческой семье и исполнял все языческие моления, обряды и обычаи; 17-ти л. поступил в учительскую семинарию, здесь 20 лет принял православие, по окончании курса семинарии был учителем шесть лет, а затем поступил на Богословские курсы в 5 класс Уфимской духовной семинарии; в 1904 году кончил учение и в том же году был определён священником на это место. После такого рассказа старуха ещё больше ободрилась и говорит мне: «если так, вот что, батюшка, мне скажи, я уж сильно горюю, что крещёная. Об этом всё думаю, а спросить не у кого». Я говорю ей, хорошо быть крещёным человеком тому, кто и веру знает и исполняет её. Без веры же, без исполнения её крещение одно не спасёт.

Господь Иисус Христос сказал: «если кто будет веру в Меня иметь и крестится, тот спасён будет, а кто веры не будет иметь и не крестится, осуждён будет». Учение Христово и вера в него перерождает человека, просветляет его душу и обновляет её, в знак всего этого человек и крестится во славу Отца и Сына и Святого Духа. Далее я изложил ей понятие о Боге, о сотворении мира и человека, о грехопадении человека, о следствиях грехопадения и наказании человека Богом, обетование о Спасителе, о ветхозаветных жертвоприношениях, а затем перешёл к явлению в мир Спасителя о чудесах Иисуса Христа и Его учении, об иконопочитании и замене ветхозаветной жертвы бескровной жертвой, о таинствах и в заключение прочитал ей молитвы языческого моления и из требника более чувствительные, трогательные места из чина отпевания и из молебного пения во время бездождия. Такое объяснение и сравнение православного моления с языческим молением очень сильно подействовало на неё, и она совершенно успокоилась.

В 1905 году в Радоницу в самый день служил панихиды на сельском кладбище, а на следующий день надумал ввести такой христианский обычай и среди черемисов. Поехал в приходскую деревню Шушнур, известил об этом шушнуровских; когда народ собрался у часовни, я с крестным ходом отправился на кладбище. Русские, как знающие христианский обычай, принесли на кладбище, что следует, черемисам же пришлось первый раз знакомиться с такими христианскими обычаями. И, действительно, картина была очень трогательная. Со всех концов деревни стали стекаться черемисы и черемиски на кладбище. Одни несут хлеба каравай, другие блины, шаньги, а третьи идут из любопытства, что, дескать, будут делать на кладбище. Когда все собрались, я сказал поучение о мытарствах после смерти и о том, что наш долг молиться и поминать умерших. После общей панихиды были отслужены почти на каждой могиле литии на черемисском языке, такой обычай очень понравился черемисам, за что много раз благодарили меня.

Такой же порядок был установлен мной в нынешнем году 1906 в Радоницу в другой приходской деревне Арлане. Черемисы с кладбища ничего домой не носят; поэтому обратились ко мне: «а что, батюшка, блины и яйца куда девать»? Я им разъяснил, что яйца приносят на кладбище, чтобы похристосоваться с умершими, а другие приношения раздают нищим для поминовения умерших, но здесь у нас нищих нет, поэтому следует всё это отдать в школу ученикам, чтобы они поминали умерших ваших родных и родственников. Так и было сделано. Арлановские черемисы тоже остались очень довольны введением такого порядка.

В нынешнем 1906 году по случаю засухи был введён среди Арлановских черемисов ещё один христианский обычай: служить молебны на полях. 15 июня 1906 года к полевому молебну пригласили также и язычников черемисов и черемисок. Перед молебном я обратился к собравшимся черемисам со словом, в котором указал на засуху, как на наказание Божие за наши грехи, перечислил заповеди Божии, призывал и просил жить по заповедям Божиим, чтобы умилостивить Господа Бога. Затем торжественно с хором певчих было совершено молебствие. И Господь услышал нас грешных; ещё во время молебствия на небе начали собираться тучи, весь народ видя это со слезами на глазах усугублял свои молитвы, чтобы испросить милости у Господа, и действительно в ту же ночь Господь послал обильный дождь. Такое чудесное явление очень сильно тронуло не только православных, но даже и язычников.

Был ещё следующий случай в приходской деревне Шушнуре с одним стариком из черемисов Иосифом Ивановым.

Этот старик 10 декабря поехал в лес за дровами и заблудился. Нашли уж его ночью часов в 10 полумёртвого и тут же прискакали за мной. Я приезжаю, – больной спит; спрашиваю, давно спит? Говорят – с час уже спит. Пришлось подождать часа два, потом попросил разбудить, но разбудить его никак не могли: бились, бились так и не разбудили. Тут я уехал с требой в другое место в той же деревне, и обещался проведать больного попозже. Приезжаю к больному старику Иванову, часов в 12, он уже проснулся, и хотя был в сознании, но ничего не говорил и ничего не видел. Я решил дать ему глухую исповедь, а потом уехал в школу. Через несколько часов опять приезжаю к больному, ему после исповеди лучше стало, но всё-таки говорить он не мог; увидев меня он обрадовался, что можно было узнать из выражения его лица. На этот раз я решил его приобщить, а чтобы сильнее возгреть в нём чувство к молитве велел его посадить и поддерживать, дал ему в руки зажжённую свечу и начал читать молитвы к приобщению на черемисском языке. Это сильно подействовало на него и он начал творить крестное знамение с помощью сыновей, поддерживающих его. После приобщения вскоре больной вдруг заговорил: «ачай, ачай, ракмат» т. е. батюшка, батюшка, спасибо. Это были первые его слова через сутки. От радости, что Господь разрешил ему язык, сыновья и дочери зарыдали. Картина была очень трогательная, прослезился и я, что Господь удостоил меня грешного видеть такое чудо. На прощании я сказал несколько слов, чтобы подкрепить больного к отходу в иной мир, а семейным указал на чудесную силу нашей общей молитвы.

После этого больной прожил ещё два дня, рассказал своим семейным подробно как в лесу он заблудился, а затем благословил своих детей и тихо и мирно скончался.

В заключение могу сказать относительно правильности метода миссионерской деятельности.

По-моему, при данных условиях духовного состояния черемисов, можно их просветить только указанным в сем отчёте путём и им только и можно пользоваться, если серьёзно ищут и желают просветить инородцев Советом Христова Учения.

podpisСело Можарово,

Бирского уезда.

(Корреспонденция о школьном деле)

В селе Мильковой я нахожусь с 26 ноября 1906 г. В Петропавловск мы приплыли около половины октября, как раз в то время, когда на Камчатке прекращается всякое сообщение из-за горных речек и бескормицы для лошадей. Ждал зимней дороги на собаках до половины ноября. Снега и пурги были большие и те 300 вёрст из Петропавловска до Мильковой, которые проезжают при хорошей погоде в 4–5 дней, я тащился полмесяца. В Мильковой было уже известно, что «в гавань пришёл учитель» для Мильковской школы и потому меня ждали и даже квартиру приготовили. Народ простой и добрый, но тёмный и потому, быть может, каждого приехавшего нового человека побаиваются и стесняются. Я, по-видимому, сошёлся с народом сразу же и в настоящее время нахожусь в наилучших отношениях со всеми.

Школу принял от своего предшественника 29 ноября. Не могу сказать, чтобы школа была в цветущем состоянии при приёме, да и раньше она была в таком же виде по рассказам и учителя, и народа. Учеников было 23, в том числе 5 девочек, – разделены на три группы. У них были для чтения истрёпанные донельзя книжки самого разнообразного характера и коротенькие тощие молитвеннички. Ни тетрадей, ни бумаги, ни карандашей, ни перьев, ни чернил, ни грифельных досок, ни мелу. В старшей группе сидели парнишки лет 15 и 14, ходят в школу лет 5–6, по арифметике делали задачи на умножение в пределе 1 сотни; по-русски умели читать без передачи прочитанного, умели писать и знакомы со Св. Историей. В средней умели делать то же. В младшей сидели ребятёнки от 8 до 12 лет, следовательно такие, которые ходят в школу 1 год и такие, которые уже ходят 3–4 года; – последние умели читать, но по счислению ещё не начинали заниматься, – также не учились ещё писать. 30 ноября я начал заниматься. Пришли ещё 7 человек учиться в разное время до Рождества. Набралось таким образом учеников 30. После Рождества я в приёме отказывал, обещая принять осенью. Разделил всех учеников на 2 группы, выделив в старшую (2 отд.) 9 человек. Есть ученики способные, есть и тупицы, но соображающих по арифметике ни одного. «Раньше, говорят ребята, были сильно и выбили ум». До Рождества я присматривался, знакомился и выравнивал познания учеников, усиленно подгоняя слабых, из которых каждый составлял отдельную группу. Однако, в первый же день моих занятий в школе я убедился, что успехи моих ребят будут слабы, если ограничиться только уроками и я решил открыть с Рождества вечерние занятия. О чём вечером того же дня заявил попечителю школы, очень почтенному и умному старичку Ив. Мих. Колесову. К Рождеству общество доставило мне в школу оставленные мной в Петропавловске книги и письменные принадлежности. Попечитель выписал банку керосина, а местный купец, приказчик Камч. Торг. Пр. Общ. пожертвовал две висячие лампы. С Рождества работа пошла вдвое производительнее. Утром с 8 час. до 1 час., и вечером с 5 час. до 7.5 и 8 час. ученики в школе. После Пасхи буду заниматься весь май месяц. В августе открой самый широкий приём желающим учиться, хотя бы пришлось заниматься на две смены. Помещение школы очень малое и неудобное. Общество хотело ныне же перебрать и расширить здание. Но одно обстоятельство разрушило эти планы. Ночью на 15 марта выпал тонкий слой золы серого цвета. Утром в 8 час. начала падать снова зола или вернее сажа, которая постепенно сгустилась до того, что сделалось совершенно темно. Зажгли огни. Полная темнота продолжалась 50 мин. А потом стало отсвечивать и через 1,5 час. сделалось светло. Занимался при зажжённых лампах. Причины пока не выяснены. Предполагается провал одной из горящих сопок³⁸⁰, которых на Камчатке много, есть и на островах. В Петропавловске, говорят, был гром и большое сотрясение. Выпавшая сажа испортила дорогу и уехавшие в Петропавловск за покупками вернулись с трудом простые, изъездив тройные полозья. Народ без хлеба остался, в том числе, конечно, и я. По той же причине не был вывезен и лес, необходимый для ремонта школы. Таковы дела на Камчатке.

Место здесь великолепное, река большая, рыбы много, кругом лес, зверя много – охота хороша. Народ хороший и промышленный. Ныне соболиные промыслы были очень удачны, – соболи были дорогие, доходили до 120 руб. соболь. Но тьма, тьма и тьма духовная велика. Народ закабалён купцами. Мальковский компанейский приказчик один собрал 640 руб.! А таких приказчиков и купцов – и все они русские, ни одного японца или американца, – за зиму перебывало тьма тьмущая. И все они набрали соболей сотнями. А что они дают взамен народу? Муки у них нет, а если у кого и есть, то продают по 10–12 руб. кулёк³⁸¹. Керосина, чаю, соли, пороху, свинцу, – словом самых необходимых вещей нет. Зато есть гнилой японский шёлк, аршин которого стоит 2–3 руб., конфеты по 1 руб. фун., мыло по 50 коп. за фун., а если «духовитое», то 1 руб. кусочек, духи и помада и проч. дрянь. И всё это народ берёт и тащит своих соболишек к купцу. Сейчас же и соболей нет, и денег нет, и у купцов ничего нет, и в гавань не с чем съездить. Школы нужны. Их нет здесь совсем. В Мильковой раз, – да и только, в Ключах была школа, а теперь нет – учитель занялся торговлей. Одна школа на расстоянии от Петропавловска до Усть-Камчатска включительно! Ужасно. Думаю, что в Мильковой будет двухклассная школа. Народ желает её, а Училищный Совет, вероятно, не пожалеет дать 300–400 второму учителю. Я готов здесь работать и помощника приготовлю себе из учеников³⁸².

Коллегия св. Иосифа в Тришинополи представляет собой целый отдельный мирок. Здесь на одних и тех же скамейках сидят бок о бок различные расы и касты и сидят совершенно мирно.

В настоящее время здесь помещается 1.500 учеников, они делятся на христиан и язычников, причём кроме язычников в число нехристиан входят мусульмане. Число язычников несколько уменьшилось вследствие основания некоторых чисто-языческих учебных заведений, но число христиан-учеников увеличилось до 600. Мусульман в коллегии немного. Ученики-христиане разделяются на живущих и на приходящих; как те, так и другие не имеют формы и одеты в туземный, очень простой, но живописный костюм, состоящий из широкого длинного плаща, который окутывает нижнюю часть тела с пояса, сверху надевается в рукава нечто вроде широкой куртки; голова и ноги открыты. Плащи и куртки отличаются разнообразием окраски, каждый ученик свободно может выбирать желаемый цвет; любимый цвет индусов белый, но для практичности многие выбирают красный, синий или фиолетовый. В классах во время сильной жары ученикам разрешается снимать куртки и тогда обнаруживается разнообразие оттенков их кожи: одни ученики совершенно чёрного цвета, другие шоколадного, третьи слегка коричневые, четвёртые белые.

Классы имеют деревянные столы и скамьи, спальни – просторные комнаты, мебель которых состоит лишь из соломенных тюфяков, положенных на полу; в холодные ночи спящие крепко укутываются в свои простыни, в жару не употребляют и их; комары, мошки и др. насекомые, неизбежные в тропических странах немало причиняют тревоги и неприятности. Столовые, где принимают пищу ученики незатейливы: нет ни столов, ни стульев. Ученики садятся, скрестив ноги, на небольшие матрацы – таков обычай страны. Индусы обыкновенно вместо посуды употребляют листья бананов, но в коллегии, вследствие невозможности ежедневно доставать большое количество таких листьев, для каждого ученика есть тарелка, которую он обязан собственноручно мыть после еды; для мытья посуды устроены особые бассейны, и ученики разных каст моют свои тарелки порознь. Едят руками, ни ножей, ни вилок нет; пьют из металлических стаканов, причём никто не касается губами краёв чаши, а воду прямо вливают в рот; это потому, что стаканы и чаши служат для всех учеников вообще, без различия их каст. Пища простая – рис, приправленный утром молоком, к обеду – различными пряностями, овощи, изредка мясо. В часы отдыха ученики играют, при чём значительно меньше шумят, нежели европейские дети.

В церкви нет ни скамеек, ни стульев, каждый садится прямо на пол. Входят к богослужению ученики длинными рядами тихо и благоговейно, вообще индусские мальчики очень сосредоточены, и искренне-религиозны. Ученики приходят в классы в 7 час. утра и остаются до 7 час. вечера. Большинство учеников язычники и принадлежат преимущественно к касте браманов, живущих из них немного, пользуются они большой свободой и отличаются серьёзным отношением к делу: все дни и даже большую часть ночи проводят они за книгами или в совместных философских спорах.

Коллегия св. Иосифа представляет богатый материал для ознакомления с кастами, расами, языками и наречиями Индостана, – так разнообразен её состав. Мирное пребывание разнообразных элементов в общем здании обусловливается воздействием христианства и культуры, которые постепенно и неуклонно производят изменения в мировоззрении молодых туземцев. Ещё 50 лет тому назад ни один ученик из касты браманов не соглашался сесть рядом с мальчиком – парией, теперь же кастовая отчуждённость значительно сгладилась и менее заметна в учениках. Прежде комнаты учеников разных каст разделялись лёгкими стенами или решётками; теперь эти преграды уничтожены и никто из учеников не протестует; в столовых ученики не стесняются различием своего кастового происхождения, лишь некоторые, более упорные, сторонятся своих товарищей. Пребывание в коллегии не проходит бесследно для учеников-нехристиан: постоянная близость к христианам, знакомство с христианским учением и его высоким культурным влиянием на людей производит впечатление на молодые умы и сердца и многие ученики без всякого побуждения с чьей бы то ни было стороны оставляют язычество.

По окончании курса в коллегии ученики получают хорошие должности и это обстоятельство привлекает в стены коллегии многих, желающих пробить себе успешно жизненную дорогу.

Для распространения христианства коллегия св. Иосифа имеет также важное значение и должна считаться одним из действительнейших вспомогательных средств, которыми располагает католическая миссия в Индии.

Ученики коллегии иногда вступают в члены конгрегации или братства, что объясняется религиозным подъёмом, но эта повышенная духовная жизнь не является препятствием для научных занятий и ученики коллегии в большинстве случаев успешно проходят курс наук. Бывшие воспитанники описываемого заведения и по окончании учебных лет не забывают своей школы, посещают её и присутствуют на товарищеских обедах.

Руководство учениками и надзор за ними принадлежит членам иезуитского ордена³⁸³.

h66 – Истребление пожаром в Хакодате (в Японии) всех миссийских зданий.

h66 – Открытие женской общины в с. Обдорском.

h66 – Обращение в магометанство православного священника.

– Пожар в Хакодате уничтожил три четверти города. Сгорело 40 улиц, свыше 10.000 домов, док, английское и русское консульства. Убыток девяти страховых обществ доходит до 5 миллионов иен. 4 общества платить по полисам, по-видимому, не в состоянии. Все убытки, частные и казённые, исчисляются печатью в 30 миллионов иен. В Хакодате, являющемся колыбелью православия в Японии, совершенно уничтожены все здания православной миссии, храм, библиотека, два дома и школа. Хакодатская православная церковь – единственная в Японии, содержится на средства прихожан.

– Определением Святейшего Синода от 21 августа 1907 года постановлено: учредить в селе Обдорском, Тобольской епархии, при приходской Петропавловской церкви, женскую общину во имя Царицы Небесной «Всех скорбящих радость» на указанные преосвященным тобольским средства и с таким числом сестёр, какое община может содержать.

Слыханное ли дело, чтобы православный священник совратился в магометанство? Но должно быть в наше время до такой степени помрачилось сознание о чести и долге, что и такое низкое предательство стало возможным.

Корреспондент «Нового Времени» сообщает следующие подробности о православном священнике Громове, недавно перешедшем в магометанство.

Главная интересовавшая меня личность в Оренбурге, пишет он, был русский священник Громов, перешедший недавно в магометанство. Это центральное лицо мусульманского кружка в Оренбурге.

Я попал в этот кружок в пятницу, в то время как мусульмане Оренбурга усердно молились в этот праздник в мечетях, где молился также и Громов, а после службы он был приглашён на обед к именитым мусульманам города, так что в этот день я его видеть не мог.

На следующий день мы заехали к Громову около 4 часов дня и нашли его в простой комнате татарского подворья за столом, а не на полу (очевидно Громов не научился ещё калачиком складывать ноги). Предо мной сидел старик с длинной седой бородой, на вид лет 60, в белой татарской чалме и татарском кафтане.

Когда я обратился к г. Громову с вопросом, какие препятствия ставило ему русское духовенство при переходе в ислам, то он мне в присутствии трёх мусульман прямо сознался, что русское духовенство и не думало ему ставить каких бы то ни было препятствий.

Громов, по его словам, служил в приходе крещёных татар и вместе со своим приходом отпал от православия. Он указал мне на несколько сел и деревень в Казанской, Уфимской и Самарской губерниях, также отпавших от православия. Разговор перешёл на мусульманское богослужение, причём добавил, что ему, как мусульманину, приходится теперь совершать пять раз в день намаз. Когда он сообщил далее, что тотчас же намерен приступить к совершению четвёртого намаза в этот день (деликатный намёк, что аудиенция наша кончена), я вместе с мусульманами простился с ним.

Г. Байбурину, вышедшему вместе со мной, очень хотелось узнать впечатление, произведённое на меня Громовым. Для мусульман Оренбурга, насколько я мог заметить, очень интересно знать, какое впечатление производит Громов на русских людей. По этому впечатлению глядя, они, вероятно, настраивают Громова, когда сходятся с ним один на один.

Я не стеснился высказать открыто г. Байбурину то, что я высказывал потом всем представителям «Вакта». Приблизительно вот что сказал я мусульманам.

– Вас можно было бы поздравить с победой, которую вы считаете безусловно одержанной, будь Громов убеждённый мусульманин. Вы собрали для Громова известную сумму денег и собираете у богатых мусульман опять деньги, чтобы поддержать его. (Последнее сообщили мне сами мусульмане).

– Для партийной борьбы, – сказал я, – которую вы желаете вести в Г. Думе, Громов, по-моему, не подходящий человек. Убеждённый русский священник, принявший ислам и не получающий от татар подачек, мог бы ещё произвести в русской Г. Думе сенсацию, но Громов – никогда. Мусульманское общество тратит теперь много денег на партийную борьбу, но выбор ваш неудачен, так как Громов кроме презрения в русском обществе ничего не вызовет и успеха иметь не может.

– Да, – сказал мне г. Байбурин, когда мы сели с ним в бричку, – я, пожалуй, согласен с вами, что Громов не убеждённый человек.

(Продолжение)

...вершать по реке Турухану. Здесь является иногда почти непреодолимым препятствием для путешествия вода на льду р. Турухана, особенно в морозы. На ногах оленей намерзает так много льду, что они не только не могут тащить «болок» или «иряку» (сани) с обмёрзшими полозьями, но даже и сами идти; почти ежечасно приходится останавливаться, обивать от льда как ноги у оленей, так и полозья у «болка», что каждый раз занимает не менее часа времени. Бывает и так, что из-за присутствия воды долгое время не приходится останавливаться для отбивания льда, олени обессиливают, потому «болок» вмерзает в воде и остаётся до тех пор, пока не явится возможность, по замерзании кругом воды, вырубать его из льда, а затем следовать далее. Тундры также служат громадным препятствием для путешествия даже и днём, особенно, если застанет пурга, а в ночное время затруднительно ехать по тундрам и при тихой погоде, так как во всех этих случаях возможно сбиться с пути, перевернуть «болок» и пробыть на одном месте несколько суток. – Целью моего путешествия на «Таз» было, во-первых, общее обозрение прихода и церкви, а, во-вторых, главным образом, обозрение старых причтовых помещений и уже строящихся несколько лет новых, о способах и средствах постройки каковых мне приходилось слышать массу разноречивых и довольно нелестных отзывов.

Что касается вообще состояния Тазовского прихода, то оно представляется в следующем виде. Главное население прихода составляют остяки Тымско-Караконской управы и отчасти Баихинского рода и юраки. Про нравственный уровень Тазовских инородцев и их религиозный склад могу сказать, насколько мог убедиться, что в сказанных отношениях они стоят довольно низко, особенно в сравнении с инородцами Дудинского, Хатангского и Ессейского приходов. Очень жалкое материальное положение Тазовской церкви довольно ясно говорит о равнодушном отношении к ней инородцев. Инородцы Тазовского прихода, кроме того, одни из самых неопрятных инородцев почти всего Туруханского края. Одежда у них страшно грязная, мыться они, кажется, не имеют привычки; пищу их составляет исключительно рыба как сырая, так и в виде так называемой «порсы» (сушёной). К общественной молитве Тазовские инородцы совершенно не приучены. В моё пребывание на Тазу, совместно с приехавшим со мной же священником Григорием Мелентовым, была отслужена «обедница» (литургии нельзя было отслужить за неимением просфор), и несмотря на то, что инородцы, обитающие вблизи церкви в довольно значительном количестве, ежедневно до этого приезжали к церкви и что им о служении обедницы было объявлено накануне, однако к самой службе явилось 3 человека. Видимо, богослужение на Тазу совершалось очень и очень редко, почему инородцы его и не посещают. В настоящее время русских на Тазу находится только одна семья – священника Мелентова. К чести настоящего священника Тазовской церкви о. Григория Мелентова следует сказать то, что это единственный человек, который может согласиться жить на Тазу. Он может жить и без хлеба и, наравне с инородцами, питаться без соли одной рыбы, иногда оленьим мясом, жиром и пр. Ездит он сам искусно на оленях; при объезде прихода ему поэтому не надо ни тяжёлой повозки «болка», ни ямщика и проч. Жить, мне кажется, он может с инородцами вместе в юрте; одним словом, это самый нетребовательный и небрезгливый в сношениях с инородцами священник. Для непривычного человека, например, очень неприятно сесть вместе с инородцами и вместе с ними есть из мешка оленьей шкуры (потакуя) так называемую «порсу» со всеми присущими ей атрибутами неряшливости – грязью, пылью, шерстью, чтобы не сказать ещё более.

Соседний с Тазовским приходом – приход Туруханский, простирается на северо-запад, к Тазовскому приходу, вёрст 350, на юг 50 вёрст и на север, по течению реки Енисея, 250 вёрст. Русское население прихода расположено исключительно по реке Енисею, инородческое же по р. р. Турухану, Баихе и притокам их, а также по беспредельным лесам и тундрам как на север, так на восток и запад от этих рек. В Туруханском приходе русских мещан г. Туруханска и крестьян, так называемого «Нижне-Подгороднего общества», 660 человек, а инородцев-остяков Баихинской управы, Сургутской, отчасти Имбатской – 467 чел., каковые значатся по исповедным росписям Туруханского собора; однако, это число нельзя признать точным. В отношениях быта, нравственности, религиозного развития инородцы Туруханского прихода ничем не разнятся от Тазовских инородцев. Туруханский приход – мало населённый. Инородцы группами не живут; редко где на берегу реки сосредоточатся 2–3 юрты и «чума». В числе главных недостатков населения как русского, так и инородческого, должно указать на беззаконное сожительство. Впрочем, инородцы это делают не в силу своих религиозных убеждений (никаких свадебных – языческих обычаев у них нет), а потому, что или долго не видят священника, или родные невесты не соглашаются, так сказать, оформить брак, потому что «калым» (выкуп) ещё не уплачен за невесту. Но при первом возможном случае они изъявляют желание венчаться. Инородцы Туруханского прихода очень ленивы как вообще, так в посещении храма Божия в частности. Хотя они не вполне сознательные, но всё-таки православные христиане. Если что осталось у инородцев – остяков языческого, то это шаманство, да и оно является уже не религиозным актом, а просто как ворожба, гадание, иногда как средство лечения, а в некоторых случаях просто как развлечение.

Миссионер иеромонах Макарий заведующий приходом Хатангским, предпринимал две поездки в пределах своего прихода: одну в течение 7 дней, с 28 марта по 4-е апреля, вверх по реке Хете, до часовни на станке Подхребетном, для утешения прихожан пасхальным богослужением, где и заболел тяжко, и другую поездку, с 19 октября по 4 декабря, в течение 47 дней, вниз по реке Хатанге и вверх по реке Попигай, по кочевьям якутов и тунгусов, куда местный священник, за поздним приездом из села Дудинского (до 1.500 вёрст), в декабре не мог проехать. Попигайские кочевья посещены им и в прошлом году, после более чем 70-летнего отсутствия у них священника. Как в первой, так и во второй поездках, все встречаемые на пути инородцы – якуты, долгане, тунгусы и самоеды – крещёные и некрещёные оглашены проповедью слова Божия; каждому по духовной нужде и замеченным недостаткам в религиозных понятиях и исполнении христианских обязанностей, правил и обрядов преподавались соответствующие наставления, причём удовлетворены все их духовные требы.

В свободное время от поездок миссионер находился безотлучно при церкви, занимаясь продолжением постройки причтовых помещений. В праздничные дни совершал богослужение в церкви, исполнял для приезжавших прихожан требы и вёл с ними религиозно-нравственные собеседования. На литургии были приобщаемы младенцы и в двух случаях возрастные. Предлагались поучения о христианской жизни и объяснения некоторых частей богослужения. Все встречаемые им кочевники испытаны в знании молитв. Из них многие имели понятие о вере в Три-Единого Бога. Понятия долган и якутов о Боге таковы: Бог един, Он Творец неба и земли, человека и животных. Он Дух и являлся на землю в трёх видах: Отец, Сын и Св. Дух. Эти инородцы веруют, что Сын Божий сходил на землю, родившись человеком. Он учил людей, как спасти душу и получить после смерти вечную жизнь в царствии небесном. Далее признают, что через св. крещение младенцев и взрослых крещаемый очищается от грехов, и что в венчании брачующихся благословляет Бог. Веруют в общение умерших с живыми и просят поминать и молиться за них. Хотя последних хоронят без священника, но при первой встрече или через заказ просят об отпевании. Крестное знамение изображают правильно. Из 130 человек только 17 изображали неверно. Некоторые знают и молитвы. Но почти все якуты, долгане и тунгусы на якутском языке говорят свои молитвы или заученные от родных. При объяснении говорили: по-якутски мы постоянно молились, просим есть, счастья, здоровья: «Боже, пособи нам отечески; есть дай, голодные стали, счастье, талант дай! Боже наш, в искушение не введи, диавола отгони». Одна старушка, весьма дряхлая, кроме молитв в честь св. Троицы, прочла молитву Господню, «Преславная Присно-Дево» и «Упование моё, Отец»; на вопрос, где она научилась, ответила: «бывала на реке Енисее у родных и там ещё молодая научилась». Лучше и больше других инородцев знают молитвы боганидские тунгусы. Из 30 человек, испытанных миссионером, все знают, «Во имя Отца...» и «Святый Боже...» 10 человек знали молитву ангелу хранителю. Все они научились во время богослужения, повторяя молитвы во время его речитативом.

Таковое состояние прихожан в религиозном отношении можно бы признать утешительным, если бы рядом живущие с тунгусами русские находились в той же мере религиозности. В местности «Авам» миссионер встретил русское семейство в 10 душ, из коих ни один не знал ни одной молитвы, несмотря на то что один из семьи, мужчина 27 лет, несколько лет ходит у русских торговцев в рабочих, а даже перекреститься истово не умеет.

Значит, русские торговые люди нисколько не вносят в среду инородцев христианского просвещения, а, напротив, препятствуют ему.

VII

h66 Чукотская миссия Якутской епархии. Единственный миссионер её священник Михаил Петелин. Походные священники-миссионеры. Их деятельность. Путешествие преосвященного Макария. Меры к улучшению миссии. Передача Чаунского стана миссии в ведение епископа Аляскинского.

В Чукотской миссии Якутской епархии в отчётном году действовал лишь один миссионер – священник Михаил Петелин, служащий в миссии с 1888 года и заведующий миссиею по р. Чауну, и побережью Ледовитого и Тихого океанов. Он совершает поездки к дальним, так называемым, – «собачным» чукчам, в огромном большинстве не просвещённым ещё св. крещением³⁸⁴.

При миссионере Петелине находится псаломщик, который должен исполнять и обязанность переводчика. Но так как священник Петелин много лет кочует вместе с чукчами, то и языком их владеет настолько свободно, что не имеет нужды в переводчике.

Миссионеры двух станов среди чукчей собственно Колымской миссии в отчётном году выбыли оттуда. Иеромонах Венедикт был отозван к служению при Якутском Спасском монастыре и по прошению уволен в Европейскую Россию в отпуск на один год.

Другой же труженик миссии, много лет прослуживший в должности походного священника на Сеемчане (приход Оймяконского края) и в миссии Колымской, о. иеромонах Парфений, вследствие тяжких условий жизни в дальних краях, а также и трудных путешествий к отдалённым жителям своего миссионерского района, почти совсем лишился зрения, так что весной отчётного года прибыл в Якутск с больными глазами и не мог ходить без вожатого.

Кроме упомянутых миссионеров наравне с ними трудились и походные священники. Они хотя и посещали просвещённых уже св. крещением инородцев, но по отдалённости места жительства кочующих племён, несли также как и миссионеры тяжёлые труды, часто рискуя потерять не только здоровье, но и самую жизнь.

Священники походных церквей Благовещенской и Николаевской живут в городах: первый в Якутске, второй в Среднеколымске. Третий походный священник живёт при Угулятской церкви Вилюйского округа и посещает ежегодно бродячих инородцев, живущих в верховьях р. Вилюя и при озере Жессее в Туруханском крае Енисейской епархии. Район деятельности двух первых походных священников значительно уменьшился.

Так в Средне-Колымске, с открытием Енжинского прихода в 150 вёрстах от города, большая часть бродячих инородцев остались в ведении названного причта, а походный священник почти безвыездно живёт в городе, исполняя обязанности второго священника при Покровском соборе и заменяя местного протоиерея при его поездках по ревизии церквей и школ Колымского края. Тоже надобно сказать и о походном священнике, живущем в г. Якутске.

Священник походной Благовещенской церкви с 1902 г. фактически перестал посещать бродячих инородцев тунгусов 7 Кангаласких родов, кочующих по реке Алдану и притокам Алдана, а также и Амги.

Тунгусы этих родов посещаются священниками ближайших к ним приходов, напр., Болигурским, Нахарским, Сатинским, Сангыяхтахским и др.

Последний как посещающий отдалённых кочевников пользуется увеличенным содержанием от казны и как все походные священники пайковым довольствием в натуре.

За 2.000 вёрст от города Якутска проживает на р. Сеемчане, притоке Колымы, походный священник Оймяконского края, совершающий далёкие поездки к тунгусам, ламутам и др. инородцам Колымского и Охотского округов.

К числу походных священников может быть причислен Усть-Майский (до 1897 года), а ныне Нельканский священник, совершающий поездки к тунгусам, живущим по притокам Маи, Учура и Алдана, а также заведующий Аянским приходом.

Священник Нельканской церкви Василий Мальцев уже 20 лет неутомимо трудится в своём приходе (10 лет в Усть-Майском, до отделения Нельканского), совершая поездки верхом на оленях, а также плавая по бурным речкам Аяну и Учуру на плотах, с опасностью жизни при миновании так называемых Учурских порогов. Совершает пути в течении года не менее 3.000 вёрст.

В общем миссионерская деятельность среди инородцев, по примеру предыдущих годов, состояла:

1) в оглашении язычников учением христовым,

2) в совершении богослужения и таинств и

3) в научении инородцев в церкви, школе и по домам (в юртах) истинам веры и благочестия. Особенное внимание прилагается миссионерами и приходскими священниками обширной Якутской епархии к тому, чтобы все инородцы исполняли ежегодно христианский долг исповеди и св. причастия, крестили своих детей и всех умерших отпевали, служили по ним литии и панихиды, а для желающих брачиться совершали таинство брака.

Для исполнения своих пастырских обязанностей миссионеры, походные и приходские священники объезжали в течение года стойбища инородцев, несмотря на то что поездки эти очень затруднительны и на далёкие окраины возможны только в зимнее время и то если не воспрепятствуют тому глубокие снега и частые пурги.

Во многих приходах и миссионерских станах сообщение с прихожанами в летнее время или вовсе прекращается, или же при мелководье горных речек совершается бродом на лошадях, или же на деревянных и берестяных ветках (лодочках-душегубках).

Много потрудился в отчётном году в деле проповеди Евангельской среди инородцев преосвященный Якутский Макарий, совершивший в течение отчётного года три путешествия для посещения инородческих стойбищ и приходов епархии.

Насколько были плодотворны поездки преосвященного лучше всего и нагляднее свидетельствует тот факт, что инородцы, несмотря на зимние холода, или осенью в дождливую погоду, собирались издалека в большом количестве, обращались в каждом приходе и даже в юртах – местах остановок на пути с просьбой отслужить молебен, с присоединением особых прошений о избавлении от эпидемических заболеваний не только людей, но и скота.

Для более успешного действия миссионеров среди инородцев епархии, Комитет находит полезным следующие меры:

1) осёдлость инородцев, – что возможно при отводе им земли и приучении к хлебопашеству и сенокошению, где это возможно по климатическим условиям;

2) знание миссионерами инородческих наречий;

3) дарование миссионерам и приходским священникам отдалённых мест различных льгот по службе и увеличение содержания от казны;

4) научение инородцев истинам веры по кратким руководствам, составленным знающими инородческие языки;

5) увеличение числа школ и часовен;

6) поднятие деятельности существующей в епархии переводческой комиссии и изыскание средств для издания лучших переводов;

7) совершение богослужения преимущественно на инородческих языках, по крайности на Якутском, перевод коего существует с 1858 года и

8) передачу Чаунского стана Чукотской миссии в ведение епископа Аляскинского Иннокентия. Последнее уже и совершилось фактически.

Дело это заслуживает некоторого внимания, и потому мы сообщим об нём некоторые подробности. Ещё в 1904 году преосвященный Аляскинский Иннокентий, викарий Алеутской епархии, по просьбе преосвященного Никанора, бывшего епископа Якутского, нарочито ездил из Михайловского ретута на Чукотский полуостров, посетил там несколько селений и лично убедился в необходимости и возможности устроить миссию для просвещения тамошних чукчей. По возвращении из поездки он обратился с просьбой к директору Северо-Восточного Сибирского Общества, проживающему в г. Сеатли (в С. Америке), не найдёт ли Общество возможным построить в одном из Чукотских селений церковь и причтовый дом для миссии. Просьба была принята благосклонно и увенчалась успехом: директор уведомил, что он предоставляет в распоряжение преосвященного новое обширное двухэтажное здание в селении св. Николая и с отоплением, в котором удобно могут поместиться церковь, школа и причт. Преосвященный Якутский со своей стороны отозвался, что он находит весьма целесообразным и желательным, чтобы Чукотская миссия состояла в ведении преосвященного Аляскинского, так как у него есть возможность посещать Чукотский край на американских и других судах, знакомиться с этим краем и его обитателями, вести переговоры с северо-восточным сибирским обществом и другими учреждениями к устроению и улучшению дела Чукотской миссии, каковой возможности за обширностью Якутской области и епархии, за отдалённостью от г. Якутска Чукотского края и за совершенным неудобством путей сообщения между ними у Якутского архиерея нет. Указом Св. Синода от 31 октября 1906 г. за № 12166 разрешено передать Чукотскую миссию вместе с имеющимися в распоряжении Якутского Епархиального Начальства денежными средствами на эту миссию в ведение преосвященного Аляскинского викария Алеутской епархии, и местным начальством уже сделано распоряжение о передаче Чаунской церкви Чукотской миссии в ведение преосвященного Аляскинского.

VIII

h6 Миссия Иркутская.h6 Число станов. Отступническое движение бурят в Тункинском отделе. Ложное толкование манифеста о веротерпимости. Агитация лам туземных и монгольских. Содействие богатых инородцев. Обманы и насилия со стороны инородческих начальников. Подложные прошения. Общая характеристика движения. Состояние прочих отделов. Деятельность миссионеров. Медицинская помощь. Школы.

Всех станов в трёх отделах Иркутской миссии в отчётном году было 21, – именно:

1) в Тункинском отделе 6 станов: Гужирский, Жимыгытский, Коймарский, Шимковский, Ниловой пустыни и Окинско-Мондинский;

2) в Балаганском отделе 9 станов: Аларский, Бажеевский, Нукутский, Нельхайский, Одиссинский, Тальяновский, Боханский, Бильчирский и Молькинский;

3) в Верхоленском отделе 6 станов: Ользоновский, Хоготовский, Харибятовский, Еланцинский, Заложный и Усть-Ордынский³⁸⁵.

Обращаясь к внутренней жизни миссии, и здесь, к сожалению, приходится отмечать движение бурят к отпадению в ламайство, проявившееся особенно сильно в Тункинском отделе миссии. Особый успех пропаганды именно здесь объясняется с одной стороны тем, что край этот глухой, сообщения в нём крайне затруднительны, районы станов обширны, население редкое и с незначительным % русских, а с другой – близость его к монгольской границе облегчает влияние и пропаганду тамошних лам.

Общий характер и причины отпадений и здесь те же, что и в других миссиях: отпадения эти в огромном большинстве случаев вызываются вовсе не сознательным и свободным желанием инородцев возвратиться к прежней вере, а пропагандой и влиянием со стороны, соединёнными часто с обманом и насилиями. – Вслед за обнародованием известных законов 17 апреля и 17 октября о веротерпимости, среди бурят Тункинского края появилась масса слухов, совершенно извращавших смысл манифеста. Этим настроением бурят не замедлили воспользоваться исконные враги православия – ламы. Они деятельно стали распространять слух, будто упомянутым манифестом Государь повелевает бурятам перейти в веру их предков, т. е. в ламаизм. Такое превратное толкование манифеста циркулировало между бурятами не только в виде простого слуха, но нашло себе выражение в приговорах целых сугланов (т. е. общественных сходов). Так от объединённого суглана трёх инородческих тункинских ведомств буряты вынесли такое впечатление, что «всем русским подданным должно исповедывать любую из 44-х (по показаниям одних), или из 12-ти (по показаниям других) вер, а бурятам непременно ламайскую веру, по приказанию Государя Императора в манифесте». Вследствие обычного у бурят необыкновенно быстрого распространения всяких новостей такое толкование манифеста скоро облетело и бурят Балаганских и Верхоленских.

В этом движении принимали деятельное участие ламы, как местные, так и заграничные, из Монголии. Так миссионер Жимыгатского стана пишет: «настойчивое стремление перейти в свою веру объясняется у наших бурят усиленной агитацией ламства, начало которой идёт из Монголии и поддерживается здешним дацаном». То же самое было в Окинско-Мондинском стане и других. В журнале благочиннического съезда Тункинских миссионеров отмечено: «что всё происходило при деятельном влиянии и участии местных лам Кыренского дацана – это несомненно. Ламы эти уже выработали известный обряд обращения в прежнюю веру, который и совершают над крещёными бурятами». Благочинный миссионерских церквей Балаганского отдела сообщает, что «некто Агвай Доржеев, первый министр при дворе Далай-Ламы», неоднократно и раньше посещавший Аларский дацан и бурят этого ведомства, в отчётном году «некоторое время жил в Унгинском ведомстве, где подготовлял почву для ламаизма; несомненно к нему собирались и буряты соседних ведомств и при этом конечно не упускалось случая познакомить их с ламайством и подействовать на пылкое воображение бурят рассказами о чудесах Тибета. Слышно, продолжает о. благочинный, будто буряты шаманисты, среди которых побывал или сам А. Доржеев, или его ревностный сотрудник, забайкальский ламаит Джамсаранов, хотят возбудить ходатайство о постройке дацанов и к тому склоняют инородцев даже крещёных».

Миссионер Заложного стана отмечает в своём отчёте: «С некоторого времени начинают среди бурят появляться ламы, которые официально являются в наши края в качестве целителей врачей, а на самом деле в качестве пропагандистов-проповедников ламаизма». Благочинный Верхоленского отдела сообщает следующий факт: «В сентябре месяце с нарочитой целью обставить и оформить введение ламства, в Иркутский и Верхоленский уезды выезжал Хамбо-Лама, старший учитель при Тибетском Далай-Ламе, и с ним ламы; он передал бурятам благословение Далай-Ламы, обещая в то же время щедрую помощь на постройку дацана и всю внутреннюю его обстановку; тогда же им были указаны два места под дацан – в Хоготовском стане, в 7-ми вёрстах от него и в Усть-Ордынском, в 14 вёрстах при Ордынском озере; уезжая Хамбо...»