Руководство для сельских пастырей
1882. Т. 2. № 18–35

Разборы духовенства, начавшиеся с того времени, как Пётр Великий «возымел» на совести своей несуетный страх, «да не является неблагодарным Вышнему, аще пренебрежёт исправление чина духовного», продолжались во весь XVIII век, перешли в XIX и имели место – с большими или меньшими атрибутами распределений XVIII века – в царствование императоров Павла I, Александра I и Николая I, и только изданием 26 мая 1869 г. обширных по правам положений об устройстве детей православного духовенства и введением всесословной воинской повинности блаженной памяти император Александр II положил конец этим разборам.

Начало разборов духовенства в XVIII веке совпадает со временем обособления духовенства в отдельное сословие. Пётр Великий, задавшись мыслью об образовании духовенства, решил на первый раз отребить его запиской в военную службу неспособных к духовному служению детей духовенства. Первый набор таких детей духовенства в солдаты произведён был в 1705 году, и с тех пор эти наборы повторялись уже чуть не каждый год. Неспособность к духовному служению определялась степенью грамотности. На первый раз набору подверглись все неграмотные дети духовенства, а потом – по мере открытия епаршеских духовных школ (с 1708 г.) – набору подвергались уже только те из детей духовенства, которые «в тех школах учиться не хотели»; такие дети «опричь солдатского чина ни в какие чины не принимались». Благодаря этим мерам, в 20-х годах XVIII столетия начала сформировываться уже в определённом виде сословность духовенства, которая окончательно установилась после определения церковных штатов и разрешения вопроса: каких лиц духовного происхождения писать в надежду священства, каких в подушный оклад и каких в рекруты.

Указы Петра Великого «об имании духовных детей в школы» и об отдаче неучившихся из них, яко излишних, в солдаты и в подушный оклад постоянно приводились в указах его преемников на справку, как главное основание всех новых распоряжений о детях духовенства, и имели полную силу в практике. Небольшое ослабление их заметно только в короткий период реакции от смерти Петра I до восшествия на престол императрицы Анны Иоанновны, но с начала 1730-х годов, когда правительство с особенной настойчивостью стало требовать, чтобы неученых в духовных чинах уже не было, они стали приводиться в исполнение с неумолимой энергией, вследствие чего «очищение духовного чина» производилось так тщательно, что в начале 1739 года «Ея Императорскому Величеству стало известно, что множество церквей стоит без причтов, так что некому ни браки венчать, ни исповедовать и причащать умирающих, ни даже хоронить самых умерших»².

Очищение духовного чина посредством разборов при императрице Елизавете Петровне велось во всей точности по принципам, выработанным на сей предмет при Петре I и Анне Иоанновне, кроме разве меньшей степени энергии. Но, не смотря на всю строгость и суровость мер, какими детей духовенства принуждали к школьному учению, между духовенством безграмотность оставалась во всей силе, так что, не говоря об отдаленных областях нашего отечества, например Сибири, где не мало было даже и вовсе безграмотных священнослужителей, и во внутренних епархиях были заурядным явлением священники только умевшие читать, – в самой Москве и московской епархии, по словам преосвященного Платона Малиновского (1753 г.), многие священнослужители не знали даже букваря, по которому их учили при поставлении³.

С восшествия на престол императрицы Екатерины II, после того как началось в России новое просветительное движение в области народного образования, невежество духовного чина не должно было более иметь места. И мы видим, что новая императрица с первого же года своего царствования очищение духовного чина от недостойных людей и возвышение его образования поставила в числе важнейших задач в общей массе своих преобразовательных реформ⁴. С этою целью при определении церковных штатов (1764 г.) епархиальным и губернским начальствам предписано было с наивозможнейшею поспешностью собрать по всей Империи сведения о числе всего духовенства и его детей с обозначением их возраста, уменья читать и петь и поведения. Сведения эти должны были послужить главным основанием предпринимавшихся разборов. По получении их в 1769 году начался и самый разбор; хотя он главным образом назначался для усиления армии по случаю турецкой войны посредством зачисления в солдаты разных лиц – людей из среды духовенства, которые, со времени состоявшихся духовных штатов, никуда не позаботились приписаться, да и «в семинарское учение доныне не вступили», но имел в виду и ту цель, чтобы в духовном чине оставались одни только грамотные и благонравные, которые бы «служили простому народу примерами не к повреждению, как то происходит нередко от малограмотных, но к просвещению, к отвращению от пагубных дел, к исправлению нравов и доброму житию в обществе⁵. В разборе 1769 года духовное сословие хотя и было очищено от множества безграмотного и малограмотного люда, но далеко не вся громадная масса излишка как духовных лиц, так и особенно их детей, получившаяся после 1764 г., была устранена этим разбором. Правительству предстояло серьёзно заняться устройством быта заштатного духовенства. И вот в 1784 году был объявлен новый разбор духовенства, по которому все заштатные церковники и их безграмотные дети должны были для общей и собственной их пользы, чтобы праздными не оставаться, по своей воле избрать для себя тот или другой род жизни запискою в купечество, мещанство, в цехи или, наконец, в государственные крестьяне; к тому же обязывались и все дети штатного духовенства свыше 15 лет, которые ни в семинариях не обучались, ни в домах не приготовлялись к церковным должностям. Несмотря на эту гуманную – сравнительно с прежними невольными распределениями – меру безграмотные дети духовенства и заштатные церковники не приписывались к какому-либо из указанных родов жизни, а продолжали жить по-прежнему – одни при церквах, при которых прежде до заштата служили, а другие при своих отцах и, «не имея никакого определённого занятия, бременили только собой и государство, и общество». Тогда правительство бесцеремонно решило разом покончить с этим «праздным и не приносящим пользы людям» запискою его в военную службу. Спустя четыре года, именно в 1788 г., нежданно-негаданно весь этот праздный люд накрыл поголовный, беспощадный набор в солдаты, от которого не спаслись даже и те из духовенства, которые успели уже приписаться в мещане и цехи, но жили в данное время праздно – без дела, как равно и выбывшие из них из приказного чина в отставку и даже малолетние дети духовенства не ниже 8 лет; последние забраны были в гарнизонные школы на равном основании с солдатскими детьми⁶.

Мера эта в предварительных работах по исполнению её держалась как от духовенства, так и от исполнительных низших инстанций долгое время в секрете, дотоле, пока было всё выполнено, и когда самый секрет её потерял уже силу. Эта тайна и была причиной переполоха нижегородской епархиальной власти⁷.

Дело было так: в 19 день апреля 1788 года именным Высочайшим указом, данным секретно государственной военной коллегии, было повелено: «излишних в государстве церковников сверх штата оставшихся, кои будучи не моложе 16 и не старше 50 лет, если окажутся годными в военную службу, обратить для наполнения полевых полков и пограничных батальонов». Другим Высочайшим указом от 26 июля 1788 г. повелевалось: «заштатных церковников, кои от 16 до 50 лет имеют, хотя бы они и указанной меры не имели, но лишь бы были не увечные, отдать для наполнения белорусских пограничных гарнизонов, а имеющих более 50 лет, но не престарелых, употребить для наполнения штабных команд и гарнизона, малолетних же, но ниже 8 и не свыше 16 лет определять в гарнизонные школы на равном основании с солдатскими детьми для приготовления их к военной службе. Что же касается до таких заштатных церковников, которые после ревизии генеральной записались в мещане, а подать исправно не платят, и промыслов и ремесел в пользу городскую и свою собственную не исправляют, их всех обратить на предписанном Он Нас основании в военную службу».

Это именное повеление военная коллегия сообщила в исполнение генерал-губернаторам, губернаторам и лицам, правящим их должность. Как это повеление приводилось в исполнение в других местах, нам здесь нет надобности говорить, но в ведомстве симбирского и уфимского генерал-губернатора барона Игельстрома⁸ оно приводилось в исполнение так:

Генерал-губернатор барон Игельстром предложил наместническим правлениям его ведомства: учинить списки заштатным церковнослужителям и их детям до 50 лет – в городах через управы благочиния, в округах через капитан-исправников, присовокупив в предложении, что «те списки потребны ему для собственного его знания»⁹. Симбирское наместническое правление в ряду других подведомых ему присутственных мест и должностных лиц предписало и алатырской управе благочиния, и алатырскому капитан-исправнику учинить немедленное исполнение по предложению генерал-губернатора¹⁰. За этими сведениями алатырский капитан-исправник, поручик Самойлов, от 19 мая обратился к алатырское духовное правление, прося последнее – в силу указа к нему из симбирского наместнического правления – доставить сведения: «сколько по округе алатырской по IV ревизии в числе неподанных (то есть не успевших избрать рода жизни, не платящих дани, подати. Что это слово значит в точности – я не знаю, но оно во всех бумагах, относящихся к этому вопросу, пишется так.) священно-церковнослужителей и детей их от 16 до 50 лет – переписать, с показанием каждому из них лет и с отметкою: кто из них в штате при месте и кто (же) сверх штата находятся; могут ли они отправлять службу при церквах, или за неспособностью и какой именно не могут, и те списки доставить с нарочным в самой крайней скорости, с требованием от того правления, дабы те священно-церковнослужители не были ослушны, подтверждения». Одновременно с сим 20 мая и алатырская управа благочиния требовала от алатырского духовного правления о учинении по городу Алатырю описи тем священно-церковнослужителям и о присылке оной в неё¹¹. Алатырское духовное правление, «не смея исполнить означенных требований без воли своего начальства», представило это дело преосвященному Дамаскину. Преосвященный Дамаскин, не имея о сем ни повеления от Свят. Синода, ни требований из других присутственных мест о подобной переписи, и не видя её у себя по нижегородскому наместничеству, окончательно переполошился, и не знал что делать, и как объяснить себе эту перепись духовенства в одном из отдаленных уголков его епархии¹². Поручив нижегородской консистории потребовать сообщением от симбирского наместнического правления уведомления «по какому именно повелению означенную перепись учинить предписано – для донесения о сем Свят. Синоду и чтоб оную перепись приказано было удержать до указа по этому предмету Свят. Синода и по духовному ведомству, преосвященный от себя лично немедленно 1) донес о происходящем в его епархии Свят. Синоду – проси указа и 2) сообщил о том же генерал-губернатору барону Игельстрому. Ответ от Игельстрома последовал от 14 июня 1788 года из-под Оренбурга, но довольно уклончивый, из которого преосвященный не узнал настоящей сути дела. Вот этот ответ, полученный преосвященным 28 июня. «Преосвященнейший владыка, милостивый архипастырь!» Я имел удовольствие получить почтеннейшее сообщение вашего преосвященства от 3 числа июня пущенное, по содержанию которого имею честь вам, милостивый архипастырь, сим изъяснить: я согласен с вашим преосвященством, что алатырские управа благочиния и капитан-исправник не должны были беспокоить духовное правление в таком деле, которое единственно принадлежит городской и земской полиции, ибо нет человека в городе и в уезде, который бы не состоял в гражданских делах под её наблюдением, а потому и долженствует она от лица своего, не требуя ни дозволения, ни вспоможения от посторонних присутственных мест, справки собирать, дела следовать и выполнять предписания от начальства своего. Из сообщения ж вашего преосвященства вижу я, что алатырские земской исправник и управа благочиния требовали от тамошнего духовного правления исполнения такому делу, которое относится до дел гражданских, в чем городская и земская полиция поступили несогласно власти по установлению им данной, в рассуждении чего не премину сделать им строгое мое предписание, чтобы они удержались беспокоить духовное правление делами гражданскими, ибо духовное правление я в другом виде представить себе не могу, как только в том, что оное производит и решит токмо дела до закона Божьего и души человеческой касающиеся, священно и церковнослужителей же дети, пока они преосвященным и консисторией его определены и посвящены в штатные церковнослужители не будут, принадлежать светским правлениям, также и сами церковнослужители по гражданским делам судятся в гражданских судебных местах; в рассуждении которого установления, осмеливаюсь вашему преосвященству всепокорно представить, чтоб благоволили чинимую перепись принять не в другом виде, как точно по качеству оной занимаемого от гражданского правления и потому градской и сельской полициям принадлежащей. Ежели же при сей переписи от гражданского правительства случилось бы какое злоупотребление, или притеснение, чего я себе никак представить не могу, так будьте вы, милостивый архипастырь, уверены, что как скоро сие до моего сведения дойдет, я не оставлю приказать строго оные исследовать, и виновный конечно будет предан суждению по строгости законов. Позвольте мне, милостивый архипастырь, и о том вас уверить, что во всем том, что от стороны правительства в вверенных мне от Её Императорского Величества губерниях делается знанием моим, я не отрекусь никогда пред Высочайшим престолом отвествовать. Простите мне благосклонно сие вольное объяснение моих мыслей, и примите от меня искреннее то уверение, что с истинным высокопочитанием и совершенною преданностью есмь и всегда буду, милостивый архипастырь, вашего преосвященства покоряющий слуга барон «Игельстром» № 68¹³.

От 23 июня 1788 г. последовал к преосвященному Дамаскину указ Святого Синода на его доношение, но тоже не говорящий определенно: на какую потребу велено Её Императорским Величеством чинить перепись заштатным церковникам и их детям; но из этого указа преосвященный Дамаскин узнал по крайней мере то, что на перепись заштатного духовенства есть воля Государыни, и что не допускать и сопротивляться этой переписи не следует. Вот текст этого указа, полученного преосвященным Дамаскиным 9 июля: «Указ Её Императорского Величества Самодержцы Всероссийские из Свят. Правит. Синода преосвященному Дамаскину епископу нижегородскому и алатырскому. По указу Е. И. В. Свят. Правит. Синод, слушав донесение вашего преосвященства о вступивших в алатырское духовное правление минувшего мая 19 и 20 чисел из алатырской управы благочиния и тамошнего земского исправника сообщения со объявлением в них полученного из симбирского наместнического правления указа о учинении описи: сколько в городе Алатыре и в округе оного по 4-й ревизии в числе неподатных священно и церковнослужителей и детей их от 16 до 50 лет состоит, и кто из них в штате при месте, и кто же сверх штата находятся, и с требованием о присылке таковой описи в управу благочиния; но как де духовное правление, не смея исполнять сего требования, представило вашему преосвященству, то между тем к означенной переписи городничий и земский исправник приступили сами; поскольку же де и вы не имеете о сем ни обстоятельнейшего Синода повеления, ниже из других присутственных мест требования, да и по нижегородскому наместничеству подобной переписи не происходит, для того посланными от вашего преосвященства к правящему должность генерал-губернатора симбирского и уфимского, господину генерал-порутчику и кавалеру Игельстрому, и из нижегородской консистории в симбирское наместническое правление сообщениями требуются – по какому именно повелению означенную перепись учинить предписано – уведомления для донесения Свят. Синоду, и чтоб оную опись приказано было удержать; а между тем ваше преосвященство, донеся о сем на рассмотрение Свят. Синоду, просили указа; и по учинении справки приказали: вашему преосвященству предписать, что как в присылаемых в Свят. Синод от некоторых епархиальных преосвященных архиереев представлениях донесено уже, что в епархиях их таковая безместным церковникам перепись происходит, и потребные об них ведомости из консисторий требуются по сообщениям к ним преосвященным от господ генерал-губернаторов и правящих ту должность, также и от губернаторов и наместнических правлений сообщением последовавшего о том именного Ея Императорского Высочайшего повеления, и с тем, чтобы о сем никакой разгласки не происходило, по которым требованиям ими преосвященными и исполнение чинится; а которое из них требовали от Свят. Синода о немедленном требуемого исполнении подтверждено, для того и вашему преосвященству, если от помянутого правящего должность генерал-губернатора симбирского и уфимского или от других господ генерал-губернаторов и правящих ту должность или из наместнических правлений об означенной переписи церковников и о присылке об них ведомостей требование последует, то по оному исполнение чинить без всякого продолжения и без разгласки, да и ныне в том никакого препятствия с своей стороны отнюдь не чинить; по получении же вашим преосвященством вышеупомянутого уведомления и Свят. Синоду во известие репортовать¹⁴.

И только настоящий смысл этой переписи под строжайшим секретом преосвященный Дамаскин узнал из сообщения симбирского наместнического правления от 21 июня 1788 г. за № 11459 нижегородской духовной консистории на её запрос от 3 июня. Вот текст этого сообщения: «По секрету. Из симбирского наместнического правления в нижегородскую духовную консисторию. По сообщению оной консистории сего июня от 3 дня под № 658, коим – с доношения алатырского духовного правления, присланного к его преосвященству Дамаскину епископу нижегородскому и алатырскому, изъясняет: о полученном тем правлением от алатырского исправника порутчика Самойлова сообщении, что де ему указом сего правления велено: сколько по округе алатырской по 4-й ревизии в числе неподанных священноцерковнослужителей и детей их от 16 до 50 лет переписать с показанием каждому из них лет и с отметкою, кто из них в штате при месте, и кто же сверх штата находится, – могут ли они отправлять службу при церквах, или не могут за неспособностью и какою именно, и те списки доставить с нарочным в самой крайней скорости, и требовало от того правления, дабы те священно и церковнослужители не были ослушны подтверждения; а затем де и алатырская управа благочиния требовала о учинении по городу Алатырю описи тем священно и церковнослужителям и о присылке оной в неё; а как де все священно и церковнослужители состоят под ведением и управлением Свят. Правит. Синода, то об оном оттуда в реченную консисторию никакого повеления не получено, почему и подтверждения духовному правлению о том та консистория учинить не может, и требовала от сего правления – по какому именно повелению означенную перепись учинить предписано – в непродолжительном времени уведомления, а с того – для представления в Свят. Правит. Синод – прислать в консисторию за скрепою копию, а исправнику и городничему и будет ещё кому подобное предписание нижегородской епархии о священно и церковнослужителях было, то и оным подтвердить, дабы оные до получения из Свят. Правит. Синода указы перепись продолжать удержались; а о сем же от его преосвященства к его высокопревосходительству господину генерал-порутчику, правящему должность генерал-губернатора симбирского и уфимского и разных орденов кавалеру Осипу Андреевичу барону Игельстрому сообщено. А по справке в сем правлении: о учинении списков церковнослужителям предписано во исполнение полученного сюда от его высокопревосходительства предложения, в котором между прочим объявить изволил, что те списки потребны ему для собственного своего знания; после же того минувшего мая 30 дня сообщением здешняя казённая палата правление по секрету известила, что главной крикс-комиссариат в сообщении палате той объявил Высочайший именной Её Императорского Величества указ сего года апреля 19 дня данной государственной военной коллегии с повелением: излишних в государстве церковников сверх штата оставшихся, кои, будучи не моложе 16 и не старше 50 лет, окажутся годными в военную службу обратить для наполнения полевых полков и пограничных батальонов, сего июня 13 числа определено: с прописанием сей справки нижегородскую духовную консисторию секретно сим уведомить, алатырскому-ж исправнику господину порутчику Самойлову через посланной указ сказать, что поступок его в требовании списков от духовного правления почитает неосновательным, ибо ему и без духовного правления список церковникам учинить было можно, так как и прочих округ земские исправники сделали, и при том предписать, дабы он по получении того в самой скорости повеленные о церковниках списки сделав представил в сие правление, опасаясь за медлительность строгого взыскания; о чём и к его высокопревосходительству отнестись (и отнесено)».¹⁵

Получив эти разъяснительные документы, преосвященный Дамаскин от 11 июля за № 864 репортовал Свят. Синоду как о получении (9 июля) синодального указа и «о действительном по оному исполнении, каковое по тому Её Императорского Величества указу чинимо быть имеет», так и о получении по сообщениям уведомлений – им самим от барона Игельстрома (28 июня), а нижегородской консисторией от симбирского наместнического правления (30 июня) с приложением в копиях и самих этих уведомлений.

С рапортом от 11 июля 1788 г. кончился и переполох. После этого перепись заштатных церковников и их детей продолжалась уже беспрепятственно и никого более не страшила и не полошила, кроме «неподанного духовенства».

Составленные управами благочиния и исправниками списки заштатным церковникам и их детям по городам и округам симбирского наместничества были представлены в симбирское наместническое правление, которое в заседание своё 14 июля, «имея рассуждение о заштатных церковниках по представленным ведомостям, резолюцией заключило: и с тех списков сочиняя по городам и округам о всех церковниках списки послать при указах к господам комендантам, городничим и в нижние земские суды и строжайше предписать, чтобы они по тем спискам заштатных церковников, кроме одних престарелых, кои имеют лет более пятидесяти, и самых малолетних – не свыше одиннадцати, прочих всех, считая с двенадцати и не старше пятидесяти лет в самоскорбейшем времени выслали за присмотром в сие правление. Во исполнение чего те церковники и были представляемы в наместническое правление, но из них оказалась большая часть малолетних. Тогда генерал-губернатор барон Игельстром предложил правлению от 26-го июля за № 337 блюсти сему правлению, дабы в сей разбор церковники не могла поступать свыше 50 и моложе 16 лет. В рассуждении чего августа 3-го числа правление постановило: хотя по силе резолюции от 14-го июля по посланным при указах спискам церковников и велено последних выслать от 12 до 50 лет, но как его высокопревосходительство предлагает, чтоб брать в сей разбор не старее 50 лет и не моложе 16 лет, то в таком случае всем господам комендантам, городничим и нижним земским судам указами велеть по означенным же о церковниках спискам, отосланным к ним, чтобы высылали они тех церковников согласно предложению от его высокопревосходительства не старее 50 и не моложе 16 лет, малолетних же с 12 до 16 лет уже не высылали бы».¹⁶

На каком основании симбирское наместническое правление постановило свою резолюцию 14 июля о малолетних с 12 лет, когда прямо указывался возраст от 16 до 50 лет, мы не знаем, но в бумагах, на основании которых мы пишем этот очерк, имеются еще два указа правительствующего сената, близко относящиеся к разбору 1788 г. заштатных церковников и их детей, которые отчасти разъясняют и это дело, и которое мы здесь – для законченности очерка по определенным документам – и приводим.

1) Указ Ее Императорского Величества Самодержицы Всероссийской из правительствующего сената правящему должность генерал-губернатора нижегородского и пензенского г-ну генералу-поручику и кавалеру Ребиндеру. По указу Ее Императорского Величества правительствующий сенат – рассматривая учиненную в экспедицию ведомость: сколько в которой губернии заштатных церковников явилось неспособных к военной службе – приказали: из оной ведомости сенат усмотрел, что помянутых заштатных церковников по разным губерниям явилось за старостью, болезнями, увечьем, малолетством и малорослых неспособных к военной службе, но сколько их старых, малолетних и совсем к службе неспособных – в своих ведомостях порознь не означили, но показали вообще. А как имянным Ее Императорского Величества указом, данным генерал-майору и правящему должность правителя смоленского наместничества Аршеневскому в 26 день июля 1788 года указом повелено «заштатных церковников, кои от 16 до 50 лет имеют, хотя бы они и указной меры не имели; но лишь бы были не увечные – отдать для наполнения белорусских пограничных гарнизонов, а имеющих более 50 лет, но не престарелых – употребить для наполнения штабных команд и гарнизона, малолетних не менее 8 и не свыше 16 лет определить в гарнизонные школы на равном основании с солдатскими детьми для приготовления их к военной службе. Что же касается до таких заштатных церковников, кои после ревизии генеральной записались в мещане, но податей исправно не платят, и промыслов или ремёсел в пользу градскую и свою собственную не исправляют, оных всех надлежит обратить на предписанном от нас основании в воинскую службу»; то в рассуждении сего генерал-губернаторам и правящим оную должность, а где оных нет – губернаторам предписать, с тем, дабы они прислали в сенат непродолжительно вернейшие сведения 1-е: сколько из числа заштатных церковников в их губерниях состоящих оказалось неспособных быть к воинской службе, как то: от 16 до 50 лет, и почему именно, и имеющих более 50 лет, а также и о малолетних, разделяя оных каждых особо; а 2-е: не имеет ли из них кто в получении такового именного повеления, каковое дано означенному г-ну генерал-майору, и буде имеют, то бы при оном же требуемом сведении доставили в сенат точные копии: июля 22 дня 1790 года¹⁷».

2) Указ Её Императорского Величества Самодержицы Всероссийской из правительствующего сената правящему должность генерал-губернатора нижегородского и пензенского г-ну генерал-порутчику и кавалеру Ребиндеру. Правительствующему сенату г-н обер-прокурор и кавалер Неклюдов предлагал письмо рязанской верхней расправы от прокурора Коробина к г-ну действительному тайному советнику генерал-прокурору и кавалеру от 9 ноября минувшего 1789 года отправленное, коим тот прокурор прописывал, что монаршая воля состоявшимся указами о уменьшении излишних церковников, яко праздных и не приносящих государству ничего такового, что вообще равные человеки приносить, равно ко пресечению многих во зло происходящих от них дел довольно ясно видна, при всем том человеколюбие Ее Императорского Величества положило для их жизни с пользою государственною сопряженные способы. И для сего назначены были сроки, в течение которых некоторые из них, изыскивая всячески жизни подобной их прежней праздности, просили о определении их в приказной чин, не с намерением в оном исправлять должность; ибо многие из них едва грамоту знали, но единственно к избежанию других обязанностей; по определении ж пробыв весьма малое время многие из них просили за болезнями увольнения, которое получа живут по селениям не известно на какой земле; таковые люди и последующее от них потомство произведет в России такой род людей, каковых еще и не было; ибо за церковниками хотя слабый, но был присмотр, и вдаль от своих селений они отлучаться никак не могли, – сии же, имев у себя неоспоримые дающие им свободу виды, могут повсюду скитаться, да и жительство их в селениях каковые вредные дела производить может, и что от размножившегося от них числа впредь последует – предает в рассмотрение его г-на действительного тайного советника, генерал-прокурора: приказали: как из оного усматривается, что по рязанскому наместничеству находятся служившие и уволенные уже от правительств церковники, но сколько точно таковых с открытия оного наместничества определено было в службу, и сколько уволенных яко бы за болезными и с которого времени, также и способны ли оные к определению к каким либо должностям или к помещению в какой либо род службы, и на какой точно земле они жительствуют, того в означенном донесении не изъяснено, и для того правящему должность рязанского и тамбовского генерал-губернатора г-ну генерал-порутчику и кавалеру Гудовичу предписать, чтобы он всё вышеизъясненное, через которого следует, выполнив, представил в сенат, с таковым при том замечанием: не окажется ли из оных и таких, которые вступали в службу в приказной чин иногда и для того, дабы избежать быть помещёнными по силе указа в воинскую службу; а как сверх сего правительствующему сенату нужно знать и то: сколько церковников заштатных – со времени состоявшегося именного Её Императорского Величества 1778 года декабря 24 числа указа и Высочайше конфирмованного марта в 29 день 1784 года доклада, подносимого от общего присутствия Синода и сената – в какие звания или должности поступило, разумея до состояния именного Её Императорского Величества указа, данного 1788 года апреля 19 дня генерал-губернаторам и правящим их должности, и губернаторам, коим повелено таковых заштатных церковников отсылать в военную службу, то и о сем, а равно и о вышеписанных, о каковых изъясняет означенной прокурор Коробьин, сколько такового рода церковников отыскаться могут, предписать из сената указами генерал-губернаторам, правящим их должность, а во отсутствие их губернаторам, дабы они, собрав о всем вышеписанном подлежащие сведения, доставили в правительствующий сенат. Апреля 15 дня 1790 года».¹⁸

Аполлон Можаровский

(Библиографическая заметка).

Правила и практика церкви относительно присоединения к православию неправославных христиан. Историко-каноническое исследование преподавателя костромской духовной семинарии, магистра богословия, священника Александра Серафимова. Кострома. 1881. С. 224.

Неправославные христиане ведут своё начало ещё со времён апостольских. Поэтому и первые правила относительно принятия их в православную церковь принадлежат апостолам. Но так как апостольские правила не обнимают собою всех родов неправославных, а между тем в течение времени неправоверующие размножились и заблуждения их разнообразились, то необходимо потребовались и новые правила, которые бы с точностью и ясностью определяли образ принятия неправославных христиан в православную церковь. Правила с таким характером стали являться с IV века на вселенских и поместных соборах и в писаниях отцов церкви, и образовались постепенно в течение четырёх последующих веков, так что на VII Вселенском соборе, при рассуждении о принятии в православную церковь клириков – иконоборцев, отцы церкви руководились уже готовыми правилами и примерами. В правилах этих ясно уже различаются одни неправославные от других и сообразно сущности и характеру заблуждений тех или других неправославных определяются и различные образы их принятия в православную церковь: одних определяется принимать через крещение, других через миропомазание, иных через одно покаяние при публичном отречении от своих заблуждений. Со времени отделения западной церкви от восточной являются нового рода неправославные-римские католики и впоследствии во множестве видов протестанты. Вопрос об образе присоединения обращающихся из них к православной церкви естественно должен был возникнуть и действительно не раз возникал как в греческой, так и в нашей русской церкви, и в той и другой вызывал особые постановления. До половины XVIII века правила и практика греческой и русской церкви в принятии западных христиан были вообще согласны, за исключением немногих случаев. Но с половины XVIII века, со времени определения Константинопольского собора 1756 г., согласие это нарушилось и остается невосстановленным до настоящего времени относительно принятия в православную церковь западных христиан, т. е. римских католиков и протестантов. С появлением раскола в нашей русской церкви явились нового рода неправославные, которые, по мере умножения и разветвления на бесчисленное множество толков и сект, до того обособились по своим заблуждениям, что в случае обращения кого из них к православию необходимо строгое разграничение одних раскольников от других при принятии их в общение православия.

Все это указывает на особенную важность исследования церковных правил и практики церкви относительно принятия неправославных христиан в православную церковь. В таком исследовании уже давно чувствовалась потребность, тем более, что некоторое из наших раскольников, особенно беспоповцы, за принятие римских католиков и протестантов без крещения укоряют нашу церковь в отступлении от истины. Такой потребности удовлетворил о. Серафимов своим сочинением, заглавие которого выписано нами выше. До настоящего времени в нашей духовной литературе не было такого сочинения, в котором всесторонне исследовался бы предмет о присоединении неправославных к православию. Появлялись некоторые статьи в разное время в духовных журналах относительно этого предмета; но они касались только частных вопросов, например, вопроса «о крещении через погружение и обливание», «о перекрещивании раскольниками беспоповцами православных при переходе их в раскол», «о беспоповщинском учении о лицах, имеющих право совершать крещение» и прочее. Такие и подобные им статьи печатались в «прибавлениях к творениям отцов церкви», в «Трудах Киевской Духовной Академии», в «Христианском чтении» и «Православном Собеседнике». О. Серафимов, при исследовании своего обширного и весьма сложного предмета, пользовался исключительно теми греческими и русскими источниками, из которых почерпаются факты, прямо относящиеся к делу. Исследование его представляет новое приобретение в нашей небогатой историко-канонической литературе. Такое исследование особенно желал видеть в печати бывший московский митрополит Филарет, по поручению которого писал краткий очерк церковных правил и соборных постановлений о принятии в православную церковь неправославных клириков профессор и потом ректор московской духовной академии протоиерей А. В. Горский.

В своём исследовании о. Серафимов старается, по возможности, вместе с изъяснением смысла церковных правил и постановлений, определяющих различные образы принятия неправославных христиан в православную церковь, показать и те основания, на которых утверждались эти постановления в разные времена и в разных местах, и те причины, по которым в некоторых поместных церквах бывали иногда уклонения от общепринятых правил. Для ясности дела автор рассматривает отдельно в 1-й части правила и практику церкви от апостольских времён до настоящего времени относительно принятия в православную церковь собственно неправославных мирян, во 2-й правила и практику церкви относительно принятия неправославных членов клира и в 3-й самые чинопоследования, совершавшиеся и совершаемые при принятии неправославных в православную церковь.

В 1-й части автор, исследуя различные способы присоединения к православию мирян, держится канонической стороны и излагает правила и практику церкви относительно этого предмета с историческою верностью и общепонятностью, не нуждающейся в дальнейших разъяснениях. В конце этой части он приходит к тем выводам, что наша православная русская церковь поступает не вопреки древним правилам церкви вселенской и древним обычаям её, а вполне согласно с ними, когда, имея у себя три чина присоединения неправославных мирян, чрез крещение принимает еретиков, неверующих во Святую Троицу и отвергающих или искажающих произвольными формами таинство крещения, а равно и тех раскольников, которые не были крещены до обращения к православной церкви. Не отступает наша церковь от древних правил и обычаев вселенской церкви и тогда, когда принимает в общение православия через миропомазание еретиков, не отвергающих Святой Троицы, но заблуждающихся в каких-либо частных истинах веры, крещённых во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, хотя бы и через обливание, но не имеющих у себя законного по преемству от апостолов священства и таинства миропомазания, каковы все протестанты, а равно и тех из римских католиков, армян, англикан и наших раскольников, которые до обращения к православию не миропомазаны были почему-либо от своих епископов или законно поставленных пресвитеров. Наконец, без крещения и миропомазания, чрез одно покаяние с отречением обращающихся от заблуждений, наша церковь принимает в общение римских католиков, армян, исповедников англиканской церкви, миропомазанных от своих епископов, и наших раскольников, миропомазанных по крещении в православной церкви. Равным образом не вопреки древним правилам и обычаям вселенской церкви поступает наша православная церковь и в образ принятия неправославных членов клира, когда имеет у себя правило – одних из них принимать в качестве простых мирян, других – в тех же степенях священства, какие они имели, находясь в отделении от православной церкви.

Во 2-й части, как мы сказали, автор исследует правила и практику церкви о присоединении неправославных членов клира к православной церкви. Исследование этого предмета не отличается такой подробностью и законностью, как исследование правил о присоединении мирян. Здесь, между прочим, говорится, что деяния VII Вселенского собора, относительно принятия неправославных клириков, могут быть названы окончательным решением вопроса об образе принятия в православную церковь неправославных членов клира и утверждением древних правил церкви, подобно тому, как 95-е правило VII Вселенского собора было окончательным решением и утверждением вопроса об образе принятия неправославных мирян (стр. 174). Но известно, как замечает «Церковный Вестник» (№ 51–52, 1881 г.), что и после VII Вселенского собора и даже в недавнее время, например, в церкви Константинопольской по отношению к болгарским членам клира, возбуждались немаловажные сомнения о принятии в церковное общение клириков, отделившихся или признанных отделившимися в качестве неправоверующих или схизматиков. Отсюда можно заключать, что деяния VII Вселенского собора не решают окончательно всех возможных вопросов касательно этого предмета, напр., вопроса касательно клириков, рукоположенных епископом, низложенным высшею церковною властью и однако продолжавшим совершать рукоположение. Следовательно, рассмотрение этого предмета надлежало бы продолжать по аналогии с тем, что говорят все вселенские и поместные соборы о действительности еретического или схизматического рукоположения, как такого таинства, от которого зависит истинная принадлежность клириков к православной церкви.

В 3-й части автор, говоря о самых чинопоследованиях, совершавшихся и совершаемых при принятии неправославных в православную церковь и указывая на историческое образование этих чинопоследований в церкви вселенской, излагает их содержание и различные виды, соответствующие установленному с самых древних времен христианства принятию неправославных в православие трояким образом – через крещение, миропомазание и одно покаяние. Опираясь на церковную историю и канонические памятники, автор с возможною полнотою раскрывает как практическую, так и теоретическую сторону предмета. Не касаясь подробно этих сторон, мы ограничимся только теми выводами, к которым пришел автор в своём исследовании. При принятии неправославных в православие через крещение требовалось предварительное оглашение, отречение со стороны желающего креститься от прежних заблуждений, исповедание православной веры, крещение через троекратное погружение, миропомазание и приобщение св. Таин. В состав чинопоследования миропомазания входили – письменное отречение обращающихся от ересей и проклятие их, изучение и исповедание православной веры, молитвы при возложении руки святителя, помазание частей тела с произнесением слов: печать дара Духа Святого, и затем приобщение святых Таин. Существенными и необходимыми частями чинопоследования о присоединении к православной церкви через одно покаяние были – покаяние или раскаяние в заблуждениях со стороны обращающихся, устное или письменное отречение от заблуждений и проклятие их, исповедание православной веры, разрешительные молитвы со стороны священнослужителя и рукоположение при благословении, наконец приобщение святых Таин.

Указавши кратко на содержание книги о. Серафимова, мы заметим при этом, что книга эта представляет действительные и оправдываемые историей и многими свидетельствами основания и причины сделанных в разные времена и в разных местах постановлений, определяющих разные способы принятия неправославных христиан в православную церковь. В этом отношении автору предстоял немаловажный труд изложить предмет как со стороны теоретической, так и практической. Автор, обладающий достаточной эрудицией, отнесся к своему труду с полным вниманием и выполнил его отчетливо. Избранный им предмет «о присоединении неправославных к православию» изложен так, как он постепенно определялся в продолжение многих веков в христианской церкви вселенской; и затем греко-восточной и русской. Кроме того, автор во всех 3-х частях своей книги с особенной ясностью проводит ту идею, что наша православная русская церковь, как верная хранительница догматов веры Христовой, доселе верно и неизменно хранит и все постановления, все чиноположения церкви древней, соборной и апостольской относительно присоединения к православию неправославных христиан, будут ли это простые миряне или клирики.

Вообще книга «о присоединении неправославных к православию», составленная о. Серафимовым, должна быть признана полезною и заслуживающею полного внимания. Только недостает в ней подробного оглавления предметов, о которых в ней говорится. Подробное оглавление содержания книги придало бы ей больший интерес. Читатель легко мог бы отыскать в ней решение занимающего его вопроса.

Для желающих выписать эту книгу мы указываем и цену ей. Цена книги 80 коп. с пересылкой. С требованиями нужно обращаться к автору в Кострому.

Л.

Если нас спросят, все ли православные живут в церкви, относятся к ней, как следует? то мы, не задумываясь, ответим: далеко не все. Мы живем в своей семье, в своем обществе, даже до известной степени, в современном нам человечестве; живем также, хотя ещё в меньшей степени, в своем народе; в церкви же мы числимся, но не живем. Мы иногда заглядываем в неё, иногда справляемся с нею, потому что так принято и потому что иногда это бывает нужно; например, под влиянием заботы о какой-нибудь нашей выгоде, положив хоть о сбережении наших полей от потрав, или наших лесов от порубок, мы вспомним, что церковь учит нуждающихся терпению и запрещает посягать на чужую собственность. Учить – действительно, но ведь не одному этому, а ещё и другому, и многому другому. Или например, в одно прекрасное утро, узнав, что на Руси наплодились нигилисты, мы начинаем бросать в них и сводом законов, и политическою экономиею, и общественным мнением Европы, да уже за раз и религиею; благо она подвергнулась нам под руку. И здесь опять несомненно, что нигилизм осуждается верою; жаль только, что мы вспомнили о ней поздно, с перепугу, и что она нам понадобилась, как камень.

Вообще, можно сказать, что мы относимся к церкви по обязанности, по чувству долга, как к тем почтенным престарелым родственникам, к которым мы забываем раза два или три в год, или к добрым приятелям, с которыми мы не имеем ничего общего, но у которых, в случае крайности, иногда занимаем деньги.

Из числа брошюр, поименованных в объявлении редакцией нашего журнала и рассылаемых подписчикам редакцией, в настоящее время второе издание «Опыта курса практического руководства для сельских пастырей» все разошлось и ни одного экземпляра в редакции не имеется. Между тем поступило и продолжает поступать немало требований на эту брошюру. Редакция долгом считает уведомить подписчиков, что не в продолжительном времени отпечатано будет третье издание упомянутой брошюры в исправленном и дополненном виде. По выходе её из печати подписчики немедленно будут удовлетворены. Новое издание будет продаваться по 60 коп. сер. с пересылкой за экземпляр. Но от выписавших эту книгу до выхода её нового издания по прежней цене, т. е. по 40 коп., редакция не будет требовать добавки.

В редакции журнала «Руководство для сельских пастырей» в настоящее время имеются в продаже Сборники поучений к простому народу:

а) Выпуск 1-й издан. 1877 г., содерж. в себе поучения на все воскресные дни недели. Цена 1 р. 20 коп. с перес.

б) Вып. 2-й издан. 1879 г., содерж. 101 поучен. на 452 печатн. страницах.

в) Вып. 3-й издан. 1880 г., содерж. в себе 132 поучения на 586 печатн. стран.

г) Вып. 4-й издан. 1881 г., содержит в себе 174 поучения на 668 печатн. стран.

Последние три выпуска содержат поучения к простому народу на разные случаи церковно-общественной и нравственно-религиозной жизни, а также на некоторые из воскресных и праздничных дней и краткие беседы на разные отделы христианского православного катихизиса. Цена каждому из поименованных выпусков 2 р. сер. с пересылкой. Количество экземпляров имеется очень ограниченное.

При сем редакция считает долгом уведомить, что согласно желанию наших подписчиков, заявленному редакции, в приложении к журналу «Руководство» в настоящем 1882 году ею уже начато печатание поучений к простому народу, исчерпывающих своим содержанием полный христианский православный катихизис в систематическом порядке. Подписка на журнал и вышеназванные книги по-прежнему принимается в Киеве, в редакции журнала «Руководство для сельских пастырей», при Киевской духовной семинарии.

К важнейшим церковно-приходским документам, на которых главным образом основывается правовое положение причтов и достояния церковного, относятся клировые ведомости: в св. закон. IX т. 1032 ст. (по изд. 1876 г.) сказано, что «клировые ведомости суть акты, коими удостоверяется состояние лиц сего звания». Между тем эти ведомости, как показывает практика, часто ведутся неудовлетворительно (Под. Еп. Вед. 1881 г. №51 отд. офф.; Кавк. Еп. Вед. 1881 г. №23; Полоцк. Еп. Вед. 1881 г. №2; Харьк. Еп. Вед. 1882 г. №3 и др.). Поэтому находим небесполезным изложить на страницах своего журнала всё то, что требуется наблюдать при составлении клировых ведомостей как саму форму их²⁰, так и позднейшими распоряжениями и разъяснениями Св. Синода и разных епархиальных начальств.

А) Первая часть – о церкви заключает в себе 20 пунктов²¹, в которых показываются следующие сведения: в 1-м – когда построена церковь (год, месяц и день её освящения, согласно имеющимся в церковных архивах документам²² и чьим тщанием (напр. на счет прихожан и т. п.).

Во 2-м – каменная или деревянная, какая при ней колокольня – каменная или деревянная, прочны ли здания церкви и колокольни. Если же здания церкви и колокольни ветхи, то объяснить – в чем заключается ветхость или что не достроено, может ли быть устранена ветхость или нет и принимаются ли к этому или к постройке новой церкви и колокольни меры и какие. Тоже следует прописать и об ограде и стороже.

В 3-м – число престолов и в память какого события из земной жизни Господа Иисуса Христа или пр. Богородицы или в честь какого именно угодника Божьего (прописать месяцы и дни в которые совершаются престольные праздники, и если престольный праздник одного и того же престола совершается несколько раз в году, то сказать и это) они посвящены.

В 4-м – прописать достаточно ли церковь снабжена утварью или скудно, в чем именно заключается недостаток и принимаются ли какие-либо меры к восполнению.

В 5-м – к какому по штатам (обозначить год утверждения сих штатов) церковь причислена классу (если по штатам, утвержденным в какой-либо епархии, как напр. в киевской, допущено подразделение приходских церквей на классы) и сколько положено при ней причта²³. В этом же пункте показать – сколько именно причт получает жалованья от казны, процентов по банковым билетам (разумеется, если есть такие билеты), какого достоинства билеты, какого учреждения, год, месяц, число и № их выпуска, когда и по какому случаю они получены и под каким № записаны в приходной книге, какого года, месяца и числа; в том же пункте прописать – сколько получается добровольных приношений от прихожан и доходов от церковной земли (если она сдается в аренду) и от домов, мельниц, лавок и других угодий (если они есть и отдаются в аренду); в заключении вообще прописать, достаточно ли это содержание для причта, или посредственно, или скудно.

В 6-м пункте показать количество подцерковной земли: усадебной, пашенной и сенокосной и леса (если он есть). В этом же пункте прописать, от кого и когда

эти угодья поступили, от казны или владельцев (их имена и фамилии), или даны такими-то жертвователями, или приобретены покупкою на церковные суммы; имеются ли на эти земли и леса письменные документы (планы, межевые книги и т. п.)²⁴, и если есть документы на это, то где они хранятся; если же нет таковых актов, то объяснить почему; объяснить также, не производится ли об угодьях каких либо дел, по каким причинам, в каких присутственных местах, когда они начаты и в каком положении; сами ли священно-церковнослужители владеют усадебными, пахотными и сенокосными землями (и лесом), или получают ругу, или отдают в аренду; с разрешения епархиального начальства означенные угодья отдаются в аренду и по актам. Если при какой церкви нет ни пахотной, ни сенокосной земли, или были, но кем-либо захвачены, то объяснить причины и какие приняты меры к отводу новой или к возврату прежде отведенной земли, в каком присутственном месте производится об этом дело и в каком оно положено.

В 7-м пункте показать – есть ли при церкви дома для квартир причта и какие именно, каменные или деревянные, удобные или неудобные, на какой земле они устроены, на чей счет и когда, имеются ли эти дома письменные акты, какие именно²⁵ и где они хранятся; состоят ли эти

дома в бесспорном владении причта и не производится ли о них каких-либо дел,, и в каком именно страховым от огня обществе они застрахованы. если же причта в собственных домах живет, а церковные квартиры отдает в наем, то объяснить, с разрешения ли епархиального начальства отдаются причтовые квартиры в наем и по каким актам²⁶. Если же при какой-либо церкви вовсе нет помещений для причта, то прописать, в чьих домах живет причта – в своих собственных или в наемных, получает ли квартирные деньги от церкви или от прихожан и в каком количестве, тут же объяснить, какие именно меры принимаются к устройству причтовых квартир. После сведений о церковных домах для квартир причта, следует показать другие здания и угодья, принадлежащие собственно церкви (если такие есть) – дома, лавки, мельницы и т.п., и доход получаемый с последних и, если и эти угодья отдаются в аренду, то прописать, с разрешения ли епархиального начальства, на сколько лет и по какой цене²⁷.

В 8-м пункте показать – в каком расстоянии церковь находится от духовной консистории, от местного благочинного и от уездного города.

В 9-м показывается – какая именно самая ближайшая церковь к данной церкви и в каком расстоянии.

В 10-м прописываются другие церкви, существующие в одном и том же приходе: здесь следует сказать, что в татой-то церкви приписана такая-то (или такая-то)²⁸; если приписной церкви нет, то в 10 пункте так и обозначить.

В 11-м пункте написать: домовая в сем приход церковь такая-то (если она есть), устроена в таком-то году, таким-то лицом; богослужение в оной совершается в такие-то дни, таким-то священником²⁹. Если такой церкви нет, то написать, что домовой церкви нет.

В 12-м пункте сказать, что опись церковному имуществу есть, составлена тогда-то и утверждена печатью и скрепою консистории.

В 13-м пункте, что церковная приходорасходная книги за шнуром и печатью консистории, данные тогда-то, ведутся исправно и хранятся в целости.

В 14-м, что копии с метрических книг, начина я с такого-то года, хранятся в целости (или что он истреблены пожаром в такое-то время).

В 15-м пункте сказать, что в обыскной книге, выданной за шнуром, печатью и скрепою из та кой-то консистории, тогда-то, за таким-то №, писанных листов столько-то, а неписанных столько-то.

В 16-м – что исповедные росписи, начиная с такого – то года, хранятся в целости.

В 17-м – что книги, до церковного круга подлежащие, имеются все и достаточно прочны, что кроме их в церковной библиотеке для чтения предназначенных, одобренных Св. Синодом и духовной цензурою столько-то томов и столько-то названий.

В 18-м пункт прописать, что церковные деньги хранятся в целости за ключом, находящимся у таких-то лиц, и церковной печатью. В этом же пункте следует показать неподвижный капитал, принадлежащий церкви и заключающийся в банковых билетах, с подробным указанием достоинства этих билетов, какого учреждения и времени приобретения каждого билета (год, месяц, число и №) и количество процентов, получаемых с оных в пользу церкви (ук. Св. Син. от 24 дек. 1872 г.; № 52); записаны ли эти билеты в приходо-расходных книгах, под каким № какого года, месяца, числа и где они хранятся³⁰.

В 19-м прописать, существует ли церковно-приходская школа³¹, если существует, то с какого года, где помещается, на какие средства содержится, и сколько в отчетном году обучалось в ней мальчиков и девочек³².

В 20-м – кто при церкви состоит церковным старостой, с какого года и как проходит свою должность³³.

Б) Во второй части клировых ведомостей пишутся подробные формулярные списки о штатных членах причта³⁴, о заштатных священно-церковнослужителях, а также сообщаются необходимые сведения о вдовах и сиротах духовных лиц. О штатных членах причта в 1-й графе показывается: «кто именно»³⁵; эту графу должно подразделить на две, из которых в первой прописать место службы, чин (должность занимаемую), имя, отчество и фамилию, а во 2-й – где и от кого родился – из какого звания происходит³⁶.

В 3-й показывается: «где и чему обучался»; здесь следует объяснить, в каком заведении и когда именно окончил курс и с какой степенью или по какому разряду, или из какого класса того или другого учебного заведения уволен или исключён и по какому случаю³⁷.

В 4-й графе – кем в какой чин произведен и к какому месту, какие проходил или проходит особенные должности³⁸ и чем был награждён³⁹, и вслед за этой графой в 5-й – прописать года, а в 6-й месяцы и числа, в которые случилось: поступление на службу, производство, награды и перемещение с одного места на другое⁴⁰.

В 7-й графе показывать: «кто имеет в семействе», т.е. женат ли, имеет ли детей, кого именно и где они находятся. В этой графе должны быть показываемы с полной подробностью все члены семейства каждого священно-церковнослужителя, не исключая и тех, которые уже состоят на особой самостоятельной службе или вышли замуж⁴¹.

В 8-й графе показывать «лета от рождения» как священо-церковнослужителей, так и членов их семьи⁴².

В 9-й – «кто как знает чтение, пение, катехизис, из ученых кто сколько проповедей говорит» в отчетном году.

В 10-й – «кто какого поведения, а дети обучающиеся в училищах как вели себя во время отпусков в дом»⁴³.

В 11-й – «кто кому в каком родстве» (разумеется из членов причта одного и того же прихода).

В 12-й – «кто когда и за что был штрафован и не состоит ли под следствием или судом» (а если кто прежде состоял под следствием или судом, то объяснить – когда именно, за что и чем дело кончилось⁴⁴.

Написавши всех наличных членов причта (как штатных так и сверхштатных), следует написать формулярные списки и о заштатных, применительно к вышеизложенной форме. В этих списках следует хотя кратко, но ясно показывать все главнейшие эпохи службы заштатных священно-церковнослужителей, как то: время рукоположения во священника, посвящение в стихарь, прохождение разных должностей, награды и время увольнения за штат, а также прописывать – получает ли заштатный пенсию, за какую службу и в каком размере, с которого времени и из какого казначейства, а если не получает пенсии, то пользуется ли попечительским пособием и в каком количестве. Само собой разумеется, что в послужных списках и заштатных должны быть показываем все члены их семейств, не исключая и тех, которые уже состоят на особой самостоятельной службе, и дочерей находящихся в замужестве, с обозначением звания или должностей их мужей; сведения о детях заштатных священно-церковнослужителей, живущих при родителях, должно дополнять указанием, что они живут при отце, а о детях, обучающихся в учебных заведениях – объяснить, что обучаются в таком-то учебном заведении, в таком-то классе и на чьем содержании. Необходимо также прописывать о летах и поведении как священно-церковнослужителей, состоящих за штатом, так и детей их, ещё не состоящих на особой самостоятельной службе или не вышедших в замужество⁴⁵. обязательно прописывать о заштатных священно-церковнослужителях и то, не состоят ли они под следствием или судом и не потеряли ли права на получение пенсии (разумеется, если получали таковую).

После формулярных списков о заштатных священно-церковнослужителях, прописывается: «кто состоит при церкви просфорницей», а затем о всех состоящих за штатом вдовах и сиротах священно-церковнослужителей. О вдовах и сиротах в клировых ведомостях следует показывать – при каких именно церквах их мужья или отцы занимали места, в каких должностях или чинах, сколько именно лет, месяцев и дней состояли на службе, которого года, месяца и числа увольнились за штат, и которого года, месяца и числе умерли. При них также кратко перечислить всех их детей, или братьев или сестёр, как состоящих уже на службе или в училищах, или уже (сёстры и дочери) вышедших замуж. Если вдова или сироты получают пенсию⁴⁶, то прописать, за какую именно службу и сколько, с которого времени и из какого казначейства, а так же если вдова или сироты получили единовременное пособие от Св. Синода, то обозначить – в котором году и в каком количестве. А если таковые лица пользуются только пособием от епархиального попечительства, то прописать, с которого года и в каком количестве и по каким уважительным обстоятельствам, кто состоит опекуном над сиротами⁴⁷. Все это очень нужно 1) для справок епархиальных начальств по делам опекунским, по назначению пособий нуждающимся сиротам и вдовам, для составления ежегодного списка пенсионеров в епархии и 2) при выдаче сиротам мужского пола свидетельств для представления в присутствие по делам о воинской повинности о семейном их положении, а также и свидетельств обучающимся в гимназиях, университетах и других светских учебных заведениях, удостоверяющих в том, что лица эти, по своей бедности, не в состоянии взносить платы за слушание лекций⁴⁸.

В) В третьей части – в ведомости о прихожанах, в 1-й графе следует точно прописать: в каких местах и какого звания прихожане, – а именно: дворян, купцов, мещан и т.п., а если прихожане живут в разных деревнях или хуторах, то подробно поименовать название сих деревень и хуторов; в следующей – 2-й графе прописать – сколько именно в каждом хуторе и деревне числится в данный год дворов; в 3-й число душ мужско. пола, в 4-й число душ женского пола, в 5-й – сколько душ обоего пола, а в последней – 6-й графе с точностью обозначить – в каком именно расстоянии от церкви отстоят деревни и хутора, нет ли препятствий в сообщении, в какое время года случается это препятствие и в чем оно заключается, а так же кому принадлежат селения и деревни. Подведши итоги числу дворов⁴⁹ и числу душ обоего пола, показать, есть ли в приходах раскольники; если есть, то какого толка и сколько душ мужского и женского пола.

В примечании к форме клировых ведомостей, приложенной к указу Св. Синода от 31 марта 1829 года, сказано: ведомость подписывается по листам всем причтом⁵⁰ и представляется под конец года благочинному, который дополнив ее своими свидетельствами о познаниях и поведении лиц, писанных в оной, и своим подписанием засвидетельствовав её верность⁵¹, представляет оную (в соединении с подобными его ведомства) епархиальному архиерею в первой половине января следующего года. За верность рекомендации ответствуют в особенности благочинные, а за верность прочих показаний ответствует как причт, составивший ведомость, так и благочинный, её засвидетельствовавший; впрочем за такие показания, которые благочинному не удобно поверять, как например о числе приходских душ, ответственность лежит особенно на причте⁵². В § 44 инстр. благочинным сказано, что благочинные обязаны ежегодно представлять к 1-му января клировые ведомости с добросовестным свидетельством об исправности или не исправности повеления и благонадежности каждого члена причта, а равно о поведении жен и детей священно-церковнослужительских, один экземпляр сих ведомостей – преосвященному, другой – в консистории, третий – в духовное правление, где таковое есть⁵³.

1.

Священник: Что ты делаешь, дитя?

Мальчик: Поливаю цветок.

С. Ведь ты льёшь воду не на цветок, а на землю?

М. В земле корни цветка, и им нужна пища.

С. Да, корни цветка, точно желудок наш, принимающий пищу; принятая же им пища разносится потом по всему цветку. Но, друг мой, вливая воду, ты даешь им пить, а не есть?!

М. Ах, да...

С. Нет, голубчик, правду ты сказал. Пища для цветка в земле. Но, чтобы корни цветка могли всосать пищу, находящуюся в земле, её нужно растворить; растворить же её можно водою. Так. А поливал ли ты когда-нибудь гряды в огороде, цветы в саду?

М. Видал, как поливают, а самому не приходилось.

С. Но и сам ты, конечно, сумел бы поливать их?

М. Тут нет ничего мудрёного: понадобилось бы только больше воды да труда.

С. так и земледелец мог бы поливать свою ниву? Воды и труда понадобилось бы только ещё больше?!

М. Вот это хитро! За это я не взялся бы.

С. Ты сказал: хитро!

М. Да, хитро сделать землевладельцу такую поливку на своей ниве, как делаю я в горшке, как делают бабы в огородах, а садовники в садах.

С. А такая, ведь, поливка, как для твоего горшка, нужна не для одной только нивы, а для всех нив во всей волости, во всём уезде, во всей губернии, во всей стране, на всей земле.

М. С такой поливалкой, я думаю, и все люди вместе не могли бы справиться.

С. А как бы ты подумал о том, кто один справился бы с ней?.. Ведь, правда, дождём поливаются все нивы на всей земле, и кто посылает его, тот справляется с поливкой, нужной на всей земле?

М. Да, справляется, но тот, кто может сделать так, выше человека, выше всех людей, – тот Бог.

С. Хорошо сказал ты, друг мой, и я прибавлю к тому, что ум наш никогда не мог бы сам дойти до такой поливки и устроить её на всей земле так, как она устроена всеведущим и всемогущим Богом. Правда, люди ухитряются делать поливку полей, называемую в науке не русским словом – ирригацией. Но что значит эта поливка какого-нибудь небольшого места в сравнении с ниспосылаемым Богом на всю землю дождем. Если бы Бог не положил таких законов в природе, по которым теперь орошается земля, то люди оказались бы бессильными устроить свою, искусственную поливку, и вся цветущая природа превратилась бы в пустынное, тощее поле, покрытое трупами. И то ещё запомни, что человек сам орошает теперь только те места, где не так часто бывают дожди. Что же он мог бы сделать в местности, где, пожалуй, совершенно не падали бы дожди? Подумай также и о том, что какова бы ни была искусственная поливка, она никогда не может сравниться с дождем, падающим на землю. Дождь всегда лучше поливает.

2.

М. Мне говорили, что когда идет дождь, то нужно выносить горшки с цветами на двор и ставить их под самый дождь, который поливает цветы гораздо лучше моего. Тоже говорят и бабы о своих грядках, и садовники о своих цветниках и садах. Дождем, говорят, превосходно поливаются и нивы земледельцев.

С. Да, дождь превосходно делает своё дело и ясно свидетельствует о премудрости и благости своего Создателя. Подумай, не чудный ли это способ поливания всей земли? Ежегодно невидимая рука черпает из моря несметное количество водя (более 25 биллионов пудов) и потом заставляет её каплями падать на землю. Я особенно обращаю твоё внимание на то, что вся эта масса воды изливается на землю каплями. Небольшие капли воды, падающие на землю, не могут, поэтому, повредить не только огромным растениям, но и самому нежному цветку.

М. Но можно сделать дождь и самому. Я видел, что садовники поливают цветы поливальницами, из которых вода падает в виде дождя. Можно, значит, им обойтись и без дождя?!

С. Ни один садовник, поливающий цветы так, как ты видел, не скажет тебе этого. Вода, которая падает в виде дождя на землю, много полезнее той, которую мы берем из реки или колодца для поливки. Поднимаясь, по установленным Богом законам, из морей и рек, она, носясь в воздухе, собирает ещё такие частицы, которые особенно полезны для питания растений, и изливаясь на землю в виде дождя особенно служит к питанию растений. Но может ли это сделать сам человек?

М. Понимаю, что этого не может сделать сам человек. Но как это подымается вода из рек и морей? Этого я никогда не видал.

С. Когда-то наука ответит тебе подробно на этот вопрос, а я теперь укажу только на то, что ты видишь своими глазами. Ты видишь, что из самовара, когда его подогревают, выходит пар. Пар этот образуется из воды, кипящей в самоваре. В руках много воды: подогреваемая солнцем, она обращается в пар. Из рек паров выходит больше, чем из самоваров, и все они уносятся в воздух.

М. От чего же их не видно? Не раз я стоял на берегу реки и ни разу не видел, чтобы пары поднимались вверх.

С. Ужели ты ни разу не видел тумана? А это и есть пары, но только сгущенные. Кто бывал на высокой горе, которой касаются облака, тот видел себя среди облаков, как ты видишь себя среди тумана. Облака и тучи – это менее или более сгущенные пары. Когда же на пары пахнет откуда-нибудь холодом, они тотчас собираются в капли, а потом падают на землю в виде дождя. Ты сам можешь сделать это. Когда кипит самовар, приблизь к выходящим из него парам какой-нибудь холодный предмет, положим, стакан. На нем тотчас осядут пары и сгустятся в капли. Если же ты долго подержишь стакан над парами, то из стакана капли эти будут падать на землю. Вот так-то подымается вода из морей и рек и падает на землю дождем.

3

М. Для чего же воде обращаться в пар, чтоб из него опять сделаться водою? Пусть бы та же вода и поднималась вверх, и опускалась вниз.

С. Пар в воздухе держится, а вода нет. Вот т хитро, как ты выразился прежде, поднять воду вверх так, чтоб она там держалась. В устроенных людьми фонтанах вода высоко поднимается, но тотчас и опускается вниз. Только один Бог мог дать воде такое свойство, чтобы она от тепла обращалась в пар и могла держаться в воздухе, а от холода из пара делалась опять водою и могла дождем поливать всю землю. Стоит только поразмыслить о дожде, чтобы открыть, узнать виновника его, Бога. Апостол Павел и говорил, что чрез размышление о творении можно видеть Творца.

М. Понимаю и вижу, что только Бог может устроить всё так премудро и что Он Творец дождя и Податель тех благ, какие ниспосылаются на землю дождем.

С. Когда же ты после этого увидишь падающий дождь, думай в то время о Боге, Творце его, и благодари за Его неизреченные к нам милости.

* * *

Заключение. По такому-то пути можно привести мальчика к сознанию о Боге. Возбуждаемое вопросами, точно толчками, сознание его не может дремать по обыкновению, а вызывается на врожденное человеку размышление, и проясняется, таким образом, прирожденная человеку мысль о Боге. Вот такие-то толчки сознанию и такое то размышление важны в момент пробуждения и развития природных сил и составляют сущность нормального воспитания, которому подлежат все дети. В великом деле воспитания важно не то, чтоб загромождать душу всякими знаниями, а то, чтоб они прошли чрез сознание замеченными. В представленном образчике мальчик находит материал для сознательного размышления в сопоставлении поливки горшка, цветника и гряд, и в представлении того, что для роста растений нужна поливка. Чтоб дать повод к дальнейшим размышлениям, предлагается вопрос, можно ли так поливать ниву? Мальчик задумывается: нива не то, что горшок, гряда, – как польешь? откуда наберешь столько воды? и какого труда это стоило бы? Когда возбуждено размышление в таком направлении, как раз в пору спросить: как бы пришлось полить нивы во всей волости? во всём уезде? и проч. Понятно, что дитя станет, быть может, в тупик. Но это замешательство, как мгновенная темнота, послужит к тому, чтобы свет показался ярче, чтобы дитя, переходя воображением из одной области в другую, более широкую, представляло себе в поливании нив волости, уезда, и проч. нечто выходящее из ряда обыкновенного, за что даже все люди не могут взяться, нечто дивное. В эту минуту кстати заговорить с ним о Дожде, спросить его: ведь, правда, дожем поливаются все нивы на всей земле? Да, ответит оно, как будто вспомнив забытое. Дитя знало об этом, но мысль его не имела навыка самой выходить из его собственного сознания. Теперь же она вышла, и мальчик обрадовался ей, как находке. Все дети найдут у себя такие находки, а за ними готова будет выступить сама собой и другая, желаемая, искомая. Важно здесь то, что дать толчок сознанию, которое большей частью спит в детях. В данном случае толчок этот случился на тропинке, которая привела мальчика к Богу. А такое впечатление неизгладимо из души на всю жизнь, не то, что бывает с услышанным на уроке, например, Закона Божьего, которое часто в одно ухо входит, а в другое выходит. Такова судьба фраз, но не впечатлений от самых великий дел Божьих. Вот такое-то религиозное впечатление если будет запечатлено в детях, то из этих членов семьи могут выйти с таким же настроем и члены общества, и граждане государства, что очень желательно всегда, а особенно в наше время. После этого нужно ли говорить нашим педагогам, какой долг лежит на них? Как день ясно, что у нас нужно проложить в школах побольше педагогических тропинок, ведущих детей к Богу, чтоб дать сознанию юных питомцев больше религиозных толчков и чрез то в душе их приготовить лучшее жилище для религии.

Новаковский

«Держась того правила, что лучше предупредить беду, чем оплакивать её, полагаю, что церковные попечительства должны бы как можно скорее заняться изысканиями средств к тому, чтобы в случае паники в храмах, вследствие страха или ложной тревоги, предохранить массы молящихся от катастрофы.

Имею в виду главным образом храмы малых местечек и сёл (О больших городах, напр. губернских, следует ещё более подумать). Может быть мои замечания где либо и пригодятся.

Самые элементарные средства, по-моему, следующие:

1) Устройство всех дверей в храмах и ризницах так, чтобы они отпирались отвне; между тем двери сельских храмов отворяются внутрь.

2) Где необходимо, следовало бы увеличить число дверей. В большинстве храмов нет боковых дверей в средней части храма, а только входные и ведущие в ризницу.

3) Иметь в алтаре садовые лейки, хотя бы с небольшим запасом воды, для тушения пожара в самом начале.

4) Так устраивать окна, чтобы потянув шнурок или проволоку, удобно и скоро можно было бы их открыть для выхода удушливого дыма в случае страха, а также держать в ризнице несколько легких лестниц складных, достигающих до окон.

5) Кроме всех этих предосторожностей, следовало бы, чтобы каждый настоятель объявлял с кафедры народу, как он должен себя вести в случае действительного пожара, или ложной тревоги от дурных людей и объявить о всех принятых мерах предосторожности, делающих возможным выход из храма и тушение пожара, – что имело бы огромное влияние на хладнокровное поведение массы в случае опасности.

Если эти заметки покажутся убедительными просим и другие газеты перепечатать их для общей пользы».

Охотно и мы исполняем приглашение католика «Варшав. Курьера» (5 янв. нов. ст. № 4), присоединяя от себя ещё один существенный пункт, пропускаемый всей польской прессой при её рефератах о венской, варшавской и др. катастрофах от паники, т.е. что пастыри должны бы наиболее воспитывать в своих пасомых тот дух христианской самоотверженной братской любви, чтобы в годину опасности христиане думали не о себе, а о своих ближних, по завету Спасителя. Тогда паника будет немыслима и без предосторожностей.

(«Хор.-Вар. Вест.»)

Дозволено цензурой. Киев, 2 июня 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип Г.Т. Корчак-Новицкого. Михайлов. ул., собств. дом.

(По поводу книги «Чего надо желать для нашей церкви», изд. под редакцией Н. В. Елагина. Выпуск I. С.-Петербург. 1882).

В прошлом году издана была, под редакцией Н. Елагина, книга под заглавием «Белое духовенство и его интересы», которой в своё время посвящены были в «Руководстве для сельских пастырей» две статьи. Книга эта обратила на себя внимание русской публицистики и вызвала ряд отзывов, благоприятных и неблагоприятных для неё. Высказанная в ней мысль о необходимости улучшить положение нашей церкви принята была многими с одобрением; другие признали её заслуживающей внимания, но недостаточно выясненной. Ввиду этого, г. Елагин в настоящем году издал другую книгу, под заглавием: «Чего надо желать для нашей церкви (по поводу отзывов на книгу «Белое духовенство и его интересы»). Пока перед нами только первый выпуск этого сочинения. Задачей этой книги издатель поставил выяснить, что именно он разумел в своей книге, когда говорил о необходимости улучшить положение православной церкви. «Это и будет, – говорит он, – нашим ответом на все последовавшие отзывы об изданной нами книге». Из этих слов издателя можно было бы заключить, что настоящая книга его есть не иное что, как только апология и более подробное развитие того самого, что заключалось и в первой его книге – «Белое духовенство и его интересы», и следов. новая книга тождественна с первой по содержанию. Но ближайшее ознакомление с новой книгой г. Елагина убеждает нас, что обе книги его соединены только единством основного взгляда и принципов; точка же отправления, широта исследования и подробное развитие частностей делают эту книгу совершенно почти новой для читателя, знакомого с первой книгой г. Елагина. Книга его «Белое духовенство и его интересы» имела исходной точкой своей обеспечение быта православного русского белого духовенства, – обеспечение, которое, по мнению издателя, достижимо только путём улучшения положения самой церкви; следов., церковно-приходское устройство рассматривалось преимущественно по отношению его к обеспечению белого духовенства. Новое же издание г. Елагина имеет в виду не частный вопрос об улучшении положения белого духовенства, а положение самой церкви и действительные отношения её к государству и обществу. Поэтому положение церкви, какой она должна быть по идее и какою является в действительности в многоразличных отношениях своих, в новой книге представлено с замечательною полнотою и обстоятельностию. Картины современной действительности, сопоставляемые с идеальными требованиями церковно-общественной жизни, придают исследованию живой, современный интерес. Несмотря, однако, на грустные явления действительной современной жизни, часто идущие в разрез с идеальными требованиями церковной жизни, читатель не выносит из книги безотрадного чувства безнадежности современного положения церкви и духовенства: книга указывает и средства уврачевания наших церковно-общественных зол в урегулировании отношений нашей православной церкви к государству, обществу, и проч. К достоинствам новой книги нужно отнести и то, что в ней больше раскрытия положительных основ церкви и меньше полемики, чем в первой книге. По крайней мере, полемика выделена здесь в особое приложение и может быть опущена читателем без ущерба делу.

В церкви Христовой автор книги различает божественную природу и её внешнее, видимое её устройство с троякого рода порядками, учреждениями и отношениями. Одни из этих порядков учреждений и отношений существуют в церкви по божественному праву, другие установлены вселенскою церковью, третьи существуют лишь в частных поместных церквах и имеют своё начало не в общем, вселенском законодательстве церкви, а в полномочии частных поместных церквей устроять свою внешнюю жизнь в согласии с общим, вселенским правом церкви. Все, относящееся к внутренней, божественной природе церкви, и все существующее в нашей церкви по божественному праву и по непреложным установлениям вселенских соборов, как неизменное, исключается автором из круга его исследования. «Мы можем говорить, – сказано во введении, – о недостатках и улучшениях лишь в той церковной области, которая доступна недостаткам и может допускать в себе усовершенствование. Это область внешних порядков, учреждений и отношений, существующих в православной русской церкви под управлением высших иерархических её властей и под влиянием власти государственной и сил общественных. Труд наш, поэтому, и будет разделён на три части. В первом отделе мы выскажем, чего надо желать для нашей церкви по её отношению к государству; во втором отделе – чего надо желать для нашей церкви по её отношениям к обществу; в третьем отделе покажем, чего надо желать для нашей церкви по устройству и развитию в ней собственных её правительственных и других учреждений».

В первом выпуске заключаются два первые отдела исследования, именно 1) о церкви и государстве и 2) о церкви и обществе. В ожидании второго выпуска займёмся пока анализом первых двух отделов исследования.

I. Церковь и государство

Первый отдел исследования открывается априорным построением системы отношений между церковью и государством. В первые века христианства церковь Христова существовала отдельно от государства и не имела прямых юридических отношений к нему, подвергаясь даже жестоким гонениям и преследованиям. Но мало-помалу она одержала верх над язычеством и оживила одряхлевшую римскую империю через введение государства в союз с церковью со времени Константина Великого. С тех пор и доселе союз государства с церковью остаётся главным жизненным нервом у всех христианских народов, главной жизненной силой, развивающей прогресс, цивилизацию и культуру. Основные начала этого союза, насколько он выяснился историческим ходом событий в греко-римской империи и в других христианских государствах, следующие:

1) Церковь и государство суть два великих учреждения Божия на земле, установленные для блага человеческого рода, из коих первое руководит людей к вечному спасению, а другое приводит людей к временному благополучию и для этого поддерживает общественный и правовой порядок.

2) Церковь и государство суть два великих общества, к составу которых должны принадлежать все люди и во главе которых должна находиться особая власть – общества со своим устройством, организацией и законами.

3) Но церковь и государство, тем не менее, суть общества, существенно различные между собою, по различию целей и средств для достижения этих целей; эти общества, различные между собою, отнюдь не должны смешиваться или сливаться в одно учение.

4) Как общества существенно различны между собою, государство и церковь поэтому же самому автономны, т. е. каждое из этих обществ в своих пределах независимо от другого: церковная власть отправляет своё служение в религиозной области независимо от власти мирской, и эта последняя также совершает свои отправления в гражданском государственном строе жизни независимо от церковной власти.

5) Хотя, таким образом, церковь и государство существенно различны между собою и в отношениях друг к другу самостоятельны, тем не менее они находятся во внутреннем, теснейшем союзе между собою, воздействуют друг на друга.

6) Общее начало, из которого выводятся частные условия взаимного союза между церковью и государством, заключается в том, что государство, как божественное учреждение, также принято в установленный искуплением сверхъестественный порядок, носительницею которою является в мире церковь.

7) Из этого начала выводятся следующие обязательства государства относительно церкви: государственная власть, во-первых, обязуется возвещаемые церковью истины веры и правила христианской нравственности признавать и принимать за высшее для себя руководство во всей своей деятельности; во-вторых, применять христианский закон ко всем условиям общественной жизни, направляя, регулируя и устанавливая эти последние не иначе, как в смысле требований веры Христовой; в-третьих, охранять веру и уставы церкви, не допуская открытых нападений на христианскую веру, распространения ложных учений и проч.

8) Обязательства церкви относительно государства тоже могут быть выражены в трех главных пунктах. Церковь освящает благодатью, просвещает учением, управляет через пастырское воздействие на души верующих. По всем этим сторонам своей деятельности церковь входит в особые отношения к государству и принимает для себя особые обязательства. Во-первых, церковь обязуется признавать государство божественным учреждением, введенным в общую систему духовно-нравственного мироправления, и на этом основании не отказывать ему в сообщении потребных для него благодатных христианских даров; во-вторых, посредством учения обязана содействовать государству в раскрытии его законодательства, управления и суда на истинно-христианских началах; в-третьих, обязана своим воздействием на совесть народа утверждать в государстве. Порядок и повиновение властям.

9) Кроме указанных существенных взаимных отношений между церковью и государством, могут быть и действительно бывали и ныне существуют ещё многие другие отношения между церковью и государством, имеющие характер случайности, когда, например, или церковь государству, или государство церкви уступает некоторые из существенных своих прав. Через это устанавливается между церковью и государством особый союз, состоящий во взаимной передаче ими друг другу принадлежащих им прав и преимуществ. Но этот союз коренится не в самом существе государства и церкви: он имеет своё начало лишь в дружественном их согласии между собою и затем в особых условиях исторической жизни народов. Основанный на этом добровольном соглашении союз не имеет характера неизменности и непреложности.

Такова теория взаимных отношений между церковью и государством. De jure она существует и в нашем отечестве, но выполняется ли на деле, это требует особого рассмотрения.

Что касается русской церкви, то она неуклонно действует в пределах изъясненного выше союза между церковью и государством. Были исторические эпохи, когда православная церковь, по-видимому, расширяла своё влияние далее указанных ей пределов, когда равновесие взаимных прав и обязательств между церковью и государством значительно нарушалось в пользу церкви. Но это зависело не столько от внутренних, сколько от внешних условий её существования, не столько от самой церкви, сколько от государства. В первые периоды нашей истории обязанности и права церкви у нас были обширные, так как ей собственно пришлось созидать государство вновь, принимать участие в управлении народом, производить суд и проч. Владычество монголов потребовало опять особой напряжённой деятельности со стороны церкви. Впоследствии, в царский период, стали обнаруживаться в действиях церкви весьма значительные признаки стремления к подчинению себе государства, по крайней мере в тех его областях, которые наиболее соприкасались с жизнью церкви. Но и это стремление было лишь средством самосохранения, было лишь реакцией против действий светской власти, начинавшей всё более и более подчиняться разным влияниям с запада. Отстаивая свои права пред государством, церковь в сущности боролась против протестантства, под влиянием которого и в нашем отечестве стали тогда развиваться его понятия. Никон был последним энергическим выразителем этого направления церкви. Затем, при Петре I и его ближайших преемниках, церковь вошла в естественные границы своего союза с государством, в каковых и пребывает доселе, прилагая свою энергию к выполнению существенных своих обязанностей пред государством. Деятельность церкви на пользу государства проявляется ныне: во-первых, в испрошении государству от Бога благодатных христианских даров; во-вторых, охраняет и поддерживает в обществе, равно как и в самом правительстве, здравые христианские понятия по предметам, относящимся к государственному законодательству, управлению и суду; в-третьих, с особою силою выясняет народу правильные его отношения к государственной власти и через то поддерживает у нас порядок и повиновение властям. Либеральные наши публицисты, по-видимому, мало верят в такое добросовестное исполнение русскою церковью своих обязательств относительно государства. Они то и дело заводят речь о клерикальных тенденциях церкви. По мнению одних, православная русская церковь не совсем ещё забыла о прежнем своём преобладании в союзе с государством: она-де, пожалуй, и теперь не прочь бы подняться на ту высоту, на которой стояла прежде. Другие готовы утверждать, что церковь наша, хотя и не думает о прежних своих широких правах и преимуществах, зато, пребывая в тесных пределах духовного ведомства, остаётся уже слишком равнодушной ко всяким другим интересам и не делает ни малейших уступок в пользу государства. Первое из этих обвинений строится на данных, взятых из римско-католического мира, а второе имеет под собою протестантскую подкладку. Истина – в средине между ними. Православная церковь никогда не создавала теории замкнутой иерархической церкви, задачею которой служило бы господство над мирскою властью или над пасомыми. Интересы государства, интересы народа она не только всегда принимала близко к своему сердцу, но очень часто ставила их даже выше чисто церковных интересов. Если надо обвинять её, то скорее в том, что она уже слишком скромно думает о правах и преимуществах церкви в союзе с государством.

Государство наше также всегда старалось твёрдо держаться в пределах установленного союза с церковью. Распространённая в Европе мысль о русском цезаро-папизме могла образоваться лишь благодаря известному всем невежеству иностранцев относительно внутреннего быта России, которые судят о нас по предвзятым мнениям, переносят на нас воззрения, сложившиеся в западной Европе под влиянием порядков, не имеющих ничего общего с внутреннею жизнью России. Замечаемые у нас иностранцами проявления верховенства государства в делах церковных действительно существуют: de facto церковь наша во многих случаях несомненно является как бы подчиненной государству. Но это видимое преобладание государства над церковью вытекает у нас не из самых оснований союза между церковью и государством, не из желания государства господствовать над церковью, или вообще какими бы то ни было способами обращать союз свой с нею в свою одностороннюю пользу, а просто из внешних случайных обстоятельств. На первых порах своего существования государство наше, при несложности своих отправлений, можно сказать, поглощалось церковью. С течением времени, однако, насущные потребности государственной жизни стали все более и более выясняться, стали все более и более заявлять свои права на их существование. Государство мало-помалу втягивалось в общую систему европейских государств, пока наконец не создало себе положения, в каком мы видим его в настоящую минуту. Задача государства в нынешнее время сделались чрезвычайно разнообразны, и при их разнообразии государство как бы забывает иногда о церкви, как бы ставит иногда интересы церкви на последнем плане и даже по временам как бы вовсе опускает из виду свои обязательства в союзе с церковью. Государства и желали бы делать добро для церкви, но часто делают зло просто по незнанию, как им надлежало бы поступать при тех или других обстоятельствах для того, чтобы приносить действительную пользу церкви. В большинстве государственные деятели мало знакомы с богословием, вовсе не знакомы с каноническим правом и, вследствие того, поставлены в необходимость смотреть на церковные дела через призму светского образования. Руководящими для них авторитетами при этом служат: светская наука, примеры западных государств и общественное русское мнение или, вернее, – мнение интеллигентского общества. Все эти авторитеты весьма почтенные, тем не менее оказывать им безусловное доверие, по касающимся церкви делам, значило бы то же самое, что опираться на надломленную трость: проколоть руку она проколет, но поддержать не поддержит. Петр I любил Россию и желал добра для русской церкви, но, под влиянием воспитания и западноевропейских примеров, во многих случаях действовал так, как будто протестантские порядки служили для него образцом, хотя он и не имел никакого пристрастия к протестантству. Екатерина II и Александр благословенный отличались возвышенной любовью к человечеству и славой своих царствований поставляли в том, чтобы благодетельствовать; но, под влиянием философских идей западноевропейского происхождения, содействовали ослаблению христианской благотворительности в нашем отечестве. Все реформы последнего 25-летия предначертаны высочайшей волей в полном согласии с началами церкви и с потребностями русского народа; но, под влиянием науки, примеров западных государств и общественного русского мнения, все подготовленные работы комитетов и комиссии по касающимся церкви реформам должны были получить и действительно получали направление более или менее мирское, противоцерковное. К этому нужно присоединить отсутствие единства направления в самой жизни, вследствие чего низшие чиновники не могут действовать в полном согласии с общим направлением государственной жизни и служить выразителями одной руководящей идеи. Государство высказывает по церковным делам определенные и ясные требования, но почти никто не выполняет его требований должным образом. Последний урядник в уезде, последний соцкий в волости считают себя вправе выполнять эти требования по личным своим убеждениям, а иногда и вовсе оставлять их без внимания.

Находясь под влиянием вышеуказанных условий, государство наше, очевидно, не может выполнять своих обязательств относительно церкви с такою же точностью, с какою церковь выполняет свои обязательства в союзе с государством. Поэтому не следует ли вовсе упразднить союз между государством и церковью, представив им развиваться и действовать на полной свободе, независимо друг от друга, как мечтают о том не только все либералы и социалисты, но и многие из числа консерваторов, и как ныне делается уже в некоторых государствах Европы и Америки? Но в основе всех рассуждений, доказывающих необходимость «свободной церкви в свободном государстве», лежит ложная мысль, будто государство и церковь могут развиваться и действовать, не оказывая друг на друга ни малейшего влияния, и будто церковь и государство не нуждаются во взаимной помощи друг от друга и могут поэтому благоденствовать, ни мало не беспокоясь о том, благоденствует ли другое стоящее с ним рядом учреждение. Государство и церковь стоят как высшее и внутреннее начала, проникающие себя взаимно. Первое из этих начал не может быть изменено ни народным преданием, ни наукой и философией, и т. п. Не наука, не прогресс, не цивилизация послужили первичною причиной благоденствия нынешних христианских государств. Это – причины второстепенные, подчинённые, вытекающие из другого более глубокого начала, веры Христовой, возвещаемой и утверждаемой в сознании народов церковью. Напрасно указывают на историю и современное нам устройство некоторых христианских государств, которые говорят будто бы за упразднение союза между церковью и государством. Внутренние, неюридические отношения церкви к государству существовали и в первые времена христианства, во времена жестоких гонений на христиан, и мало-помалу приготовляли торжество самой церкви. Говорят, будто византийский цезаро-папизм и римский папоцезаризм были в своё время естественным и как бы необходимым последствием союза между церковью и государством. Мы даже не уверены, был ли на самом деле в Византии этот пресловутый цезаро-папизм. Но если он и был, то он вытекал не из сущности союза между церковью и государством, а из внешних, случайных обстоятельств. Северная Америка, где будто бы существует полное разобщение между церковью и государством, не пример для Европы и особенно для нас русских. Отдельное существование государства и церкви в Северной Америке, допущенное по требованию местных обстоятельств, в виду многочисленности религиозных сект и обществ, не исключает посредствующего влияния церкви на общество и практикуется лишь в качестве необходимого зла. И нет никаких разумных побуждений переносить это зло на русскую землю. У нас диссидентов-раскольников и иноверцев мало, и притом они пользуются известными правами. Наконец, ослабление союза между государством и церковью хоть и возбудит энергию обоих этих факторов, но направит её в сторону, не на существенные предметы, и в заключение приведёт к ослаблению их.

Оказывается, что упразднение союза между русским государством и русскою церковью ни в каком отношении нежелательно и ничем не вызывается. При ныне существующих условиях, государство наше встречает много препятствий к безукоризненно точному выполнению своих обязательств пред церковью. Но ничто не мешает ему поставить себя в такое положение, при котором препятствия эти будут, если не вполне устранены, то в значительной мере ослаблены. Этого можно достигнуть тем способом, который уже более 25 лет практикуется нашим государством в его преобразовательной деятельности по всем отправлениям и отраслям общественной жизни русского народа. Мы разумеем ослабление государственной централизации и расширение местного и личного самоуправления. Эта система ослабления государственной централизации могла бы быть применена и к православной русской церкви. Русское государство за последние 200 лет держалось по церковным делам такой системы: с необыкновенною щедростью возлагало на церковь мирские дела и таким образом, по-видимому, усиливало права и преимущества церкви, а само – между тем – не только не отказывалось от каких бы то ни было прерогатив по церковным делам, но ещё при всяком удобном случае усиливало и расширяло эти прерогативы. Теперь многие держатся той мысли, что бы государство сложило с себя некоторую часть обязательств в союзе с церковью; но не установлено у нас совершенно точных и определённых понятий о существе союза между церковью и государством, а вследствие того не выработано и точных критериев, которыми бы можно было руководствоваться при облегчении государства от неудобных для него обязательств относительно церкви.

Критерии эти, по мнению автора, могут заключаться в следующем:

1) все постановления и распоряжения государства по касающимся церкви делам должны находиться в точном соответствии с основными началами исторически сложившегося и доселе остающегося в действии союза между русским государством и русскою церковью.

2) Все требования, прямо и непосредственно вытекающие из существенных обязательств государства в союзе с церковью, подлежат неизменному и точному исполнению со стороны государственной власти. Ни отклоняться от исполнения этих требований, ни ослаблять их силу и значение государство не имеет права.

3) Особенного внимания заслуживают права и обязательства государства по его отношениям к церкви, называемые случайными или историческими, из коих по преимуществу составляется церковно-государственное право. Случайные, исторические права и обязанности государства в союзе с церковью различаются между собою и по времени их происхождения и по значению власти, от которой они исходят или которой утверждены.

По относительной важности своего происхождения, они могут быть представлены в такой нисходящей градации: 1) Установления древних времён, признанные вселенской церковью на её соборах; 2) установления, состоявшиеся в нашем отечестве с согласия и одобрения восточных патриархов; 3) установления греко-римского права, действовавшие в период вселенского законодательства церкви и доселе сохраняющиеся более или менее как в православных, так и иноверческих церквах; 4) установления состоявшиеся в нашем отечестве при участии государства и церкви; 5) установления нашего государства, принятые без предварительного сношения с церковью и 6) такие же установления греко-римского государства, хотя и почтенные по своей древности, но тем не менее для нас мало обязательные. –

Главные начала или критерии, с которыми должно соображаться при определении, какие из этих прав и обязательств должны оставаться в церковно-государственном нашем праве и какие должны быть исключены из него, следующие: 1) права и обязательства в союзе с церковью, имеющие канонический или близкий к каноническому авторитет, должны неизменно оставаться в нашем церковно-государственном праве, пока не будут предложены к отмене вселенской церковью на соборах или иным каким-либо способом, хотя бы они и казались в настоящее время неполезными или обременительными для государства. 2) Права и обязательства, почтенные по древности своего происхождения, равно как и по важности власти, от которой они исходят или которой утверждены, тоже должны быть оставлены за государством, если они удобны для исполнению и не приносить ни государству, ни церкви положительного вреда, так как он служит соединительным звеном современной русской церкви с древностью и другими церквами. 3) Из числа установленных в новейшее время должны оставаться неизменными лишь те права и обязательства, которые приносят очевидную пользу и выполняются государством без особенных затруднений и 4) права и обязательства, не имеющие ни канонической, ни исторической важности и вместе с тем не приносящие пользы, а только служащие к обременению государства, должны подлежать уничтожению. Приняв за руководство в своём законодательстве указанные начала, государство значительно сократило бы круг своих обязанностей по отношению к церкви и через то, с одной стороны, облегчило бы себя в своей многотрудной деятельности; а с другой – передачей при этом многих обязанностей, для выполнения, самой церкви содействовало бы расширению её влияния и упрочило бы более надёжным образом её самостоятельность.

Из вышесказанного видно, чего надо желать для нашей церкви по её отношениям к государству. Надо желать, во-первых, чтобы созданный веками союз между русскою церковью и русским государством оставался на веки нерушимым; во-вторых, чтобы лежащие в основе этого союза понятия, по которым государство и церковь разумеются как два существующие по божественному установлению учреждения, существенно различные между собою и потому автономные, самостоятельные, но тем не менее находящиеся в тесном внутреннем общении между собою, и вследствие этого необходимо проявляющие это общение видимым образом в юридически-установленных формах внешнего союза между ними, крепко держались в правительственных наших кругах и всё более и более входили в народное наше сознание; 3) чтобы церковь наша продолжала исполнять свои обязательства в союзе с государством как существенные, так и случайные, с тою же безукоризненной точностью, с тем же усердием и самоотвержением, какие она всегда проявляла в своих отношениях к государству, не подавляя его своим божественным авторитетом, но и не раболепствуя пред ним из подчинения его материальному могуществу; 4) чтобы и государство наше продолжало относиться к церкви с теми же чувствами благоволения и доброжелательства, которые оно всегда обнаруживало пред церковью и 5) чтобы государство отказалось от несвойственных ему дел, которые теперь не исполняются ни церковью, ни государством, и представило их в ведение самой церкви.

«Высказанные нами желания, – заключает автор первый отдел своего исследования, – весьма умеренны и скромны. Мы не заявляем никаких притязаний, не желаем ничего невозможного и несбыточного. Желаем мы только того, что должно быть по самому существу отношений между государством и церковью. Но вместе с этим желания наши не так же и просты, как могут они показаться с первого взгляда. Желания наши проникают в самую глубь союза между государством и церковью, обнимают собой всевозможные между ними отношения и, как думается нам, заключают в себе достаточно данных для составления общего плана, по которому правительственная власть, при содействии всех разумных общественных сил, может удобно улучшить положение нашей церкви по её отношениям к государству».

Братство св. апостола Андрея Первозванного, учреждённое в г. Одессе с целью распространения здравого православно-христианского учения в среде низшего класса местного населения и противодействия заблуждениям, недостаткам и порокам в религиозно-нравственной жизни его, обратило особенное внимание на листки и брошюрки религиозно-нравственного содержания, издаваемые в Москве Троице-Сергиевскою Лаврою, как на соответствующие по своему содержанию и изложению цели братства, и к тому же очень недорогие (до 70 коп. за сотню). В истекшем году оно, между прочим, пересмотрело значительное количество этих листков и, по просмотре, признало годными и выписало для распространения:

а) «Дорогие жемчужины» – религиозно-нравственное размышление, заимствованное из сочинений св. Димитрия, митрополита Ростовского. Это как бы катехизис, кратко, ясно, в картинах и образах изображающий свойство истинного христианина и научающий, что должен иметь, чем отличаться христианин, для того чтобы быть истинным последователем Христа.

б) «Завтра приду» – это заимствованное из книги «Сокровище духовное» святителя Тихона Задонского, краткое, сердечное, изложенное простою и трогательною речью увещание к душе грешной принести истинное раскаяние во грехах и обратиться к Богу, не отлагая своего исправления до будущего времени.

в) «Десять горьких гроздов пьянства» – заимствованное из сочинений св. Димитрия, митрополита Ростовского, поучение, наглядно до осязательности представляющее гибельные для тела и души последствия пьянства, – этого порока, ставшего в последнее время бичом нашей жизни, народной нравственности и благосостояния.

г) Поучения о том, «Как лучше провести праздничный день» и «Что такое масленица», заимствованные из сочинений св. Тихона Задонского. В этих поучениях святитель с свойственною ему сердечною теплотою, простотою и трогательностью убеждает сынов церкви проводить священные времена и дни не в объядении, пьянстве и бесчинствах, что, к сожалению, составляет на Руси обычное явление, а в служении Богу, ближним и в делах спасительных для души.

д) «Беседа о сквернословии», заимствованная из сочинений отцов и учителей церкви и направленная против бесчинствующих словом. В ней просто и ясно раскрывается, как низко, недостойно человека и особенно христианина сквернословие и какую беду собирает на свою голову сквернослов, удаляющий от себя нечистыми и скверными речами ангела хранителя и вступающий в содружество с диаволом.

е) Два поучения «Не обижай» и «Лучше сам потерпи» направлены против столь обычных безнравственных явлений, как поношение, злословие ближнего, клевета на него, несправедливость, притеснение, отнятие у него собственности, а в случае обиды мест, незнающая пределов себе. В них реально, просто и трогательно раскрывается та истина, что человеку, которого так возлюбил Христос, что и умереть за него не отрёкся, крайне непростительно и грешно обижать других, и что напротив великая радость и веселье ожидает тех, кто благодушно переносит обиды других.

ж) Поучение под заглавием: «Помните, дети, пятую заповедь» – выбрано для назидания детей, для внушения им уважения к родителям и для охранения семейств простонародья от печальных последствий неправильных отношений детей к родителям. Оно с возможною полнотою, ясностью и простотою представляет, как должно почитать родителей, как благословение и молитва родителей спасительны для детей и какие страшные последствия влечёт за собою неуважение детей к родителям.

з) Поучение о том, «К чему ведут семейные раздоры» заключает в себе прекрасные наставления для старших и равных. Оно живым языком простых людей в живых и трогательных примерах и картинах, выхваченных прямо из жизни простого народа, разъясняет истину воспетую псалмопевцем: Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе; рисует близкую и знакомую простым людям картину счастья того дома, той семьи, где все члены живут мирно, работают дружно, делают каждый своё дело честно, а что добывают честным трудом, всё без утайки отдают в руки старшему в доме – отцу или деду, и все ему повинуются и его слушают, и картину несчастья того дома, где разделение, вражда и ненависть между братьями, несогласие между детьми и родителями, безумная ревность между мужем и женою; с неотразимою убедительностью научает членов семьи с христианскою любовью терпеть немощи друг друга и стараться исправлять их, а членов немощных, страждущих пороками и причиняющих горе и печаль в семье, исправиться.

и) «Доброе слово к земледельцу» – Поучение, заимствованное из сочинений св. Димитрия Ростовского, имеет целью воспитать в простом народе любовь к земледелию – главному источнику экономического благосостояния его, и указывает условия, при которых могут быть успешны труды земледельца. В этом поучении высказано много прекрасных мыслей о том, что земледелие есть одно из самых почтенных и необходимых занятий, почему земледельцам не должно оставлять его, а также и о том, что прежде всего и более всего необходимо для того, чтобы труды земледельца сопровождались обильными плодами.

i) Небольшая статейка (в незначительной предварительной переделке по содержанию и изложению) «Кроме церкви православной нигде нельзя обрести спасения» – с одушевлением и убедительностью научает той истине, что необходимо принадлежать к церкви для того, чтобы получить спасение, так как церкви Господь поручил дело спасения нашего, и удаление от неё и всякие затеи создать свою особую церковь, вообще всякое самочиние в деле спасения ведёт к погибели. Эта статейка, очевидно, указана для распространения в народе в видах противодействия, «производящим распри и раздоры в церкви Христовой», совращающим православных с пути истины и отклоняющим их от церкви.

Поучение на тему «Богом царие царствуют», заимствованное из сочинений святителя Филарета, митрополита Московского, выбрано с целью поддержать народ в его преданности и доверии к Царю, так как сеятели крамолы и вражды всячески стараются поколебать эту преданность и это доверие.

Все эти листки и брошюрки, изданные Троице-Сергиевской Лаврой и советом Одесского Братства, выбранные для распространения в приходах Херсонской епархии, могут быть признаны очень годными и для повсеместного распространения на Руси. И с уверенностью можно полагать, что народ всюду примет их с удовольствием и прочитает с немалой пользой для себя⁵⁴.

(По поводу книги «Чего надо желать для нашей церкви», изд. под редакцией Н.В. Елагина. Выпуск 1. С.-Петербург. 1882).

II. Церковь и общество

Исходной точкой исследования вопроса об отношениях церкви к обществу служит у автора книги «Чего надо желать для нашей церкви» нигилизм, в последнее время почти отождествившийся с русским обществом. Откуда это зло и как истребить его? Люди старого закала мыслей объясняют нигилизм мягкостью нынешнего правления и требуют против него строгих репрессивных мер. Но одни эти меры не подавать зла в его корне и, доведённые до напряжённости, могут вызвать только ненависть и озлобление. Люди нового пошиба мыслей, не знающие удержа в своих либеральных стремлениях, говорят: доведите реформы до конца, и тогда мы успокоимся; не будет ни вспышек, ни волнений, ни заговоров, и все заживут, как жили в то время, когда на земле господствовал золотой век. Но объективного конца реформам, очевидно, быть не может. Что кажется для одного концом, то другому не годится и в начало. Нигилисты, напр., сначала мечтали преобразовать одну Россию, а теперь уже думают о преобразовании всего человечества; недавно они говорили только о преобразовании, а теперь уже речь идёт о полном разрушении всякого существующего порядка и о создании чего-то нового, небывалого и невиданного. Люди среднего направления мыслей считают нигилизм временным результатом кризиса, который прошли почти все цивилизованные нации и который переживает Россия, быстро шагнувшая из средних веков в полное сияние новейшего прогресса; следов. Нигилизм-де есть временная болезнь, не требующая серьёзного лечения. А между тем эта болезнь широко распространилась по всей России, заразила все слои общества, проникла во все центры и захолустья и не может быть оставлена без внимания. Есть, наконец, и ещё особый разряд людей, по убеждению которых все совершающиеся в нашем отечестве безобразия, и большие и малые, вытекают из нашего охлаждения к церкви, из нашего неверия и безбожия. Нигилизм для них есть неверие, социализм – практическое применение неверия к жизни. Поэтому единственно верным средством к устранению совершающихся ныне у нас безобразий они признают возвращение народа к церкви, утверждение в умах народа православной веры. Автор пристаёт к этой последней группе людей и отождествляет нигилизм с неверием и безбожием. Кто не признаёт существования личного Бога, для того человек есть только продукт естественных сил природы, для того нет ни правды, ни закона, ни суда, ни даже простых приличий, для того самые ужасные преступления суть дела совершенно безразличные. Понимаемый в этом значении нигилизм есть явление церковно-общественное. Все обнаружения нигилизма в жизни государственной сами по себе суть только рефлективные движения; главный же нервный узел, из которого выходят все эти рефлексы, должен заключаться или в церкви, или в обществе.

Мало расположенные к церкви люди выводят нигилизм из слабого будто бы воздействия нашей церкви на общество. Наша церковь, – говорит, – не проявляет никакой жизни, она «окостенела в своём бездействии, потому не диво, что в русском обществе стали появляться нигилизм, социализм и другие подобные безобразия». Но такие суждения идут от людей, сравнивающих нашу церковь с католическою, где всё рассчитано на крайний эффект, всё проникнуто одною мыслью выставить напоказ безграничное величие, могущество и жизненность папства. Ничего подобного нет в православной церкви. Зато мы имеем в бесчисленном множестве оживляющие нашу церковь явления среднего уровня, на которые мы не обращаем внимания по их чрезвычайной распространённости в обществе. Она предъявляет свою жизнь не только в явлениях, существенно связанных с её назначением, каковы – молитва, совершение таинств, исполнение церковных обрядов и т. п., но даже и в тех явлениях, которые могли бы по своей природе существовать независимо от церкви. Церковь наша, во-первых, оживила своим духом семейную жизнь народа; далее под влиянием церкви развивается у нас и жизнь общественная, и проч. Этих результатов православная церковь достигает самыми простыми, по-видимому, средствами. Сил этих не много, всего лишь три: учение, священнослужение и управление совестью верующих. Но чем их меньше, тем лучше. Где много действующих сил, там много и препятствий к достижению предполагаемых целей. Своими силами православная русская церковь пользуется соответственно их внутреннему значению, с должным уважением к их божественному авторитету. Во всяком деле и начинании своём она возлагает свои надежды прежде всего и более всего на присущую ей благодать Божию. Она не отрицает значения разума человеческого в делах веры, не отвергает содействия сил человеческих силам божественным, но и не простирает этого содействия до того, чтобы разум человека воздымался над разумом Божиим, чтобы силы человеческие засторанивали собою присутствие в церкви управляющей и действующей силы Божией. Всему человеческому в церкви отводятся у нас второстепенные, подчиненные места. Все присущие церкви силы действуют в ней постоянно, непрерывно, неизменно. Вследствие этого, наша церковь, оставаясь по-видимому в покое, между тем постоянно действует и достигает в своём развитии поразительно великих результатов, – чего нельзя сказать ни о католической, ни о протестантской церквах. Итак, русская церковь не умерла, не окостенела в своём бездействии. Сама по себе она не могла произвести нигилизма. Источное начало его заключается не в церкви, а в обществе или, вернее сказать, в руководителях нынешнего общества: науке, печати и школе. Нравственный характер этих деятелей таков, что они не только могут, но и должны были произвести нигилизм в нашем обществе.

Науке по праву даётся место в ряду руководителей русского общества. Науке даётся свобода как для её живой речи с академических кафедр, так и для её обнаружения в учёных сочинениях. Эти два обстоятельства возлагают на науку великую нравственную ответственность пред обществом. Но, «при всем уважении к нашим научным деятелям, – говорит автор, – мы должны сказать, что представляемая ими наука не стоит на высоте своего нравственного призвания, что она проявляет далеко не всю ту нравственную энергию, какая в ней предполагается». Наука, во-первых, слишком много думает о себе, забывая, что она и до настоящего времени «знает лишь то, что ничего не знает». Во-вторых, она не довольно скромно пользуется представленной ей свободой и требует себе произвола. Она как будто полагает, что для неё не существуют никакие законы, что она стоит выше всякого авторитета, и земного, и небесного. Нимало не стесняясь законами научных методов, наши учёные признают нередко знания гипотезами и наоборот гипотезы знаниями. Теория Дарвина есть уже для них нечто не подлежащее никакому сомнению. Напротив, сказание Моисея о происхождении мира и человека, учение о промысле Божием, управляющем судьбами царств и народов, учение о духовности и бессмертии человеческой души, о грехопадении, об искуплении, о благодатных дарах, обитающих в церкви Христовой, наконец о самой церкви, как самостоятельно существующем учреждении Божием, многие из наших учёных низводят уже в разряд суеверий, не имеющих ничего общего с наукой, и всё более и более расходятся с христианством. Наша наука, наконец, в высшей степени эгоистична. Улучшая наш внешний материальный быт, она не обращает почти никакого внимания на наши духовные, нравственные интересы: часто делает из наших детей нигилистов, людей без веры и нравственности, безжалостно истребляет здравые христианские понятия и пускает в общество массу новых идей, окрашенных в цвета рационализма, материализма, социализма и т. д.; наконец, наука не щадит и православной веры, нередко глумится над ней, и церкви полагает во всём преткновения.

Второе место в ряду руководителей русского общества занимает печать. Во всех европейских странах, где общества давно уже живут цивилизованной жизнью, печать состоит на службе у обществ; у нас, напротив, она управляет обществом и, если служит, то почти исключительно науке или, как она сама выражается, прогрессу и цивилизации. В этом главное её достоинство, но здесь же и причина всех её недостатков. Наша печать, действуя в связи с наукой и вследствие того постоянно освежаясь притоком живой воды из родников науки, становится с каждым годом бодрее, крепче и влиятельнее на общество. Но, состоя в услужении науке, печать усвояет себе вместе с хорошими и все дурные качества науки, и не только усвояет, но ещё усиливает, и в этом усиленном виде вносит их в свои произведения. Поэтому и о печати нужно сказать то же, что сказано о науке, и ещё в большей мере.

О нравственном характере школьного учения в нашем отечестве можно судить 1) по общему духу и направлению нашей педагогики, 2) по организации учебно-воспитательного дела в наших школах и 3) по выполнению учебно-воспитательных уставов на деле приставленными к тому лицами. Так как науки у нас не дошли ещё до полного согласия с откровением, то понятно, что начала для педагогики нужно искать не столько в науках, сколько в откровении. Из этой главной мысли само собой вытекают следующие основные положения для педагогики. 1) Так как божественное откровение правильно изъясняется и во всей своей полноте преподаётся только церковью, то основных начал для педагогики должно искать в божественном откровении, понимаемом в духе и по учению православной церкви. 2) Учение православной церкви во всех своих пунктах, от самых высоких богословских истин до понятий самых простейших, связано внутренним единством и составляет стройную систему, в которой всё одинаково истинно и непреложно. Поэтому педагогика должна идти в согласии не только с основными истинами православного вероучения, но и с частными воззрениями православной церкви как вообще на человека и его назначение, так и в частности на разные предметы, имеющие отношение к воспитанию человека. 3) Учение православной церкви излагается систематическим образом во всей его полноте в науках, составляющих систему православного богословия; поэтому главными руководительными науками для педагогики должны быть признаны науки богословские, догматика, нравственное богословие, церковные правила и т. д. 4) Науки философские, естественные, социальные и другие, в особенности психология, физиология, гигиена и диэтика имеют несомненно важное влияние на развитие педагогических идей; но педагог обязан заимствовать из них лишь понятия, не стоящие в явном противоречии с учением православной церкви, и следовательно, должен смотреть на эти науки, как на второстепенные и вспомогательные. Педагогика, составленная на указанных здесь началах, имела бы весьма важные достоинства: была бы наукою в полном смысле, почерпая основания свои из твердо установленного учения православной церкви, была бы свободна от всякой односторонности и удержала бы за собой характер чисто русской науки, так как православие составляет существенный элемент нашей народной жизни. – Кроме теоретической или умозрительной стороны педагогики, вне ней предполагается другая сторона – практическая или опытная. В этом смысле педагогика есть система практических правил, которые почерпаются из наблюдений и опытов, а опыты и наблюдения в свою очередь поверяются теорией. Между теорией и практикой должно существовать внутреннее соотношение, а потому воспитательная практика у нас в России должна находиться в полном согласии со словом Божиим и учением церкви. Отсюда вытекают следующие основные положения для практической педагогики: 1) совершеннейших образцов воспитания должно искать в церкви ветхозаветной и новозаветной; 2) совершеннейших образцов для русского православного воспитания должно искать в практике русской православной церкви; 3) из многочисленных опытов и наблюдений истинный педагог должен избирать и применять к делу лишь правила и приемы, одобряемые или, по крайней мере, не возбраняемые словом Божиим и практикой церкви.

Вот педагогика, которую желательно было бы иметь в основе общественного русского воспитания. Но нет, и в этом деле мы не считаем возможным руководствоваться указаниями церкви. Мы сознаем, что надлежало бы нам составить свою православно-русскую педагогику, и не только сознаем, но одобряем эту мысль во всех официальных бумагах, и затем – избираем для своего руководства педагогику немецкую. В педагогике этой, как известно, два направления: одно – христианское, другое чисто материалистическое. Мы безразлично усвояем себе и то, и другое направление, но более склоняемся к последнему, так что в общем итоге педагогика наша представляется не столько христианскою, сколько языческою. Публицистика наша, обсуждая учебно-воспитательное дело с политической и нравственно-религиозной точек зрения, сводит свои рассуждения почти исключительно к решению следующих трех вопросов: какая система учения должна господствовать в наших гимназиях – классическая или реальная; кому надлежит поручать преподавание Закона Божия в училищах, одним ли священнослужителям в звании законоучителей, или и учителям – мирянам; во всех ли училищах положено достаточное число уроков по Закону Божию. Но решением этих вопросов не исчерпывается сущность предмета. Классическое образование в политическом и нравственно-религиозном отношениях с одинаковым удобством развивает молодежь и в хорошую, и в дурную сторону. Тоже нужно сказать и о реальном образовании. Преподавание Закона Божия в училищах принадлежит по праву священникам, но нет оснований отказывать в этом праве и учителям – мирянам, при том условии, конечно, чтобы они избирались из преданных церкви лиц, имея достаточные знания по Закону Божию и состояли под действительным, а не мнимым контролем церкви. Желательно и необходимо увеличить число уроков по Закону Божию во всех училищах; но слабость преподавания Закона Божия в наших училищах объясняется не малым числом уроков по этому предмету, а тем, что другие предметы преподаются вне всякой зависимости от Закона Божия и нередко с явными тенденциями к ослаблению религиозно-нравственного образования в воспитанниках. Истинная причина неудовлетворительности учебно-воспитательных наших уставов с точек зрения политической и религиозно-нравственной благонадежности заключается в принятом у нас понятии о воспитании. Истинное понятие о воспитании дано нам церковью. Знание и деятельность, по мысли церкви, стоять в неразрывном единстве. На деле, однако, мы не видим этого единства. Пагубное разделение между знанием и деятельностью, между верою и благочестием, последовало не у нас, а на западе, и получило свое начало в века так называемые схоластические, когда за недостатком веры и благочестия стали довольствоваться знанием и безжизненной формалистикой. Разделение это перешло и к нам в Россию, нашло место даже в духовно-училищных уставах и существует доныне во всех училищах от приходской школы до университета. Оно-то и служит главною причиной, почему воспитание у нас понимается ложно и на деле остается в крайнем небрежении. – Вслед за разделением тотчас же открылась надобность связать разрозненные части в одно целое, или по крайней мере найти для них такое соотношение, при котором обе части могли бы развиваться свободно, оказывая одна другой взаимное содействие. Задача чрезвычайно трудная. Училищные уставы пытаются разрешить ее возвышением нравственной части над учебною. Но во-первых, для этого нет оснований: учение и нравственность должны стоять на одной высоте. Затем, предпочтение нравственной части пред учебною отдается у нас только на словах, на деле же учебная часть повсюду стоит выше нравственной, притом же каждый начальник учебного заведения может понимать нравственность воспитанников по-своему. Один отдает предпочтение одним добродетелям, другой – другим. Вследствие этого, нравственная часть в училищах пошла ниже учебной и остаётся в небрежении. Она не допускает теперь развития, потому что лишена внутреннего содержания и не имеет определённых форм для своего выражения. Ученье в училищах не только отделилось от нравственности, не только пошло выше её, но и получило полное господство над нею. Училищная нравственность движется лишь в тех пределах, идёт лишь по тем путям, какие указываются ей учением. Прямому влиянию церкви она почти недоступна. От влияния семьи она устранена под тем предлогом, что «родители только развращают». Всё это вместе взятое приводит к тому, что училищная нравственность получает какой-то особенный, ей одной свойственный отпечаток. Это в собственном смысле учебная нравственность. Для жизни она непригодна. Оставляя училище, ученик оставляет в нём вместе со старыми учебниками и училищную нравственность. А потом… всё зависит от случая: попадёт он под влияние хорошей среды, он становится полезным деятелем в обществе, подружится с нигилистами – становится нигилистом и т. д. Напрасно дурное выполнение учебно-воспитательных уставов публицистика наша сваливает отчасти на учителей. Они обязаны держаться данных программ и учебников и в методах преподавания следовать указаниям министерских чиновников. Центр тяжести учебно-воспитательного дела – в «учебном комитете при министерстве народного просвещения». Существующие ныне в учебных наших заведениях программы и учебные книги отличаются двумя особенно выдающимися качествами, обширностью и чрезмерною научностью. Свет науки в них не проходит через особую среду, называемую педагогикой.

В итоге оказывается, что нынешние руководители русского общества, наука, печать и школа, по нравственным качествам своим таковы, что не только могут, но и должны были произвести в нем нигилизм. 1) Наука, печать и школа отклоняют русский народ от церкви, ослабляют в нем дух церковности и тем открывают доступ в русское общество неверию или, что тоже, нигилизму. Большею частью это делается само собой, независимо от их желания. Наука, печать и школа вносят в народное наше сознание массу новых идей, понятий, правил, воззрений, начал, и тем вытесняют из него начала и понятия, вложенные церковью. Затем нельзя не признать, что новые факторы общественной жизни, наука, печать и школа, работают в нашем обществе с ревностью, свойственной всем неофитам. Они распространяют свое учение систематически, методически, по всем правилам социальной педагогики, и потому не диво, что дух мирского образования торжествует в нашем обществе, а дух церковный все более и более ослабляется. Вот в этом-то ослаблении церковного духа и заключается первичная причина нашего неверия или, что тоже, нигилизма. 2) Наука, печать и школа производят усиленно в нашем обществе либерализм и тем подготовляют почву для нигилизма. Либерализм нельзя отождествлять с христианскою свободою: он даже противоположен ей. Указав несколько примеров практического проявления либерализма в области свободы личной, семейной и общественной, в администрации, судебных учреждениях и земстве, примеров, удачно схваченных с натуры, автор определяет наш русский либерализм и его отношение к нигилизму. Либерализм, говорит он, нередко смешивают с нигилизмом. Но это понятия хотя и сходные между собою, но нетождественная. Нигилизм есть отрицание; он действует непреимуществу в области мысли; сущность его – неверие, безбожие, отрицание религии. Либерализм, напротив, есть только свободное отношение к авторитету. Либерал не отрицает ни религии, ни закона, ни власти, ни установленных в обществе приличий: он только не хочет повиноваться им. Все авторитеты, по его понятиям, должны находиться в подчинении его произволу. Под словом либерализм нужно разуметь то самое, что в старые годы называлось просто распущенностью, разузданностью, развращением нравов и мыслей. Понимаемый в этом значении либерализм, очевидно, далек от того, чтобы стоять на одной линии с чистым нигилизмом. Но столь же очевидно и то, что оба эти направления находятся в близком родстве между собою, что они взаимно помогают друг другу: либерализм представляет собою разработанную почву для нигилизма; нигилизм, глубоко проникающий в эту почву своими корнями, тем самым укрепляет и удобряет её. Близость этих двух направлений велика до такой степени, что во многих случаях трудно бывает различить, где одно из них начинается, а другое оканчивается. Вот почему удачно разделяют нигилистов на оседлых и бродячих: первые пользуются и злоупотребляют своими гражданскими правами, последние находятся на нелегальном положении. Солидарность тех и других заключается в стремлении разрушить настоящий строй общества в смысле западного социального прогресса. Настоящих вполне сформированных нигилистов у нас не много, но нигилистов в зародыше, в первых фазах развития – тьма тьмущая. 3) Наконец, наука, печать и школа производят нигилизм не только посредственно, но и непосредственно, через выработку понятий, прямо приводящих к неверию, т. е. к нигилизму. Наша наука служит только отражением западноевропейской науки и, конечно, отражает более или менее верно как достоинства, так и недостатки последней. Европейская наука развивается ныне совершенно независимо от религии. В Англии философия остановилась на материализме, во Франции – на сенсуализме, в Германии – на скептицизме: нигде она не оставляет места для веры в Бога! В России она ещё не выработала своего особенного направления, но только потому, что, строго судя, и самой-то философии у нас пока ещё нет. Зато у нас появилось нечто такое, что служит теперь на удивление всей Европе. Не имея сил создать что-нибудь положительное по части безбожного философствования, мы остановились на простом отрицании и этот результат своего ничтожества в области мысли весьма удачно обозначили словом нигилизм.

Безуспешность всех предпринимавшихся доселе мер против нигилизма объясняется, во-первых, тем обстоятельством, что его считали отрицанием коренных оснований семейной, общественной и государственной жизни, тогда как на самом деле он есть неверие, безбожие, и следов. явление церковно-общественное; во-вторых, тем, что борьба с нигилизмом ведётся у нас под предводительством государства, а не церкви. Государство поражает в нигилизме преимущественно внешние его проявления, действует против его преимущественно внешними средствами, довольствуется в поражении нигилизма преимущественно внешними результатами. До сущности нигилизма оно никогда не достигает; на внутреннюю, сокровенную его природу оно не оказывает никакого воздействия; достигнуть полного и окончательного истребления нигилизма оно не может. Всё это могла бы сделать церковь. Но для этого нужна ей полная свобода действий которою она теперь не пользуется. Для этого ей нужно иметь перед собою точно выработанную программу, которая также ещё не выработана. Нужно устранить условия, подавляющие внутреннюю жизнь церкви. Нужно поставить церковь в возможность проявлять свои духовные, благодатные силы полно, свободно, без всяких задержек и ограничений. Нужно оживить, возвысить, укрепить в ней дух церковности. Под духом церковности должно разуметь живое и деятельное признание каждым членом церкви своего общения со всеми другими членами, живое и деятельное участие верующих в общей церковной жизни, под верховным главенством самого Иисуса Христа. Этот дух и нужно нам оживить, укрепить и возвысить, для борьбы с нигилизмом. Почин в этом великом деле должна принять на себя иерархическая церковь. Привлечение всех ко Христу, единение всех со Христом через церковь и в церкви – вот конечная цель, к которой должна иерархическая церковь стремиться во всех своих мероприятиях по воздействию на православное русское общество. Она должна неуклонно преследовать эту цель, во-первых, в устройстве своих учреждений правительственных, благотворительных и т. д. На всех учреждениях церкви, хотя бы и чисто внешних, должна неизменно лежать печать церковности; без этого они сливаются с общими учреждениями государства и теряют право на свое исключительное положение в обществе. Она должна, во-вторых, неуклонно преследовать эту цель при совершении внутренних церковных действий, каковы учение, богослужение и управление совместно верующих. Чем меньше пастыри церкви будут думать при этом о своем «положении», о своих «правах», о своей «независимости», тем сильнее, тем могущественнее будет их влияние на народ. Иерархическая церковь, наконец, должна неуклонно преследовать указанную выше цель, т. е. усиление духа церковности в нашем обществе, во всех тех случаях, когда от неё ожидается или требуется руководительное влияние на общество по его делам и учреждениям, имеющим какой бы то ни было нравственный интерес. На иерархической церкви лежит прямая обязанность всеми зависящими от неё средствами способствовать тому, чтобы общество наше исполняло всякое доброе дело во имя Христа, а не во имя прогресса, от имени церкви, а не во имя цивилизации. Направляя свою деятельность по указанным здесь путям, иерархическая церковь несомненно достигнет весьма благотворных результатов по оживлению церковного духа в обществе. Но, разумеется, эти результаты могут оказаться вполне благоуспешными лишь при том условии, если и общество со своей стороны будет оказывать иерархической церкви должную поддержку.

От общества же нам надо желать: 1) чтобы оно первее всего перестало выделять себя из церкви, перестало мыслить себя, как что-то существующее вне церкви; 2) чтобы общество наше перестало смотреть на пастырей церкви, как на людей как будто нарочно поставленных только для того, чтобы русскому обществу можно было сваливать на них свои погрешности, пороки и заблуждения; 3) чтобы наше общество оставило эту неуместную, неприличную и, так сказать, противоестественную привычку учить пастырей церкви, вместо того, чтобы учиться у них и 4) чтобы общество наше само, наконец, поняло, что бесшабашное либеральничанье есть дело решительно недостойное мыслящих людей, и само приняло меры к устранению этого вопиющего зла.

Во всяком благоустроенном обществе действуют силы либеральные и силы консервативные. К первым относятся преимущественно наука и печать, к последним – администрация, суды, общественное воспитание, земство и т. д. И те и другие силы должны действовать соответственно своей природе: силы либеральные должны направлять общество к поступательному движению вперёд, силы консервативные должны задерживать это движение или, что тоже, охранять существующий порядок вещей. Свобода либеральных деятелей общества должна быть поставлена под защиту закона, но тот же закон обязан принять под свою защиту и права охранительных деятелей общества, то есть обязан поставить их так, чтобы они могли отправлять свою деятельность, не подвергаясь при этом слишком сильному давлению со стороны либеральных общественных сил.

Покончив с анализом содержания первого выпуска рассматриваемого исследования, сделаем в следующий раз посильную оценку этой книги.

Приметы⁵⁶, которые живёт наше простонародье, множество. Их можно разделить на следующие три разряда: А) приметы, выведенные из действительных наблюдений над окружающей природой, привычками и свойствами домашних и других животных; Б) приметы суеверные, возникшие из мифических представлений и В) приметы, сложившиеся под влиянием вообще наклонности народного ума во всём находить аналогию и соотношение.

А) По своему характеру первоначального быта пастушески-земледельческого, человек всецело отдавался матери-природе, от которой зависело всё его благосостояние, все средства его жизни. Понятно, с каким усиленным вниманием должен был он следить за её разнообразными явлениями, с какой неустанной заботливостью должен был всматриваться в движение небесных светил, их блеск и потухание, в цвет зари и облаков, прислушиваться к ударам грома и дуновению ветров, замечать вскрытие рек, распускание и цветение деревьев, прилёт и отлёт птиц и прочее. Живое воображение налету схватывало впечатления, посылаемые окружающим миром, старалось уловить между ними связь и отношение, и искало в них знамений грядущей перемены погоды, приближения весны, лета, осени и зимы, наступления жаров или холода, засухи или дождевых ливней, урожая или бесплодия, и т. п. Не зная естественных законов, народ не мог понять, почему известные причины вызывают известные последствия; он видел только, что между различными явлениями и предметами существует какая-то таинственная близость, и результаты своих наблюдений выразил в приметах, которые, переходя из рода в род, удержались в памяти народной до настоящего времени. Само собой разумеется, что приметы, в основании которых лежит опыт и которые живут в памяти нашего народа по сие время, достались ему не только как наследство от предков наших славян, но перешли и от других народов путём сближений и заимствований. Кто не знает, что такие странные книги наши, как: Громовник, Остролог, Острономия, Воронограй и т. п. – все не русского происхождения, а произведение запада. Не подлежит сомнению, что запас старинных примет, перешедших по наследству от наших предков или от других племён, наше простонародье пополняло и пополняет своими новыми. Приведём хотя несколько примет, которые основаны на опыте-наблюдении, и которых придерживается наше простонародье⁵⁷.

а) Приметы по солнцу и облакам. Солнце с красною зарёю заходят и со светлою восходит – к ведру и ясному дню. Красная вечерняя заря – в ветру. В тучу тёмное облако садится – к дождю. В тумане – тоже. Сильно при закате сияет – к большому ветру. Тупые и редкие лучи солнца при закате или восходе – к дождю. Светлое облако пред восходом солнца – хороший день. Темноватое – пасмурный или дождливый. Меняющее цвета облако – к дождю. Красные облака – к дождю. При полудневном ветре – к порывистому ветру и непогоде. Если при этом лучи солнца темнеют, то ожидай грозы. Кучею облака при восходящем солнце – к переменной погоде. Из тёмного облака солнце появляется с большим жаром – к грозе. Солнце парит и тишина в воздухе – к большой грозе и дождю. Красного цвета солнце на восходе – к большому ветру. Солнце в тумане – к дождю. Различного цвета лучи восходящего солнца – к пасмурной или дождливой погоде. Тоже предвещает жёлтый, белый, или зелёный восход солнца. Круг около солнца не разделяющийся при исчезновении – к доброй и сухой погоде. Если круг разорвётся, то со стороны разрыва кольца будет ветер. Если круг темноватый зимою – предвещает стужу, летом – дождь и ветер. Круг зеленоватый или красноватый пред восходом или заходом солнца – дождь или ветер на несколько дней.

б) По луне. Если новый месяц в три дня оглядится, то весь месяц будет ведраный. Когда месяц родится вниз рогами (к югу), то зимою будет теплый, а летом жаркий месяц; когда рогами вверх, то зимою холодный, а летом ветряный. Рога к верху, при чем нижний крутой, верхний отлогий, то первая половина месяца зимой холодная, летом ветряная; если же верхний рог круче, а нижний отложе, то та же примета на вторую половину месяца. Рога луны остры и ярки – к ведру. Круты – к морозу. Отлоги рога – к ненастью. Тусклый месяц – к мокроте. Ясный – к суху. В синеве – к дождю; в красне – к ветру; с ушами – к морозу. Ясная кругловидная луна – зимой к стуже, летом к ведру. Кольцо вокруг луны – к ветру.

в) По звездам. Когда млечный путь светит, то будет хорошая погода. Когда же кажется, что звезды в нем словно бегут, то будет ветер. Черные круги около звезд – к дождю. Белые и красные – к ведру. Темные, зеленые и бледные – к дождю. Сильно блестят звезды летом к жаре, зимой – к морозу. Темнеют к переменной погоде, ветру и грозе. Мало звезд видно – к пасмурной погоде и дождю, а откуда лучи звезд будут длиннее – оттуда будет ветер.

г) По воздушным явлениям. Гром зимой – к сильным ветрам. Пушистые инеи – к ведру. Вечерняя роса – к ведру. Туман падает (не поднимается) – к ведру, поднимается – к ненастью. Высокая и круглая радуга – к ведру, пологая и низкая – к ненастью. Большие дождевые пузыри – к ненастью и пущему дождю. Ранняя роса летом, а осенью иней – к ведру. Дым столбом – к морозу или к ведру. Когда дым без ветра бьет к земле летом к дождю, а зимой – к снегу.

д) По животным и птицам. Скот ложится под кровлю – к ненастью, а на дворе – к ведру. Свинья чешется – к теплу; визжит – к ненастью; солому таскает – к буре. Лошадь храпит – к ненастью, фырчет – к дождю, трясет головой и закидывает к верху – к ненастью. Собака валяется – к ненастью, траву ест – к дождю. Кошка лижется – к ненастью; моется, лижет лапу – к ведру; морду хоронит к морозу, либо к ненастью; в печурку садится – к морозу, непогоде; скребет пол к ветру и метели; стену дерет к непогоде; крепко спит к теплу; лежит брюхом или рыльцем вверху–к теплу. Дворовая птица ощипывается – к ненастью. Курица на одной ноге стоит–к стуже; наседка сажает под себя цыплят – к ненастью. Вороны в кучу собираются – к ненастью; купаются – тоже; каркают стаей летом к ненастью, а зимой – к морозу. Воробьи в пыли купаются или щебечут – к дождю. Ласточки низко летают к дождю, а высоко – к ведру⁵⁸.

Сгруппированные нами простонародные приметы по солнцу, облакам, луне, звездам и воздушным явлениям более или менее верны, смотря по степени верности самых наблюдений: большая или меньшая яркость солнечных лучей, цвет луны, свет звезд и направление дыма определяются степенью влажности и сухости воздуха, от чего зависят также и ясная погода или ненастье, морозы или оттепель; на том же основании падение тумана на землю сулит непогоду, а туманы, поднимающиеся к верху, предвещают ведро, равно как красный огонь в печи – мороз, а бледный – ненастье или оттепель, треск и искры от зажженной лучины – ненастье (то есть воздух влажен и дерево отсырело) и т. п. Есть доля достоверности в простонародных приметах и по животным и птицам, потому что нельзя отрицать в животных того инстинкта, которым они заранее предчувствуют атмосферные перемены и свое предчувствие заявляют различно: пред грозой и бурей рогатый скот глухо мычит, лягушки начинают квакать, воробьи купаются в пыли, галки с криком носятся стаями, ласточки низко шныряют в воздухе и т. п.⁵⁹.

(По поводу книги «Чего надо желать для нашей церкви», изд. под редакцией Н. В. Елагина. Выпуск 1. С.-Петербург. 1882).

В предыдущих двух статьях, анализируя содержание последней книги г. Елагина, мы старались обнаружить только внутреннее строение её, скелет мыслей, не передавая подробностей и частных деталей. Из вашего анализа можно видеть, что книга г. Елагина заключает целую систему исторического мировоззрения на судьбы русской церкви, государства и народа, довольно полную, простирающуюся на все стороны церковно-общественной жизнедеятельности. Эта система, в общих чертах своих, довольно полна и верна самой себе и представляет profession de foi известной группы наших канонистов. В этом отношении мы можем лишь повторить только прежде высказанное нами желание, чтобы представители и других направлений в области церковной каноники с такою же откровенностью и прямотою, в такой же системе и полноте высказали свои начала и провели их по всем отраслям и сторонам современной жизни русской церкви. Ограничиваемые и умеряемые взаимно одна другою, эти системы привели бы нас к золотой середине, в которой, говорят, заключается истина.

К сожалению, до сих пор не появлялась у нас в России другая подобная система историко-канонического мировоззрения, с противоположным или сколько-нибудь отличным направлением, – и мы можем судить об изданных г. Елагиным книгах только по ним самим, по внутреннему их содержанию без всякого сопоставления с возможными системами других направлений в области каноники. Нельзя же ведь считать законченными системами полемические статьи, иногда очень бранчивые, направленные против изданий г. Елагина.

Приступая к оценке последней книги г. Елагина, мы прежде всего должны заметить, что она заключает в себе собственно теорию и имеет все достоинства и недостатки, свойственные теориям вообще. Она есть произведение кабинетного человека, который не непосредственно соприкасается с фактами действительной жизни, а в их отражении в беллетристике, периодической печати, общественном мнении или общественных толках, иногда разноречивых, и в этом виде систематизирует их по известному логическому плану, не обращая внимания на то, что многие приводимые автором частности не укладываются в этот план, не гармонируют с ним и противоречат один другим. Метод исследования автора, по-видимому, дедуктивный; но на самом деле он скорее отзывается произвольным, теоретическим синтезом и заключает в себе все его недостатки.

Дедуктивный метод мы понимаем как обратную сторону метода индуктивного. Оба они относятся к числу положительных методов знания. Индукция или наведение идет от частного к общему, дедукция, наоборот, от общего к частному. Индукция, разлагая исследуемые явления на составные их части, анализируя их, подводит их на основании известных признаков, под известные группы и в этих группах отыскивает общие признаки, общие начала и основные законы, управляющие известными группами явлений. Дедукция, наоборот, начинает с того, чем кончила индукция, т. е. с общих положений, выработанных индукцией, и их светом освещает подробности, проверяет их и сообщает им особую прочность и устойчивость в общей семье однородных или родственных явлений. Иначе говоря, дедуктивный метод есть проверка и пересмотр данных, полученных путем индукции.

Обращаясь к книге г. Елагина мы видим, что факты церковно-общественной жизни, подтверждающие его систему историко-канонического мировоззрения, не анализированы и не проверены тщательно. Этой-то ахиллесовой пятой автора книги и воспользовались многие противники его по поводу первой его книги «Белое духовенство и его интересы» и выставили целый ряд житейских фактов, опровергающих его положения и доводы. Между прочим, мы укажем на книгу г. Старова «В защиту белого духовенства» и на «Записки сельского священника» в «Русской Старине» за настоящий год, о которых почему-то г. Елагин умалчивает в своей полемике со своими антагонистами. Недостаток тщательной проверки фактов замечается и в новой книге г. Елагина, хотя и в меньшей сравнительно мере.

Чуть ли не главною причиною необследованности фактов, подлежащих рассмотрению новой книги г. Елагина, служит то обстоятельство, что автор её пользовался сведениями о современной действительной жизни вообще и быта православной церкви и духовенства в частности преимущественно из современной периодической печати. Местами он цитирует только стереотипные выражения нашей периодической прессы и резюмирует более или менее замечательные в каком-либо отношении статьи, касающиеся церковно-общественных интересов, – например, известную уже нашим читателям статью Вл. Соловьева «О духовной власти в России». Постоянно обращаясь к современной литературе и печати, книга г. Елагина несомненно выигрывает в интересе современности и от начала до конца поддерживает внимание к себе со стороны читателей. Но вместе с тем нужно сознаться, что современная беллетристика и пресса наша весьма неудобна для исследования по ней какой-либо стороны современной нашей жизни, а тем более церковно-общественной. При разнообразии направлений, тенденций, личных наклонностей, взглядов и вкусов жрецов нашей печати, один и тот же предмет, одно и то же явление жизни могут быть представлены и действительно изображаются иногда с диаметрально-противоположных сторон: что для одного бело, то для другого может быть чёрным. То же нужно сказать и о сфере суждений нашей печати. Конечно, возможна проверка газетных сведений, суждений, толков и пересудов, критическоe отношение к ним и выбор более достоверных и надёжных сведений и суждений; но, во-первых, это весьма трудно, а во-вторых, незаметно в рассматриваемой нами книге. Автор её, например, с одинаковым доверием пользуется суждениями и либеральных, и охранительных органов печати, если они мало-мальски подходят к его воззрениям, не замечая радикальной противоположности между этими суждениями по существу их. Так, например, автор книги во многих местах её является сторонником централизации власти и в церкви, и в государстве. Но в одном месте, ратуя за расширение прав православной русской церкви, он хватается за доказательства либералов в пользу децентрализации власти и говорит, между прочим, следующее: «Продолжительные, внимательные и беспристрастные наблюдения над церковно-государственной жизнью в нашем отечестве показывают, что… для устранения ныне условий, препятствующих ныне государству выполнять с безукоризненной точностью свои обязательства относительно церкви, существует только один вполне практический и вполне рациональный способ. Это именно способ, уже более двадцати пяти лет практикуемый нашим государством в его преобразовательной деятельности по всем отправлениям и отраслям общественной жизни русского народа. Мы разумеем ослабление государственной централизации, расширение местного и личного самоуправления» (стр. 68).

Не анализируя тщательно готовых понятий и суждений, ходящих в обществе и печати и иногда противоположных между собою, автор книги г. Елагина часто допускает внутренние противоречия себе самому. Нужно ему доказать высокое значение и достоинство русской православной церкви, он вторит в этом случае апологетам современного положения русской церкви; если же он доказывает необходимость улучшений в церковной сфере, то изображает эту сферу такими мрачными красками, какими могут описывать её только враги церкви, и т. д. Так, например, отыскивая источники и питомники русского нигилизма, автор выгораживает нашу церковь от этого зла и говорит о ней следующее: «жизнь церкви не иссякла, она не ослабела в своём направлении. Нет, напротив: чем далее она течёт, чем шире разливается, тем более вносит в человечество оплодотворяющих начал, тем более производит живых организмов, и эти организмы миллионами и биллионами плодятся, действуют и умирают, полагая смена для новых оплодотворений, для новой жизни… Осмотритесь кругом, проникните во все тайники церковной жизни, и вы увидите, что жизнь эта, даже и теперь, несмотря на все недостатки во внешних отношениях и внешнем устройстве нашей церкви, бьёт повсюду ключом, прорывается везде с неудержимою силой» (стр. 114 и 115). – В другом же месте, говоря об этих внешних недостатках нашей церкви, происходящих от государственной опеки, автор рисует обратную сторону церковной жизни, полной застоя и различных неурядиц. «Полагаясь во всём на всесильную помощь государства, – говорит он, – епископы почти вовсе прекратили миссионерскую деятельность церкви; совсем уничтожили в течении нескольких веков успешно действовавший огласительный институт; допустили до полного расстройства блестящим образом организованную в первые три века церковную благотворительность; ослабили до последней степени открытую церковную дисциплину и многие из самых существенных отправлений церковного суда, наприм. суд над еретиками, над нарушителями церковных заповедей и т. п., передали гражданским судебным местам. И в течении многих веков все шло, по-видимому, как нельзя лучше: народы обращались в христианство целыми массами по одним приказам государей; окрещённые в малолетстве христиане возрастали без научения истинам веры и тем не менее оставались неизменно в глазах духовных и светских властей православно верующими; церковная благотворительность признавалась ненужной в виду принятия на себя государствами обязанности устраивать больницы, богадельни, странноприимницы и т. д.; раскольники, еретики, богоотступники примирялись с церковью, или «исправлялись» без всякого воздействия на них со стороны церкви, одними гражданскими пытками, истязаниями и нередко смертными казнями. Чем же, однако, всё это закончилось? Горько признаться, но истины утаить невозможно: закончилось это тем, что мы видим в настоящее время. Добрая половина церковного делания остаётся у нас теперь в застое. Церковь не делает многих дел, потому что передала их государству; но и государство, оставляя эти дела за собою, не считает, однако, удобным исполнять их в должном согласии с их существом и с требованиями «церкви» (стр. 94).

Положим, в приведённом примере ещё можно усмотреть посредствующее понятие, соединяющее между собою два противоположных отзыва о нашей церкви, хотя это понятие и не даётся сразу. Но есть в книге и более прямые и решительные противоречия, особенно в суждениях о западно-европейской цивилизации, которая иногда ставится в образец русским порядкам, иногда же всецело и почти безусловно порицается.

Усилению подобных противоречий, рассеянных в книге в значительном количестве, немало содействует самый тон её, довольно резкий и перехватывающий через край умеренности. Нигилизм у него почти отождествляется с либерализмом, и о последнем есть несколько суждений, противоположных одно другому. В одном месте автор ещё довольно снисходительно отзывается о либерализме и даёт ему даже некоторые права гражданства, если он существует совместно с другим противоположным направлением и умеряется им. «Наряду с охранительными силами, все тормозящими, все притягивающими к центру, – говорит автор, – должны действовать силы либеральные, дающие всему простор и свободу. Но при этом безусловно необходимо, чтобы те и другие силы находились в должном равновесии между собою. При отсутствии этого условия общество погибает – всё равно, будет ли оно давать в себе преобладание силам либеральным или силам охранительным». Беда наша в том, что мы не только держимся либерального направления, что само по себе отнюдь не предосудительно, но и доводим его в себе до либерализма, то есть до односторонности, до крайности (стр. 165). Всё это правда, и мы охотно соглашаемся с автором в этом пункте, за исключением непонятного для нас тонкого разграничения между либеральным направлением и либерализмом. Но нам кажутся слишком резкими и крайними те слова автора, где он роднит либерализм с нигилизмом и чуть не отождествляет с последним. «Под словом либерализм, – говорит он, – нужно разуметь то самое, что в старые годы называлось просто распущенностью, разнузданностью, развращением нравов и мыслей. Понимаемый в этом значении либерализм, очевидно, далёк от того, чтобы стоять на одной линии с чистым нигилизмом. Но столь же очевидно и то, что оба эти направления находятся в близком родстве между собою, что они взаимно помогают друг другу: либерализм представляет собой разработанную почву для нигилизма; нигилизм, глубоко проникающий в эту почву своими корнями, тем самым укрепляет и удобряет её. Близость этих двух направлений велика до такой степени, что во многих случаях трудно бывает различить, где одно из них начинается, а другое оканчивается. Вот почему удачно разделяют нигилистов на оседлых и бродячих; первые пользуются и злоупотребляют своими гражданскими правами, последние находятся на нелегальном положении. Солидарность тех и других заключается в стремлении разрушать настоящий строй общества в смысле западного социального прогресса. Так и должно быть по учению слова Божия: неверие и развращенность в нём слова почти однозначащие. Вот почему и мы, говоря о нигилизме, не делали строгого разграничения между либерализмом и нигилизмом и вследствие того, не стесняясь, говорили о повсюдной у нас распространённости нигилизма. Настоящих, вполне сформированных нигилистов у нас не много, но нигилистов в зародыше, в первых фазах развития, в «куколках – тьма тьмущая» (стр. 177 и 178). «Жестоко слово сие – повторим вместе с автором, – и способно не расположить многих читателей в пользу рассматриваемой книги, а скорее оттолкнуть их от неё и ещё более ожесточить в противоположном направлении».

Автор сам сознает резкость своего тона и своих суждений и извиняется в них пред читателем. «Не злоба, не раздражение, не ненависть к чему бы то ни было руководить нашими мыслями, – говорит он; мы руководимся лишь чувством истины и горячей, искренней, благоговейной любовью к церкви и отечеству» (стр. 195). Охотно верим и этому заявлению автора, но думаем, однако, что истина и сама по себе светла для того, чтобы не оттенять её уже слишком густыми, черными красками, способными лишь ослабить или испортить общее впечатление от неё.

Есть и ещё одна черта в книге г. Елагина, которая придаёт особенный острый запах её резкостям и крайностям: это именно какой-то самоуверенный, решительный тон, как будто рассчитывающий на свою влиятельность в решении судеб русской православной церкви. Установив, как и с каких точек зрения могут быть различаемы одни от других права государства в союзе с церковью по их относительному значению и достоинству, автор указывает «главные начала или критерии, с которыми должно сообразоваться при определении, какие из этих прав и обязательств должны оставаться в церковно-государственном нашем праве, и какие должны быть исключены из него» (стр. 89). «Желания наши, – говорит он несколько далее, – проникают в самую глубь союза между государством и церковью, обнимают собой всевозможные между ними отношения и, как думается нам, заключают в себе достаточно данных для составления общего плана, по которому правительственная власть, при содействии всех разумных общественных сил, может удобно улучшить положение нашей церкви по её отношениям к государству» (стр. 95). На этот самоуверенный наставительный тон указывают антагонисты г. Елагина, как на признак претензии автора влиять на высшие правительственные сферы и рекомендовать им свои проекты к осуществлению. Мы с своей стороны не разделяем этих предположений, но полагаем однако же, что лучше было бы не подавать никакого повода к подобным предположениям, если автор желает действовать исключительно силой убеждения на какие бы то ни было сферы, высшие или низшие.

Мы смотрим на книгу г. Елагина не как на программу действий в известном направлении по отношению к церкви, а как на теорию взаимных отношений между церковью и государством. Теория эта отличается цельностью и законченностью историко-канонического мировоззрения и верностью своим основным началам в общих чертах; но разработка частностей в этой теории оставляет желать ещё очень многого. Да и в том случае, если бы она тщательно и безукоризненно была разработана во всех подробностях и частных деталях, – едва ли бы она могла иметь права на исключительное или преобладающее значение и влияние пред теориями других направлений. И в области церковной каноники, как и вообще в жизни, существуют два противоположных направления – консервативное и либеральное, которые могут и должны существовать совместно, взаимно умеряясь одно другим. Теория в книге г. Елагина принадлежит консервативной партии в области церковной каноники; но полной и законченной теории противоположного направления мы пока ещё не имеем.

Н.И.

Б) Приметы, выведенные из действительных наблюдений над природой, нравами, привычками и свойствами домашних и других животных, имеют тесную связь с приметами, возникшими из мифических представлений. Древнейшее язычество состояло в обожании природы, и первые познания о ней человека были вместе и его религией; поэтому действительные наблюдения часто до того сливаются в народных приметах с мифическими воззрениями, что довольно трудно определить, что именно следует признать здесь за первоначальный источник. Многие приметы вызваны, по-видимому, наблюдением над природой, нравами, привычками и свойствами домашних и других животных. Но с другой стороны, если взять в соображение ту важную роль, какую играют в мифологии зооморфические олицетворения светил, бури, ветров и громовых туч, то само собой можно полагать, что те же приметы явились из баснословных представлений. По крайней мере, о некоторых приметах, соединённых с птицами и зверями, положительно можно сказать, что они нимало не соответствуют настоящим привычкам и свойствам животных, а между тем легко объясняются из мифических сближений. Несомненное средство многих суеверных примет с мифическими представлениями и языческими верованиями подтверждается и свидетельством старинных памятников, которые причисляют их к учению «богоотметному», еретическому. «Се бо не погански ли живем, – говорит Нестор, – аще усрести (во встречу) верующе? аще бо кто усрящет чернориза, то возвращается, ли единец, ли свинью (или конь лысь); то не поганскы ли се есть? Се бо по дьяволю наученью кобь сию держать, друзии же и завыханью веруют, еже бывает на здравие главе. По сями дьявол лести и другими нравы, всяческими лестьми превабляя ны от Бога». Те же «поганские» приметы указывает и пр. Феодосий Печерский. В слове Кирилла Туровского о мытарствах сказано: «15-е мытарство – всякая ересь, иже веруют в стречю, и в чох, и в полаз, и в птичий грай и в ворожбу». В славянском дополнении к древнему переводу слова Григория Богослова читаем: «ов присягакостьми человечами творить, ов кобени пътичь смотрить, ов съретения сумьниться». Подобные указания продолжаются в памятниках разных веков до позднейшего времени; но самое полное исчисление суеверных примет встречаем в статье, известной под названием: «О книгах истинных и ложных». Большинство списков этой статьи относится к XVI и XVII столетиям. Замечательно, что мифические представления и языческие верования, под влиянием которых сложились суеверные приметы, давно позабыты или почти совсем забыты, а между тем самые приметы, порождённые верованиями и представлениями языческими, сохранились в среде нашего простонародья и по настоящее время. Предлагаем вниманию читателя хотя несколько простонародных примет этого рода.

а) На старинном метафорическом и мифологическом языке солнце уподоблялось зеркалу. Это дневное светило, по воззрению язычника, вело постоянную борьбу с демонической силой мрака и холода. Борьбой божественного светила с нечистой силой объяснялись и солнечные затмения: нечистая сила нападала на божественное светило, захватывала его в свою пасть и готовилась пожрать перед глазами смущённого язычника. «Погибе, съедаемо солнце!» – вот обычное выражение, с которым старинные летописцы относились к солнечному затмению. В затмениях солнца до самого позднейшего времени видели «недобрые знамения». Вероятно, когда первоначальный смысл метафорического и мифологического языка затерялся, то и явилась примета, что разбитое зеркало предвещает несчастье или смерть. Не только такие редкие явления, как солнечные затмения, но и ежедневный восход и заход светила играли весьма важную роль в древнейших верованиях. С восходом солнца – с рассветом дня соединялось все благое, все предвещающее жизнь, урожай, прибыток, а с закатом солнца – с наступлением ночи или мрака – всё недоброе, смерть, бесплодие, убыток, несчастье. Отсюда объясняются и народные приметы: солнышко закатилось – не бросай на улицу сора, пробросаешься – разоришься; не починяй тогда и новой ковриги, а то хлеб будет не в спор, да пожалуй и всё расстроится хозяйство. Если уж необходимо приняться за ужином за целый хлеб, то первую отрезанную горбушку не есть, а после трапезы приставляют её к початой ковриге, чтобы она казалась нетронутой. Отдавать деньги в ночи – нехорошо, не будут водиться; по захождении солнца крестьяне, из боязни объесть, не сводят счетов, не ссужают в долг и не дают из дому никакой вещи. Не должно глядеть в окно до утренней зари – грешно; нельзя оставлять на стол нож – лукавый зарежет. Если жеребенок (сосуд) резвится на пастбище вечером, при закате солнца, то его непременно в течение года съест волк; а если играть поутру, при восходе солнца, то будет хорошо расти и уцелеет от хищного зверя. Когда мать купает ребенка на ночь, то не должно выливать воды до утреннего рассвета; несоблюдение этого правила может повредить ребенку. На ночь следует покрывать кадку с водой и кринку с яствами, чтобы не нагадил в них нечистый. По суточному движению солнца определялись страны света и представления об этих странах. Страна, где рождается солнце, откуда несёт оно дневной свет и жизнь миру, – страна счастливая, благодатная; напротив, страна, где заходит солнце, – страна смерти и ада, печального царства вечной тьмы. Отсюда легко могла возникнуть примета: когда корова принесёт телёнка, то прежде всего обращают внимание, как он ляжет: если голова его обращена к востоку – телёнок вырастет, а если на запад – то непременно падёт. По солнечному движению человек определял своё отношение и к другим странам света. Юг – сторона, где полуденное солнце блестит наиболее ярким светом и откуда веют тёплые весенние ветры; север же – страна холодных ветров, зимней вьюги и ночного мрака. Как восток противополагается западу, так юг – северу; подобно западу, север в народных преданиях представляется жилищем злых духов. Эта противоположность юга и севера сочеталась или совпадала в народном воззрении со сторонами правой и левой, так как человек в древности обращался всегда для молитвы к востоку и следовательно с правой руки имел полуденный юг, а с левой полночный север. После этого нетрудно понять появление поверий и примет, соединённых у нашего простонародья с правою и левою сторонами. По убеждению простолюдинов с правой стороны руки человека стоит добрый ангел, а с левой – злой; не плюй направо, чтобы не отогнать от себя ангела-хранителя; плюнешь налево – попадёшь в черта, и потому советуют, вставая поутру с постели, плевать в левую сторону и растирать слюну ногою: этим средством прогонишь нечистого, и в тот день он уже не будет записывать за тобою грехи. Спать на правом боку почитают за грех, ибо можно задавить ангела-хранителя (полтав. губ.). Вставать с постели должно правою ногою, встанешь левою – весь день будешь не в духе, брюзглив и невесел; обуваясь и снимая обувь, следует начинать с правой ноги; кто, входя в дом, ступит наперед правою ногою, того ждёт хороший приём. Чешется правый глаз – на милого смотреть, левый – к плачу; чешется правая ладонь – получать деньги (прибыль), левая – отдавать (убыток); правое ухо горит – слышать добрые вести или похвалу, левое – слышать худые вести и брань; в правом ухе звенит – вспоминают друзья, в левом – корят недруги и т. д.⁶²

б) Ночные светила: месяц и звёзды, как представители священной для язычника стихии светоносной, были почитаемы в особенных божественных образах. Следы обоготворения этих светил и ожидания от них даров плодородия замечаются в простонародных поверьях, поставляющих успех и прибыль в предпринимаемых делах и работах в прямое соотношение со временем возрастания луны, – и в приметах об урожае и погоде по сиянию месяца и звёзд. Подобно тому, как с восходом солнца связываются добрые предвещания, а с заходом – худые, так и месяцу придаётся счастливое значение в период его возрастания (от рождения до полнолуния) и несчастливое в период ущерба. Когда увидят в первый раз молодой месяц, то нарочно хватаются за карман и верят, что после этого богатство станет возрастать, и деньгам перевода не будет. О ребёнке, родившемся в новолуние, думают, что он долговечен. Время возрастания луны считается у наших крестьян наиболее удачным для начала работ и предприятий, а время ущерба – менее или совсем неблагоприятным. При стареющем месяце не начинают посевов. Хлеб, посеянный в новолуние, хотя растёт и зреет скоро, но колос его будет не богат зёрнами, а хлеб, посеянный в полнолуние, хотя растёт тихо и стеблем короток, зато ядрен и обилен зёрнами. Тоже утверждают и о посеве льна: чтобы лён уродился полный зерном, надо сеять его в полнолуние, а чтобы уродился долгий и волокнистый – надо сеять на молодой месяц. Постройку избы не советуют начинать во время лунного ущерба – не будет добра; рубить строевой лес и хворость для плетня и складывать печь должно в новолуние: тогда червь не будет точить дерева, хата будет тепла и не станет гнить. Свиней и всякую другую скотину лучше колоть в полнолуние в том убеждении, что тогда туши бывают полнее, а на исходе месяца – худее. Отдел сыновей на особое житье совершается обыкновенно во время новолуния для того, чтобы имущество нового хозяина также прибывало и увеличивалось, как увеличивается молодой месяц. В разное время года наблюдают за большею или меньшею яркостью луны и звёзд и заключают по ней о плодородии или неурожае. 5-го июля наблюдают за игрою месяца, у которого тогда бывает свой праздник: то скрываясь за облака, то выходя из-за них, он меняет свой цвет, и это служит предвестием хорошего урожая. Ясное, звёздное небо 24 декабря обещает на будущее лето изобилие ягод и грибов; на Рождество, Новый год и Крещение звёзды ярким сиянием предвещают хорошее роенье пчёл и урожайный год, особенно же сиянию звёзд приписывают урожай гороха, гречихи и приплод овец⁶³.

в) К звёздам причислялись и кометы. По мифологическому представлению славян кометы были вестниками царя-солнца, летающими по свету во образе «косматых звёзд». По сербским сказаниям, наприм., царь-солнце живёт в солнечном царстве, восседает на златотканном пурпуровом престоле, а подле него стоят две девы – заря утренняя и заря вечерняя, семь судей (планеты) и семь вестников (кометы). На основании высшего сходства световой полосы, отбрасываемой ядром кометы, с хвостом, метлою и огненным – горящим мечом, «косматые звёзды» иначе и не могли признаваться как за вестников гнева и кары обоготворенного светила царя-солнца. Под влиянием христианских воззрений, с появлением косматых звёзд народ стал соединять мысль о божественном предвестии грядущих бед за людские грехи и о призыве к покаянию. Любопытен отзыв, сделанный патр. Никоном при отъезде в 1664 году в Воскресенский монастырь. Садясь ночью в сани, он начал отрясать прах от своих ног, припоминая известные евангельские слова: «иде же аще не приемлют вас, исходя из града того – и прах, прилипший к ногам вашим, отрисите во свидетельство на ня». Стрелецкий полковник, наряженный провожать Никона, сказал: мы этот прах подметём! – Да разметет Господь Бог вас оною божественною метлою, иже является на дни многие! возразил ему Никон, указывая на горевшую на небе комету. Отголосок старинных воззрений на кометы и доселе слышится в приметах нашего простонародья, что явившаяся и проходящая комета с хвостом предвещает общественное несчастье: мор, голод, войну и т. п.⁶⁴

г) Поклоняясь светлым стихийным божествам, ведущим постоянную борьбу с демоническою силою мрака и холода, язычник был убеждён в том, что боги нисходят на землю, принимают живое участие и в людских распрях и собственным оружием помогают своим поклонникам против чуждых им иноверцев. Потому в таких атмосферных явлениях, как в грозе, северном сиянии и т. п., язычески настроенное воображение видело картину ожесточенной борьбы и усматривало пророческие знамения грядущих войн, побед, поражений. В «Сказании о Мамаевом побоище» повествуется, что один из ратников, поставленных великим князем на страже, видел «на высоце облак изрядно идуще от востока, из него же изыдоша два юноши светлы, имуще в обоих руках мечи остры». «Се же слышахом от вернаго самовидца, глаголюще: во шестую годину сего дни видев над нами небо отверсто, из него же изыде облак, яко ранняя заря, и над ними низко держашися и той же облак исполнен рук человеческих, кояждо рука держащи оружие и отпустишася от облак того на главы христиански». Как видно, велика сила старинных преданий: наши крестьяне и теперь столбы светлые, видимые во время сильных морозов около солнца, а равно и северное сияние – преломленные в облаках и туманах лучи заходящего солнца принимают за предвестие войны. Этой приметы крестьяне тем легче могут придерживаться, что кровавый цвет зари и преломленных в облаках и туманах лучей солнца как бы невольно наводить на мысль о проливаемых потоках крови⁶⁵.

д) Атмосферные явления – громовые тучи, бури и ветры олицетворялись не только в человеческих образах, но и в зооморфических (в более раннюю эпоху). Зооморфические же представления грозовых туч, бури и ветров быстролетными птицами послужили источником, из которого возникли гадания и приметы, поставившие в близкое соотношение крик и полет птиц с непогодой. Так как в бурных грозах наши предки видели небесные битвы и пожары, ожесточенную борьбу стихий, то с криком и полетом хищных птиц соединились приметы не только об атмосферных явлениях, но и о грядущих войнах, победах, поражениях, смерти и пожарах. Автор «Слова о полку Игоревом» в числе недобрых знамений, усмотренных русским воинством, уже упоминает: «всю нощь с вечера босувия враны взграяли». Ипатьевский летописец под 1249 г., приступая к описанию кровопролитной битвы Ростислава с Даниилом Галицким, заметил: «бывшу знамению над полком (Даниила) сице: пришедшим орлом и многим вороном, яко оболоку велику, играющим же птицам, орлом же клекщущим и плавающим крыльями своими и воспрометающмся на воздух, яко же иногда и николи же не было; и сие знамение на добро было». Несмотря на то, что все эти разнообразные приметы и гадания по крику и полету птиц (воронограй) вызвали против себя ряд осуждений со стороны древнерусского духовенства, они удержались до настоящего времени в памяти нашего простого народа. По убеждению крестьян, карканье ворон, чириканье воробьев, крик галок, грай воронов, пророчит ненастье и, смотря по времени года, дождь или снег; тоже предвещают гагары – если кричать на лету, сороки – если прячутся под кровлею, ласточки и голуби – если вьются около человека; ласточки, низко летающие над водою, заставляют ожидать дождя; полет птицы – бабы бывает перед ветром: если полет ее плавный – то ветер будет умеренный, а если она рассекает воздух резко, со свистом – то надо ожидать бури. Вообще если птицы кружатся в воздухе с криком, то зимою это знак метели, а летом – дождя; если же сидят спокойно – то будет ясная погода (черн. губ.). Когда гусь хлопает крыльями по снегу или поднимает под себя одну ногу – это служит предвестием стужи. Когда же прилетит на двор или сядет на кровлю ворот сыч, сова, филин и желна, то это верный признак, что дому грозит разорение, или кто-нибудь из родичей умрет в скором времени; крик ворона, совы и филина на кровле дома предвещает пожар⁶⁶. Говоря о происхождении примет по полёту и крику птиц из мифических представлений, мы не можем не заметить, что эти приметы поддерживаются у нашего простого народа наблюдениями над нравами, свойствами и образом жизни птиц.

Зловещий характер ворону, напр., усваивается ради чёрного цвета его крыльев и хищнического образа жизни, а сове, филину и сычу, как ночным птицам с большими огненными глазами, светящимися во тьме. Далеко неприятный, полуптичий, полукошачий вид филина, совы и сыча, какой-то, как будто отчаянный, болезненный крик их, наконец, оригинальный, в птичьем мире, ночной образ жизни их – всё это в совокупности производит неприятное впечатление и на человека чуждого неправильного взгляда на вещи, тем более все эти данные не могут не действовать на простой народ, склонный во всем видеть таинственность, чудесность и потому располагают его не в пользу ночных птиц.

е) Из домашних птиц петух вестник дневного рассвета, дал свой образ для олицетворения восходящего солнца. Старинные апокрифы говорят о громадном мифическом петухе, поставляя в связи с его пением солнечный восход: «солнце течёт на вздусе в день, а в ночи по океану низко летит, не омочась, но только трижды омывается в океане. Глаголет писание: есть кур, ему же глава до небеси, а море до колена; если же солнце омывается в кияне, тогда же океан всколеблется и начнут волны кура бить по перью; он же, очутив волны, и речет: «Кокореку!» Протолкуется: «Светодавче Господи! Дай же свет миру!» Если же то вскочит, и тогда все куры воспоют в один год (час) по всей вселеннейшей. Стих о голубиной книге соединяет это сказание с стратим-птицей: «Когда стреел (стратим) вострепещется во втором часу после полуночи, тогда воспоют все петухи по всей земли, осветится в те поры вся земля». Но как утреннее пробуждение солнца в народных сказаниях отождествлялось с просветлением его лика после грозы, а ночной мрак – с чёрными тучами, то в образе петуха олицетворялась и небесная гроза, выводящая солнце из-за тёмных облаков. Вот почему с этой птицей и с курами доселе соединяются приметы о погоде: если петух запоёт ранее обыкновенного, то летом это предвещает ненастье, дождь, а зимою – оттепель; куры купаются в сухой земле – к дождю, а вертят в зимнее время хвостами – к метели. Как с другими птицами, провозвестницами бурных гроз, соединяются приметы о пожарах, смерти и т. п. бедствиях, так те же приметы прилагаются и к петуху, и к курам: если петухи поют не в обычную пору, если курица запоёт петухом – это предвещает покойника или какое-нибудь несчастье; если куры клохчут по ночам, то быть ссоре, войне или рекрутскому набору. Суеверные хозяева обыкновенно свёртывают голову той курице, которая запоёт петухом, и бросают её через порог, приговаривая: «На свою голову, не пой курица петухом». Отсюда возикла пословица: «Не пой курица петухом, не бранись баба с мужиком».⁶⁷

ж) Кроме птиц в мифологии важную роль играли и домашние животные – кони, быки, коровы, бараны, козлы и овцы. Так в образе коней олицетворялись грозовые тучи, быстронесущиеся облака и буйные ветры. В эпоху, когда смысл мифологического языка затерялся для народного сознания, представления о мифических конях были перенесены на обыкновенных коней и таким образом возникли различные суеверные образы, поверия и приметы, основанные на буквальном понимании старинных мифических представлений о небесных конях. Славяне перед началом битвы ржанье коней (как символ грома) признавали за предвестие победы над врагами. Ржанье и фырканье коней и теперь принимаются нашими крестьянами за добрую примету. Девица, желающая узнать, выйдет ли она в течении года замуж, отправляется в полночь к дверям конюшни и если услышит лошадиное ржанье, то это добрый знак. В то время, когда жених приезжает смотреть невесту, подруги её бегут на двор и ударяют женихову лошадь: если она вздрогнет, то сватовство пойдёт на лад (пересл. у.). Когда лошади фыркают в дороге, то, по мнению белорусов, это предзнаменует успех и радостную встречу по приезде. На Руси есть поговорка: конь ржёт – к печали, ногою топает – к погонке. Последняя примета, очевидно, имеет соотношение к мифическому коню – грозовой туче, несущей убийства, пожары, опустошения и другие беды. У пожарных команд есть примета, что если кони сверх ожидания повернут не в ту улицу, куда их направляют, то значит быть в этой местности пожару; тоже скоро быть близ погоревшего дома пожару, когда кони не стоят на месте и бьют копытами; тоже говорят, что быть в городе пожару, когда они в конюшне не стоят смерно⁶⁸.

з) Быки и коровы на мифологическом языке принимались за небесные стада, выходящие весною из-за зимних затворов или выгоняемые небесным пастырем (Велесом), проливающие на землю молоко (дождь), дающее земле плодородие. Отсюда объясняются многие поверья и приметы нашего простого народа: когда вечером возвращаются стада, то замечают, какая корова идёт впереди всех, и по цвету её шерсти заключают о погоде будущего дня: белая и рыжая корова обещает ясный день, чёрная – пасмурный и дождливый (небо будет покрыто тёмными тучами), а пёстрая – несовершенно ясный и несовершенно пасмурный, так называемый скверный денёк. Если на Юрьев день (св. Юрий – Георгий и св. Власий заступили место Велеса или Волоса – пастыря и охранителя небесных стад) выпадет дождь, то, по примете, сохранившейся в новгородской и других губерниях, коровы будут обильны молоком; если первый весенний гром раздастся в постный день, то коровы в продолжении всего лета станут давать мало молока; если в ночь на Крещенье (св. Иоанн Креститель заменил собою бога – громовника Перуна, подобно тому, как и св. Илия пророк) небо покрыто облаками, то это верный знак, что в наступающем году коровы будут хороши к удою; пожар, произведённый молнией, должно заливать молоком и сывороткою, всего же лучше парным молоком от чёрной коровы (то есть пламя небесной грозы погасает в дождевых потоках или, выражаясь метафорически, заливается молоком мифической коровы – тучи⁶⁹).

и) Весенние облака и дождевые тучи казались нашим предкам волнистыми, мохнатыми шкурами, покрывающими небесный свод и даже олицетворялись бодливыми баранами, рыжими овцами, прыгающими козлами и козами, проливающими на землю плодоносное семя дождя и молоко. После этого нетрудно понять, почему с мехами и шкурами, как символами дождевых облаков, соединились в понятиях простонародных счастливые приметы. Вывороченный тулуп, овчина и соболи предохраняют жениха и невесту от действия нечистой силы и злых чар, наделяют их плодородием, счастьем и богатством; те же самые дары сулит и дождь, оросивший юную чету в день свадьбы. В старину сажали жениха и невесту на соболях и обмахивали лисьими и куньими хвостами; в деревнях до сих пор усаживают их на разостланном тулупе; мать невесты встречает новобрачных в вывороченной шубе, причем поётся следующая песня:

Будь, зятю, добресенький,

Как кожух теплесенький.

Будь, зятю, богатый,

Как кожух волохатый.

В некоторых уездах принято, чтобы молодые первую ночь проводили в овчарне или скотной избе⁷⁰).

i) Для каждого явления естественной мифологии давала по нескольку разнообразных картин, иначе и быть не могло, потому что в глубокой древности всякий смотрел на явления природы с той точки зрения, какая была ему ближе и понятнее по образу его жизни и занятий: пастух смотрел на них именно как пастух, охотник – как охотник, воин – как воин, и все они свои особенные, отдельные сближения внесли в общую сокровищницу народных верований. Потому в баснословных сказаниях того или другого народа, наряду с олицетворением весенних облаков и дождевых туч, ветры представлялись быстронесущимися охотничьими псами, гонящими пред собой облака, а свист ветров и гул бури уподоблялись собачьему лаю и вою. Так как в самой природе дуновение бурных вихрей нераздельно с полетом грозовых облаков, то в мифических сказаниях собака принималась за воплощение не только ветра, но и тучи, а гроза рисовалась в образ дикой охоты. Такие сказания о баснословных псах и дикой охоте, хотя смутно, выражаются в простонародных поверьях и приметах. Так простой народ связывает с собакой приметы и поверья об атмосферных явлениях: валяется собака – летом к дождю и ветру, а зимой к метели; черная собака, по мнению одних, предохраняет дом от удара молнии, а по мнению других (как воплощение темных грозовых туч) она служит убежищем для нечистой силы, которая, входя в нее, тем самым привлекает на дом грозовые удары. Собачий вой, с которым древние народы сближали вой разрушительной бури, предзнаменует неурожай, войну и пожары. Из древнейших воззрений на бурное дыхание вихрей и ветров, как на приносителей заразы (поветрие), возникла примета, что вой собаки также предвещает тяжкую болезнь и смерть, и потому, заслышав его, говорят: «Вой на свою голову»! Если собака роет на дворе яму, то непременно к покойнику: вырытая ею яма намекает на скорую необходимость в могиле. Если она воет вверх мордой – то к пожару, вниз – к покойнику, сидя или лежа – к своей смерти⁷¹.

к) В тесной связи с верой в благодатные небесные стада, дарующие земле плодородие, находилось олицетворение нечистой силы ночного мрака, потемняющих небо туч и зимних туманов в образе волка. Как обыкновенный домашний скот имеет страшного врага в поведучем волке, так и небесные стада должны были иметь своего мифического волка, представителя нечистой силы мрака и губительного холода. По древненародным воззрениям, небесные стада похищались на зиму мифическими волками. Эти же волки, как представители нечистой силы мрака и холода, покрывали небесный свод в зимнее время мрачными тучами; они же нападали на божественные светила и старались пожрать их, отчего происходило, по мнению наших предков, затмение солнца и луны; от их острых зубов видны были в луне и солнце изъеденные щербины. Любопытное указание на это находим в Кормчей книге: «облаки – гонители от селян волъкодлаци нарицаются; егда убы погибнет лоуна или сдънце – глаголют: влъкодлаци лоуну изъедоша или слънце; си же вься басни и лъжа суть». Из этих слов Кормчей видно, что нечистая сила мрака, шествующая в тёмных тучах, казалась одетой или обернувшейся в волчьи шкуры (слово волкодлак есть сложное из волк и длак (шерсть, руно, клок волос); она же захватывала своими зубами солнце и луну. По преданиям западных славян царь – солнце борется с нечистой силой (зимою), которая нападает на него в виде волка⁷². В баснословных сказаниях о волке, как представитель нечистой силы мрака и холода, можно находить объяснение некоторых народных обрядов и примет. По народной доныне существующей примете вой волков (символ завывающей зимней вьюги и ветров) предвещает мороз, голод, мор и войну; если волки ходят по полям стаями и воют – это знак будущего неурожая. Зимние вьюги и разрушительные бури порождают неурожай, голод и мор; те же печальные последствия вызывают и человеческие войны, опустошающие нивы земледельца и водворяющие на земле владычество смерти: вот почему вой волков пророчит не только общее оскудение и повальные болезни, но и военные тревоги⁷³.

(Библиографическая заметка).

Настоящий курс есть сокращение лекций, читанных слушателям – офицерам военно-юридической академии, и потому должен был сообразоваться с общим курсом юридических наук академии, составляя одну из частей его. Лектор старался изучить самые существенные государственные и церковные законы о церкви и о церковной жизни, выяснить смысл их и изложить в надлежащем порядке, придав науке церковного права более строгую юридическую конструкцию и поставив ее в связь с частными юридическими науками. Книга священника Альбова разделяется на четыре части. Первая излагает отношение церкви к государству; во второй идёт речь об устройстве церкви, об органах церковной власти и о деятельности церковного правительства (церковное законодательство, церковный суд); в третьей – о церковно-юридической жизни частных верующих и церковных обществ; четвёртая часть обнимает собою имущественное право церкви.

Не излагая подробно содержания каждой из этих частей, скажем только об общем характере и направлении всего сочинения. Автор стоит на высоте современной науки канонического права в западной Европе и у нас в России, указывает целый ряд исследований современных западных канонистов и цитует их в своём курсе, нередко рассматривая с их точки зрения отечественные источники церковного права и систематизируя их. Стремлением автора поставить науку церковного права нашего в связь с западноевропейской каноникой и на одной высоте с ней, надо полагать, объясняются и либеральные тенденции его труда, местами прямо противоположные зрелым воззрениям почтенных изданий г. Елагина. Составитель рассматриваемого курса, например, отдаёт предпочтение юридическим отношениям между церковью и государством. Современное юридическое государство, – по его словам, – создаёт своё право самостоятельно, на основании естественной правды и справедливости, и, освободившись от влияния церкви, отказывается со своей стороны от положительного вмешательства во внутреннюю сферу церкви. Автор стоит за развитие выборного начала в нашем духовенстве и настаивает на реформе духовного суда, соответственно реформе судов светских. Организация современного судебного процесса в русской церкви, по мнению автора, устарела и подлежит отмене, подобно тому, как давно уже отменен и прототип духовного судопроизводства – светский судебный процесс, совершенно обновившийся в своих формах и началах с 1864 года. Это усвоение новых начал судебного процесса, то есть устности, гласности, состязательности, суда по совести и так далее, в духовном ведомстве тем возможнее, что оно будет-де только возвращением к тому, что было уже признано древнею церковью христианских веков и практикой нашей русской церкви. Автор до того увлекается либеральными воззрениями западной науки, что ему справедливыми предъявляются требования современного русского общества и печати относительно реформ по вопросу о расторжении браков как по материальному праву, так и по процессу: по процессу – изменений в существующих бракоразводных формах, а по материальной стороне – увеличений оснований к разводу.

Но все это – открытые вопросы, и устанавливаемые о. Альбовым воззрения не более как попытка такого или иного решения этих вопросов. Поэтому тенденция автора и могут оставаться только при своём характере личного мнения; сделать же их руководительным началом в практике было бы ошибкой. Впрочем, в труде о. Альбова есть целые трактаты, которые могут быть рекомендованы особому вниманию наших пастырей. Такого особенного внимания, по нашему мнению, заслуживает прибавление к курсу о церковной благотворительности или о приходских попечительствах. Рассматривая разные системы и виды благотворительности, о. Альбов находит, что собственно церковь или приход, как местная её единица, должна заниматься благотворительностью в тесном смысле, – временным пособием неожиданно оказавшимся в затруднительном положении; государство и земство должны восполнять её, в случае нужды и особых обстоятельств, своими средствами – учреждением разных товариществ, касс и т. п., улучшением социальных и экономических отношений и проч. Основные начала для лучшей организации церковной благотворительности в форме церковных попечительств проектируются следующие: 1) «прежде всего, приходская благотворительность должна быть обязательна для всех прихожан; всякий верующий должен жертвовать добровольно, но постоянно, периодически, по мере любви и имущественных средств. Благотворительность, по учению апостола, есть благословение, а не побор, и совершается по расположению сердца, а не с огорчением и не с принуждением (2Кор.8:7–9,15), т. е. выражаясь современным языком, «не по юридической обязанности»; по крайней мере, налог в пользу бедных возможен только при правильной системе налогов и должен быть не главным, а лишь вспомогательным источником средств для благотворительности. 2) Раздача пособий должна производиться при содействии выборных обоих полов, а также священника. Священник же по самому назначению своему есть ходатай бедных, помощник нуждающихся. У него более средств поднять религиозное, нравственное и экономическое состояние бедняка, что так необходимо для плодотворной деятельности в доме призрения. Он лучше всех может нравственно влиять на бедных, а при материальным пособии – немаловажная вещь поднять дух, укрепить религиозно и нравственно. – Управление делами попечительств должно быть поручено известному числу выборных людей, обязанных в определённое законом время давать отчёт в своих действиях общему собранию прихожан. 3) Пособия должны быть выдаваемы натурой (пища, одежда, инструменты), а не деньгами. Денежное пособие – только после того, как истощены все другие средства возбудить собственную деятельность бедных; иначе бедняк легко будет приобретать не существенно необходимое, но что-либо излишнее, предмет прихоти или роскоши. 4) Самая лучшая форма благотворительности есть домашняя помощь, пособие на дому. За эту форму – самое существо дела; она одна даёт средства исследовать на месте нужду бедняка и отыскать меры против бедности. Эта форма пособия не отрывает бедных от семьи, щадит и охраняет независимость и достоинство бедных по необходимости и возвышает и ободряет бедняка – по воле. 5) Никто не должен подавать нищему, когда хорошо организована общественная благотворительность; впрочем, эта последняя не исключает частной благотворительности в более тесном кругу родства или знакомства. Церковь должна всегда помнить, что кто о своих и особенно о домашних не заботится, тот от веры отрёкся и хуже неверного (1Тим.5:8). Всё дело только в том, что частная благотворительность должна действовать не изолированно, а в тесной связи с благотворительностью общественною, с ведома и по согласию с общим попечительством. 6) Попечение не должно ограничиваться обедневшими, но и простираться на тех, которые, по разным причинам («война, многосемейность, болезнь главы семейства»), без всякой поддержки, могут потерять своё самостоятельное положение и попасть в класс нуждающихся. 7) Все благотворительные церковные общества должны быть в постоянном взаимодействии между собою (2Кор.9), а над местною благотворительностью должен быть центральный надзор с целью надзора и восполнения, особенно при несчастных местных случаях, каковы – голод, пожар, эпидемия и проч.»

Независимо от направления, более или менее выдержанного во всех подробностях, курс о. Альбова имеет немаловажное значение и по заключающемуся в нём краткому своду действующих постановлений относительно церковно-общественной жизни во всех её отраслях и сферах, иногда с историческим обзором и критикой предмета. Жаль только, что этот свод местами очень краток и опускает некоторые частные постановления, весьма важные для сельского пастыря.

Н. П.

В) Хотя мифические сказания, под влиянием которых сложились приведённые нами и другие суеверные приметы, давно позабыты или почти совсем позабыты, однако самые приметы удержались в среде нашего простого народа, – удержались потому, что они пришлись ему по вкусу, удовлетворяют наклонности народного ума во всём находить аналогию. Простой народ не вполне свободен от таинственного взгляда на мир: вся вселенная, со всеми родами и видами бытия, представляется ему чем-то живым и действующим, таинственным: всюду он подозревает присутствие каких-то таинственных сил, благотворно и зловредно влияющих на него, а потому по тем и другим явлениям природы он гадает о грядущих событиях и заключает об ожидающей его судьбе. Неудивительно, что при такой наклонности народного ума, – наклонности находить во всем аналогию, самый язык имел весьма важное влияние на создание многих суеверных примет. К этому роду приметам должно отнести следующие

а) Не должно кормить ребенка рыбой прежде, нежели минет ему год; в противном случае он долго не станет говорить: так как рыба нема, то суеверие связало с рыбной пищей представление о долгой немоте ребенка.

б) Не должно есть с ножа, чтобы не сделаться злым, – по связи понятий убийства, резни и кровопролития с острым ножом.

в) Если при весеннем разливе лед не тронется с места, а упадет на дно реки или озера, то год будет тяжелый; от тяжести потонувшего льда поселяне заключают о тяжелом влиянии грядущего лета: будет или неурожай, бескормица, или большая смертность в стадах, или другая беда. Вообще падение сулит несчастье, так как слово «падать», кроме своего обыкновенного значения, употребляется еще в смысле умереть: падеж скота, падаль. Если упадет со стены образ – это служит знаком, что кто-нибудь умрет в доме.

г) При рассадке капусты хозяйка хватает себя за голову и произносит: «дай же, Боже, час добрый! чтоб моя капусточка принималась и в головки складывалась, чтоб из корня была коренистая, а из листу головистая». Потом приседает наземь со словами: «чтоб не росла высоко, а росла широко»! Посадив стебель, придавливает гряду коленом: «чтоб была туга, как колино»! Докончив посадку, в начальном краю гряды ставит большой горшок дном кверху, накладывает на него камень и покрывает белым платком, с приговором: «чтоб капуста была туга, как каминец, головаста, как горшок, а била, как платок». При посеве проса не советуют браться за голову и чесаться, чтобы не было между всходами головни (сорной травы).

д) Два человека столкнутся нечаянно головами – знак, что им жить вместе, думать за одно (ворон. губ.). Принимая часть за целое, народные приметы соединяют с волосами представление о голове: не должно остриженных волос жечь или кидать зря, как повалу: от этого приключается головная боль. Вместе с тем волоса сделались эмблемой мысли, думы и самого характера человека: у кого волоса жестки, у того, по примете, жесткий (крутой, сварливый) нрав, и наоборот мягкие волоса говорят о мягкости, кротости характера. Как с волосами, так и с шапкой, покрывающей голову, следует обращаться осторожно: кто играет своею шапкой, у того заболит голова.

е) Брови свербят – к приезжему, смотреть на потных лошадей – кланяться дорожному. Если чешутся глаза – придётся плакать, если лоб – кланяться приезжим, губы – кушать гостинец, ладонь – считать деньги, локоть – на новом месте спать, ноги – отправляться в дорогу, нос – слышать о покойнике или новорожденном (понятия слуха и чутья отождествляются в языке); у кого горят уши – то где-нибудь хулить или хвалить, т. е. придётся услышать о себе худую или хорошую молву.

ж) Нога, которая приближает человека к предмету его желаний, обувь, которой он при этом ступает, и след, оставленный им на дороге, играют весьма важную роль в народной символике. Понятиями движения, поступи, следования определились все нравственные действия человека; мы привыкли называть эти действия поступками, привыкли говорить: войти в сделку, вступить в договор, следовать советам старших, т. е. как бы идти по их следам; отец ведёт за собой детей, муж – жену, и смотря по тому, как они шествуют за своими вожатыми, составляется приговор об их поведении; нарушение уставов называем проступком, преступлением, потому что соединяем с ним идею сокращения с настоящей дороги и переступания законных границ; кто не следует общепринятым обычаям, тот человек беспутный, неуживчивый, заблуждающийся; сбившись с дороги, он осужден блуждать по сторонам, идти не прямым, а окольным путем. Выражение «перейти кому дорогу» до сих пор употребляется в смысле повредить чьему-либо успеху, заградить путь к достижению задуманной цели. Отсюда примета, что тому, кто отправляется из дому, не должно переходить дороги; если же это случится, то не ради добра. В тот день, когда уезжает кто-нибудь из родичей, поселяне не метут избы, чтобы не замести ему следа, по которому мог бы он снова воротиться под родную кровлю. Как метель и вихри, заметая проложенные следы и ломая поставленные вехи, заставляют блуждать дорожных людей, так стали думать, что, уничтожая в дому следы отъехавшего родича, можно помешать его возврату. Кто, выходя из дому, зацепится в дверях или споткнется на пороге, о том думают, что его что-то задерживает, притягивает к этому дому и потому ожидают его скорого возврата. Когда кто-нибудь из членов семейства уезжает из дому, то остающиеся на месте махают ему платками, чтобы «путь ему лежал скатертью» – был бы ровен и гладок. Перед поездом к венцу невеста, желающая, чтобы сестры её поскорее вышли замуж, должна потянуть за скатерть, которую покрыт стол. Метафорический язык уподобляет дорогу разостланному холсту; ещё доныне говорят: полотно дороги. Следовательно, «потянуть скатерть» означает: потянуть за собою в дорогу и других родичей. Кто из молодой четы – жених или невеста вступит во время венчания прежде на разостланный плат, тот и будет властвовать в доме; здесь как бы решается вопрос, кто из новобрачных за кем будет следовать по жизненному пути.

з) Если кто умрёт с открытыми глазами, если будет сделан для покойника гроб великим, если забудут гробовую доску в том доме, откуда вынесли покойника, если западёт могила, то есть образуется в ней яма, – все эти приметы служат предвестием, что вскоре ещё кто-нибудь умрёт в семье. Об открытых глазах покойника думают, что они высматривают кого бы увести с собой на тот свет, а потому закрывают умершему веки и накладывают на них медные монеты. Гробовую крышку забыть в том доме, откуда вынесли покойника, значит быть в том доме другому покойнику в скором времени; гроб велик – значит есть ещё место для другого покойника, а яма в могиле – знак, что она требует новой жертвы, и т. д. и т. п.⁷⁵.

Мы изложили целый ряд примет, которыми живёт наше простонародье, и, насколько возможно было, объяснили происхождение их. Теперь обратим внимание на то значение, какое приметы (в общей своей сложности) имеют в жизни нашего простолюдина. Приметы весьма вредно влияют на энергию простого человека, делают его робким, медленным, нерешительным в своих действиях и даже совсем сбивают его с толку. Чтобы видеть, до какой степени жизнь нашего крестьянина бывает спутана и подавлена благодаря приметам, для этого достаточно проследить за его действиями хотя бы в продолжении одного дня. Вот в каком виде г. Островский представляет один из дней в жизни нашего крестьянина, верящего в разного рода приметы: проснулся утром Вавило и ощупал, что у него во время сна губа вспухла. «По месту» думает: «добрый знак: в губу благая муха кусает»; но тут же в ногах кошку ощупал и осерчал: «брысь проклятая!.. ишь куда забралась! теперь поспал с кошкой, лягушки ещё в голове заведутся». Кошка, спрыгнувшая между тьмой с печи, как будто в ответ на его слова, чихнула. Вавило как ни серчает на неё, а всё-таки ей на чих «здравствуй» говорит, чтобы голова не болела. Но время вставать; обуваться надо. Хотел было левую ногу прежде правой обуть, чтобы зубы не болели, да вспомнил слышанное накануне от пономаря, что левую ногу прежде правой обувать грех, и решил: «пусть лучше зубы болят, чем грех сотворить». Обулся, слез с печи правою ногою, чтобы не вставать левой и себе день не испортить. Одеваться стал: «тьфу ты пропасть: наизнанку надел! быть сегодня либо пьяным, либо битым». Умылся, вытерся полотенцем, которым только один утирался, чтобы с кем-нибудь на том свете не разодраться, помолился Богу, сел к столу и раздумывал, какой бы сегодня день был: не то понедельник, не то вторник; коли вторник, можно рыбу ловить – день лёгкий, коли понедельник – тяжёлый: нельзя. Однако выходит вторник: значит, можно рыбу ловить, отъезжать только в дорогу по вторникам нельзя, а ему нужно было в город на продажу рыбу везти. «Ну, думает: делать нечего, завтра свезу; а сегодня пойду на реку рыбу ловить». Потянулся Вавило ещё раз, зевнул, перекрестил рот, как мать учила, и собрался молочка попить. Смотрит, муха в молоко попала. «Ничего, думает: муха к подарку». Поперхнулся как-то хлебом. Тоже думает: «Ничего, гость спешит, милости просим». Выпил молока, закусил корочкой хлеба, для счастья закрыл крынку лучинкой, чтобы в ней бес не засел, и стал собираться на реку. В это время у него в носу засвербело, а потом зачесались и нос, и глаз правый: повеселело на сердце у Вавилы. «Ну, – говорит себе, – добрые у меня сегодня приметы: глаз правый чешется – к радости, нос в рюмку глядеть». Выходит Вавило на двор веселый такой, видно, что правой ногой встал, обошел лежавшее у избы помело, чтобы судороги не тянули. Вышел за ворота. На встречу ему девка с пустыми ведрами: с полными бы ничего – к добру, а с пустыми – к худу. Смутился Вавило, но идет дальше. Только на ходу заглянул в окно, видеть бабы прядут. «Ну уж теперь ворочусь: коли увидишь в окно, что бабы прядут, всегда воротиться надобно; бес его знает, что ещё на дороге будет; и хорошие сегодня приметы, да встреча худая». Идет назад и вспоминает, что не все уды с собой захватил. «Вот оно, – думает, – и хорошо, что воротился, и те уды с собой захвачу». Приходит опять в избу, ищет, ищет удочек, – сгинули, да и только, а тут в избе были. Вавило после долгих и напрасных поисков решился перевязать чёрту бороду; для чего нужно завить ножку стола платком, говоря: чёрт, чёрт, поиграй, да опять отдай. Только что перевязал, – глядь, поплавки висят тут же, где он их вчера повесил, у печи, в углу. «Вот ведь нечисть какая!» – говорит Вавило, – «играть тоже вздумала!» И вышел снова на улицу. На этот раз встреча была добрая: также девка возвращалась с полными ведрами. Конечно, Вавило в окно больше не заглядывал, и потому не видел прядущих баб. Повеселел Вавило и, заметя, что у прошедшей мимо девки подол в грязи, даже шутливо закричал ей, что у неё муж будет пьяница. Придя к реке, он увидел у товарищей уже большой улов раков, что предвещало хороший улов рыбы. Вавило просиял и привязал свои удочки. Закинул вдвоем невод, но невод принёс только ерша, а ерш в первом залове к неудачному промыслу. Запечалился Вавило, забрасывает в другой раз: опять мелкая рыба попалась, и той немного. Чего, чего не делал Вавило: и молитвы-то читал, и всячески старался на невод не наступать и не плевать; поднялся далеко по реке с другими рыбаками: нет, во весь день наловил рыбы самую малость. Идёт Вавило домой, повеся голову, а тут ещё, подходя к дому, споткнулся о подворотню, которую так вынуть позабыл, – ссора, значит, дома готова. И в правду: только что он в дом, а тут сосед пьяный входит, просит у него денег взаймы на полуштоф: «домой, говорит, не хочется идти, не хочу сказывать жене». Ну, нет, говорит Вавило, денег тебе теперь не дам: на закате хлебом и деньгами не ссужают». Сосед плюнул, встал да выходя из дому и сказал Вавиле поговорку, которой того по деревне дразнили: «Вавило, Вавило, не делай мотовила, хозяйка помрёт». Тут уже Вавило не выдержал и стал осыпать соседа в догонку бранью. «Вот подворотня-то и права» – думает. И убедившись окончательно, что сегодня день дурной и никаких дел начинать не следует, сел ужинать. Опять беда: приходится начинать новый хлеб, а солнце уж зашло: почнёшь хлеб на закате, обнищаешь. И потому, собрав какие были старые корки, приел их, и затем наскоро подмёл на ночь избу, чтобы ангелам было чище прохаживаться, и лёг спать. Но долго ещё обдумывал он свои сегодняшние приметы и окончательно убедился, что в этот день ему не следовало ловить рыбу, а мог бы он хоть невода чинить⁷⁶.

Конечно, и смешно, и жалко смотреть на такого крестьянина, у которого что ни шаг – то примета, который, желая сообразовать свои действия с тою или другою приметою, ставит себя в какое-то комическое положение. Но ещё большой беды не было бы, если бы приметы только комизмом отзывались в жизни нашего простонародья. Дело в том, что, благодаря приметам, простолюдин доходит не только до комизма в своих действиях, но часто и совсем теряет голову, опускает руки, впадает в какое-то безнадежное и тупое отношение к своему счастью или несчастью. Вот один из прискорбных случаев со слов очевидца, свидетельствующий о том, какое вредное и даже убийственное влияние имеют приметы на наших суеверных поселян: В исходе сентября, – писал свидетель такого случая (Полт. Еп. Вед. 1868 г.), – пришлось на пути завернуть в одну деревню для ночлега; в деревне все спали и лишь в одной избе слабо мерцал огонёк. Этого уже одного достаточно было, чтобы мы поворотили к этой именно избе, а не к другой. Постучались. Лай собаки приветствовал нас, затем послышался и человеческий голос. Мы попросились на ночлег. «Гм, послышался несколько спустя, тот же голос, а я бы и пустил вас, люди добрые, хаты не перележите, место также нашлось бы, да у меня мать больная; по ночам не спит, беспокойно будет». Но мы были готовы на все и потому охотно согласились помириться с этим неудобством. В комнате соседней с тою, в которой мы поместились, находилась больная, на лице которой ясны были признаки близкой смерти. Из расспросов у мужа больной оказалось, что она хворает почти от самого спасова дня, что муж сначала пытался было лечить её, – обращаясь за помощью туда и сюда, даже приглашал из соседнего села известную бабку-знахарку; знахарка взялась было лечить больную и выражала надежду на извлечение её; всё шло на лад, да вдруг нежданно-негаданно случилась беда: на двор пугач (филин) прилетел; муж, как только узнал о такой беде, обомлел и подумал, что на то воля Божия, чтобы не быть жене в живых; бабка – знахарка, услышавши о той же беде, наотрез отказалась лечить больную, говоря, что против воли Божией идти нельзя, что больная помрёт; сама больная, проведав о том же, сказала, что она непременно помрёт и просила мужа больше не хлопотать о ней, поплакала, а потом и свыклась с мыслью о своей смерти. Таким образом, благодаря прилету на двор пугача, муж испугался и руки опустил, а тут ещё глупая бабка подкинулась; потерявши всякую надежду на выздоровление своей жены и измучившись денно-нощным ухаживанием за ней, он уже начал просить Господа скорее принять её душу; жена больная тоже пришла к мысли о неизбежной смерти своей, примирилась с этою мыслью и стала ждать, когда Господь смерть ей пошлёт. В конце концов больная доведена была до крайне безнадежного, опасного положения.

Едва ли случаи, подобные описанному, редки в нашем простонародье: с уверенностью можно сказать, что суеверными приметами не одна уж жизнь спутана, запугана и, пожалуй, совсем убита. Не мешало бы поэтому нашим пастырям и учителям народным, как ближайшим руководителям народа в деле умственного и нравственного развития, обратить серьёзное внимание на то вредное влияние, какое суеверные приметы имеют на жизнь народную, и позаботиться об искоренении их всеми возможными мерами.

П. З-н.

Непостижимый для непривычного, хотя бы даже и верующего человека, аскетизм большинства греческих и русских обителей на святой горе в течение Великого поста доходит до того, что становится в иные минуты страшно о нём подумать.

Церковные службы и в обыкновенное время, по нашему мирскому суду, слишком долгие и слишком частые, во время поста наполняют почти весь день и всю ночь; ограничение в пище доводится до самого крайнего предела. В иные дни, на первой неделе, например, и на Страстной (по-гречески на Великой неделе), только певчем даётся по ломтю хлеба – не помню – раз или два в день, чтобы они были в силах петь.

«Травки и травки» монашеской трапезы, которые так ужасали г. Благовещенского (написавшего, несмотря на всю реалистическую нищету своего мировоззрения, об Афоне много невольной правды, весьма лестной для его обитателей), – эти «травки», истинно ужасные «травки», вступают в течение тяжких семи недель в полные права свои.

В это время все на Афоне становятся – волей и неволей – высокими подвижниками духовными и телесными. Тот, кому это полегче, не должен гордиться, а должен смиряться перед высшею «благодатью» подобного облегчения; тот, кому это очень трудно, больно и скучно, должен помнить, что эта боль и эта скука, это состояние почти ежеминутного несносного понуждения, оно-то и есть настоящее монашество, т. е. добровольное хроническое мученичество во славу Божию. Облегчение же долгой и постепенной телесной привычки и внезапные восторги душевного умиления – это не от нас. Это награда свыше за подвиг или поддержка слабому и унылому за доброе изволение понудить себя и покориться. Все приятное и утешительное не от нас, а от Бога; от нас все принудительное, самоограничивающее, т. е. скучное… даже и на молитве. Такова философия истинного аскетизма.

И мирянин, живущий долго на Афоне, может пережить хотя и не вполне, а лишь отрывками, все те разнообразные минуты скорби и отрады, которых глубокое и необычайно тонкое сплетение составляет науку монашеской жизни, «науку из наук», как говорят учителя-аскеты.

Греки при начале великого поста нередко приветствуют друг друга так: «Желаю тебе благополучно преплыть четыредесятницы великое море!».

Истинно великое море! Море голода и уныния, море усталости и насильственной молитвы, от которой однако сама совесть, сама личная воля не позволит отказаться без крайнего изнеможения! И сколько видимых «камней» духовного преткновения! Над церковью в России есть хоры; за хорами этими две небольших кельи; в кельях этих нет ничего кроме аналоя с крестом и евангелием, и одного кресла для отдыха духовнику. Кельи эти дверями выходят в коридор, а на хоры окнами, заклеенными тонкой и темной материей, сквозь которую слышно все богослужение бесконечного, истинно всенощного бдения (оно продолжается иногда 13–14 часов!). Посмотрите, как теснятся в коридоре у дверей этих келий скорбящие монахи всех возрастов и всяких степеней духовного опыта! Они ждут не дождутся очереди излить души свои перед старцами! Они пришли сюда признаваться в самых тонких «искушениях», открывать самые затаенные «помыслы»; быть может выразить свое отчаяние, если телесный подвиг поста тому или другому из них не по силам; быть может даже сознаться в минутном раскаянии, что стал монахом, в преходящем, но мучительном порицании монашества и сурового устава святогорских киновий. Или ещё в худшем – в гнев и ропот на самого этого старца за его требования. Именно на это-то и ответят им с любовью великого опыта, и посмеются немного, и расскажут что-нибудь подобное или из своей прошлой жизни, или из преданий.

Но вот близится к концу своё плавание по «великому и бурному морю» – глубокой, разнообразной и таинственной борьбы могущего духа с бессильной и многострастной плотью.

Настаёт «великая неделя» страданий.

И в честь Христа, во славу Божию – человеческие усилия становятся ещё более жестокими. Службы лёгкие ещё длиннее и беспрерывнее, пища ещё ограниченнее, время сна и роздыха ещё короче. Нравственные требования аскетически настроенной совести ещё неумолимее! И тут-то с особенной ясностью и случается видеть, как может действовать сильная вера и аскетическая выработка на измождённую плоть!

Нас, мирян-поклонников, на святой горе было тогда довольно много; были крестьяне, купцы, были священники из России; было трое-четверо дворян, было двое юношей издалека: молдаванин с Дуная и грек из Эпира; соседних болгар, работавших по разным обителям, собиралось много в Русских на большие службы Страстной недели. И все эти миряне охотно, но конечно болезненно несли великопостные тяготы.

В Великую пятницу в соборном всенощном служении участвовал и старший русский духовник, о. І. Он жил уже давно на Афоне и ни разу не видал его служащим. Он и тогда уже был очень слаб, страдал опасными и тяжкими недугами, не раз к ужасу всей братии приближавшими его к могиле; ел очень мало и целые дни и ночи был занят выслушиванием откровений⁷⁷, хозяйством монастыря, чтением духовных и даже светских серьезных книг, чтобы быть на уровне современных понятий, и сверх всего этого бремени, он не мог, как влиятельный человек и духовный начальник в единственном русском монастыре, устраниться вполне и от некоторого невольного участия в международных вопросах и движениях, отражающихся и на святой горе неизбежно, вследствие общей запутанности дел турецкой империи. Волей-неволей, нередко вследствие внешних давлений, о. И. приходилось не быть ничему чуждым – ибо он был незаменим в глазах всей русской братии, начиная с архимандрита – покорного ему постриженника и сына, в глазах поклонников, во мнении посольства нашего, консулов и многих единоверцев наших на Афоне: Греков, Болгар и Румын. Когда же ему оставалось время для богослужения и где же было взять в обыкновенные дни телесных сил?

Но в эти великие дни искупительных страданий мощный дух великого старца побеждал изнемогающую плоть! В великую пятницу мы видели о. И. служащим.

Мы все удивились; мы все восхищались внезапно проявившеюся в нем бодростью телесной; он вдруг помолодел, как будто вырос: на красивом, поразительно строгом, необычайно выразительном и твердом лице неоказанно-чтимого и любимого нами пастыря – светилось нечто особое – торжественное, тихое, серьёзное!

Как он твёрдо теперь ходил по храму! Как он внимательно и не спеша кадил каждой куче бедных болгарских рабочих, и зато с какой благодарной почтительностью они склонялись перед ним! Один из поклонников, отставной воин, родом Литвин, заметил, что при всей телесной слабости своей о. И. ещё гораздо внимательнее других иеромонахов кадил этим смиренным людям с бритыми головами в старых куртках и шароварах.

Чтобы не находить всё это «очень простым» и «очень лёгким», как готовы найти очень многие, я советую только вспомнить, как иной раз тяготят нас телесно условия самого краткого и самого «льготного», так сказать, городского «говения» нашего; постная пища в течение одной недели, слушание так называемого правила, теснота в церкви, голод и усталость в утро причащения. Я советую вспомнить этот пример нашего ничтожного светского воздержания: эту лёгкую дань, которую мы не всегда без душевной борьбы и без «искушений» ропота платим раз или много два в год «умерщвлению плоти», так или иначе немощной, то есть немощной по недугам и возрасту, или ещё более в христианском смысле немощной – по нетерпению юности, по многострастности крепкого здоровья. Советую при этом же вспомнить и радость свою, когда все эти мелкие душевные и телесные препоны благополучно пройдены, когда «жертва» уже принесена, когда мы можем весело отдохнуть, разговеться и возвратиться к привычному образу жизни нашей. Если мы это в городах так сильно чувствуем, что же может человек ощущать в день Пасхи на Афоне, где всё относится к Богу – и скорбь, и радость, и пост и разрешительный праздник! В это время на святой горе уже давно весна; наверху, на гребне горы, в лесах уже давно стоит снег, и те кусты и деревья, которые и на юге зимой теряют листья, начинают одеваться и зеленеть. Расцветают давно уже иные весенние цветы.

Место, где стоит старый Русск у моря, не из красивых мест на Афоне. Окрестности многих других обителей гораздо живописнее и привлекательнее. Обширный монастырь (весь белый с зелёным куполом и крышами) неправильно туда и сюда, вниз и вверх не в одно время, не сразу построенный, живописен этой такой неправильностью, но архитектурных достоинств имеет гораздо меньше, чем некоторые греческие монастыри, и особенно чем превосходный болгарский Зограф.

Перед монастырем море, нередко очень унылое и заграждённое на горизонте длинной, однообразно синей полосой полуострова Кассандры. За монастырем почти вплоть у окон задних корпусов большая гора, сплошь покрытая не лесом густым и красивым, а кустарником низким и частым, который летом наводит почти уныние однообразием и неподвижностью своей тёмной зелени, неприятно блестящей под лучами постоянно палящего солнца.

Но именно великим постом и перед Пасхой эта гора мало-помалу начинает пестреть и становится весёлой и прекрасной, как богатый, расписной ковёр.

Сплошной и низменный кустарник её на короткое время весь убирается цветами белыми, розовыми, жёлтыми. Между этими красивыми яркими пятнами видны другие оттенки, зелёные и красно-бурые; это новый лист на иных кустах, ещё не позеленевший. В этих пёстрых кустах весело бродят монастырские мулы, мирно бряцая колокольчиками. Воздух ещё не слишком жарок и как-то особенно душит! Птицы в лесу поют громко по утрам. Сама природа точно готовится пышно и весело встретить «праздник из праздников и торжество из торжеств»!

Настаёт последний вечер. Всё безмолвно, монашеские кельи заперты; длинные коридоры тихи; храмы пусты; лес, гора и берег моря – всё безлюдно.

И вот в самую полночь – громкий удар молотом в доску. За ним другой, чаще, чаще! Внезапно вслед затем раздаётся торжественный и сильный звон колоколов. Всё оживает мгновенно! Двери скрипят и стучат, слышны голоса, огни мелькают всюду. Сияют перед нами отверстые храмы сотнями свечей.

Всё пробуждается радостно и бодро! У самого усталого является непонятная сила возбуждения!

Конец «великому морю» телесного истязания и нестерпимой в иные дни душевной борьбы, уныния и туги!

Мы у берега! У берега весёлого, цветущего. Мы отдохнём теперь! Мы достойны отдыха!

«Христос воскрес из мёртвых, смертью смерть поправ»…

К–в.

(«Русь»).

О продолжении издания журнала «Руководство для сельских пастырей» в 1882 году.

Журнал «Руководство для сельских пастырей», издаваемый по благословению Святейшего Синода, при Киевской духовной семинарии с 1860 года, издаётся и в сем 1882 году.

Подписная цена, и с пересылкою во все места Российской Империи 6 руб. сер. Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от консисторий, правлений духовных семинарий и благочинных может быть, по примеру прежних лет, рассрочена до сентября 1882 года.

При сем редакция уведомляет, что она находит возможным, согласно с желанием некоторых подписчиков, продавать незначительное число приложений к журналу за 1879 год, по 2 р. с пересылкою за каждый экземпляр.

Редактор, Ректор семинарии архимандрит Виталий.

Пастырский голос

ВТОРОЙ ВЫПУСК, состоящий из проповедей и писем с отделали о Востоке и Восточных святынях, частные подписчики выписывают по номинальной цене:

1 р. 20 к. с пересылкою; за оба выпуска 2 р. 35 к.

Адресоваться благоволят: в г. Зеньков полтавской губ. священнику Петру Прокофьевичу Затворницкому.

Склад издания в Киеве, на Крещатике, в книжном магазине Иогансона, где также удовлетворяется требование подписчиков.

Вышел в свет Третий Выпуск Пастырского Голоса

Цена 80 к. с пересылкою. – С историею местно-общественной трезвости и фотографическим семейным портретом автора – 1 руб. 40 коп. Вместе три выпуска с приложениями 3 руб. 75 коп.

Слова и поучения на праздники Господни, Богородичны и на дни святых, на воскресные и другие дни великого поста, на обыкновенные воскресные дни, на царские дни и другие разные случаи. Протоиерея Льва Левшина села Орехова Покровского уезда. 410 стр. в 8 д. лист. Владимир. 1881 г.

Цена 1 руб. и на пересылку 3 почтовых марки (Цена, против первоначальных объявлений и напечатанной на обложке значительно уменьшается потому, что многие выписывающие затруднялись прилагать мелочью 85 коп. и с оговоркой высылали 2 руб.).

Желающие могут обращаться со своими требованиями на имя автора по следующему адресу: Орехово-Зуево Покровского уезда (станция Моск.-Ниж. ж. д.).

Поучения для простого народа

священника Иоанна Полканова.

(Поучения применены к современным религиозно-нравственным, общественным и бытовым потребностям народа).

Издание 2-е, дополненное 21-поучением.

Цена 1 руб. с пересылкой.

Адресоваться: на станцию Кринички, Таврической губернии, в село Салы. При требовании 10-ти и более экземпляров уступается 20%. 2–3.

Дозволено цензурой. Киев, 20 июня 1882 г. Цензор прот. М. Богданов. Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михайлов. ул., собств. дом.

С особенным удовольствием прочитана многими статья «Новый Киевский Архипастырь». Весьма своевременно появилась она на страницах журнала «Руководство для сельских пастырей». – Искренняя благодарность досточтимой редакции. Не наше дело входить в оценку поименованной статьи. Читающий видит, что составитель оной не заботится о том, чтобы придать особый свет служебной деятельности архипастыря; но спокойно и правдиво обозревает оную во всех местах его служения, исчисляет факты, – известные уже многим из рассказов и печати, – которые так светлы и высоки, что без особых похвал сами собою говорят: каков настоящий Киевский митрополит Платон!

Но паства киевская несомненно увидит, что святитель Платон таков и в Киеве, каков был в Риге, на Дону и в Одессе, – с бодрыми силами духа, апостольскою ревностью, мудрою деятельностью, отличающею его любовью ко всем званиям и сословиям и особой благоснисходительностью к бедному – простому народу. Мы позволяем себе сообщить редакции о выдающемся и отрадном качестве архипастыря.

Митрополит Платон любит простой народ любовью отца. Известно каждому, какое многочисленное стечение богомольцев в Киево-Печерской лавре в весеннее время! При неоднократных служениях в лавре, Высокопреосвященнейший митрополит, не только в храме, но и вне оного преподаёт каждому благословение с утешением, любовью и терпением; из уст святителя слышатся отрадные слова: «Бог вас благословит, люди добрые», или «Божие благословение над вами и семействами вашими». На предостережения наши, что можно простудиться при ветре или сырой погоде, владыка отвечал: «жалко оставить их; они такие добрые». – 23 марта мы ожидали его для поклонения преподобным Печерским на ближних пещерах; звон колоколов возвестил о близости архипастыря; ожидая более обыкновенного, мы думали, что звон был напрасный; оказалось, что архипастырь, не доезжая пещер, вблизи ещё Воскресенской церкви, увидел народ, вышел из экипажа для благословения и, беседуя с ним, как отец, пришёл на ближние пещеры. – А как проста, сердечна и увлекательна его беседа с народом, для которой представляется какой-либо случай! Например, подносят к нему младенца для благословения; владыка говорит родителям о важности и святости супружеского союза, об обязанностях супругов, о благословенном рождении и христианском воспитании детей и прочее. – Здесь же видит плачущую женщину, и узнав, что она неутешно скорбит о смерти мужа и дочери, разверзает свое пастырское сердце для утешения, говорит о значении скорби и семейных утрат, о непрерывающейся связи с умершими, о утешении духа, обретаемом в молитве за них и несомненном соединении с отшедшими в будущей жизни и прочее. Простота и сердечность святительской беседы, доступность оной понятиям народа, неподражаемое умение уяснять свое слово близкими всем примерами или случаями и обстоятельствами жизни – представляют лучший образец для беседы сельских пастырей с прихожанами. Многие из священников, бывших в лавре для поклонения святыне, не один раз говорили нам с восторгом: вот истинная народная проповедь! Так бы следовало говорить и всем пастырям своим пасомым!

Замечательно, что архипастырь после продолжительного богослужения и естественной усталости, как будто обновляется, когда видит вокруг себя народ. Так, например, 3-го мая, в день преподобного Феодосия, после праздничной службы и весьма продолжительного благословения богомольцев, святитель, увидев толпы народа на лаврском церковном погосте и благословив учрежденную для них трапезу, держал ещё приблизительно около получаса такую речь: «Доброе дело, православные, что пришли сюда помолиться; Господь да примет ваши молитвы и благословит вас и дела рук ваших. Теперь вы возвратитесь в ваши места; вас спросят, что вы видели? Что же скажете на это? – Скажите, мы видели св. град Киев, где при благоверном князе Владимире народ принял православную христианскую веру, которая перешла потом во все русские города и селения; скажите, что вы видели и поклонялись преподобным Печерским, которые живя по такой вере, так угодили Господу, что тела их доселе пребывают нетленны и подают верующим благодатные исцеления, а души их на небе – у престола Божия молятся за весь мир. Слышали, скажите, что эти угодники Божии были такие же люди, как и мы, а потому и каждый из нас, подражая им и живя по учению церкви, может спасти свою душу; что некоторые из них, бывши даже грешниками прежде, покаялись и взошли на высоту добродетелей, а посему и каждый из нас, хотя бы был и великий грешник, не должен отчаиваться, а скорее прибегать к таинству покаяния и потом всеми силами беречься греха и просить помощи у Господа». За тем предложены архипастырские наставления любить св. церковь, почитать пастырей, повиноваться властям, чаще очищать душу покаянием и под. тому. В заключение святитель сказал: «Теперь появляются по местам неправые учители, штундисты и другие… Ежели они станут вам говорить иное, скажите им: старый митрополит Киевский не так учил нас и не велел слушать вас».

4-го мая Высокопреосвященнейший архипастырь посетил Голосеевскую и Китаевскую пустыни. В одной из них подошла к благословению одиннадцатилетняя девочка, и владыка спросил, знает ли она молитвы? Девочка прочитала символ веры. Святитель был утешен и спросил, кто учил её? – выступил отец-крестьянин. Архипастырь начал говорить окружающим об обязанности родителей учить детей с самых ранних лет молитвам, ходить с ними чаще в храм Божий, не говорить ничего дурного в присутствии их, внушать страх Божий и под. За тем, обращаясь к отцу, спросил: «Ты когда пашешь землю – зимою или летом?» Крестьянин отвечал: «Весною». Тогда архипастырь, возложив руку на главу девочки, сказал: «Вот и для неё теперь весна; пользуйся этим золотым временем, учи её, наставляй доброму: что посеешь теперь в её ум и сердце, то и останется на всю жизнь. Наставив её доброму, она тебя утешит; а увидит она худое в своих родителях, и сама огорчит их. В другой пустыни представился архипастырю случай сказать народу об исправлении своей жизни, пока Господь долго терпит. – Напомнив притчу о том, как один человек, не имевший приличной одежды, лишён был брачного пира, святитель продолжал: «нужно и нам други мало-помалу готовить себе одежду для царствия Божия; эта одежда слагается из добродетелей; каждое доброе дело есть ниточка, которая входит в ткань этой дорогой ризы. Худо будет нам, если мы явимся туда в лохмотьях греховных».

Таковы беседы нового Киевского архипастыря с простым народом. Кто слушает его, тот сознаёт, какая сила убеждения в его простой речи, какое глубокое знание сердца человеческого, какое сокровище мудрых, духовных советов в его словах! А взирая на сияющее во время беседы лицо святителя, каждый скажет: как он любит православный народ! как искренно желает ему добра и спасения! такое слово архипастыря несомненно принесёт спасительные плоды. В подтверждение сообщим следующий отрадный факт, совершившийся 9 мая.

Дня за два до этого праздника прибыли в Киев четыре униатских священника седецкой епархии, недавно присоединившихся к православию, и явились к Высокопреосвященному Платону для принятия архипастырского благословения. Владыка, по обыкновению, принял их радушно и долго с ними беседовал. При этом они сообщили ему, что в их пастве, вместе с ними присоединившейся к православной церкви, есть несколько человек, которые не хотят подчиняться их пастырскому руководству, в православные храмы не ходить, не посвещают и униатских храмов и не хотят принимать таинств ни от православных, ни от униатских священников, а ведут какую-то своеобразную жизнь. Во главе их находится один старик, чрезвычайно твёрдый в своих мнениях, к которому они привязаны, как к своему пастырю. «Мы, говорили владыке упомянутые священники, употребляли разные меры, чтобы подействовать на этих людей, но все наши старания остались безуспешными. Наконец решились испытать последнее, благодатное средство: собираясь в Киев на богомолье, мы пригласили семерых из них вместе с их руководителем отправиться с нами, в надежде, что благодатное озарение Киевской святыни, вид святой обители, многолюдное собрание вокруг её святыни и благолепное богослужение пробудит в их добрых сердцах любовь к православной церкви. Здесь они действительно не поленились вместе с нами посетить все святые места, но все-таки по-прежнему остаются холодны к церкви и её учреждениям». В ответ на это заявление владыка сказал: «Подождём немного; Господь научит, как нам вразумить их».

В праздник святителя Николая, 9 мая, владыка служил в Николаевском монастыре; прибыли сюда и эти семь человек со своим руководителем.

Вероятно, во время служения владыка уже заметил их по их своеобразным костюмам и в своём слове, которое он обыкновенно сказывает без приготовления, по окончании литургии, уже разоблачившись, с особенною силою развил мысль о пользе пастырского служения для спасения людей на основании фактов из жизни святителя Николая. Потом при выходе из церкви, благословляя народ, остановил приветливый взор на этих бывших униатах и начал с ними отеческую беседу. Старик руководитель их, стоял впереди, сурово посматривая на владыку. «Как вы, добрые люди, креститесь?» – спросил их владыка. Старик перекрестился, полагая руку, по католическому обычаю, прежде на левое плечо и не сгибая перстов. «Хорошо вы делаете, что ограждаете себя крестным знамением, – сказал владыка; – этим вспоминаете о распятом Господе и выражаете свою надежду на Его крестные страдания. Те же мысли и мы имеем, когда ограждаем себя крестным знамением. Стало быть, в этом мы с вами согласны, как братья по вере, и единый Христос нас с вами объединяет». У нас перстосложение двойное: одно так называемое именословное, употребляемое для крестного знамения при благословении священниками; а другое вот это, которое все православные употребляют при ограждении себя крестным знамением. Оба эти перстосложения древние, потому что о том и другом упоминается в древних писаниях; при этом владыка указал на самые книги, в которых говорится о них; а если они древние, то, стало быть, ведут начало свое от предания апостольского. О перстосложении же, которое вы употребляете, нигде в древних писаниях не говорится; стало быть, оно идет не от времен апостольских. «Скажите же, какое перстосложение правильнее: то ли, которое передано апостолами, или то, которое явилось после апостолов, Бог весть, когда и от кого?» Старик молчал, не изменяя своего сурового взгляда на владыку. «В нашей православной церкви, – продолжал владыка, – и перстосложение при крестном знамении и все другие учреждения основаны на апостольском предании. В ней и учения веры, и таинства те самые, которые апостолами приняты от Христа и переданы церкви. Я теперь не имею времени подробно раскрыть вам все это; но все это вы можете обстоятельно узнать от ваших ближайших пастырей; их вы должны слушаться во всем; потому что сам Иисус Христос им вверил своё стадо и поручил продолжать то дело, которое сам начал, т. е. спасение людей: им повелел учить людей, им повелел преподавать людям спасительные таинства и сказал: кто слушает пастырей, тот Его самого слушает, и кто отметается их, Его самого отметается. Если пастырь ваш неправо будет учить вас, не ваша вина в том, и Господь вас за это не осудит и не заградит вам дверей Царствия Божия, а взыщет с самого пастыря, – его за неправое учение вместо вас пошлёт в ад. В день страшного суда своего Он потребует отчёта от всех – и от пастырей – учили ли они народ, и от самих – слушались ли они своих пастырей». Заканчивая свою речь, архипастырь сказал: «Господь спросит меня на суде, говорил ли я, чтобы вы любили св. православную церковь, принимали её спасительные таинства и жили по-христиански? Я скажу: говорил, Господи, и вот свидетели мои!» Присем указал на окружающих его. «Спросит и вас: послушались ли вы архипастырского слова? – И ежели вы не примете его, вам нечего будет сказать Господу, и вы со стыдом отойдёте от лица Божия». Последние слова архипастыря запали в душу их; задумались они, придя в лавру, и решили: митрополит правду говорил; Бог нас осудит, ежели не послушаем его. На следующее утро с любовью приняли предложение прибывшего с ними священника принять спасительные таинства православной церкви. Исповедь их была самая сердечная и умилительная, как передавал их пастырь, причащались с глубоким благоговением, и соединённые с св. православною церковью, полные благодатной радости, возвратились поведать другим милость Божию.

Свидетельствуя о том, что видели и слышали, душевно желаем, чтобы деятельность архипастыря и в других сферах была известна редакции…

Наместник Киево-Печерской лавры,

архимандрит Иларион

IX

Жители многолюдной деревни А., заражённой в немалой части расколом бегунской секты и отчасти-ноповщинской, по древнему обыкновению, каждогодно совершают крестный ход вокруг своего селения, с совершением молебствий и в домах. – В первый год моего служения жители этой деревни ходили в храм Божий, по заявлению сельчан, более на показ или поприсмотреться к молодому священнику. Взяв за правило – не опускать ни одного случая в проявлениях религиозно-нравственной жизни пасомых без пастырского внимания, я счёл долгом высказать обществу тогда же свою душевную радость, по случаю посещения ими храма Божия, забытого многими. В первый же год я благодарил их и за добрый обычай совершать ежегодно крестный ход вокруг селения, предостерегал их от заблуждений раскольнических и, преподавая крестное благословение, просил их не переставать ходить в церковь Божию к богослужению. Они обещались. Но потом, в следующий же год, я заметил уже в них и обычное их нерадение: в храм Божий к богослужению они стали ходить гораздо реже и ходили немногие. Посему, вместо благодарности, в настоящий раз, во время крестного хода, я, следуя завещанию св. апостола: «Настой благовременно и безвременно, умоляй, обличай» и проч. – приготовил им и должное обличение в холодности к церкви Божией и в нарушении данного в прошлом году обещания пред св. иконами; упрекал их в том между прочим, что, на первых порах, они ходили, должно быть, не по любви к церкви святой, а просто посмотреть только на вновь прибывшего к ним молодого пастыря.

«Ваше нарушение прошедшего обещания – ходить в церковь Божию, говорил я, делает вас, други, первыми врагами моей любви и расположенности к вам. Вы, как первые, по бывшему усердию к церкви Божией, списали себе мое уважение и расположенность; а ныне, по холодности своей, первые же делаетесь предметом огорчений для молодого вашего пастыря. Я не желал бы прерывать моей любви к нам, но вы сами, должно быть, ищете того или по крайней вере не хотите быть первыми и почти единственными, по близости к храму Божию, поклонниками древней святыне в церкви нашей… Ужели, други, вместо храма Божия и службы божественной лучше проводить время на улице в пустых разговорах и рассеянности? Для блага вашего я не желал бы того и боюсь за вас страшного гнева Божия, который карает беспечных и ленивых грешников. Не разрывайте же добровольно дружбы христианской. Прошу вас, бр. мои, ходите по-прежнему в церковь Божию к великому святителю и чудотворцу Николаю, и поверьте: вы, и семейства ваши, и все ваше будет видимо окружено благословением Божиим, довольством и благополучием».

На это мне высказано было многими следующее: «Батюшка, правда ваша: мы обленились, мы грешники. Да только мы ведь не раскольники и не думайте, чтобы мы из-за веры какой не ходили в церковь… Нет, и сами не знаем из-за чего… так что-то обленились. Да ещё нынче нас и работы одолели, и точно нарочно – в праздники. Хоть бы прибыл что ли какая была, а то так из пустяков: думаем, что дело делаешь, а больше тешишь себя. К тому же ещё сходы бывают у нас по воскресеньям вместо обедни-то». Выслушав такое заявление о безвременных сходах, я просил сельского старосту делать сходы в вечернее время или по крайней мере – не во время обедни.

Народ опять дал обещание ходить в церковь и действительно на другой же день, 9 Мая, собралось из деревни А. богомольцев очень много, несмотря на ненастное и дождливое время.

Кстати, заметим, что усердие прихожан (не совсем ещё погасшее) к церкви Божией в приходе моём поддерживается более всего находящимися в нем древним местным образом святителя и чудотворца Николая. Образ этот чествуют даже закоренелые раскольники, приходя иногда издалека в храм Божий только затем, чтобы помолиться угоднику Божию. Раз одна раскольница, прибыв в летнее время к храму Божию⁷⁹, не входя в оный, но стоя в притворе, при раскрытых западных дверях, и издали смотря на древнюю св. икону угодника Божия, поставленную в киот за стекло, с великим плачем и причитаниями напевала: «Уж ты, батюшка Христов, великий святитель Николай! Уж посмотри ты на рабу твою; помолись ты за грешницу. Уж как жаль-то жаль, и мне тебя: посадили тебя за решеточку, заперли тебя, от нас, от грешных, убрали».

– «Что ты здесь говоришь?» – спросил я плачущую жалобщицу после молебна святителю, выходя из храма Божия.

– «А за чем вы посадили Николу за решётку-то?» – жаловалась спрошенная, называя решёткою раму со стёклами.

Мои объяснения не помогли. Плачущая мне показалась помешавшеюся в уме от увлечений тьме, что старое свято, хорошо и прочно без всех украшений или предохранений футлярами, киотами, стёклами и т. п.

X

– «А что, батюшка, должно быть больно грешно, кто не исповедуется?» – спрашивала меня одна пожилая вдова-крестьянка, больная, за которой, как и за прочими, во время болезни зорко следили совратители, и которых я, в свою очередь, навещал с целью вразумлений и предостережений от соблазнов раскола.

– «Кто не исповедуется, тот не христианин, – говорил я; – тот подобен Иуде нераскаянному».

– «То-то, батюшка. А у нас все говорят, что попов слушать не нужно. Вот в прошлый раз в пост я была на исповеди у тебя и как сейчас всё помню, что ты говорил мне… Какие мы грешники!»

– «Кто же тебе говорил, что попов слушать не нужно?» – спросил я.

– «Да раскольники, кормилец».

– «Разве они водятся у вас?»

– «Водиться – не водятся, говорила больная, а иногда случается и сойдёшься с ними. Вон в Б. так уж много ходят, а ведь мы соседи: нет-нет и к нам проглянуть (богомолы). Они говорят: «кто причастится, тому будто и места не будет на том свете». Да я всё не верю: худого от попов не видала и не слыхала, и учат-то они нас, послушаешь, всё хорошему. А уж они чего-чего не говорят про вас… И табачники попы, и пьяницы, и еретики, и многое другое говорят…»

– «Суди их Бог, сказал я, а ты, голубушка, помни: кто не причащается, тот Христа не имеет в себе и того Христос на страшном суде не узнает и в царство своё не примет. Причастье, ведь, есть тело и кровь Христовы. Оно уверяет нас, что Христос с нами во вся дни до скончания века. Когда Христос на Тайной вечери внушал последний раз пасху с возлюбленными учениками Своими, тогда преподал им тело и кровь Свою и заповедал творить сие в Его воспоминание. По этому причастию Господь и на том свете узнает нас и отличит своих от чужих».

– «Спасёт тебя Бог, кормилец: твоё слово лучше и в сердцу как-то больше пристаёт», – сказала старушка, прощаясь со мною.

XI

Однажды, ночью, проезжая деревню А. моего прихода, я нечаянно был очевидцем тайного сборища раскольников в доме православного крестьянина под руководством полуграмотного Я-ва, мнимого старообрядца. Окна дома были освещены; Я–в стоял в переднем углу с восковой свечой, читая какую-то книгу и, как бы внезапно поражаемый чем, между чтением встряхивая головою и волосами, скороговоркой что-то распевал. Впрочем ни чтения, ни пения понять я не мог, несмотря на то, что со всем вниманием вслушивался в безграмотную службу раскольника. По правую сторону его стояла и молилась с четками в руках хозяйка дома; за ними не заметно определенно было, кто стоял, но заметны были живые фигуры человеческие и даже слышно было пискливое участие в пении. Желая разгадать нежданную тайну в православном доме, я постучал в окно и просил выйти хозяина дома. Услыша стук, читающий Я – в закричал: «Заприте двери скорее и никого не впускайте, а то все пропадет и пользы не будет». И все было сделано по его велению с беглостью в избе и сенях. Хозяина не было дома, а хозяйка, растворив окно, спросила: «Что вам угодно?»

– «Где хозяин, и что у вас за сборище?» – спросил я.

– «Не твое здесь дело спрашивать: ты знай свое место!» – закричал Я – в. «Ныне уж не прежняя пора: мы вашего брата не боимся…»

Окно затворилось. Я опять постучал; хозяйка опять выглянула, и я повторил тот же вопрос, прося впустить меня по-прежнему расположению, так как этот дом принадлежал бывшему церковному старосте.

– «Полно, батюшка, привязываться-то: ведь у нас никого нет, а только Я – в читает над младенцем. Поди в свое место. Здесь делать тебе нечего: большака дома нет», – ответила мне хозяйка и опять затворила окно.

Вот привет от православных моих овец пастырю, – подумал я, и с большим прискорбием оставил деревню.

XII

Раз читал я над больной сельской старушкой, страдавшей по временам сильной болью в животе⁸⁰.

– «Что с больной у вас?» спросил я домашних её после молитв о ней к Богу.

– «Мы думаем, порча в ней, батюшка. Хотели было ехать к врачу (под этим врачом они разумели знахаря-ворожею); говорят, он помогает от порчи… Да сначала-мол вот узнаем – порча ли в ней: позовём батюшку, станет читать, так уж порча непременно окажется. Вот ты читал, а с нею ничего не случилось; должно быть и порчи нет. Бывало, как-то ты читал над М. В.⁸¹, так та всё бесилась, да рвалась, – ту ломало… так и заметно, что была порченая. Та ведь долго и маялась – лет 20, про ту все уж знают. А у нашей не знаем с чего… Просто сманила нас: всё кричит без тебя… Нечто уж к врачу-то съездить?»

– «Врачом вы называете известного ворожею-знахаря обманщика, – говорил я. – Никакой ворожеи вам никогда не поможет. Да и порчи в больной нет никакой: просто от работ или простуды, а то от тяги в молодые годы болит живот у старушки. А вы уж и Бог знает, что выдумали… Да и меня-то позвали не молиться Богу, а только полюбопытствовать: не случится ли чего… Не случилось и Бога оставляете, к знахарю хотите её весть: тот не лучше ли узнает… Что же это такое? Ведь на великий грех только, значит, вы пригласили священника и Бога охулили, когда вместо Бога думаете лучше обратиться к знахарю. Знахари не лечат людей, а только портят, нередко даже расстраивают их и вооружают против семейного счастья, и хуже того делают. При этом я сообщил им рассказ одной женщины о действиях знахарей, которые заставляли больную снять крест с себя, дабы не мешал наговорам… Такое дело не есть дело святое и богоугодное, говорил я, а есть дело грешное».

– «И мы слыхали, что грешно ездить к ворожеям, и потому, мол, порешили спросить батюшку: как он нам посоветует… Спасибо, что научил; теперь уж не поедем».

– Молитесь Богу, говорил я, и надейтесь на милость Божию. Кроме Бога нет иного врача верного и надёжного во всём. Помолясь Богу, обратитесь к доктору в П. Врач небесный за вашу молитву научит его помочь больной.

XIII

Одна больная, старушка Х., сообщила мне, что в дом родственницы её М., у которой находилась она, пристают какие-то «сватоши» – женщины и её старушку смущают перейти в их веру, – и что ей советуют перейти в эту веру не только они, но её родственники и др. деревенские бабы, ради спасения.

– «А я не желаю, да и терпеть не могу безбожников, – говорила старушка. До того они мне надоели, батюшка, что я не знаю, как и вырваться отсюда. А учат тому, чего не разберёшь, – так и не слушал бы. Да вот уж зять хотел меня взять к себе в соседнюю деревню». При этом старушка со слезами просила не сказывать об этом никому из боязни, что на неё прогневаются деревенские и родные.

«Что и делают-то, батюшка, – страшно сказать, – продолжала старушка: причащаться от вас нам не велят».

Говорят, что с нашим причастным мы все войдём в преисподнюю.

Более я ничего не узнал от старушки, потому что нежданно пришла домохозяйка М. и помешала нашей беседе. Оставив разговор со старушкою, я обратился к пришедшей домохозяйке М. и расспрашивал её о приюте бегунов. М. крестилась и молилась, что у неё не бывало никаких богомолов. Я не стал уличать М., но только сделал предостережение, что за укрывательство беглых совратителей они строго ответят пред Богом и пред законом, – и с тем оставил их.

Через две недели после этого я с причтом приглашён был для елеосвящения означенной старушки и уже не в дом М., а в другую деревню, в дом зятя её. Рассказ старушки тревожил меня, и я рад был случаю расспросить прибывшего за мною самого зятя её: не знает ли он, что делает в доме М.? Я слышал, что в доме её проживают бегуны.

«То ли ещё делается, батюшка! Тёща сказывала мне, что они хотели её взять к себе. Да она, слава Богу, видно ещё не прогневала Создателя: не послушала их. А как её тащили к себе… Хорошо, что я взял её на свои руки, а то, пожалуй, волей-неволей утащили бы… Только ты, батюшка, не сказывай, что я тебе говорю: не вышло бы беды какой… Попугать бы их надо!.. Нынче больно много их развелось и не боятся ничего».

«Зачем же принимают их в дома свои?» – спросил я.

«А Бог их знает, – говорил крестьянин. – Разве мало у нас людей тёмных? Да хоть бы толк был какой в их вере, а то и этого нет. А поди-ка попробуй, рассерди их, – вовек не забудут; того и гляди, что беду наживёшь: либо выжгут, либо обокрадут… уж это бывальщина от них».

С душою, исполненной горести, возвратился я в дом свой, не зная, что делать мне с своею паствою, и тем более – с теми целыми селениями, в которых заподазриваются такие зловредные укрывательства. Крайне сокрушаюсь: как мало доверенности в народе моём к пастырю церкви Христовой. Рассказывает, напр., тебе один добродушный крестьянин какое-либо происшествие о пропаже кого-либо из жителей селения или об укрывательств беглых совратителей, – с предупреждениями не выдать его. Спрашиваешь о том же другого; он говорит: «знать не знаю, ничего не бывало, мало ли что говорить. У меня никого не бывает, а до других мне дела нет». Уличаешь иногда целое селение, вразумляешь, просишь, умоляешь не принимать бегунов, не слушать их нареканий, разоблачаешь весь вред религиозно-нравственный, общественный и домашний от дружбы с ними…, а народ с лукавою улыбкою уверяет, что никогда никого у них не бывает, и что я напрасно беспокоюсь о том. Между тем от многих так и введет мыслями раскола, так и слышно, и видно, что тот или другой из мнимо-православных не мало и не редко вращается с раскольниками и в душе – раскольник.

В деревенском обиходе разного рода порезы, ушибы и тому подобные повреждения – дело весьма обыкновенное.

Всякому известно, что бывает, например, при порезе: сперва кровь идёт, а потом если не будет подана помощь, порезанное место станет пухнуть, покраснеет, загноится и разболится на долгое время. И нередкость, что какой-нибудь неважный порез на руке, оставленный без внимания, лишает возможности надолго пользоваться рукой. У нас по деревням умеют пользоваться такие порезы иной раз очень удачно, а больше – не впопад и без толку. Например, насыпают на рану (всякие такие порезы, будут ли они произведены ножом, топором, косой и т. п., называются вообще ранами) табаку, сенной трухи, трутом заложат, либо лаком зальют, а ещё чаще заткнут рану какой-нибудь грязной тряпкой. Так делать не следует, от этого рана болит, пухнет, гноится.

Прежде всего надо позаботиться о чистоте и об остановке кровотечения. Если случится порез на руке, и много идёт крови, то прежде всего надо поднять руку кверху и повыше раны перевязать её потуже какой-нибудь тесьмой, платком, сложенным наподобие жгута, или хоть верёвкой, словом – чем придётся, особенно если случится далеко от дому. Иной раз достаточно перевязать так руку на полчаса – и кровотечения не будет. Тогда следует положить на рану чистую тряпку, сложенную вчетверо, глядя по величине раны, смоченную в холодной и чистой воде (лучше всего колодезной); закрепить все это какой-нибудь косынкой и на такой же косынке подвесить руку, для того чтобы рука не висела вниз, иначе или кровотечение возобновится, или рука станет отекать. А подвешивают руку так: сложивши головной платок или шейный на подобие косынки, нужно положить больную кисть или всю руку до локтя на середину платка, а концы платка перекрещивают и завязывают на шее сзади. Такую смоченную в холодной воде тряпку нужно менять дважды в день.

Если на третий или на четвертый день в ранке покажется гной, материя, то дважды же в день следует промывать ранку тепловатой водой, чистой или настоенной ромашковым цветом на кипятке, и ею промывать ранку, а затем опять прикладывать тряпочку, смоченную в той же воде или в деревянном масле. Одни и те же грязные тряпки отнюдь не следует класть на ранку, а нужно по возможности переменять их на чистые. В случае маленького пореза, полезно положить на ранку кусочек чистой паутины, завязать и оставить в покое.

То же следует делать в случае раны и на ноге, с тою однако разницею, что если рана на стопе, особенно подошве, и сильно кровоточит, – то, остановив кровотечение, тотчас перетянув ногу под коленом или повыше колена, или немного пониже паха, немедленно следует лечь, а больную ногу положить на что-нибудь повыше, так чтобы она лежала выше туловища.

Само собою разумеется, что в случае таких больших ран, когда кровь из раны бьёт струёй и больной сам чувствует, что он слабеет, такой остановки кровотечения, о какой говорено выше, недостаточно; она хороша только на первое время, и поскорее надо обратиться к врачу или фельдшеру. Только надо твердо помнить, что тотчас по ранении первое дело – приподнять кверху руку или ногу и перевязать ее потуже, выше раны: на руке всего лучше повыше кисти или пониже плеча, а на ноге на вышеуказанных местах.

В случае пореза на подошве, надо постараться не ходить, иначе рана разболится и причинит много хлопот. Нередко случается наколоть руку или ногу на гвоздь, спицу, щепу, иглу и т. и., при чем иногда игла, кусок дерева или другое что остается в ранке. Всего лучше, если можно, вынуть эти предметы из раны, промыть ее холодной водой, завязать тряпкой, как описано выше, и дать больной руке или ноге покой. Если вынуть нельзя, то нужно класть на больное место холодные тряпки, а если есть под рукой, то еще лучше смачивать тряпки в свинцовой воде (она не дорога и в аптеках), и менять такие тряпки как можно чаще. А когда ранка станет гноиться, дважды в день промывать ее настоем ромашки, а наверх ранки класть тряпочку с деревянным маслом.

Во всяком случае не следует засыпать ран табаком, мохом, мелом, или заливать лаком, мочой, варом и т. п., что делается однако часто.

Ушибы разного рода также случаются весьма часто в крестьянском быту. При ушибах замечаются следующие явления: ушибленное место сперва покраснеет, потом посинеет, опухнет. Самое лучшее – сейчас же на больное место положить тряпку, сложенную вчетверо и смоченную в холодной воде или свинцовой примочке; менять такую тряпку как можно чаще; а дней через пять-шесть, когда боли не будет, а синее пятно еще держится, следует каждодневно раз-другой растирать больное место пальцами обеих рук или ладонью, снизу вверх; лучше всего руку сперва смазать маслом. В случае если ушибленное место покраснеет, кожа сделается горячей и чувствуется в этом месте словно что дергает, – нужно класть вчетверо сложенную тряпку, предварительно намочив ее в холодной воде и хорошенечко выжав, а поверх тряпки класть кусок какого-нибудь сукна; менять такую повязку в день раза три-четыре. Полезно еще и следующее средство: сделать кашку из льняного семени или гречневых круп и класть такую горячую кашку в полотняном мешочке на больное место. В свое время нарыв вскроется, и тогда нужно продолжать делать то же, соблюдая елико возможную чистоту.

(«Сельск. Вест.»).

Относительно известного послания святейшего Синода от 5 апреля 1881 года, которое было им обнародовано по поводу беспримерного злодеяния 1 марта, можно, по общему мнению, сказать только то, что св. Синод вновь исполнил свой пасторский и гражданский долг; однако нашёлся из русской интеллигенции человек, который за это самое послание в газете «Русь» (1881 г. № 56) бросил в Синод камень осуждения. Это – В.С. Соловьёв, «молодой учёные, уже достаточно известный своими филосовско-богословскими исследованиями», как рекомендует его «Русь» в совей передовой статье. Св. Синод в своём послании приписывает постигшее Россию 1 марта бедствие грехам и беззакониям русской земли; а г. Соловьёв утверждает, что причиной бедственного положения России служат не грехи и беззакония русского народа, который оплакиваются Синодом в это послании, а грехи русской духовной власти, т.е. самого Синода. Синод в своём не исключает и себя из числа грешников, заслуживавших кару небесную: «мы грешны», « мы не каялись», «мы прогневляли Всевышнего», «усугубим наши покаянные чувства», « очистим себя», и т.д.; а г. Соловьёв замечает, что св. Синод, говоря о грехах и беззакониях русского народа, о грехах своих собственных не упоминает ни единым словом. по мнению г. Соловьёва, перечисляемые Синодом народные грехи присущи всему человеческому естеству, а потому как бы извинительны и не заслуживают особенной кары небесной; тогда как грех духовной власти, т.е. самого Синода, таков, что за него должна страдать и страдает вся Россия. Какой же это грех русской духовной власти, которому г. Соловьёв приписывает столь страшные последствия?

«Почти прискорбное недоумение вызывает тем, – говорит г. Соловьёв, – что св. Синод, оплакивая бедственное положение России и пространно говоря по этому поводу о нравственных болезнях, присущих всему естеству человеческому со времен грехопадения, ни единым словом не касается того особенного, великого недуга, который удручает ныне русский народ в его целости и составляет истинную причину тягостного его положения. Странно и прискорбно такое умолчание не только важности дела, но и потому, что этот великий народный недуг ближе всего касается иерархии русской церкви, находятся в области её прямого ведения и от неё прежде всего может и должен ожидать своего уврачевания». Великий народный недуг, который оплакивает г. Соловьёв, взваливая вину в нем на иерархию русской церкви, это – «русский народ в своей совокупности духовно парализован, не видно в нём действий единого духовного начала, которое бы, как душа в теле, внутренне управляло всею жизнью.» Развивая далее мысль свою, г. Соловьёв заключает её так: «Сия иерархия особенно предназначена своим авторитетом и влияние служить духовному объединению человеческого общества, вводя присуще церкви начала любви в жизнь гражданскую и в дела государственные».

Итак, первый грех духовной власти в России, по мнению г. Соловьёва, – её небрежение в исполнении своих прямых обязанностей и происходящее от этого небрежения разъединение русского народа в его совокупности. На такое обвинение русской духовной власти мы находим нужным ответить г. Соловьёвы следующее.

1) Духовное объединение русского народа в его совокупности невозможно в религиозном отношении; потому что в состав русского народа входят не одни православные, но и раскольники, различные сектанты, инославные христианские исповедания, магометане, евреи, язычники и проч. А как св. Синод непосредственно заведует лишь православным исповеданием, то от него нельзя и требовать духовного религиозного объединения всей России. Однако и здесь духовная русская власть не бездействует, чем доказательством служат учреждения её миссии, братства, публичные собеседования с раскольниками и т.п. Что же касается до духовного единения всего русского народа в политическом или государственном отношении, то это единение с беспримерной резкостью выразилось по поводу совершившегося 1 марта цареубийства, когда по всей обширной России пронеслись крики неподдельной скорби и задушевного негодования. Такое единодушное настроение всего народа было бы необъяснимо без объединяющего действия русской церкви и без её авторитета: принявший от церкви освящение, Государь признается особой священной всеми его подданными, без различия их вероисповеданий.

2) Духовное единение человечества и царства христианской любви – это идеал, которого разом достигнуть невозможно. «Идеал вечный и недостижимый, отчасти лишь достигаемый», как справедливо замечает передовая статья «Русь», предпосланная разбираемая нами статье г. Соловьёва. Сам Иисус Христос сказал, что не приидешь царствие Божие приметным образом (Лк.17:20). Сам Он уподобил царствие Божье семени, которое, быв брошено человеком на землю, всходит и растёт постепенно и незаметно (Мр.4:26–28). И мы все осязательно чувствуем, что посеянное Иисусом Христом в мире царство Божие действительно всходит и растёт, хотя не все сознаём, что это царство Божие. Взаимная вражда между людьми видимо слабеет, постепенно уступая место взаимной любви; человеческие заблуждения видимо рассеиваются, давая постепенно простор истине. В человечестве постепенно вскрывается образ Божий с заметными чертами истины, благости и любви. Христианские начала заметно проникают в сознание и нравы даже тем людей, которые не принадлежат христианству. Всего этого не может отрицать и г.е. Чего же он ещё требует от русской современно церкви? Ведь не в её власти разом достигнуть того, что подлежит закону постепенности. Сам Иисус Христос не навязывал человечеству духовного единения, ради которого и приходил в мир, а только заквасил царство Божие в человечестве (Лк.13:21), предоставив «вскиснуть всему» времени и попечениям установленной Им церкви. И нельзя сказать, чтобы современная русская церковь уклонилась от своего великого долга и призвания. Посредствам и не посредствам она, по мере своих сил и средств, способствует произрастанию в нашем отечестве царствия Божия, разливая христианские животворные убеждения в храмах, в школах и всюду, куда она может проникнуть путями слова и печати. Нет ни малейшего сомнения, что исходящие от современной русское церкви христианские начала постепенно проникают «в жизнь гражданскую и в дела государственные».

3) Винить русскую духовную власть в каком-либо народном бедствии по меньшей мере несправедливо. Церковная иерархия, со всем подчинённым ей духовенством – это исконный и неизменный друг народа и всегдашний сторонник порядка. В патриотизме и гражданских доблестях наше духовенство не уступить никакому другому сословию, различаясь от других разве только тем, что его патриотизм основан на прочном фундаменте религии. Беззаветная преданность его престолу т отечеству достаточно выказалась и по поводу совершившегося 1 марта цареубийства. Молитва, читаемая во всех православных храмах за литургией после сугубой эктении, поражает крамолу действительнее и радикальнее всяких внешних её преследований. А г. Соловьёв вздумал корить нашу духовную власть каким-то великим народным бедствием...

4) Главная и единственная тема посланий св. Синода – совершившееся 1 марта цареубийство. Бедствие для всей России прискорбное, которое св. Синод приписывает умножению в земле русской грехов и беззаконий и по поводу которого Синод в силу прямой своей обязанности призывает чад православной церкви к покаянию и исправлению. Злодеяние совершено горстью отверженцев церкви и гражданского общества, а по тому самому не признающих никакой власти, ни духовной, ни гражданской. При таком положении дела с какой стати св. Синод заговорил бы в своём послании о другом каком-то всенародном бедствии вроде духовного разъединения народа, которое, если бы было действительно, все-таки не имело бы ни малейшей связи с событием 1 марта? Да и могла ли прийти Синоду даже мысль о разъединении русского народа при виде всенародной скорби, которая доказывала, что русский народ достаточно объединён? Итак, г. Соловьёв винит св. Синод в умолчании о том, о чём и говорить не следовало.

Далее г. Соловьёв выражается несколько яснее и определённее. Заметив, что более двух столетий «значительная часть русского народа разделилась на множество сект», г. Соловьёв продолжает: «Россия, как страна христианская, ищет жизни в церкви Христовой; но церковь русская обессилена расколом церковных, и прежде чем животворить, сама нуждается в оживлении. Вот чем глубоко страдает вся Россия; вот её великий недуг, о котором забыл упомянуть св. Синод в своём перечне наших нравственных болезней».

Относительно раскола мы можем указать лишь на то, что раскол в совершившемся 1 марта цареубийстве неповинен; что раскольники этим событием были опечалены не менее всех других членов великой русской семьи, и что, след., св. Синод не имел ни малейшего повода упоминать в своём послании о расколе церковном. Гораздо уместнее спросить г. Соловьёва: 1) мог ли раскол обессилить Христову церковь? и 2) возможна ли Христова церковь без духовной жизни?

1) Г. Соловьёв принимает силу церкви Христовой, как силу материальную. Материальная сила известного общества действительно слабеет в той мере, в какой выделяются из него члены, – это совершенно понятно. Сила, напр., 100 человек, действующих вместе, уже не такова, если из них выделиться 10, 20, 30 человек. Но такое измерение силы человеческой совершенно неприложимо к церкви Христовой. Здесь сила не в количестве, а в качестве. Церковь Христова одинаково сильна, из троих ли христиан она состоит, или из тысячи; потому что слабой силе человеческой здесь содействует всемогущая сила Божия. Первенствующая церковь состояла из немногих членов, но её духовная сила подлинно была необъятна. И наш раскол, как выделение известного числа негодных членов из общества верующих, не только не лишилась и не лишает нашу церковь соответственной силы, а напротив, очищает церковь и нравственно её усиливает. Все эти истины, так сказать, элементарные, которые не могут быть неизвестными г. Соловьёвы, но выпущены им из виду вследствие его увлечения.

2) Церковь Христова есть общество христиан, имеющее главою свое. Иисуса Христа и оживляемое Духом Святым. Следовательно церковь Христова без духовной жизни немыслима. Как хотите назовите общество человеческое, не имеющее духовной жизни, только оно – не Церковь Христова. Если русская церковь «нуждается в оживлении», как утверждает г. Соловьёв, – то это утверждение свидетельствует только о том, до чего способны договариваться те, которые не полагают хранение устам своим.

Но всем этим г. Соловьёв ещё не довольствуется, – ему хочется взвалить на русскую духовную власть ответственность за все те грехи и беззакония русской земли, которым св. Синод в своём послании приписывает постигшее Россию 1 марта бедствия. «Сеющий грех пожнет беды», рассуждает г. Соловьёв... «Но и единичные, и собирательные существа не во всём своём составе равномерно ответственны за действия и страдания свои. Так, если кто поднимет руку свою на обиду своего ближнего, то ответственность за это падает не на руку, а на голову его. Точно также и в обществах человеческих есть центральные и правящие органы, которым принадлежит движущее начало в жизни этих обществ и которые поэтому несут ответственность за их судьбу». По такой теории г. Соловьёва ответственность за преступления сына падает на отца, за преступление подчинённого должен быть наказан начальник, в общественных пороках виновато правительство и т.д. Эта теория была бы уместна, если бы общество человеческое состояло их предметов механических, действующих по законам необходимости. А то ведь каждый член общества волен в своих действиях и может поступать противно приказаниям и требованиям правящих органов. Правящие органы только в том случае ответственны за грехи отдельных личностей и за их судьбу, если органы эти потворствовали таким грехам, или не предупредили их законным путем. А о современной русской духовной власти никто не может сказать, чтобы эта власть когда-либо потворствовала народным грехам и беззакониям, о которых упоминает св. Синод в своём послании:» гордость, любостяжание, жажда удовольствий, невоздержание, зависть и т.п.». Следовательно во всех народных грехах и беззакониях она ни в какой мере не повинны и не ответственна.

Возложив на иерархию современной русской церкви все народные грехи и беззакония, г. Соловьёв непосредственно переходит к обличению её в грехах её собственных. «Итак», говорит он, «если русская церковь и в ней вся Россия страдает великим и бедственным недугом церковного раскола и бессилия духовной власти, то не есть ли причина этого бедствия какой-нибудь грех самой этой власти?... Церковь Христова свята и непорочна; но иерархия церковная, без сомнения, может погрешить, может уклониться от долга и призвания своего, и тем навести управляемую ею церковь на путь величайших бедствий... История ясно свидетельствует о действительности такого уклонения». Сказавши это, г. Соловьёв сейчас же переходит к историческому образу российской церкви. Согласно предвзятым своим суждениям, он делит история церкви на две эпохи, из которых первая занимает время от начала христианства до патриарха Никона, вторая от Никона до наших дней. Основание такого деления лежит, конечно, в личном вкусе г. Соловьёва, а отнюдь не в разности исторического течения, как это объясниться далее.

Русская церковь первой эпохи – это идеал г. Соловьёва, под которым он довольно искусственно подгоняет все события. О всех мрачных сторонах старой России г. Соловьёв упоминает как-то уклончиво, вскользь, мимоходом, и только потому что, полное умолчание о них было бы бросающейся в глаза непоследовательностью; зато рельефно изображает единичные отрадные явления. Однако в похвалу старине выставлены им только два примера, произвольно им обобщены: митрополит Алексий, «для блага русской земли ездивший в Орду», и митрополит Филипп, замученный Иоанном Грозным за обличение его в нечестивой жизни. Но скудность выставленных примеров г. Соловьёв силится вознаградить иерархическими доблестями собственного изобретения. Тесное единение государства и земли в древней России, результатом которого бывали и «земские соборы», г. Соловьёв приписывает не общности интересов правителя и народа, а тому, что правители и народ «одинаково преклонялись пред общим духовным авторитетом христианского начала, имевшего твердых и верных выразителей в лице иерархов церковных и ставившего единую вечную цель – водворение правды Божией на земле». Историк беспристрастный не отменит подобающего значения церковной иерархии в государственной жизни старой России, но все фантастические прикрасы г. Соловьёва он отвергнет. Как вещи, истории недостойные. Старую Россию сплотило единство веры и церковных обрядов, охраняемое не одними иерархами церкви, но и государями. Земские соборы были созываемы не святителями, а светскими правителями; и не с целью водворения правды Божией на земле, а с целью заручиться сочувствием народа к какому-либо особенно важному государственному предприятию. Иерархи, подобно высшим боярам были ближайшими советниками государей, когда на то была воля последних; от прочих бояр они отличались тем, что могли в силу современных обстоятельств, печаловаться перед государем за опальных. Бесспорно, что иерархия была в России движением началом в общественной жизни, но она в тоже время служила в руках государей пассивным орудием к достижению известных государственных целей: государи по своим государственным и даже личным соображениям сменяли иерархов, ставили новых, перемещали их резиденции и т.п. Церковное управление чрез всю историю старой России силилось обособиться от государства с подчиненным ему духовенством. Как люди своего века, иерархи старой России, конечно в простоте души, были до известной степени не чужды господствовавших тогда обычаев, понятий и предрассудков. Восставая, например против народных суеверий, унаследованных от язычества, они тем не менее сами верили в силу колдовства и истреблению волшебников давали свою санкцию. Винить старорусскую церковь за её младенческий возраст нельзя; но можно и должно повинить учёного философско-богословского исследователя 19 века за то, что он старую Россию ставит идеалом для России современной.

Но сочинённый г. Соловьёвым золотой век России кончился, с патриархом Никоном наступил в воображении г. Соловьёва век железный, злосчастный перелом совершился словно по щучьему велению. «Русскому чувству ещё можно было жить при Иване Грозном. Отчего же через сто лет, при тишайшем Алексее Михайловиче, значительная часть русского народа вдруг почувствовала, что жить нельзя, и в отчаянии бросилась в леса и пустыни, и полезла в горящие срубы?... Этим людям показалось, что архиереи уклонились в латинство; на престоле митрополита-мученика (Филиппа) сел патриарх-мучитель (Никон), сам принял латинство и других к тому силою принуждал». В таком отзыве о Никоне, составленном в духе раскола, сколь много эффекта, столь мало исторической правды.

Теперь выказался весь план статьи г. Соловьёва. Сперва он рисует идеал духовной власти, и сопоставляя перед этим идеалом иерархов двух эпох, находит, что древние иерархи до Никона неуклонно стремились к этому идеалу, а новые иерархи с Никоном шли и доселе идут в обратном направлении. Но история разбивает все хитросплетения г. Соловьёва. Напр., в противоположность известной стойкости Никона за права церкви, г. Соловьёв утверждает, что:» древние иерархи не заботились о правах своих»; между тем история утверждает противное. Все иерархи старой России, заботились о правах своих. С какой целью все они преемственно испрашивали у светских властей льгот, привилегий, свободу от мирского суда, от податей и проч.? Для расширения своих прав, для увеличения своего нравственного влияния с расширением своей внешней власти. Спор о митрополии, продолжавшийся в древней России чуть не целое столетие (от половины 14 в. до половины 15 века), ясно доказывает, что в митрополичьем сане прельщало некоторых претендентов благо личное.

Иерархию старой России г. Соловьёв поставил слишком высоко с тем намереньем, чтобы патриарх Никон и вся последующая за ним русская иерархия очутились слишком низко. «Патриарх Никон первый решительно обособил духовную власть в России, поставил её как что-то отдельное вне народа и государства, и этим неизбежно вызвал чуждые и враждебные отношения между ними. С тех пор возникло то духовное безначалие, в котором мы и доселе находимся». Будто «Никон вызвал враждебные отношения между народом и государством»? Уж не разинский ли бунт разумеет г. Соловьёв в своём выражении: «враждебные отношения между народом и государством»? Но 1) шайка Разина не была народом; 2) Никон умел только укрощать бунты, а не производить их; 3) имя Никон, как лица в высшей степени популярного, употреблялось бунтовщиками с целью завлечь народ в своё дело; и 4) неопровержимо доказано, что Никон не принимал в крамоле ни прямого, ни косвенного участия. Если же г. Соловьёв разуметь в своём выражении раскольников, то раскольники не народ, а часть народа, и в происхождении раскола Никон нисколько неповинен.

Г. Соловьёв говорит, что «Никон первый решительно обособил духовную власть в России». На это мы скажем, что обособление духовной власти в смысле самоуправления началось ещё в 14 веке, когда начала ослабевать власть удельных князей. Оно постепенно росло, так что во второй половине 17 века духовное ведомство выделялось среди общего государственного строя, что и побудило к составлению Уложения при царе Алексее Михайловиче и к учреждению Монастырского Приказа. Этот Приказ был учреждён при предшественнике Никона патриархе Иосифе; следовательно Никон получил духовную власть уже до него обособившуюся.

Что же касается до обособленности нравственной, её то менее всего было при Никоне. В первую и лучшую пору его патриаршества церковная и царская власти были в беспримерном единении, доходившем до степени слияния. Патриотизму Никона не видно было приделов: из своих вотчин он выставил в поле до 10000 воинов с лошадьми и припасами; столько же выставили и монастыри, по его распоряжению. Сколько Никон был патриотом, столько же был и народным благотворителем. Сколько он любил народ, столько же и народ любил его. Суровый к угнетателям, и холодный к счастливцам, он был нежен к угнетаемым и участлив к несчастным. Не даром народ плакал и не пускал его из Москвы, когда он оставлял её и удалялся в Воскресенский монастырь. Один г. Соловьёв положительно утверждает, что «Никон поставил себя вне народа»; но все современники Никона были вполне уверены в его нравственном единении с народом. Всем известная преданность народа Никону была причиной того, что опасения народного бунта его вывезли из монастыря в Москву на суд собора ночью, тайно с величайшими предосторожностями; в тех же видах предосторожности с Никона снять патриарший сан не всенародного, как бы следовало, а в патриаршей домовой церкви, и увезли Никона в заточение под величайшим секретом. Враг государства и народа, как представляет г. Соловьёв Никона, в действительности показал столько самоотверженной любви и преданности государству и народу, что в свою защиту не допустил народного бунта, по слову Спасителя: Из тех, которых ты Мне дал, Я не погубил никого (Ин.18:9). Сам же г. Соловьёв выше говорил: «иерархия особенно предназначена своим авторитетом и влиянием служить духовному объединению человеческого общества, вводя присущее церкви начало любви в жизнь гражданскую и в дела государственные». Рисуя такой идеал иерархии, г. Соловьёв не заметил, что этот идеал как бы воплотился в патриархе Никоне, которого потом он же Соловьёв обвиняет в обособлении духовной власти и в поселении враждебных отношений между народом и государством.

Чтобы беспристрастно судить об известном историческом деятеле, его не нужно отрывать от того века, в котором он жил и действовал, и от тех понятий, которые господствовали в его время. Никон решился принять на себя патриаршество только тогда, когда царь, бояре и народ пред лицом Всевышнего обещались слушать его во всем и дать ему устроить церковь. Став патриархом, Никон действительно посвятил все свои силы на то, чтобы исполнить свой долг, возвеличить отечественную церковь, оградить её от не православных приращений, подчинить её влиянию жизнь общественную и семейную. Строгий к себе, он имел право быть строгим к другим. Ценя важность священного служения, он естественно не мог давать никаких послаблений непосредственно подчиненным ему духовным лицам, изменяющим своему долгу. Распаляемый божественной ревностью, он без страха и стеснения, свойственным только слабым людям, обличал в грехах и беззакониях сильных земли. Чтобы оградить свою всероссийскую паству от развращающего, по тогдашним понятиям влияния иностранных и инославных обычаев, он жёг у бояр иконы и органы, вывезенные ими с запада, т.е. предупреждал нарушение чистоты православия. Заручившись всенародным обещанием его во всем слушать и чувствуя в себе силу исполнить своё высокое служение, Никон был в своих действиях открыт, прям, тверд, непреклонен, неуступчив и неподатлив ни на какие компромиссы.

Г. Соловьёв обвиняет Никона в папских стремлениях и в посягательстве на царскую власть. Решительно ни из чего этого не видно. Если Никон возвеличил патриарший сан, то не в личных интересах, а в интересах вверенной ему церкви. Титул «великого государя» был пожаловал ему самим царем в награду за его государственные заслуги. Советничество Никона в делах государственных было требованием неизменного обычая, которого начало относится к первым временам христианства в России. В этом отношении очень характерно выразились русские послы, за 40 слишком лет до патриаршества Никона ведшие переговоры о избрании на русское царство польского королевича Владислава. «Изначала у нас в русском государстве так повелось», говорили они: «если великая государственные или земские дела начнутся, то великие государи наши призывали к себе на собор патриархов, архиепископов и епископов, а без их совета ничего не приговаривали, и почитаю наши государи патриархов великой честью, и место им сделано с государями рядом; так у нас честны патриархи, а до них были митрополиты». Почему же одно и тоже действие осуждается Соловьёвым именно в одном Никоне, а во всех предшественниках Никона восхваляется? Во всяком случае папские стремления безусловно отрицаются как характером, так и всем поведением Никона. Сделанное Никоном сравнение первосвятительской власти с солнцем и царской власти с луною указывает лишь на превосходство царства духовного (не от мира сего) перед мирским царством. Это сравнение подало повод г. Соловьёву обвинить Никона в честолюбивых замыслах; но не оправдывается ли оно и самим г. Соловьёвым в следующих его выражениях: в старой России «мирская государственная власть, признавая высший авторитет власти духовной и опираясь на него, сама получала нравственное значение и внутреннее значение и внутреннюю силу»; согласие правителя и народа основывалось на том, что они одинаково преклонялись перед общим духовным авторитетом христианского начала... в лице иерархов церковных; «это высшее начало освящало и волю народа и деятельность правительства» и т.п.? Всё, сказанное здесь г. Соловьёвым, ни к какому русскому иерарху так не шло, как к патриарху Никону; но от, что было хорошо для иерархов старой России, стало почему-то нехорошо только для Никона.

Г. Соловьёв слишком произвольно говорит, будто «соперничество и тяжба с царём составляли главную задачу жизни для патриарха Никона»; история, напротив, свидетельствует, что главную задачу жизни Никона составляло исполнение долга, лежавшего на нём, как на верховном правителе русской церкви. Разрыв с царём не был и не мог быть делом Никона. Царя и патриарха Никона связала взаимная клятва не оставлять друг друга до смерти, и вовсе не в характере Никона было – изменять своему слову, тем более слову клятвенному. Это обстоятельство почему-то не пользуется подобающим значением у наших историков, между тем оно проливает много света на историю Никона. Равным образом и царь до самой смерти не прекращал в душе своей дружеских чувств к Никону. Разрыв их дружбы произошёл заочно, и не последовало примирения потому только, что не было между ними личного свидания, которого избегал именно царь, а не Никон. Царь и Никон тосковали друг по другу, плакали, но не примирялись. Дело в том, что Никон своей праведностью нелицеприятием нажил много врагов. Так как Никон тем резче обличал пороки лиц, чем выше положения занимали эти лица, то врагами его был полон царский двор; против него были не только родственники, но и семейные царя. Врагам Никона, не упускавших случая вредить ему, легко было уверить царя, что Никон имел к нему враждебные отношения; такие наветы казались правдоподобными особенно потому, что Никон, как личность прямодушная, был вовсе не знаком с осторожностью. Те же враги успели уверить Никона, что царю он нелюб, и намекали, что царь не желал бы его патриаршества. Властолюбивый искатель царской власти, каким представляет г. Соловьёв Никона, тотчас слагает с себя патриаршество (должность, а не сам сан) и преклоняется пред волей царя. Перед соборным судом сам Никон объяснил своё удаление с патриаршей кафедры тем, что он «ушел от царского гнева»; а что говорил Никон, то не могло быть ложью. Всю участь свою Никон необыкновенно выразил в следующих словах, сказанных им после снятия с него патриаршего сана. Когда повезли его в заточение: «Никон! Никон! от чего всё это тебе приключилось? Не говори правды, не теряй дружбы. Давал бы ты богатые обеды и вечерял с ним, не было бы тебе этого»...

Если бы г. Соловьёв постарался беспристрастно отнестись к патриарху Никону, то в следующем своём суждении об этом святителе: « на престол митрополита мученика сел патриарх-мучитель», он выразился бы в противоположном смысле. В самом деле, участь обоих этих святителей поразительно сходна. Митрополит Филипп обличал царя Иоанна Грозного в пролитии неповинной крови; патриарх Никон обличал не царя, который не заслуживал обличений, а приближенных к царю бояр в пороках и неправдах – в своего рода пролитии неповинной крови. Нашлись клеветники с тяжкими обвинениями как на Филиппа, так и на Никона. Филиппа судил и осудил на лишение сана собор подобострастных епископов, Никона судил и осудил на лишение сана собор подобострастных патриархов, митрополитов и епископов, – первого явно, а другого тайно. Филиппа и Никона заточили – первого в Отрочь, а второго в Ферапонтов монастыри. Филипп принял в заточении мученическую смерть; Никон томился в заточении 15 лет, что было для него тяжелее смерти. Воистину «на престоле митрополита – мученика сел патриарх – мученик». Замечательно, эти святители приняли на себя управление русской церковью только по усиленной просьбе самих царей.

Г. Соловьёв считается патриарха Никона очень жестоким. С современной нам точки зрения действительно кажутся жестокими телесные наказания, которыми Никон подвергал виновных; но с точки зрения, современной Никону, это было не более, как справедливость. Законы времени как гражданские, так и церковные (номоканон) требовали телесных наказаний, за более или менее тяжкие преступления. Строгость с жестокостью были нераздельны. Порядок и дисциплина, бывшие столь нужными Никону при устроении им русской церкви, не могли держаться мягкими мерами при грубости нравов тогдашнего века. Жестокий способ управления всякого рода не с Никоном начался и не с Никоном кончился. да давно ли у нас вышли из употребления плети, кнуты и шпицрутены? Если бы Никон стал в способе употребления выше своего века, он был бы правителем слабым. Вместо того, чтобы г. Соловьёву останавливать читателей на жестокости Никона, не имевшей ничего особенного и выдающегося, он заглянул бы лучше в глубь восхваляемой им русской старины. Там нашлись бы факты жестокости, свидетельствующие о том; что русскую старину нельзя ставить безусловным образцом для России современной.

Возвеличенной Никоном русской церкви естественно требовалось дать и внешнее величие. Поэтому нет ничего предосудительного в том, что Никон, сообщил своему богослужению небывалое до того великолепие и окружил себя, как духовного правителя церкви, царскою пышностью. Пример этого взять из древней России. Во все времена существования уделов, митрополичий двор был устроен одинаково с княжеским, имел своих бояр и другие чины, кроме того у митрополита был свой полк с особым воеводой. Дворы некоторых простых епископов были устроены по образу митрополичьего двора.

Употребление анафемы, которым хотят упрекнуть патриарха Никона, начала практиковаться с первых времен христианства в России. Различие в том, что Никон употребляет анафематствование исключительно за нарушение прав и святости церкви, а до него оно употреблялось, кроме того, из политических видов. Так. в половине 14 века св. митрополит Алексий предавал анафеме даже князей, которые не исполняли заключенных при его посредстве княжеских договоров.

Собор 1666 года осудил Никона на лишение патриаршества и священства вполне несправедливо. Это сознавали сами члены собора, действовавшие в угоду сильным мира и посылавшие отсутствующим восточным патриархам ложные известия. Несправедливость осуждения чувствовал сам царь, посылавший заточенному Никону дары и относившийся к нему не как к расстриге, а как к патриарху действительному; тоже чувствовали все чада русской церкви, знавшие дело и относившиеся к нему беспристрастно. Сам Никон, во всё время своего патриаршества, не изменивший своему долгу и не сделав ничего, заслужившего лишение сана, тем более чувствовал незаконность своего низложения, а потому всегда считал себя патриархом действительным и не отрицал в себе благодати верховного священства в полном уповании на торжество истины. И торжество истины действительно наступило, но оно заставило великого святителя уже во гробе...

Вина в происхождении раскола не падает на патриарха Никона ни в кокой мере. Исправлением книг и обрядов Никон обновил русскую церковь, и тем исполнил свою священную обязанность, которой не умели и не могли исполнить менее твердые его предшественники, и раскол явился как зло, неизбежное при каждой благой, но дурно проводимой в практику реформе. Раскол выродился из старообрядства. Старообрядство всей России начало выказываться при первых попытках исправления церковных книг, вызванных их порчею. но так как на стороне старообрядства первоначально были в России численность и сила, то одинокие и слабые справщики были гонимы и преследуемы, и самое исправление книг тормозилось логикой того времени: «по старинным книгам спаслись русские чудотворцы». Известен печальный исход участи Макима грека, первого справщика церковных книг; не лучший успех имели и все последующие справщики. С течением времени потребность исправления книг и обрядов постепенно росла и достигла того, что на стороне его стала в России и численность наша. Патриарх Никон принялся за дело исправления книг и восстановления правильных обрядов в самых широких размерах и с обычною ему энергией, но самое введение исправленных книг и обрядов было встречено весьма неблагоприятно. Взволновалась невежественная масса, разжигаемая личными врагами Никона; обнаружилось старообрядчество, которое, не отлагалась от церкви, не хотело править службу по новым книгам. Вожаки и разжигатели старообрядческого волнения, опираясь на массу своих последователей, позволяли себе неслыханные дерзости, публично проклинали вводимые «новшества», ругали патриарха, – одним словом бунтовали. За такие действия и в наш гуманный век не погладили бы по головке; а при церковных и гражданских законах 17 века были естественны наказания, пытки и казни. Вина в жестокости преследования бунтовщиков, конечно, падала не на царя, и вообще не на правительство, а на жестокость тогдашних законов, с которыми были обязаны сообразоваться солей или не волей все подданные русского царя. Первая горячка старообрядства остыла бы с течением времени, тем более, что сам Никон относился к старообрядству очень снисходительно: «обои добры», говорил он привыкшему к старым книгам протопопу Неронову; «всё равно, по коим хочешь, по тем и служишь». но, к величайшему бедствию России, на патриаршем престоле не стало Никона, русская церковь осиротела в самом начале своего обновления, а великий московский собор 1667 года предал проклятию тех, кои впредь не будут принимать церковных исправлений, чего не допустил бы сам Никон. Ревнители древнего благочестия вследствие соборной клятвы очутились в безвыходном положении, заволновались более прежнего, отложились от церкви, и явился раскол. Усилившееся гонение только воспламеняло фанатизм раскольников, и от оппозиции церкви, они скоро перешли в оппозицию государству. С одной стороны свирепствовали открытые и отчаянные бунты, с другой неустанно работали костры и плахи. «До нас положено, – лежи оно так во веки веков; православным нужно помереть за один аз», – с таким девизом раскольники сами полезли в горящие срубы не потому, что жить было нельзя, как утверждает г. Соловьёв, а ради мученических венцов. И обновление русской церкви стоило таких жертв потому только, что церковной жизнью смутного времени не руководил патриарх Никон. Но нет худа без добра. Усыпленная на обряде церковная жизнь пробудилась, церковь разделила в своём всероссийском стаде овец от козлов (Мф.25:32), со своим очищенным стадом свободно тронулась в пути самоисправления, внесла в обряды дух и мысль и стала источником истинной духовной жизни. Для совершения такого великого дела, конечно, требовалась великая благодатная сила, которой и обладал доблестный патриарх Никон.

Царское венчание и миропомазание было установлено самим Богом ещё в ветхозаветной церкви. Царь Давид по повелению Божию был помазан на царство сначала в Вифлееме, а потом во второй раз – в Хевропе, куда для утверждения царства собраны были все старейшины народа израильского. Подобным образом и у нас, в первопрестольной столице России – в Москве, собираются избранные от всех сословий государства русского, собираются знатнейшие свидетели наши, и здесь в сердце России, в соборном храме Успения Пр. Богородицы, среди заветных святынь русской земли, совершается священнодействие.

При вступлении Их Величества в Успенский собор, певчие поют умилительный псалом: Милость и суд воспою Тебе, Господи... Между тем Государь Император и Государыня Императрица прикладываются к местным иконам, и потом, взойдя на трон, садятся. Тогда первенствующий митрополит, по древнему обычаю, приглашает Его Величество в слух всех подданных исповедать православно-кафолическую веру: «како веруеши?» Государь встает и громко произносит символ веры. – «Благодать Пресвятого Духа да будет с Тобой», говорит Ему митрополит. Вслед за тем протодиакон возглашает обычное начало: Благословен, Владыко! Митрополит: Благословенно Царство... и поётся: Царю небесный... Следует великая ектенья, в которой св. церковь от лица всех верующих испрашивает у Царя царствующих и Господа государствующих благословения небесного на главу Царя земного, и всех даров Духа Божия, благопотребных для Него в предстоящем великом служении царском; она просит Ему премудрости и силы, благопоспешения во всём и долгоденствия, чтобы услышал Его Господь в день печали, и защитил Его, чтоб ниспослал Ему помощь Свою, и заступил Его, чтобы не подкупны были суды Его, чтобы грозно было оружие Его врагам отечества и пали под ноги Его все враги и супостаты... После ектении поется тропарь: Спаси, Господи, люди Твоя... и читается паремия из книги пророка Исаии, в которой изображается давнее попечение Божие о народе израильском; особенно умилительны слова Господа: еда забудет жена отроча свое, еже не помиловати исчадия чрева своего? аще же и забудет сих жена, но Аз не забуду тебе!...Се на руках Моих написах грады твоя и предо Мною еси присно... Клятвенно уверяет Господь, что избранный народ будет красоваться своими чадами как невеста, и все враги его будут уничтожены. – После сей паремии возглашается прокимен: Господи, силою Твоею возвеселится Царь... и читается апостол, в котором св. Павел учит о повиновении властям предержащим, о том, что власть происходит от Бога, и потому всякий противляющийся власти противляется повелению самого Бога. За апостолом следует чтение евангелие, в котором из уст самого Господа Иисуса слышится заповедь: воздадите Кесарева Кесареви... – После евангелия митрополиты подносят Государю Императору царскую порфиру, и Государь возлагает на себя оную при их содействии, при чём первенствующий митрополит произносит: во имя Отца и Сына и Св. Духа, аминь. Протодиакон возглашает: Господу помолимся! – Хор от лица всей церкви поёт: Господи помилуй! Тогда Его Величество преклоняет главу, а первенствующий митрополит, осенив её крестным знамением, возлагает на неё крестообразно руки и читает молитву, в которой просит Господа, дабы удостоил Своего верного раба, Государя нашего, священного Миропомазания подобно Давиду, который приял помазание от Самуила пророка, дабы облёк Его своею силой Божественною для великого подвига царствования, дабы явился Он твёрдым хранителем догматов веры православной и, совершив своё царское служение на земле, удостоился быть наследником небесного царства. После сей молитвы все верноподданные преклоняют главу и устами первосвятителя молятся за своего возлюбленного Государя. Вслед за тем митрополит подаёт Государю Императорскую корону и Он возлагает её на свою главу, а митрополит произносит: во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь. Потом первосвятитель говорит Его величеству «Благочестивейший Самодержавнейший Император Всероссийский, видимое сие и вещественное главы Твоея украшение явный образ есть, яко Тебе, главу Всероссийского народа, венчает невидимо Царь славы Христос благословением своим благостынным, утверждая Тебе владычественную и верховную власть над людьми своими». Подобным же образом митрополит вручает Его Величеству – в десницу скипетр, а в шуйцу державу, объясняя, что они служат видимым знаком данной Ему от Бога власти самодержавной. Облечённый во все знаки царского достоинства, Государь садится на Своём царском престоле. Вскоре потом Он приглашает к Себе Свою Августейшую супругу; Она подходит и становится пред Ним на колена; Государь снимает с себя корону, касается ею главы Государыни и снова возглавляет её на Свою главу. – В это время подносят меньшую корону, которую Государь и возлагает на главу Императрицы; подают порфиру и бриллиантовую цепь, Он то и другое возлагает на Свою Августейшую Супругу, после чего Она встаёт и отходит на Свой престол. Следует провозглашение многолетия, при чём бывает во всей столице звон и раздаётся 101 пушечный выстрел. Митрополиты поздравляют Им Величеств троекратным поклоном, не сходя со своих мест. – Наконец звон умолкает, стихает пальба. Самодержавец Всероссийский, Богом венчанный Государь наш отдает скипетр и державу ближайшим сановникам и один за всех преклоняет колено пред Господом и вслух всех читает умилительную молитву... Как трогательна эта молитва царская, в которой Он смиренно благодарит Господа за Его неизреченные к Нему милости, и подобно древнему Соломону взывает: «да будет и Мне приседящая престолу Твоему премудрость; посли ю с небес святых Твоих, да разумею, что есть угодно очам Твоими и что есть право в заповедях Твоих!.. Буду сердце Моё в руку Твоею, еже вся устроити к пользе врученных Мне людей и к славе Твоей, яко да в день суда Твоего непостыдно воздам Тебе слово»... По окончании молитвы, Государь встаёт, а вся церковь, все верные Его подданные в свою очередь повергаются на колена пред Государем и первосвятитель от лица всех произносит молитву – ту самую, которая ежегодно потом повторяется на молебном пении в день восшествия на престол и в день воспоминания коронации Государя. Так утверждается союз возлюбленного Царя с Его верными подданными, утверждается молитвою Царя за подданных и подданных за Царя. Так ещё более скрепляются узы любви пред лицем Божиим обетом взаимной любви, обетом царского служения благу народа и послушания подданных своему Богом данному Государю... Остаётся Богом избранному Самодержцу облечься силою Духа Божия в священном миропомазании, и соединиться с Самим Господом в таинстве св. причащения, и сие совершается на божественной литургии. Во время причастного стиха два архиепископа идут к трону Государя и приглашают Его приблизиться к царским вратам; Государь идет в порфире; тогда первенствующий митрополит берет сосуд, омокает сучец в св. миро и помазует Его Величество на челе, очах, ноздрях, устах, ушах, персях, и руках, говоря: печать дара Духа Святого; а второй митрополит отирает места помазания хлопчатою бумагою. В это время происходит звон и 101 выстрел. Государь отходит к иконе Спасителя. Приближается Государыня и митрополит помазует Её только на челе. Она отходит к иконе Богоматери. Тогда первосвятитель вводит помазанника Божия чрез царские врата во св. алтарь: здесь Государь делает поклонение св. перстолу и приемлет от руки митрополита св. причащение, особо тело и особо кровь Христову, как священнослужители. Государыня Императрица причащается в царских вратах, по обычаю. – Миропомазание Государей наших не есть восьмое, или какое-либо новое таинство, но только высшая степень таинства миропомазания, подобно тому, как архиерейство есть только высшая степень таинства священства. В сем таинстве христолюбивые Цари наши восприемлют ту полноту даров Божиих, которая необходима для высочайшего служения Царского; и мы, верные их подданные, твёрдо веруем, что Дух Господень осеняет боговенчанную главу Помазанника Божия, Государя нашего, подобно тому, как носился Он над главою царя Давида от дне того, со дня помазания его на царство и потом (1Цар.16:13).

(Благ.Об.Пр.Серия №125).

Пастырский голос, второй выпуск, состоящий из проповедей и писем с отделами о Востоке и Восточных святынях, частные подписчики выписывают по номинальной цене:

1 р. 20 к. с пересылкою; за оба выпуска 2 р. 35 к.

Адресоваться благоволят: в г. Зеньков полтавской губ. священнику Петру Прокофьевичу Затворницкому.

Склад издания в Киеве, на Крещатика, в книжном магазине Иогансона, где также удовлетворяется затребование подписчиков.

* * *

Вышел в свет ТРЕТИЙ ВЫПУСК ПАСТОРСКОГО ГОЛОСА. Цена 80 к. с пересылкою. – С историею местно-общественной трезвости и фотографическим семейным портретом автора – 1 руб. 40 коп. Вместе три выпуска с приложениями 3 руб. 75 коп.

* * *

Пасторский голос: «Проповеди и письма» дозволены Ученым Комитетом Министерства Народного Просвещения для употребления в библиотеках начальных народных училищ. Смотр. Журнал Министерства Народного Просвещения 1882 года м. апрель.

Цена для народных училищ по 75 коп. от экземпляра выпуска, с пересылкою 1 рубль.

* * *

Дозволено цензурой Киев, 2 июля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г.Т. Корчак-Новицкого. Михайлов. ул., собств. дом.

Привыкший видеть в чужих глазах целые бревна, г. Соловьев видит в иерархии русской церкви, в период времени от Никона до наших дней, три следовавших один за другим тяжких греха. «Сначала, при Никоне, она (иерархия) тянулась за государственною короною, потом крепко схватилась за меч государственный, и наконец принуждена была надеть государственный мундир». Вот три греха иерархии русской церкви.

Что остроумно выражено, ещё не значит, что то и справедливо. Из исторического обзора Никонова патриаршества мы видели, что у Никона не было и помышления тянуться за государственною короною, если же у Никона и было действительно столкновение, то не с царской властью собственно, а с боярским высокомерием⁸². Таким образом сочинённый г. Соловьёвым первый грех русской иерархии оказывается решительно несостоятельным. Не более состоятельным оказывается и второй её грех. Не с Никона, а с древних времён до царствования Петра I русская церковь владела собственным мечом, которым она, в силу действовавших тогда законов, обязана была карать преступления против веры и церкви. Третий грех – её одеяние в государственный мундир, – г. Соловьёв производит от второго греха; а как второй грех оказался несостоятельным, то не может быть состоятельным и производимый от него третий грех. Третий грех от второго г. Соловьёв производит следующим образом. «Преемники Никона решительно пошли по его следам, умножая кровавые гонения на раскольников, ревниво охраняя латинское начало принуждения в делах веры и совести. Этим духовная власть решительно признала, что она опирается не на внутреннюю нравственную силу, а на силу внешнюю, вещественную. Но иерархия, отделявшаяся от всенародного тела (?), сама по себе не имеет и вещественной силы. Она должна искать её у светского правительства, обладающего материальным могуществом; но для этого ей нужно отказаться от своей независимости, пойти в услужение к светской власти. И русская иерархия не замедлила совершить третий грех… «Это самое услужение и есть, по мысли г. Соловьёва, государственный мундир. Всё такое разглагольствование – очевидные софизмы, к помощи которых обыкновенно прибегают только тогда, когда сами чувствуют фальшивость своих положений. И во-первых, что это за «всенародное тело», от которого будто бы отделилась русская иерархия и стала оттого одинокою и бессильною в вещественном отношении? Подозреваем, что всенародным телом г. Соловьев называет раскол, хотя раскол далеко не всенароден, и не церковь отделилась от раскола, а напротив, раскол отделяся от церкви, и притом раскол не мог лишить церковь её вещественной силы. Кроме раскола, мы не можем придумать ничего такого, от чего бы отделилась русская церковь до поступления своего «в служение к светской власти», т. е. до Петра I; потому что кроме раскольников оставалось в этот период времени при церкви решительно всё, что было при ней и прежде. Во-вторых, пойти в служение к светской власти и надеть государственный мундир, по мысли г. Соловьева, одно и то же действие церковной иерархии; между тем, по его же положению, церковь пошла в служение к светской власти добровольно для заимствования от неё «вещественной силы», а надеть на себя государственный мундир была принуждена. Как хотите, соглашайте такое противоречие, а по истории мы подлинно знаем, что не бессилие вещественное, а напротив, излишняя вещественная сила церкви побудила Петра I к тому, чтобы подчинить её государству. А так как церковь подчинилась государству не своею волею, а волею самодержавного царя, то, если в этом подчинении есть какой-либо грех, он падает не на иерархию церковную, а на царя. Таким образом все три греха, в которых обвиняет г. Соловьев иерархию русской церкви, оказываются одинаково несостоятельными.

Однако чего же существенно – нужного лишилась русская церковь со времени подчинения её государству? Дальновидный Пётр I имел основание ожидать со стороны русской церкви, в каком положении застал её, серьёзных препятствий к осуществлению его преобразовательных планов: предполагалось столько ломки всего обветшавшего и столько нововведений, что иерархи русской церкви, люди в большинстве консервативные, могли относиться к ним не иначе, как враждебно. Петр нашёл благоразумным лучше предупредить все препятствия, нежели, допустив их, потом уже бороться с ними. Для успешнейшего достижения своих целей, Петру нужно было всю власть и силу сосредоточить в своих руках, и взор его пал при этом на отечественную церковь, которая без особенной нужды владела вещественной силой, немного уступавшей силе государственной. Петр лишил русскую церковь непосредственного участия в делах государственных, оставив при ней дела веры, которые и должны принадлежать ей по существу; отнял у неё меч не государственный, а её собственный, которым она владела издревле, оставив при ней меч духовный во всей целости. От церкви отнята мирская вещественная власть в такой мере, в какой церковь могла обойтись без неё, а духовная власть оставлена при церкви; церковь осталась без короны с одной митрой; с иерархии церковной снят государственный мундир с оставлением одной рясы. Петр I создал из России гармоническое государство, в котором все части управления, в том числе и духовное, не сталкиваясь между собой, исправляли каждое своё дело. Православие от такой перемены положения церкви не потерпело никакого ущерба; кровавая расправа с раскольниками не ложилась пятном на русскую церковь; не развлекаемые посторонними предметами, иерархи церковные тем сосредоточеннее и успешнее могли заняться своими специальными делами. Составляя особое духовное ведомство и состоя под покровительством верховной власти, русская церковь, как господствующая, постоянно воздействует по предметам своего ведения на все отрасли государственного управления, и таким образом постоянно держится та взаимная живая связь церкви и государства, которую столь безуспешно силится отрицать г. Соловьев.

Итак, русская церковь со времени Петра I и до наших дней занимает в системе государственного управления подобающее ей место; но г. Соловьев столь же недоволен настоящим её положением, сколь недоволен и положением противоположным, в каком церковь находилась при Никоне. Современное положение русской церкви г. Соловьев описывает следующим образом: «Явное бессилие духовной власти, «безмолвное подчинение её светским властям, отчуждение духовенства от остального народа, в самом духовенстве раздвоение между черным начальствующим и белым подчиненным, религиозное невежество и беспомощность (?) православного народа, равнодушие или же вражда к христианству в образованном обществе», – вот, по мнению г. Соловьева, «плоды чуждого семени, пересаженного Никоном в почву русской церкви». Каждое выражение в этом отзыве г. Соловьева о современном состоянии русской церкви приводит читателя в неразрешимое недоумение. Недоумеваешь, как можно было выдавать за дело патриарха Никона то, против чего Никон стоял с несокрушимой твердостью и самопожертвованием и что в действительности было делом царя Петра; или, ближе к способу выражения г. Соловьева, как можно было современное состояние русской церкви считать плодом деятельности Никона, тогда как оно было плодом деятельности Петра? Недоумеваешь, что такое сила или бессилие духовной власти, по разумению г. Соловьева? Прежде чем рассуждать о духовной власти, г. Соловьев должен был составить о ней ясное, не допускающее никаких недоразумений определение. Но он не определил понятия о духовной власти, как видится, с тем намерением, чтобы не стеснить себя своим определением, сделать предмет своих суждений как можно более растяжимым и произвольно относиться к этому предмету, суда по личной надобности, то положительно, то отрицательно; то одобрительно, то порицательно. Но г. Соловьев уже слишком воспользовался растяжимостью своего предмета, так что произвол его суждений стал очевидным, и все его противоречия очень ясно обнаружились. Г. Соловьев там, где ему нужно, утверждает, что «духовная власть не однородна и не соизмерима с мирскою»; а здесь та же самая духовная власть и тем же самым г. Соловьевым представляется однородною с мирской властью. Выражение: «бессилие духовной власти», в связи с понятием о ее подчинении светским властям, т. е. о материальном ее бессилии, дает знать, что г. Соловьев разумеет духовную власть в смысле мирского властвования, начальствования, приказывания и вообще принудительности по отношению к подчиненным; а между тем он же, Соловьев, в других местах своей статьи с жаром восстает против внешнего преобладания духовной власти и против принуждения в делах веры и совести. Представившись некоторыми проявлениями именно внешнего величия духовной власти и некоторыми ее государственными заслугами в старой России и не обратив при этом внимания на все мрачные стороны тогдашней церковной жизни, г. Соловьев считает состояние церкви в старой России идеальным; русская церковь при Никоне достигает высшей степени материального могущества, – с этим-де «распалось нравственное единство России и возникло духовное безначалие»; русская церковь при Петре лишилась материального могущества и заключалась в сферу чисто духовную, – от этого-де явилось «безсилие духовной власти» и «положение России стало бедственно». Извольте-ка разобраться в этой путанице положений г. Соловьева.

Духовная власть, по евангельскому учению, не власть, а подчинение; не преобладание, а служение. Иже аще хощетъ въ васъ вящшій быти, говорит Иисус Христос, да будетъ вамъ слуга; и иже аще хощетъ въ васъ быти старѣй, да будетъ всѣмъ рабъ (Мк.10:43–44). Духовная власть, понимаемая в истинном смысле, нисколько не унижается и не теряет своей силы от «безмолвного подчинения её светским властям». Ведь лучший христианин всегда бывает и лучшим верноподданным, особенно в христианском государстве. Иисус Христос и Его св. апостолы совершили дело человеческого спасения именно с безмолвным подчинением светским властям. Как министерство народного просвещения исправляет своё назначение привлекательностью просвещения и удовлетворением жажды знания: так точно и Церковь Христова, какое бы положение она ни занимала в ряду государственных учреждений, высокое или низкое, покарает себе сердца людей именно возвышенностью проповедуемых ею истин и красотою указываемых ею вечных идеалов.

Несправедливо говорит г. Соловьев, что «духовенство (низшее) отчуждено от остального народа». – Не говоря о храме, в котором происходит духовное общение священника с приходом, священник в течение каждого года побывает в приходских домах раз по десяти и даже по двадцати; в доме священника иной день перебывает до ста человек из его духовных детей по духовным или житейским нуждам. У священника с прихожанами происходят сношения не ежедневные, а можно сказать, ежечасные, – и сношения близкие, родственные, по которым народ зовёт священника не иначе, как «батюшкой». Это ли отчуждение духовенства от народа?

«Другое дело, «в самом духовенстве раздвоение между чёрным начальствующим и белым подчинённым». Но кто же виноват в таких отношениях между самим духовенством? Их создали не Никон и не современная русская церковь; они ведут своё начало от глубокой древности, которою не может нахвалиться г. Соловьёв. Это вековое наше наследие, от которого только веками можно и отделаться с обновлением самого ду- ховенства и утверждением в жизни его канонов церкви.

Что же касается до религиозного невежества православного народа, то разве забыл г. Соловьёв, что он пишет свою статью не в XII–XV веках, а в 1881 году? Теперь такое время, когда многие простолюдины по религиозному образованию стоят выше не только священников, но и многих епископов восхваляемой г. Соловьёвым русской старины. Российский митрополит XV века Исидор говорил на Флорентийском соборе, что «на Руси сами епископы люди некнижные». Послание владыки новгородского Василия к тверскому епископу Феодору «о рабе» вполне подтверждает отзыв митрополита Исидора о религиозном невежестве тогдашних епископов. Религиозное невежество, собственно говоря, относительно и ни для кого неизбежно, – Никон тут ни при чём. В религиозном невежестве повинны и те, которые обличают в нём других. Невежество нашего века скажется в последующих веках также, как невежество предшествовавших веков сказалось в нашем. Иначе и быть нельзя, коль скоро христианство есть поприще бесконечного усовершенствования человеческого.

Какая была надобность г. Соловьеву в том, чтобы образованному нашему обществу приписать «равнодушие или же вражду к христианству», тогда как известно всем, и в том числе г. Соловьеву, что его горькое замечание относится лишь к самой малой части образованного общества? Г. Соловьеву нужно было, во что бы то ни стало, как можно более обобщить бедствие русского народа, чтобы как можно более очернить современную иерархию русской церкви. Предприятие безуспешное: церковь неповинна в духовной погибели некоторых чад своих; потому что она преподавала им наравне с прочими закон Божий во время их детства и юности; проповедывала им святые истины в храмах, распространяла спасительное учение путем печати и делала для сохранения их от погибели все, что могла и обязана была делать. Но мягкая в сущности мораль христианская показалась слишком суровою для сердец избалованных; вера показалась слишком смиряющею для умов горделивых; самоотверженная любовь – слишком несовместимою с человеческим эгоизмом. Христианство вызывает человека на борьбу с своими инстинктами и заблуждениями; но некоторые люди не находят в себе геройства для такой борьбы, и чтобы заглушить в себе страхи за свое будущее, отрекаются в сердце своем от самого христианства, – стало быть, и от христианской церкви. И это относится одинаково к людям образованным и необразованным с тем различием, что руководство христианское образованный заменяет водительством собственного ума и чувства, а необразованный создает собственную религию по своим понятиям и вкусу. И в старой России нельзя не заметить вражды к истинному христианству; вражда эта особенно ясно выказалась в открытом гонении на Максима Грека, этого апостола и истинного христианства в старой России. Падает ли ответственность в таких прискорбных явлениях на христианскую церковь, и возможно ли считать эти явления плодом деятельности патриарха Никона?

Г. Соловьев требует от наших православных богословов, чтобы они «сочетали веру религиозную с свободною философскою мыслью и откровения божественной жизни (?) с открытиями человеческого знания»; и продолжая укоры современной церкви, находит, что «наши богословы даже и не ставят этой задачи». Отсюда выходит, что богословы православной церкви, кроме духовной науки, обязаны основательно изучить все отрасли естествознания и все тонкости философствования. Такие непомерные требования г. Соловьев предъявляет для того, чтобы доказать отсутствие у нас «авторитетных богословов», служащее будто бы признаком «упадка церкви». А были ли такие богословы в старой России, когда, по уверению г. Соловьева, церковь была в цветущем состоянии? Между истинами откровенными, воспринимаемыми верой, и истинами естественными, добываемыми знанием, не может быть противоречий; тем не менее вера и знание далеко не одно и то же. Вѣра есть осуществленiе ожидаемаго и увѣренность в невидимомъ (Евр.11:1), а потому она может обойтись без естественного знания. Присутствие Божества нельзя обнаружить никакими химическими разложениями; откровенные истины не поддаются никаким экспериментам. Потому-то Иисус Христос не учил людей естествознанию, а учил их верою познавать Бога, познавая любить Его и, любя Его, любить всех других людей, как самих себя. Естественное же знание есть сопутник веры не всегда верный. Знание смиренное действительно помогает вере и даже совершенствует ее, доставляя откровению ясное удостоверение, развивая в человеке большую приемлемость возвышенных истин христианства и очищая веру от суеверий; а знание горделивое гасит веру и приводит к отрицанию откровения. Следовательно г. Соловьев требует от православных богословов не только невозможного, но и опасного. Для наших богословов, находящихся в исключительном положении сравнительно с простыми верующими, все-таки достаточно так называемого общего образования; специальность их – духовная наука.

Г. Соловьев укоряет современную русскую церковь в том, что она не принимала никакого участия в совершившихся помимо её общественных улучшениях: в упразднении крепостного права, в смягчении уголовных законов, в уничтожении пыток и казней и т. и. Если г. Соловьев потом утверждает, что все эти улучшения без сомнения предпринимались в духе христианском, то не противоречит ли он сам себе? Откуда повеял этот дух христианский на русское общество и правительство? – Из христианского откровения. Какое учреждение в России служит провозвестником христианского откровения? – Православная церковь. Следовательно все общественные улучшения, предпринимаемые в духе христианском, в безучастии к которым г. Соловьев укоряет русскую церковь, без участия церкви были бы немыслимы. Не обладая мирскою властностью и не участвуя прямо в делах государственных, церковь не могла произвести эти улучшения от себя непосредственно; но она расположила к тому правительство и общество своим учением и нравственным влиянием. И Иисус Христос не восставал явно против современного ему рабства; но своим учением о любви и милосердии Он и рабство превратил в братство.

Г. Соловьев ставит в вину современной церкви то, что она «и доныне действует против раскола запрещениями и утеснениями». Но церковь не может в наше время действовать против раскола какими-либо утеснениями, потому что раскол ныне состоит не в её ведении, а в ведении гражданских властей; если же церковь и ныне всё-таки действует на раскол, то не иначе как мерами, вполне её достойными, то есть увещаниями, вразумлениями, открытием истины через публичные прения и т. п. Ничем не утесняя раскол сама, наша современная церковь, однако же, не может, как того требует от неё г. Соловьев, «ходатайствовать и перед светским правительством об отмене всех утеснительных законов и мер против раскольников и сектантов» без ущерба для своей святости, истинности и авторитетности. Если раскол, по определению самого г. Соловьева, есть «фанатизм и невежество» и, следовательно, заблуждение, то не уклонилась ли бы церковь от пути истины, дав расколу свою санкцию? Сколько ни унижает г. Соловьев современную русскую церковь, но она наперекор ему стоит на достаточной высоте, чтобы по каким-то суетным расчетам поощрить раскол, доставить ему торжество, унизить перед ним православие, затруднить для раскольников путь к православию и облегчить совращение православных в раскол. Ведь церковь православная должна руководствоваться прямым наставлением Спасителя: будите мудры, как змiя, и цѣлы, как голубiе (Мф.10:16). Если бы в самом деле русская церковь взяла раскол с его фанатизмом, невежеством и заблуждением под своё покровительство, она выказала бы этим столь несвойственный ей религиозный индифферентизм; раскольники имели бы вполне логичное основание считать христианскую истину на своей стороне; православные имели бы основательный повод к сомнениям в истинности православной церкви. Пусть г. Соловьев наивно ожидает, что подобною лестью со стороны церкви все раскольники и сектанты перейдут под её знамя, и что подобным самопожертвованием церковь привлечёт к себе даже неверов из образованного общества: ни того, ни другого, разумеется, не будет и быть не может. Будет несомненно только то, что колеблющийся ныне раскол отвердеет, твёрдое православие заколеблется, сомнение перейдёт в отрицание. Может ли быть состоятельным государство, которого правительство относилось бы безразлично к исполнителям и нарушителям государственных законов и поощряло бы разные преступления? То же самое было бы и с русскою церковью, если бы она приняла заблудившийся раскол под свою защиту. Ведь и восхваляемая г. Соловьевым старо-русская церковь не брала же современные расколы и ереси под своё покровительство.

Г. Соловьев в статье своей является печальником не народа русского, большинство которого состоит в православии, а одних лишь раскольников, для которых он требует от православной Церкви неизмеримой жертвы – покровительства расколу в ущерб её существенным интересам. Кроме тёмных сторон, видимых в расколе, г. Соловьев находит в нём и светлые стороны – «искание живой православной вселенской веры», как будто успокоившие дух свой на богослужебной букве и на старинном обряде могут стремиться к чему-либо более жизненному. Настоящее стеснение свободы раскола, состоящее лишь в запрещении своего публичного оказательства и чувствительное только для гордости раскольников, а не для их убеждений, г. Соловьев возводит на степень величайшего народного бедствия, как будто несчастье раскола всех делает несчастными, как будто все на свете должно быть принесено ему в жертву. И по поводу этого-то ничтожнейшего утеснения раскола г. Соловьев решается беспощадно порочить всякими правдами и неправдами современную русскую церковь, труся при этом задеть светское правительство, которое всегда участвовало и участвует в делах церкви. А как порочить прямо господствующую церковь неудобно, то он заменяет выражение «церковь» другими выражениями: «иерархия церкви», «духовная власть» и т. п. Образованный «философско-богословский исследователь» не стыдится клич кликать на всю Русь, что все православные индефферентисты и пьяницы, и только раскольники ревностные искатели христианской истины: «Что же мудреного, говорит он, если в русском народе те, у кого духовная потребность сильнее, идут в раскол, а у кого слабее, – в кабак»? С помощью всевозможных натяжек и софизмов г. Соловьев старается уверить читателей, что раскол прав; что русская церковь со времени патриарха Никона уклонилась в латинство, изменила православию и, лишась благодатной силы, «нуждается в оживлении»⁸³. Если, например, св. Алексий митрополит в XIV веке был настоящим правителем государства при малолетнем великом князе Димитрии Донском, и если почти все первосвятители старой России были ближайшими участниками государственного управления, – это г. Соловьев находит делом образцовым, вполне достойным церковной иерархии: и правители и народ должны-де преклоняться пред общим духовным авторитетом иерархов церковных». А если и патриарх Никон, подобно предшествовавшим ему святителям, был правителем государства по доверию самого царя, – это г. Соловьев находит противным призванию духовной власти; это – «латинство», хлопотливое вмешательство в мелочи государственной жизни», «посягательство на государственную корону и т. п.

Г. Соловьев взводит на Никоновскую иерархию русской церкви множество и других разных грехов. Не вступая по поводу их в полемику с г. Соловьевым, мы считаем справедливым лишь заметить ему, что осуждающий чужие грехи всегда бывает грешнее тех, кого осуждает. И это замечание вполне оправдывается статьёй г. Соловьева.

Дай Бог, чтобы в России поменьше было таких «философско-богословских» исследователей и публицистов, как г. Соловьев.

Сельский священник Пётр Красовский

Русская простонародная медицина создалась не вдруг: она возникла и развилась в связи с поступательным движением народного миросозерцания. В основе её лежит то мировоззрение, какое было у наших предков.

Наши предки не способны были к отвлечённому мышлению, а потому для них, водящихся чувственным созерцанием, вся природа представлялась в пластических образах, казалась существом живым, воодушевлённым. В наших народных преданиях и сказаниях, сохранившихся доныне и сходных с преданиями и сказаниями других племён, природа является исполненною разумной жизни, наделённою высшими дарами – умом, волею, чувством и словом. В песнях и сказках звери, птицы, насекомые, деревья и цветы и пр. ведут между собою разговоры, предлагают человеку вопросы и дают ему ответы. В шопоте древесных листьев, свисте ветра, плеске волн, шуме водопада, треске распадающихся скал, жужжании насекомых, пении птиц, реве и мычании животных – в каждом звуке, раздающемся в природе, поселяне и теперь думают слышать таинственный разговор, выражения страданий или угроз, смысл которых, впрочем, доступен только чародейному знанию вещих людей. Понятно, что, руководясь чувственным созерцанием и относясь к природе, как к существу одушевлённому, наши предки представляли все стихийные силы в пластических формах, придавали этим силам личный характер, а чувствуя и сознавая свою полную зависимость от стихийных сил, они возвели эти силы на степень божеств. Так как в царстве природы действуют и благотворные, и враждебные для человека силы, то у древних славян неизбежно произошло разделение стихийных божеств на добрых и злых. Те стихийные силы, от которых зависят дары плодородия и существование всего живого на земле, естественно рисовались народной фантазией в прекрасных и большей частью юных образах и были признаны светлыми, белыми божествами; напротив, со стихийными силами, губительными и враждебными творческому делу жизни было соединяемо все старое, безобразное и лукавое.

Между представителями света и тьмы, тепла и холода, по воззрению наших предков, происходила вечная, нескончаемая и ожесточенная борьба за владычество над миром. Такой дуалистический взгляд на природу, в которой действуют добрые и злые силы, прямой дорогой привёл наших предков к тому, что в случае губительных явлений природы они просили светлых стихийных божеств о защите и помиловании, приносили им умилостивительные жертвы, совершали символические обряды, употребляли против козней демонических стихийных существ средства и способы, подобные тем, какими боролись – сражались светлые божества с этими существами. Так из мифических воззрений на природу возникли предохранительные средства от болезней и способы врачевания их, и доселе практикуются в нашей простонародной среде. Связь нашей простонародной медицины с мировоззрением наших предков довольно ясно обнаруживается, когда мы обнаруживаем те пластические образы, в которых представлялись в древности благотворные и враждебные творческому делу жизни стихийные силы природы, те животные и человеческие формы, в которых олицетворялись эти силы и взаимная, ожесточенная борьба между ними.

Сияние – блеск небесных светил, молнии и огня нашими предками употреблялся блеску золота, серебра и меди, а круговидная форма небесных светил – огненному колесу, золотому кольцу и золотому щиту. Такое уподобление повело к созданию множества мифических сказаний и породило суеверные обряды и способы врачевания различных болезней. Некоторые из таких обрядов и врачебных способов употребляются и теперь у нашего простонародья. Так золотуху лечат сусальным золотом, которое дают больному есть. Повод к такому лечению скрывается в уподоблении блеска небесных светил и небесного огня золоту и в сближении воспалительных болезней с пожирающим. Ту же болезнь лечат и золотым кольцом, которым обводят больные места. Во время кори и оспы глаза больного обводят тоже золотым кольцом, на том основании, что солнце прогоняет ночную темноту, а потому золотое кольцо, как его эмблема, владеет тою же целебною силою. В тамбовской губ. маленьких щенков протаскивают сквозь жерло колеса, для того, чтобы они не могли впоследствии сбеситься от жары летнего зноя, а в смоленской губ. ни за что ни станут жечь в печи старых взломанных колес, чтобы овцы не страдали крушением, вертачкою (известная болезнь у овец). Заболевших «куриною слепотою» заставляют смотреть в ступицу старого колеса и надеются, что через это восстановится утраченная сила зрения: всепросветляющее, подобное колесу солнце избавить больного от слепоты – также, как оно избавляет мир от ночной тьмы. Как золотое кольцо охраняет зрение от вредного действия оспы и кори, так и колесо помогает от «куриной слепоты». Оба слова «колесо и кольцо» лингвистически тождественны и в означенных поверьях золотое кольцо и колесо служат символом солнца⁸⁴.

Усматривая в светлах и молниях блеск металлов, народная фантазия с лучами восходящего солнца, прогоняющими ночной мрак, и с молниями, разящими темные тучи, сблизила воинские снаряды; она уподобила солнечные лучи, поражающие ночной мрак, и молнии, разящие темные тучи, тому оружию, которое было известно в древнейшую эпоху, – молоту, топору, палице, ножу, мечу, копьям и стрелам. Согласно с такими уподоблениями определились и употребляются предохранительные от болезней и врачебные средства. Чтобы очистить тело от показавшейся сыпи, берут кремень, кресало (слово «времень» «кресало» совмещает в себе двоякое значение: это – или орудие, которым наносится удар, или предмет, по которому ударяют, высекают огонь) и высекают на болячках искры. В Курской губ., если в какой-либо семье умирают новорожденные дети, то мать купает на дровосеке, рубит топором снятую с себя сорочку и тут же сожигает ее. В Шенкурском уезде, утин или спинную боль лечат, преимущественно старухи, следующим образом: знахарка приказывает больному лечь ничком на порог избы, то есть у растворённых дверей, которыми должна удалиться болезнь; затем кладёт ему на поясницу берёзовый веник и тихо, ударяя обухом топора или косарем по венаку, приговаривает: «Секу-секу, присекаю; рублю-рублю, прирубаю!» «Что, бабушка, сечёшь?» – спрашивает больной. – «Утянь, секу». «Секи да гораздо, чтобы не было его!» Эти вопросы и ответы повторяются до трёх раз. В Астраханской губ., когда приходит священник исповедовать трудно больного, то нарочно кладут на стол нож, чтобы явившаяся за душою смерть – нечистая сила устрашилась и отступила от своей жертвы. В Нижегородской губ., во время заразы, когда несут хоронить умершего, одна из женщин берёт косырь и несколько раз ударяет им по дороге, чтобы прекратить путь, ведущий на кладбище и прекратить дальнейшее развитие мора. В разных местностях России живёт поверье, что «громовые стрелки» (сосульки, образующиеся в песках от удара молнии и сварки песка, или белемниты) имеют силу прогонять болезни; вода, в которую брошена «громовая стрелка», получает целебное свойство и употребляется в деревнях для вспрыскивания и обливания недужных⁸⁵. Происхождение таких предохранительных от болезней врачебных средств, конечно, скрывается в глубокой древности, когда в молнии видели тот каменный или металлический молот, которым громовник разбивал облачные скалы и высекал из них искры – небесное пламя, или те мечи, стрелы, копья и пр. воинские принадлежности, которыми он сражался с нечистой силой – демоническими стихийными существами.

Домашняя линия сверкающей молнии на старинном метафорическом языке уподоблялась извивающейся веревке или змее, бичу, пруту, зубу, ключу и т. п. Смысл этих метафор со временем затерялся, а потому и представление о молнии – «змее», как проводнике животворной влаги дождя и разитель нечистой – вредоносной силы, было перенесено на обыкновенных, ползучих змей, что подтверждается, между прочим, многими суеверными обрядами. Крестьяне наши до сих пор считают счастливым предзнаменованием, если в избе поселится уж, и охотно ставят для него молоко; убить такого ужа – величайший грех. За змеиными и ужовыми головками признается предохранительная и врачебная сила. В предостережение от лихорадок крестьяне носят на шее змеиную или ужовую шкурку, – или ожерелье из змеиных головок; для защиты от чар и недугов привязывают к шейному кресту голову убитой змеи, а в привесках и ладонках, между прочим, зашивают лоскутов змеиной кожи; кто носит такую привеску, того будут все любить и желать всякого добра. Как мифические представления о змее – «молнии» были перенесены на обыкновенных ползучих змей, так и стародавнее предание о биче или пруте громовника перемешалось у славян с прутьями некоторых деревьев, преимущественно с прутьями вербы – этим общепринятым знамением тех зеленых ваий, с которыми был встречен Спаситель при входе в Иерусалим. В праздник Ваий срезаются молодые и красные прутья вербы, с пушистыми распуколками, и освящаются в храмах. Прутья эти считают за целебное средство от разных болезней, равно спасительное и для людей и для домашнего скота: в их отваре купают детей на здоровье тела; кто съест девять распуколок с освященной вербы, того не коснется лихорадка; от перелоха (испуга) вбивают в стену колышек вербы, заостренный в виде гвоздя; на вербное воскресенье тех, кто проспит заутреню, ударяют вербой и обливают водой, приговаривая: «будь великий, как верба, а здоровый, как вода». В тот же день втыкают вербу за образа и в потолки домов и хлевов, с полною верою, что это оградит здание от грозы и пожара, а домашний скот от всяких бед (витебск. губ.). На вешний Юрьев день (св. Юрий заменил собою древнего громовника – Перуна) выгоняют коров в поле и при этом ударяют их освященною вербою, которую нарочито сберегают от вербного воскресения. На основании той древней метафоры, которая уподобляла молнию золотым зубам, всегда готовым растерзать нечистую силу мрака и холода, нередко прибегают к помощи зубов. Так страдающие грызью (ломом в руках и ногах) призывают к себе мальчика и заставляют его кусать больную ногу или локоть руки, причём ведётся следующий разговор: «что грызешь? – грызь грызу». Грызи да гораздо. Ребенку, у которого расстроен желудок, трижды кусают слегка пупок. От головной боли лечат так: наклоняют голову больного, обвивают около указательного пальца прядь его волос и прикусывают их зубами у самого корня. В числе разнообразных метафорических сближений, какие с необыкновенною смелостью и свободою допускала фантазия первобытных народов, молния уподоблялась ключу (которым громовник отпирал небесные источники, орошал землю и отпирал её замкнутые недра, или карал смертных неурожаями, задерживал дождевые потоки, замыкал тучи) а падающий с неба дождь уподоблялся крови (истекающей от ран, молниеносными стрелами громовника облачным демоном). Отсюда при заговорах от истечения крови, обращённых к громовнику, возник такой обряд: при сильном истечении крови берут замкнутый замок и дают крови падать сквозь его дужку, и верят, что такое средство останавливает течение руды: кровавая жила запирается⁸⁶.

Раскаты грома, раздающиеся вслед за молнией, нашими предками сближались со всем, что только издавало сильный, оглушающий звук. Звон и стук оружия в битве, сильный удар молота по наковальне, звук, издаваемый толкачом или пестом в ступ, грохот мельничного жернова, или быстро несущейся колесницы, топот и ржание коней, мычание коров, хлопанье бичом, крик петуха, громкие звуки голоса и колокола и пр., всё это принималось за метафорические обозначения или уподобления грома, сообразно с теми или другими зооморфическими и антропоморфическими олицетворениями громовника. Из множества поверий, сложившихся под влиянием мифических представлений грома, укажем хотя на одно или два. В нижегородской губ., когда покажется в окрестностях холера или другое поветрие, одна из девиц выходит в полночь, пробирается тайком к церкви и ударяет в колокол тревогу; жители в испуге выбегают из домов, а девица между тем скрывается никем – незамеченная: это делается, чтобы напугать ведьму, насылающую смертоносную язву, и отвадить её от села. В воронежской и др. губ. парни и девки ходят на святой неделе звонить на колокольне, чтобы не болели голова и руки⁸⁷. Очевидно, что в этих поверьях скрывайся древнее представление о колокольном звоне, как символe разящих громов, прогоняющих нечистые – демонические силы природы, и пробуждающих зимнюю природу от смерти, вызывающих её к юной – весенней жизни.

В раскате грома нашим предкам слышался звон того оружия, которым громовник поражает тёмные тучи и зимние туманы, подобно тому как солнце своими ясными лучами рассекает поутру ночь, рассеивает туманы, разбивает при начале весны льды и снега, карает в летние жары землю и её обитателей. Своим молотом он разбивает облачные горы и своею палицею как буравом сверлит воздушные скалы, и проливает на землю плодоносный дождь, заключённый в этих – горах и скалах. Как скоро смысл старинных метафор был позабыт, то мифические горы и скалы, в которых заключается драгоценная влага для всего живущего на земле, отождествились с горами и с холмами, находящимися на земной поверхности. В нашем народе и до сих пор некоторые холмы и горы слывут под названием «гремучих» или «гремящих», «святых» или «поклонных». Название «гремучие или гремящие» прямо свидетельствуют о связи их с громовником и небесными скалами – тучами, а эпитет «святые и поклонные» указывает на чествование их. Замечательно, что в Белоруссии, следуя старому обычаю, кладут на камни деньги, холсты и пояса и другие принадлежности, которые потом поступают в пользу церкви. В Тамбовской губ. есть камень, который признаётся целебным от зубной боли: чтобы унять эту скорбь, поселяне грызут его больным зубом⁸⁸.

Облачные горы и скалы, разбиваемые громовником и посылающие на землю благодатные ливни, представлялись небесными источниками и колодцами; метафора эта так проста, так естественна, что невольно возникала в уме и вела к отождествлению блуждающих в поднебесье облаков с земными ключами и реками, вытекающими из горних возвышенностей. О реках и родниках, пробивающихся из жил земли и расщелин обыкновенных гор, ходят в народе сказания, что они явились из земных недр после удара в землю молнии, почему они и называются «громовыми», «гремячими» и «святыми». Громовые родники, святые колодцы и озера во множестве известны по разным местностям, обитаемым славянскими племенами, и пользуются религиозным почетом. На эти подземные и народные родники (ключи, студенцы, криницы), реки и озера было перенесено все то, что соединяла фантазия и вера предков с небесными ключами и колодцами.

Дождевые потоки, проливаемые громовником или громовницею из небесных источников и колодцев, признавались у славян за «живую воду». Эти потоки, омывая землю, возвращали ей после зимних холодов силу плодородия, убирали её цветами и как бы воскрешали от смерти к новой счастливой жизни. Отсюда явилось верование, что дождь, особенно весенний, дарует тем, кто им омывается, силы, здоровье, красоту и плодородие; больным дают пить дождевую воду или советуют купаться в ней. Так как небесные колодцы и родники, проливающие «живую воду», в убеждениях народа отождествились с подземными и нагорными родниками, реками и озерами, то такое же животворное свойство приписано вообще воде, тем более, что вода действительно имеет свойство освежать тело и восстанавливать утомлённые силы. Иногда дают больному испить этой воды, смачивают её грудь против сердца, и затем всё, что останется в чашке, выливают под притолку⁸⁹. Целебная сила присвояется воде, взятой из нагорного источника, как эмблема дождя, ниспадающего из небесного родника-тучи; вода эта, по народному выражению, должна быть непитая, неотведанная, потому что она предназначается не для обычных нужд человека, а на дело религиозное; черпают её на утренней заре, потому что утро – метафоры всеоживляющей весны: оно прогоняет нечистую силу ночного мрака, и воды земных источников превращает в чудодейственный напиток; печина и горячие уголья указывают на связь воды – дождя с огнем – молнией. Вместо горячих угольев, пользуются и другими символическими знамениями громовника. Так от испуга взбрызгивают и окачивают водою, с громовой стрелки, или обращаясь к иконам и читая заговор, знахарь берет налитую воду и несколько раз перерезывает острием ножа; в Малороссии на «водохрещи» умываются от коросты водою, в которую положена красная калина; сверх того повсюду в обычае пить воду наговоренную и умываться с серебра и золота, т. е. покое умывание спасает от ударов молнии. Очевидно, что горячие уголья, громовые стрелки, острый нож, прутья калины, серебро и золото в означенных обрядах имеют значение равносильное удару весенней грозы и служат эмблемою блеска молниеносных стрел, ножей прутьев и т. п.⁹⁰

В новгородском кремле у часовни, возле старинных псковских ворот, бьёт родник, к которому приходят страдающие лихорадкой на утренней заре и обливаются водою. В других местностях обращаются к святым колодцам не только от лихорадки, но и вообще от всяких болезней. В Воронежской губ. водят больных к родникам; туда же носят матери и своих хворых детей. Явившись к колодцу, снимают с больного рубашку и вешают на одном из растущих подле деревьев, потом окачивают его холодной водой и надевают ему чистое белье. Иные только умываются и, вытершись принесённою тряпицею, вешают её у колодца на дереве.⁹¹ Крестьяне убеждены, что как скоро истлеет оставленная или сорочка или тряпица – вместе с тем сгинет и самая болезнь. От сухотки купают детей в. воде, почерпнутой из девяти колодцев и затем посыпают золой, собранной из семи печей. Обливание водой, омовение, взбрызгивание и т. п. имеют самое широкое применение в народной медицине; лечебные свойства признаются преимущественно за ключевой и весенней водой. От болезней, приписываемых сглазу, рано на утренней заре отправляются к ключу, зачерпают воду по течению, закрывают посудину и возвращаются домой молча и не оглядываясь, потом кладут в принесённую воду один или три горячих угля, частицу печной глины, щепоть соли и взбрызгивают ею больного, или обливают его по два раза в сутки на заре утренней и вечерней, с приговором: «С гуся вода, с лебедя вода, с тебя худоба». Основной смысл этих поверий тот, что повреждённая жизненная сила восстанавливается не иначе как живой водой из небесных источников. Не менее целительна и вечерняя вода. Ещё на последней неделе великого поста крестьяне собирают по полям чистый снег, топят его в горшках, солят четверговой солью, и приготовленной таким образом водой обливают рано поутру домашний скот для предохранения от болезней: вода эта заменяет собой дождь, так как она добывается из снега, посылаемого на землю небесными тучами. Весенний снег, выпавший в марте месяце, пользуется особенным авторитетом в народной медицине: добытой из него водой не только лечат больных, но сверх того окропляют ульи и плодовые деревья, чтобы лучше роились пчёлы и чтобы червь не нападал на сады (орловск. губ.). В Чистый четверг купаются от чесотки и других накожных болезней; здоровые же обливают себя и своих лошадей холодной водой, или купаются в прудах и реках пред восходом солнца, чтобы не касались их болезни в течение всего следующего года. Чтобы прогнать с лица веснушки, надо умыться в страстную субботу при первом ударе в колокол (колокольный звон – символ грома). Кто проспит заутреню на светлое воскресение Христово, надо облить того водою, а кто рядился на святках, надевал на себя «бесовские личины», тот должен окунуться в крещенскую прорубь и смыть с себя этот грех⁹². Убеждение в целебную и очистительную силу воды так глубоко проникло в среду нашего простонародья, что мало-руссы до сих пор, поздравляя новобрачную, говорят ей: «будь здорова, как вода»!, а в вербное воскресенье, ударяя друг друга освященною вербою, причитывают: «будь высок, как верба, а здоров, как вода».

Оканчивается печатанием книги: «Образцы Русской Церковной Проповеди XIX в.» (с планами для импровизации, с программой и образчиками внебогослужебных собеседований и с правилами современного нам проповедничества в русской церкви (более 700 стр.). С требованиями обращаться в Киев, Преподавателю семинарии, свящ. М. А. Поторжинскому.

От него же можно выписывать: 1) Святоотеческую и 2) Историческую хрестоматии, признанные учебным Комитетом при Св. Синоде в. полезными при изучении церковного проповедничества. Цена за две последние 3 р. 50 к., а отдельно 1 р. 50 и 2 р. 50 к. с пересылкой.

* * *

Дозволено цензурой. Киев, 9 июля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михалов. ул., собств. дом.

Отеч. Зап. сентябрь, октябрь и ноябрь 1881 г.

Повести и рассказы Забытого, взятые из духовного быта, начали появляться в светских журналах довольно давно; таковы напр., его рассказы, помещенные в конце семидесятых годов, в Вестнике Европы: «По селам и захолустьям», «Велено приискивать», «Сосватались» и др. Все эти рассказы не лишены наблюдательности и известного юмора. В них довольно метко и рельефно характеризуется быт нашего сельского духовенства, его стремления и интересы, его радости и печали, его отношения к предержащим властям и т. под. Общий колорит этих рассказов и очерков – отрицательный. Автор старается подметить не то, что есть лучшего и симпатичного в духовенстве, а по преимуществу темные, неприглядные или комические стороны его жизни. Так как во всех этих очерках заметно проглядывает и сочувствие к изображаемому быту, то в общем они не производят отталкивающего впечатления в читателе; но, с другой стороны, не мало в этих рассказах и такого, что относится не к современному положению духовенства, а к области преданий; не мало также есть в них и карикатурного. Обо всех этих рассказах Забытого мы намерены поговорить когда-нибудь подробнее. В настоящее время мы имеем в виду последнее произведение г. Забытого «Миражи», содержание которого взято из того же быта духовенства, но из иной среды, более интеллигентной. Правда сельская среда очерчивается и здесь довольно рельефно, но это сделано как бы мимоходом; главным же образом внимание автора сосредоточивается на духовной школе в современно ее положении, на ее представителях и деятелях, занимающих высокие и невысокие посты по служебным градациям, и отчасти на быте городского руководства. Повесть эта, по нашему мнению, талантливее других произведений г. Забытого: в ней много верного и характеристичного; но пессимистическое настроение автора, наклонность к широким обобщениям и карикатуре отнимают в значительной степени ее наличные достоинства. Постараемся, по возможности обстоятельно, познакомить наших читателей с ее содержанием, а затем представить посильную оценку повести г. Забытого.

Главным действующим лицом повести является умная и вместе симпатичная личность – Роков, сначала студент духовной академии, затем наставник семинарии и городской священник. Рассказ начинается с того, как Роков, вместе со своим приятелем Славским, которого студенты академии, за его критическое отношение ко всему (или лучше сказать – к воспитавшему его заведению), прозвали «анализом, разлагателем, критикуном», рассуждают о том, что дала им академия и что они должны делать в жизни. Но так как Роков прежде академии, по обычаю, прошел еще предварительную школу в училище и семинарии, которая не могла не оставить в нем заметных следов, то для лучшего уяснения характера героя и его направления, мы и представим его судьбу, так сказать ab ovo, как она изображается автором в самой повести, по личным воспоминаниям героя.

Роков был сыном сельского дьякона и детские годы свои провел в деревне, как проводит большая часть духовных воспитанников, – в беганье по полям и лугам родины, в играх с деревенскими мальчишками; отец кое-как выучил его грамоте, т. е. читать и писать, и затем вскоре помер, оставив мальчика на попечение матери и зятя, тоже дьякона. Со смертью отца естественно материальная обстановка семейства ухудшилась, так что мальчик принужден был в отцовских сапогах, за что деревенские мальчишки постоянно трунили над ним и даже прозвали его «отцовские сапоги». Настало, наконец, время поступления в училище – и зять позаботился отвезти его туда.

Училищная жизнь мало оставила светлых воспоминаний у Рокова. На квартиру он попал бедную и грязную, в среду взрослых семинаристов, которые относились к мальчикам бесцеремонно и деспотически. Так, на первых же порах, сделавшись репетитором братишки одного философа, Роков был избит этим последним до крови за то, что не сумел якобы вдолбить в голову тупого и ленивого малого некоторых грамматических правил. В другой раз квартированный вместе регент какого-то частного хора, за невыученные надлежащим образом: «яко да царя», заставил Рокова надеть тулуп, подпоясаться, положить сто поклонов и в заключение стать перед регентом на колени. После этих истязаний Роков отведен был в училищную больницу, где едва поправился. Добрые воспоминания остались у нашего героя только об одном учителе Владимире Андреевиче Гостеве, который собирал лучших учеников 4 класса к себе на квартиру, читал с ними книги, объяснял места непонятные и вообще обращался с ними гуманно и даже дружески.

Жизнь в семинарии была лучше училищной: там, по крайней мере, не били до крови и не заставляли класть земные поклоны. Но в преподавании предметов Роков нашел мало интересного и поучительного для себя. По церковной истории, напр.; читался ряд житий святых и по преимуществу сообщались сведения об истязаниях мучеников, при чем то и дело слышались выражения: ипать, топарх, спекулатор, воловьи жилы и т. под.; преподаватель церковной истории в ученических сочинениях поправлял: поэтом на «посему», «возрадовались» на «возликовствовали», «усилить» на «усугубить», «мучеников» на «страстотерпцев» и т. под. Записки по словесности были письменными со множеством грубых ошибок и искажений; так, напр., вместо приведенного примера: «на планетах, быть может, есть жители» было написано: «на монетах был сюжет от жителей». По св. писанию объяснение текстов доходило до курьеза «так напр. преподаватель, объясняя текст евангелия: суть же и ина многа утешая благовествоваше людем,» находил в этих словах все черты проповеди Иоанна Крестителя, именно: 1) существенность, 2) иность, 3) многость, 4) утешительность, 5) благовествовательность, 6) людскость. Темы для сочинений отличались и отвлеченностью и схоластичностью, напр. «норма взаимных отношений между юностью и старостью». Источником для этого сочинения, по объяснению преподавателя, могла служить песнь: «Ныне отпущаеши раба твоего»... Предлежательный характер суждений эстетического вкуса, – объясните! кричат ученики. – Сами сообразите, отвечает учитель, – и т. под. Как и в училище, Роков сохранил добрые воспоминания только об одном наставнике. И именно наставнике философии, у которого давал уроки и который рекомендовал ему для чтения хорошие книги из публичной библиотеки. Ректор семинарии недолюбливал Рокова за то, что «о один из всех товарищей смело выносил его фиксирующий взгляд и по целым минутам мог прямо и невозмутимо смотреть в его молниеносные и воспаленные глаза.» Ректор, по словам автора, с прозорливостью Григория Богослова, по ужимкам и прыжкам предугадавшего в Юлиане богоотступника, предвидел в Рокове «беду для церкви». Тем не менее Роков, как один из лучших воспитанников, был послан в академию на казенный счет.

Какое же впечатление произвела на нашего героя академия – этот рассадник высшего духовного образования? Что вынес он из нее хорошего? Какие воспоминания остались у него об этой alma mater всех почти видных деятелей по духовно учебному-ведомству? Это мы всего лучше узнаем из разговора, происходившего между Роковым и его приятелем Славским, по окончании ими академического курса, когда они, поверяя друг другу свои думы и мечты, строили планы относительно своей будущей деятельности. Подводя итоги своему образованию в духовной, Славский говорил: «и так мы кончили нескончаемый курс наук божеских и человеческих и нам заготовляют теперь аттестаты на продажу мудрости по таксе. Легкое ли дело – отдуть пятнадцать лет школьной жизни!... А что из этого толку? Грустно и досадно подумать, что почти ничему не научился. Сколько различного рода чичероне водили нас по неведомой пустыне и к какой же обетованной земле мы пришли? Тысячу и одну науку прошли мы, начиная с первого класса училища. Одних богословий с различными наименованиями сколько изучили! Два года специально Богословствовали в семинарии и четыре года в академии. Учили нас и думали: вот выйдут богословы! А между тем, скажи на милость, ну, какой я, например богослов? Ведь я столько же похож на богослова, как мефистофель на Афанасия Ивановича Товстогуба или Джордж Санд на коробочку.

– Ну, а кто же ты? – Спросил Роков.

– Я сам часто задавал себе этот вопрос, – отвечал Славский и долго не мог на него ответить; наконец, пришел к заключению что я вообще Strebender Mann, как и ты, и многие из нас. К чему я стремлюсь, где мои цели, – Господь ведает. Одно несомненно, что мы стремимся совсем не к тому, к чему нас готовили. И нельзя не подивиться гениальному искусству наших педагогов. В самом деле, воспитание в недрах духовной школы людей сект духовных – ведь это просто чудо! Да, ловко подшутило надо мной воспитание. Сколько я еще с детства знаю тропарей, кондаков, канонов, житий святых, а на что мне все это?»

Роков возразил, что это не мешает знать христианину. Славский отвечал, что «и без тропарей можно быть христианином и что говорить о его будущем священстве, значит шутить и злить его. Когда я совершенно утрачу веру в лучшее, прибавлял он, распрощусь с идеальными, хотя бы то и неопределенными стремлениями, лишусь всяких средств к жизни, искалечусь умственно, нравственно и физически и тогда не обнаружу никакого поползновения к священству.» Эта alma mater, к которой он стремился из семинарии с такими пылкими мечтами и крупными надеждами, по его словам, обманула их как мачеха. «Целые четыре года, продолжал ораторствовать приятель, я все нащупывал почву и в конце концов остался висеть в воздухе. Ехал сюда из семинарии с целью изучить словесность и надеялся услышать в аудитории нечто руководящее, расширяющее кругозор. Вместо этого лилась река красноречия, громоздились одна на другую картины изящного в природе и человеке. Я сам знаю и видал изящное; но мне нужно было знать законы его, а их то и не объяснили мне.» – Разочарованный Славский перешел к психологии; но и психология его не удовлетворила, потому что «через все лекции проходила мысль Климента Александрийского, что философия есть служанка богословия.» Обратился ли к лекциям по всеобщей истории, которая сначала заинтересовала было его; но когда он узнал, что введение в историю читается по статье, напечатанной в одном из светских журналов, то бросил слушать историю. О науках богословских он ничего не говорит, как будто их вовсе и не читается в академии. Кандидатское сочинение, листов в двадцать, написал он по 3-м – 4-м иностранным брошюрам. Тем и закончилось его образование в духовной академии. «Если бы, прибавляет он в заключение своих разглагольствований, через месяц после вкушения нами сладости академической жизни, нам объявлена была свобода перехода в университет, то почти все мы покинули бы свою «златоглавую бурсу».

Роков соглашается со своим приятелем в его взгляде на академию и академическое образование, хотя и находит в воззрениях его некоторые преувеличения; тем не менее в других случаях, как мы увидим ниже, сам он еще резче и бесцеремоннее отзывается, как о семинарской, так и об академической науке.

Разговор приятелей перешел к их личной судьбе, к вопросу о том, как устроить свою жизнь, свою будущую карьеру. Относительно этого обстоятельства взгляды Рокова и Славского значительно расходились. Хотя прямая дорога для всех почти воспитанников академий – преподавательская служба в семинариях, но Славский ни за что не хотел отдать всех своих сил семинарской педагогической деятельности и мечтал как0нибудь «улизнуть» за границу, чтобы заняться там наукой более широким образом. О священстве он и слышать не хотел; впрочем, прибавлял он, «я не имею ничего против священства, как общественного служения; я только терпеть не могу жрецов, что торгуют аллилуями и растят брюхо. Ars divina – не моя стихия; по крайней мере я понимаю ее так, что с моим пониманием мне нельзя будет рта разинуть с церковной кафедры». – Роков был умереннее своего приятеля. Он желал служить в семинарии и принести воспитанникам ее посильную пользу, – содействовать их развитию, установить человеческие отношения к ученикам, собирать некоторых к себе, развивать в них вкус к серьезному чтению и благородным развлечениям: к музыке и т. под., чтобы они, прибавлял он, «не были медведями, каких вырабатывали и обыкновенно вырабатывают из них семинарские педагоги.» В свободное время он рассчитывал посерьезнее заняться книгами и писать диссертацию на степень магистра. От священства, как и Славский, он решил всячески уклоняться, потому что оно лишит его свободы, не позволит ему посещать театр, попеть, поиграть на скрипке и т. под. Относительно женитьбы приятели также несколько расходились в своих взглядах. Славский говорил, что он еще об этом «подумает», тогда как Роков намерен был вступить в брак как можно поскорее, взять невесту хотя и небогатую, но непременно порядочно образованную. «Поскорее жениться, говорил он, я считаю для себя насущной необходимостью. Сладостной женской ласки, влияния нежного женского сердца, женской дружбы, женского сотрудничества в работах, – я жду, как манны небесной».

Каковы бы ни были эти рассуждения наших приятелей о духовной школе, их планы и предположения о будущей деятельности, тем не менее им обоим, как казеннокоштным студентам, необходимо было поступить на службу преподавателями в семинарии. Простившись дружески со Славским на вокзале и взяв с него слово непременно писать ему часто, Роков отправился к месту своего служения в одну из провинциальных семинарий на кафедру церковной истории. – Главный интерес этой части повести в том, как Роков отнесся к своей преподавательской должности, что встретил в семинарии, каковы были его сослуживцы, с которыми ему пришлось познакомиться, каковы начальствующие лица и их отношения к семинарской корпорации, каково вообще то общество, в котором суждено было на первый раз вращаться молодому преподавателю.

Первое, что поразило нашего героя по приезде в город, это – здание семинарии, грязное, неряшливое, бедное, каких в настоящее время, конечно, уже немного. Остановившись в квартире бывшего своего знакомого, наставника Покосова, Роков на другой день отправился представиться ректору семинарии. Ректор принял его вежливо, но в то же время объявил ему, что кафедра по церковной истории еще занята и он должен временно преподавать словесность. Рокова это озадачило, но нужно было подчиняться. На другой день ректор представил молодого наставника преосвященному. Как особенность, автор выставляет при этом на вид обстоятельство, что визитерам пришлось прождать в приемной преосвященного около четырех часов. Получивши благословение и простившись с ректором, Роков решился на другой же день, по случаю праздника, сделать визиты своим новым сослуживцам.

Что же встретил он в своих сослуживцах, с кем сошелся, к кому почувствовал особую симпатию, так необходимую на первых порах службы в чужом городе? Увы! Ни с кем он не сошелся нравственно, ни к кому не почувствовал симпатии. Все почти сослуживцы являются у него в свете далеко непривлекательном, – какими-то чудаками, пустоватыми по своему умственному развитию и житейским принципам, или даже существами нравственно искалеченными; самая внешняя обстановка их жизни отличалась какой-то заскорузлостью и неряшливостью. Один только молодой франт Стрелецкий представлял из себя нечто приличное и порядочное, но как, по своим воззрениям и манерам, сильно смахивал на известного Ивана Александровича Хлестакова. К этому Стрелецкому и направлен был первый визит нашего героя.

Петр Сергеевич Стрелецкий, субтильный холостячок, с рыженькими бачками, крючковатым носиком, квартировал в подвальном этаже небольшого дома, выходящем окнами на тротуар.

Роков застал его в халате с зеленой атласной отделкой, и отрекомендовался.

– Очень приятно, очень приятно, – залотошил Стрелецкий, пожимая руку Рокову, и усадил его на диване. – Не хотите ли курить? – Роков отозвался, что у него есть свои папиросы.

– Да у вас небось... извините... гадкий табак-то? А ведь у меня в два рубля. Я люблю, чтобы у меня было все... шик.

Стрелецкий распространился о своем житье бытье, – как его все любят, как у него бывает много гостей каждый день, на которых он издерживает в год триста – четыреста рублей.

– Вы должно быть много получаете? – Спросил Роков.

– Да, конечно, иначе нельзя. Семинария мне пожалуй немного дает, но у меня есть ресурсы на стороне. Я, если бы захотел, мог бы страх сколько денег получать, но не стоит. Уроков мне сколько угодно, хоть сейчас, но я не хочу себя стеснять: к чему брать на себя эту обузу? Указав гостю на свою обстановку, которая была довольно приличная, Стрелецкий распространился о своих общественных отношениях, о своих городских знакомствах, в которые желал втянуть и Рокова. «Ведь в этой семинарии душу не с кем отвести: задохнешься. А я бы желал вас поставить сразу на почву. Вы думаете, что я живу в корпорации? Совсем нет: я живу в обществе и постоянно в обществе! Решил, знаете ли, доказать, что учитель в семинарии не так себе... что-нибудь... И доказал, и все увидели... Все с удовольствием: Петр Сергеевич, пожалуйте! И не то чтобы какие-нибудь там поповны, а даже и высший слой. Недавно меня познакомили с одной баронессой, и представьте себе совершенно случайно: на улице. И она так любезно посмотрела и несколько улыбнулась». – Этой улыбкой покончилось, впрочем, все знакомство Стрелецкого с баронессой. Это объяснял он тем, что он не любит заискивать, но что он тем не менее постоянно вращается в светском кругу. Дворяне, помещики, доктора, высший класс, барышни, говорит он, – все это постоянно около меня, чуть не каждый день. Когда Роков заметил, что же он делает в этом обществе? Стрелецкий выразительно ответил – занимаю! – Как только куда покажешься, так сейчас: а! Петр Сергеич!... Поболтаешь, поостришь, иного оборвешь.

Разговор перешел на академически воспоминания. Стрелецкий объяснил частью, что их курс был особенно либеральный; студенты не хотели знать никаких формальностей; на лекции не ходил он, разве уж так когда, для разнообразия, что все почти вечера проводил у знакомых, иногда до утра, что инспектора они надували, что раз он самого ректора «отбрил» за его записки по св. писанию и проч. Говоря о своих занятиях в семинарии, Стрелецкий объяснил, что занимается латинским языком, но ни одной книжки у него на столе не оказалось, что книг он никаких не читает, потому что надоели в академии, а пробегает иногда газеты в роде «Стрекозы» и т. д.; писательством не занимается, считая это ерундой, портящей только здоровье, хотя у него и есть наготове некоторые «наброски». Когда гость, наслушавшись всех этих словоизвержений, стал прощаться, хозяин любезно предложил ему закусить, но на неоднократный звон колокольчика, никто из прислуги не явился. Так и кончился первый визит молодого преподавателя.

За Стрелецким по очереди следовал другой педагог – Адептов. Это был оригинал другого рода. Тощий, сутуловатый, сморщенный, робко мигающий, с блестящей плешью и длинной, узенько подогнутой бородой, Адептов боязливо сунул руку гостю, когда он отрекомендовался, что-то промычал, побежал в угол, плюнул там и потом глухо спросил: к нам? и начал быстро озираться по сторонам, как бы кого отыскивая. Когда Роков ответил утвердительно, Адептов вдруг побежал в соседнюю комнату, снова показался, в каком-то недоумении остановил глаза на госте, вздохнул, пошевелил на голове пальцами жидкую бахрому волос и два раза молча прошелся около Рокова.

– Вы, кажется, нездоровы? – спросил Роков.

– По истории? – Неожиданно спросил Адептов.

– По истории, – отвечал Роков.

– Обширно! – буркнул Адептов, не глядя на гостя, и опять побежал в угол, опят два раза кашлянул и опять плюнул.

– До свидания, Василий Федорович, – сказал Роков, выждав, когда его коллега повернулся к нему лицом.

– Адептов, по прежнему, торопливо сунул ему руку с холодными, расслабленными пальцами и, страшно сморщившись проговорил:

– Современем! неблагодарно! – добавил он, ткнув пальцем по направлению к углу, в котором стояла этажерка, набитая книгами.

Так кончился второй визит Рокова.

От чудака Адептова Роков направился к Ивану Семеновичу Скворцову; но, по пословице, – из огня да в полымя... Войдя через задний двор, по грязной лестнице, в комнату математика Скворцова, Роков до того удивился представившемуся ему зрелищу, что не хотел было и раздеваться, думая, что не туда зашел.

Скворцов был небольшого роста, кряжистый смуглый мужчина, с осколковатыми лицом, с клочком волос на подбородке и с большой бородавкой на щеке. На нем была длинная, до пяток, парусинная рубаха, заменяющая собой халат. Узнав, кто такой гость, Скворцов крепко схватил его своими широкими красными, мозолистыми руками за обе руки, потащил к столу и усадил на высокий, с запрокинутым узким и длинным сиденьем, безобразный деревянный стул.

– Как вы находите мою хижину? и не дождавшись ответа, подвел его к койке, стоящей посреди комнаты. Видали ли вы такую постель? спросил Скворцов, указывая на круглый, непокрытый матрац, с горбом по середине.

– Нет не видал, улыбаясь ответил Роков.

– Так вот посмотрите, продолжал хозяин и начал свои объяснения. – Это я устроил научным образом, по брошюре доктора Крыжановского. О, это замечательная вещь! Господин Крыжановский восполнил весьма важный пробел в гигиене: он обратил серьезное внимание на нашу постель и мебель. По его соображениям постель должна устраиваться таким образом: вот точно такой матрас и – решительно без всякой подушки. Почему? А вот почему: когда мы спим на подушке, то наша шея и отчасти грудь сгибаются, а через это затрудняется дыхание. Следовательно, умозаключил Скворцов, подушки нам не только не предоставляют удобств, но напротив причиняют вред и вред существенный. Далее: весь интерес спящего человека заключается стало быть в том, чтобы его грудь помещалась выше остальных частей тела. Так? Для этой цели вот и устроено на матрасе возвышение, приходящееся прямо против груди. Видите? Понимаете? Крыжановский говорит, что если кто поспит по его совету ночи две, то непременно удивится, как это он до сих пор спал на своей прежней варварской постели. И точно: я на другой же день заказал себе вот это приспособление.

– Оригинально, сказал Роков.

– Не оригинально, а в высшей степени рационально, поправил Скворцов.

Осматривая дальнейшую обстановку помещения Скворцова, Роков заметил, что и другая мебель была самодельная, тоже по способу доктора Крыжановского и отличалась какой-то особенной оригинальностью и аляповатостью. Хозяин объяснил, что он желает восполнить недостаток своего воспитания, где обращалось внимания более на душу, чем на тело, и с этой целью пытается построить свою жизнь на совершенно новых началах, не исключая даже подробностей ее. Он обратил внимание на свой парусинный халат и нашел устройство его и экономическим и рациональным. Пальто он носил тоже, которое когда-то сшил ему отец, когда еще он учился в семинарии, фуражка у него служила 5 лет. Крепко – значит и носить можно. На общественные толки он не обращал никакого внимания. Каждый день занимался он гимнастикой по методе Реклама; сам колол дрова, топил печку, ставил самовар, стряпал себе кушанье. Все продукты: мука, крупа, яйца, соль, картофель у него были тут же под руками, в различных горшках и мешочках. У него были приобретены даже десятичные весы; свесил, что полагается, и больше ни-ни... Житейская философия его вообще была такова: знай свой предмет, делай свое дело, сохраняй здоровье, береги денежку на черный день; остальное все – призрак. Скворцов предложил было гостю сварить особенного кофе, по рецепту какого-то другого доктора, но Роков отказался и распростился с оригинальным хозяином.

Под влиянием неудержимого стремления фантазии олицетворять силы природы, каждое физическое явление в одно и то же время воплощалось в нескольких разнообразных формах или принимало на себя облик, составившийся из смешения разнохарактерных образов. Так весенние облака и грозовые тучи, фантазия наших предков уподобляла не только горам, скалам, источникам и колодцам, но и деревьям. Добывая огонь из дерева и древесными ветками и обрубками, поддерживая его пламя в очаге, наши предки не могли иначе объяснить себе явление грозового пламени, как не этим способом, знакомым для них. Посему в туче, которая поражает молнии и ими же поражается, они видели небесное дерево, а в дожде – его сок, выгнанный с помощью огня. В силу этого воззрения дождь получил метафорическое название смолы или дегтя. Своею громовою палицею громовник сверлить тучу – дерево и зажигая грозовое пламя, шлет дожди и за ними изобилие плодов земных и всякое довольство. На земле представителем тучи – дерева был дуб; как самое крепкое и долговечное дерево, дуб посвящался громовнику; а представителем небесного пламени и его животворных свойств был так называемый «живой огонь», добываемый трением из дубового дерева. Под влиянием таких воззрений, дуб, а равно и всякое дерево, в которое ударила молния, получили во мнении простолюдинов целебные, живительные свойства. Чтобы иметь лошадей добрых («в теле»), советуют класть в конюшне кусок дерева, разбитого громом. Если при первом весеннем громе подпереть спиною дерево (или деревянную стену), то спина болеть не будет. В тульской губ. поселяне стараются отыскивать в лесах старые дубы, при которых вытекали бы ключи; сдирают с их веток кору, вымачивают его в роднике и потом носят в ладонках – в предохранение от зубной боли. Целебных от зубной боли деревьев ищут также за монастырскими стенами. Подмосковский люд признает за такие деревья – те, что растут на дворе хутынской обители; возле палеоостровского монастыря в пещере св. Корнилия виден пень из дерева, которое росло в расщелине и уничтожено зубами богомольцев. Больных заставляют пролезать сквозь расщепленный молодой дуб. В пронском уезде еще в конце прошлого столетия существовал толстый старый дуб с проемною скважиною, пользовавшийся большим уважением в народе; сквозь его скважину протаскивали раза по три детей, больных грыжею и вслед за тем обвязывали дерево поясом или кушаком. В ворон. и сарат. губ. носят недужных детей в лес, нарочито раскалывают на двое молодой зеленый дубок, протаскивают между его расщепами три раза ребенка и затем связывают дерево ниткою⁹⁴. Детей страдающих сухоткою (atrophia infantum – детская дряхлость) несут в лес, ищут раздвоенного дерева, кладут их в этот промежуток на двое или на трое суток, потом трижды девять раз обходят с ними вокруг дерева и вешают на его ветвях детские сорочки. По возвращении домой купают их в воде, взятой из девяти рек или колодцев, обсыпают золою собранною из семи печей, и кладут на печь. Если дети после этого засыпают, то это верный признак исцеления, а если кричать, то должны умереть. Случается, что дети умирают, оставленные в лесу, или испускают дыхание при обливании холодною водою⁹⁵. От лихорадки и других болезней купаются в реках, лесных родниках и колодцах, а после купанья вытираются чистою тряпицею и вешают ее на соседнее дерево или ракитовый куст; вместо тряпицы, вешают также рубашку или лоскут от своей одежды и оставляют их висеть до тех пор, пока не истлеют. Смысл обряда такой: смывая и стирая со своего тела недуг, больной как бы снимает его с себя и вместе с тряпицею и брошенною рубашкою передает кусту или дереву, как живому представителю того небесного дерева, которое точит живую воду, исцеляющие все уроки и болезни. Как истлевает оставленный лоскут или сорочка, так должна сгинуть и самая болезнь. Позднее, при утрате ясного понимания старинных представлений, обряд этот получил характер жертвенного приношения лесным и водяным духам. Любопытны и те поверья, которые народ соединяет и с осиною. Позабывая о связи старинных метафорических выражений с небесными явлениями природы, читая в них не тот первоначальный смысл, какой они действительно заключали, а напротив понимая их буквально, народ усвоил мифические свойства не только дубу, но и осине. Как спасительное орудие против нечистой силы, осина служит и целебным средством для прогнания болезней, а потому разбитых параличом заставляют лежать, опираясь ногами в осиновое дерево или полено. От лихорадки и других болезней лечат так: просверливают в стене или дверях дыру на таком расстоянии от земли, как велик рост человека больного, остригают ему ногти и несколько волос; то и другое вкладывают в приготовленное отверстие, и заколачивают осиновым большком; иногда просверливают дыру в осиновом дереве и затыкают его ногтями и волосами больного. Читают еще заговор над осиновыми прутьями, которые потом кладутся на больного. Когда разболятся зубы, берут осиновый сучок и трижды читают над ним⁹⁶ заговор. Даже всякое сухое дерево, трением которого добывается «живой огонь» получило значение мифического дерева-тучи, пожираемого небесным пламенем – молнией. Так, если покажется на тле вереда или чирей, то очерчивают больное место сосновым суком или безымянным пальцем, приговаривая: «как сук сохнет, так бы сох у раба Божия (имярек) чирей». Иногда, вместо того обводят безымянным пальцем правой руки сук у дверного или оконного косяка с приговором: «как сохнет и высыхает сук, так сохни и высыхай веред. От перста ни огня, от чирья ни адра». Когда нападут на стадо черви, крестьяне берут одного из таких червей, обвертывают шерстью и кладут в расщелину засохшего дерева – так, чтобы он не мог вылезть, после того, по народному поверью, все черви посохнуть и пропадут (калужск. губ.). Нет сомнения, что в этих обрядах заключается тот основной смысл, что как дерево-туча высыхает, когда громовник своею палицею сверлит его, так силою палицы громовника присыхают болезненные нарывы и гибнут вредные насекомые^97.

Так как древнейший миф объяснял появление грозового пламени тем, что громовник сверлит своею палицею дерева – тучу, то представителем грозового дерева – тучи явился на земле дуб или другое дерево, а небесного пламени и его – живительных свойств явился представителем «живой огонь», добываемый трением из дерева. В народной медицине этот огонь имеет особенно важное значение: он называется древесным, лесным, новым, живым, лекарственным или царь-огонь, и признается спасительным против всяких заразительных и повальных болезней. Огонь, предназначенный для лечебных целей, употребляется новый, не служивший еще нуждам человеческим, подобно тому, как вода, предназначаемая для врачевания, должна быть непочатая, только что почерпнутая из родника. Новым или живым огнем поселяне возжигают купальские костры, через которые перегоняют скот и сами прыгают – в полном убеждении, что это наделяет здоровьем. К пособию живого огня преимущественно прибегают в тех случаях, когда обнаруживается сильная смертность между населением или скотский падеж. В случае сильной смертности между населением, крестьянская община приглашает священника совершить молебствие и обойти с иконами и хоругвями вокруг села. При этом добывают новый огонь трением одного дубового полена о другое – также дубовое; добытым огнем зажигают кадило и свечи пред иконами в церкви: думают, что такая жертва особенно приятна Богу. Из церкви огонь этот разносится по избам, где и сберегается, как вернейшее средство против мора. Если случится скотский падеж, то служат в поле общественный молебен с водосвятием, роют канаву и, наполнив ее навозом, кожаными обрезками, шерстью и сухими костями, все это зажигают «живым огнем»; потом перегоняют через канаву деревенское стадо и окропляют его святой водой. Иногда вместо канавы, прорывают отверстие в ближайшем из окрестных пригорков – так, что верхний пласт земли остается нетронутым, и сквозь эти ворота прогоняют стадо, окуривая его можжевельником, зажженным из живого огня; в смоленской губ. окуривают теми травами, с которыми стояли в церкви на Троицын день. Замечательно, что, при совершении этого обряда, старый огонь везде гасится, и при топке печей и освещении из другого огня никто не употребляет, кроме добытого трением. В некоторых местностях, чтобы прекратить мор, крестьяне разводят вокруг села курево, поджигая сложенные там и здесь кучи живым огнем; от «сибирской язвы» курево разводится при самом въезде в селение⁹⁸. Как «живой огонь», добываемый трением из дерева, служит эмблемою небесного пламени, имеет очистительную и целебную силу, так и огонь, разводимый в домашнем очаге, признается символом молниеносного пламени, и этому огню народные верования приписывают те же целебные и очистительные свойства, что и молнии. Огонь, разведенный в домашнем очаге, точно также прогоняет нечистую силу тьмы и приготовляет насущную пищу, как и молнии, возжигающие небесные тучи, дарующие земле теплые и ясные весенние дни и урожаи; и тот и другие равно карают пожарами. Такое сходство их существенных признаков выразилось в мифических сказаниях о низведении огня или похищении его с неба, а равно в поклонении огню домашнего очага и в верованиях в целительную и очистительную силу его. (У славян огонь обоготворялся под именем Сварожича, сына неба – Сварога). Мы могли бы привести множество примет, доселе живущих в народе и свидетельствующих о старинном поклонении огню домашнего очага, как стихии божественной и эмблеме грозового пламени; но в своих предположенных целях ограничимся указанием на те приметы, поверья и обряды, которые, имея отношение к огню домашнего очага, существуют в народной медицине. На Руси признается за добрую примету увидеть нечаянно огонь ночью: больному это предвещает выздоровление, а здоровому – счастье. Когда у ребенка случится «родимец» или «веснуха», то для прогнания болезни зажигают страстную (четверговую) свечу⁹⁹; от головной боли заказывают сделать свечу, длиною по мерке снятой с головы и ставят ее в церкви. На крещенье зажженною свечою подпаливают у себя виски, чтобы волосы росли густые и красивые, голова бы просветлялась разумом, а сам бы человек был счастлив. Четверговую и крещенскую свечу (иногда подвенечную) зажигают во время трудных родов, чтобы облегчить страдание родильницы: обычай, указывающий на ту плодородящую силу, какая соединялась с молниями, посылающими дожди. В вилен. губ. жгут на голове волоса на счастье и здравие зажженною свечою и освященною в праздник Сретения, который в западных губ. называют «Громница» (и в который, по общераспространенному поверью, зима встречается с летом). Красноватые и синие пятна «сибирки» выжигают раскаленным железом, которое в древности принималось за эмблему палицы громовника. От лихорадки лечат так: берут освященную вербу – символ молниеносного прута, делают на ней столько нарезок, сколько было пароксизмов и затем кладут в затопленную печь: когда верба сгорит, должно взглянуть на оставшийся пепел и положить три земных поклона, вместе с уничтоженными огнем нарезками пропадает и сама лихорадка. В случае «сглаза» стараются достать лоскут одежды или клок волос с того, кто заподозрен виновником болезни и сожигают на горящих угольях. Больной при этом спрашивает: «что куришь?» Ему отвечают: «курю уроки, призороки, лихие оговоры!» Кури да гораздо, чтобы вовек не было. Если какое животное или птица испугает ребенка, то у первого вырывают клок шерсти, а у второго несколько перьев, и этою шерстью или перьями окуривают испугавшегося, чтобы предотвратить несчастные последствия. От детской болезни, известной под названием «стень, сухотка и собачья старость», лечат таким образом: когда придет время печь хлебы, то посадив первую ковригу, посыпают лопату мукою, кладут на нее ребенка и до трех раз всовывают в устье истопленной печи; при этом одна баба стоит под окном и спрашивает другую, которая держит лопату: «что печешь?» – Стень пеку, сушень запекаю! Тот же обряд совершается против грыжи и гнетеницы: это называется перепекать болезнь. От огня целебные свойства переносятся на уголья, золу и пепел. Так от головной боли омывают водою, в которую наперед опустят горячие уголья, и при этом причитывают: «ой, гульк вода! бусь вода! креши огню, жени биду». От лихорадки и других болезней дают пить воду, смешанную с золою, которую берут из печи или из церковного кадила. Вода – символ дождя, а горячий уголь – молнии¹⁰⁰.

Если предки наши представляли грозовую тучу деревом, а в молнии видели тот огонь, который возжигал громовник, сверля своею палицею тучу – дерево, то естественно сок – дождь, выпавший небесным пламенем из тучи-дерева, уподоблялся или смоле или дегтю. Деготь (от санскр. корня dah – гореть) или смола древесная, выгнанная огнем, принимались за метафорическое название весенних журчащих вод и дождей, рождающихся действием яркого солнца и молниеносного громовника из растопленных снегов и туч. Как метафора «живой воды» – весенних дождей и вод, деготь, по мнению крестьян, обладает целебною силою: при повальных болезнях советуют держать кадку с дегтем; чтобы предохранить домашнюю скотину от нечистой силы, вешают в хлевах лапти, обмоченные в деготь; во время скотской чумы заболевшим коровам мажут дегтем язык, лоб и крестец. Люди, страдающие «куриною слепотою», нагибаясь над дегтярною кадкою, произносят следующий заговор: «деготь, деготь! возьми от меня куриную слепоту, а мне дай светлые глазушки», таким образом ему приписывается тоже свойство просветлять зрение, что и весеннему дождю¹⁰¹.

Мы указали на целый ряд тех пластических образов, в которых народная фантазия рисовала светлые стихийные силы. Столь же разнообразны и разнохарактерны были те животные и человеческие силы. Перечислим хотя некоторые зооморфические представления наших предков о светлых стихийных силах, – представления, имеющие ближайшее отношение к предмету нашей речи. Одно из древнейших и наиболее распространенных верований представляет облака и грозовые тучи быками и дойными коровами, а дождь молоком, ниспадающим на землю в то время, когда громовник разит их своими молниеносными стрелами, а по другому верованию дождевые облака олицетворялись в образе прекрасных жен – небесных нимф, из грудей которых проливается на землю молоко-дождь. О представлении грозовых облаков дойными коровами и небесными полногрудыми женами, проливающими на землю свое молоко, свидетельствуют народные сказки, загадки, приметы и обряды поверья. Под очевидным влиянием того же представления возникли и следующие обычаи: увидя в первый раз весною ласточку, поселяне умываются молоком на счастье и красоту лица, подобно тому как с тою же целью умываются они первым весенним дождем; так как дождю и росе, между прочим, приписывался чудный дар возвращать зрение, то это же свое придано и молоку; в томской губ. глазные болезни советуют лечить женским молоком; в орловской губ. крестьяне, заслышав первый весенний гром, бегут к реке или колодцу и умываются из подойника, чтобы не убила молния¹⁰².

Облака и тучи казались нашим предкам волнистым, охнатыми шкарами, покрывающими небесный свод, или животными, покрытыми мохнатою шерстью, – бодливыми баранами, резвыми овцами, прыгающими козлами и козами. Согласно с таким представлением, в дожде видели молоко, проливаемое небесными овцами и козами. Белые облака, являющиеся в жаркие летние дни на небе, до сих пор называются на Руси барашками. С мехами и овечьей шкурой, как символами дождевых облаков, соединяется предохранительная сила от действия нечистой силы. Вывороченный тулуп, овчина и соболи предохраняют жениха от действия нечистой силы и злых чар; те же самые дары сулит и дождь, оросивший юную чету в день свадьбы. Чтобы новорожденный ребенок остался жив, его кладут на черную овчину. Молоку овец приписывается врачебная сила от болезней: заболевшему от простуды советуют пить овечье молоко с примесью медвежьей желчи¹⁰³.

На старинном метафорическом языке быстро несущиеся – ходячие облака и грозовые тучи назывались небесными конями. Вместе с воплощением стихийных явлений природы в человеческие образы, мифические кони попали в услужение стихийным богам, которые мчатся на них по воздушным пространствам верхом или в колесницах. Быстро несущаяся туча, названная первоначально конем, впоследствии была принята за колесницу, запряженную небесными конями, на которой восседает грозное божество. Когда же коренной смысл древних представлений затерялся, то богам стали посвящать обыкновенных коней, действительных, которые таким образом как бы заступили место коней мифических; в то же время обыкновенным коням приписаны были те же свойства, которые первоначально принадлежали мифическим коням. В наших деревнях и до сих пор приписываются коням такие же целительные и ограничительные свойства, которыми отличаются весенний дождь и наговорная ключевая вода (т. е. вода, в которую брошен горячий уголь – эмблема молнии), что как нельзя более свидетельствует об отождествлении мифических коней – быстронесущихся облаков и грозовых туч с действительными лошадьми. Так больных омывают водою, которую не допила из ведра лошадь; в пензенск. губ. собирают в кузницах обсекаемые лошадиные копыта, пережигают на огне и дают нюхать больным лихорадкою; в других местах под изголовье страдающих лихорадкою кладут конский череп, а в виленск. губ. хворые выносят этот череп, вместе с кочергою, на перекресток и оставляют там – в надежде избавиться через то от лихорадки; в вятской губ. на кликуш, во время пароксизма, надевают хомут с потной лошади; в черниговск. губ., если в какой-либо семье умирают дети, то бабка, с целью отогнать нечистую силу, берет новорожденного ребенка и трижды продевает его сквозь хомут; украинские знахари с особенным уважением относятся к той траве, которая прорастает сквозь глазные ямки брошенного конского черепа, и стараются собирать ее для своих чар¹⁰⁴.

В образе коней народная фантазия олицетворяла не только быстро несущиеся облака, грозовые тучи, быстромелькающие молнии, но и порывистые ветры и бури сопровождающие грозу. Точно также птица принималась за тот образ, под которым представлялись ветры, облака, молнии, солнечный свет и огонь, стихиям этим были приписаны свойства птиц по преимуществу тех, которые поражали наблюдающий ум человека быстротою своего полета и силою удара. Любимейшими воплощениями громоносных туч, молний и ветров были орел, сокол и ворон. Сова, как птица ночная с большими светящимися и способными видеть во тьме глазами, дала свой образ для олицетворения черной тучи, сверкающей молниями. Коршун, ястреб, копчик и др. хищные птицы, известные своей быстротой и напоминающие своим резким криком, жадностью и пожиранием падали – разрушительные порывы бури, принимались для символического обозначения буйных ветров и вихрей. Из домашних птиц – петух дал свой образ для олицетворения восходящего солнца, небесного пламени и земного огня. Приветствуя восход солнца, петух своим пением как бы призывает это животворное светило, прогоняет нечистую силу мрака и побуждает к жизни усыпленную природу. Как провозвестник дневного рассвета, петух и принимался за метафорическое название восходящего солнца. Так как утреннее пробуждение солнца аналогично с просветлением его прекрасного лика после грозы, а ночной мрак – с темными тучами, то в образе петуха вновь по преимуществу олицетворял грозу, выводящую солнце из-за темных облаков. Громовые раскаты, как указано выше, уподоблялись, между прочим, крику петуха; своим громозвучным пением – громом баснословный петух вещал о победе над демоническими силами, о бегстве их от пожирающего пламени молний и о грядущем появлении светозарного солнца. В образе петуха олицетворялся и огонь домашнего очага; у нас и теперь принимается петух за метафорическое название огня, – говорят «посадить красного кочета на крышу», «подпустить красного петуха» в смысле поджечь дом.

Древне-мифическое значение петуха выражается в простонародных приметах, гаданиях, обычаях и обрядах, связанных с этою птицею, а равно в предохранительных средствах и способах врачевания, употребляющихся в нашем простонародном быту. Больных от испуга в архангельской губ. окачивают водою, в которой пред тем был выкупан петух, тогда как в других местах употребляют для этого воду, в которую опущены горячие уголья; вода эта, омывшая петуха, получает целебную силу весеннего дождя. От лихорадки и желтухи обливают больных под насестью – в то время, когда усядутся на ней куры. В воронежской губ. существует такой обычай: если ребенок долго кричит по ночам, то мать кладет его в подол и отправляется в курятник лечить от «криксы», – там она купает его под насестью, приговаривая: «Заря-зорница, красная девица! возьми свою криксу, отдай нам сон». Заря будит людей, отымает у них сон, и потому к ней обращается заклятие не нарушать покоя ребенка. Чтобы у дитяти счастливо прорезались зубы, должно у черного петуха проколоть гребень костяною или деревянною шпилькою, и показавшеюся оттуда кровью помазать десны ребенка. Чтобы избавиться от проказы нечистой силы или домового, в полночь режут петуха, выпуская кровь его на голик и этим голиком выметают все углы в избе и на дворе с приличными заклятиями¹⁰⁵. Как птица, служившая символом огня, петух был посвящен богу домашнего очага и считался лучшею для него жертвою; под влиянием христианских воззрений божество домашнего очага отождествилось с домовым; поэтому кровью петуха он и смягчается в случае гнева.

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 14 июля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михайлов. ул., собств. дом.

«Отечественные записки». Сентябрь, октябрь и ноябрь 1881 г.

Преподавателя св. Писания, о. Захарова, Роков не застал дома, но застал и был принят супругою его Фаиной Дмитриевной, субтильной, до нельзя перетянутой дамочкой, со скулами сильно стянутыми к носу и с прической в виде петушиного гребня.

– А мой супруг на обеде, объяснила она, усадив Рокова в гостиной. Обеды – это ведь поповская специальность.

– Каким это образом? возразил Роков. – Я думаю, что обеды...

– Не говорите, не говорите! перебила Фаина Дмитриевна: – совершенно верно, что специальность. Не даром жрецами их зовут, как выразился один поэт. Что их страшно шокирует, как и вообще положение...

– Вы слишком преувеличиваете, заметил Роков, слишком мрачно, кажется, смотрите на священство. Мне несколько странно слышать это от матушки.

– Ах, пожалуйста, не называйте меня матушкой, горячо проговорила хозяйка. – Я вовсе не матушка, a только жена священника. Он для прихожан может из себя разыгрывать батюшку или там папеньку, что ему угодно, а я к прихожанам никакого отношения не имею: я их не благословляю, не исповедую, не крещу. Какая же я матушка? Я просто дама, как и другие светские женщины.

– Все-таки ваш муж – священник; уже по одному этому вы должны бы пощадить священство, сказал Роков.

– Он для меня – вовсе не священник, а просто муж и более ничего, изъяснила матушка-дама. А священство щадить положительно невозможно. Помилуйте – это каста, это – темное царство, это... Один ученый необыкновенно удачно заметил, что в попы идет либо дурак, либо...

Роков старался возражать и выставил на вид то, что она сама дочь священника. Фаина Дмитриевна отвечала, что она собственно здесь разумеет идею священника, а не своего отца и мужа, что сама она воспитывалась при особых условиях и вышла замуж за священника случайно, что ее тяготит настоящее положение – попадьи, потому что нельзя с мужем ни в театр пойти, ни потанцевать и прочее – Существуют-ли в действительности подобные типы матушек – либералов, или автор вывел подобную личность для каких либо своих особенных целей, – решить довольно трудно...

Наконец, раздался звонок и в комнату, по выражению автора, «ввалился» хозяин, толстый, круглый мужчина, лет сорока пяти, курносый, без бровей, с густыми, крупными и сухими волосами, навешивающимися на маленькие сонные глаза. Жена отрекомендовала ему Рокова; но обменявшись несколькими фразами с хозяином. Роков заметил, что он уже и так засиделся, – и поспешил проститься.

От о. Захарова, соображая время, Роков вознамерился еще сделать последний визит инспектору семинарии. Инспектор и по наружности, и по манерам оказался таким же оригиналом – чудаком, как и прежние сослуживцы Рокова, с которыми мы познакомились. Это был по словам автора, длинный, сухой, коротко остриженный старичок с седыми бачками, большим крючковатым носом, с глубоко впавшими щеками и потухшими, стоячими, серыми глазами. Кроме своей не представительности и видимой забытости жизнью, инспектор, не смотря на свое давнишнее профессорство, никак не мог совладеть с своим языком, хотя видимо старался быть красноречивым. Усадив гостя на диван, инспектор пустился в рассуждения об отношениях старого поколения к молодому.

– Вы, говорил он, так сказать, а-а-а.., ветвь масличная, так сказать, а-а-а... струя... свежая; а мы... мы, так сказать, а-а-а... стволы утлые, а-а-а... сучья безлиственные... так сказать, болота смердящие.

– Вы уж через чур добры во мне и столько же строги в себе, – заметил Роков.

– Что ж делать-то, произнёс старичок. Против неизбежности законного течения натуры и изменяемости... а-а-а... духа веков... устоять трудно... Как мы некогда были на вашем месте, также точно и вы будете на нашем.

Таково круговращение судьбы. – А впрочем, с другой стороны, – по предустановленной гармонии… а-а-а… в нравственном мире человеческом, старики имеют… а а-а... свой резон бытия. Знаменитый Наполеон сказал, что молодежь нужна для прогресса, а старики для предания. Так вот: хоть для предания, а все-таки нужны, и старики· иначе не полны бы были скрижали бытописания.

В комнату вошли дети. Это, по словам автора, была коллекция каких-то заморышей, точно недоносков, весноватеньких, с птичьими носиками, одетых в дырявую, разрушающуюся ветошь и на половину босых. – Инспектор отрекомендовал их гостю и пожелал ему поскорее самому обзавестись семейством. Роков, разумеется, поблагодарил. – и посмешил проститься.

– От души желаю вам послужить… а-а-а... соответственно предначертаниям, напутствовал его хозяин, провожая за дверь.

С другими наставниками Роков познакомился в сборной учительской комнате, которую автор описывает самым непривлекательным образом, при чем об устройстве и количестве мебели замечает, что здесь сильно работала ехидная мысль – не давать учителям засиживаться в сборной пред уроками: дескать походят-походят, сесть-то не на чем, по неволе пойдут в класс.

Остальные наставники, которых он встретил в сборной комнате, не произвели также хорошего впечатления на нашего героя; разговоры между ними велись самые пустые; кто рассуждал о своих вчерашних похождениях игривого свойства, кто о нартах. Грек № 2-й взял «Московские ведомости»; но оказалось, что он рассматривал объявления; до самого текста ему не было никакого дела. Вошел в сборную ректор, – и все отправились в класс.

Роков скоро познакомился с учениками, определил между ними лучших и разузнал, кто из них хорошо поет или играет. Раз он созвал к себе на квартиру человек десять и устроил нечто в роде литературно-музыкального вечера. Сам Роков и ученики по очереди декламировали стихи, читали рассказы. В антрактах происходило пение и музыка, в чем участвовали ученики разных классов. Сперва дело как-то не клеилось: ученики как-то стеснялись, неохотно разговаривали. Но музыка и пение скоро всех оживили и объединили. Вечер прошёл вообще хорошо. При прощании ученики просили и на будущее время устраивать для них подобные развлечения, жалуясь на скуку жизни в стенах бурсы, причем один богослов выразился, что самая наука богословская не представляет никакого интереса. Все предметы старших классов, говорил он, почти сплошная церковность, все занятия – упражнения памяти. Тут не только вперед не пойдёшь, а еще в два-то года перезабудешь и то, что узнал в первых классах. Куда же после этого годишься, кроме как в псаломщики? – Конечно, продолжал он, некоторым может быть нравятся и богословские науки, но много ли таких найдется? Два – три человека. Для чего же из-за них держать лишних два года всех остальных? Неужели для того, – чтобы заставить их забыть все, что он узнал в предыдущих классах и, не привязавши к богословию, выпустить людьми, не приставшими ни туда, ни суда?..

На такие велемудрые рассуждения либерального богослова Роков ничего не возражал. Но вечер, проведенный семинаристами у Рокова, не прошел дня них даром. Юные гости на следующее же утро попали в руки инспекции, которая сняла с них допрос и посадила в карцер за отлучку из корпуса без спросу и за позднее возвращение. Донесено было об этом обстоятельстве и ректору, который призвал к себе Рокова и сделал ему наставление – оставить подобные развлечения. Роков, разумеется, обиделся.

Вскоре после этого Роков получил пространное письмо от своего приятеля Славского, определённого преподавателем гомилетики, литургики и практического руководства для пастырей. В нем отразились те же скептические и отрицательные воззрения на богословскую науку и вообще на духовное образование, какие мы видели и в прежних разговорах его с Роковым. «Да, брат, писал между прочим Славский, по руководству Фоворова, учу семинаристов приобретать «животворность» и «помазание» в слове; говорим в классе экспромты, заочно обличаем с высоты классной кафедры пьянство, воровство, семейный деспотизм и суеверие в грубом народе, о тем, чтобы после, средь самого народа, или безмолвствовать, или на храмовые праздники читать поучения по книжкам. Чувствуется пренелепо. Точно идешь на одной ноге, или пишешь левой рукой, или ищешь горизонт в темном лесу. И больно, и смешно. Обучили, определили, утвердили, формуляр уже составили, словом – закрепили, а ты ежеминутно думаешь: нет, – совсем не мое дело... Это я так себе… временно. Да и не я один так думаю. Посмотришь на своих коллег – все точно случайно сошлись в лесу на кочках. На каждой физиономии так и написано: ну, что ж, господа, пойдемте домой, a то здесь и голод пробирает, и простудиться можно, да и волки, пожалуй, съедят. Но вот что странно: нейдут! бродят по лесу и неудобства знают, а нейдут. А почему? Потому что не знают, где их дом. Никто ее указал им его, а сами дороги не найдут. Знают только, что заблудились, гримасничают, ворчат, ругаются – и больше ничего. Ведь до чего дошло: на семинарском коридоре без смеха друг на друга и взглянуть не могут, как оные древние авгуры на закате дней классического политеизма. Каждому кажется, что он совсем не свое дело делает, что жизнь его пережила и издевается над ним. Вот каково наше положение. Думаю, что и твое такое же»...

После обеда, Роков. улегшись на койку, долгое время вертел в руках листки дружеского письма, вновь прочитывая из него некоторые места и подчеркивая некоторые строки карандашом. Наконец он положил письмо под подушку и с приятным чувством удовлетворенности заснул спокойным, крепким сном.

Как же сам Роков относился в своей педагогической деятельности в семинарии? На сколько она была ему по душе и насколько проявил он усердия при преподавании своего предмета?

Учитель, на место которого имелся в виду Роков при самом поступлении на службу, перешел в другую семинарию. Роков «сел на свою специальность», то есть сделался преподавателем церковной истории, которую он преимущественно изучал в академии. Он достал из канцелярии две программы: одну по общей церковной истории, другую по истории русской церкви. Широта программ поразила его; в тоже время объяснительная записка, приложенная в ней, возлагала на преподавателя обязанность излагать на уроках истории учение различных вероисповеданий, с опровержением их, и знакомить учеников «в своем месте» с творениями святых отцов. Советовалось учителю разборчивее пользоваться иностранными пособиями, внушалась мысль, что беспристрастное изложение истории есть лучшая апология православия и т. под. Но добросовестное выполнение такой широкой программой молодой преподаватель считал делом совершенно невозможным, как по бедности нашей отечественной исторической литературы, так и по сравнительно небольшому количеству у Роков, назначенных по расписанию для церковной истории, – что отчасти и справедливо. Когда он вздумал сообщить о своих недоумениях и сомнениях по этому поводу Стрелецкому, тот отвечал только: «наплюй, брат, пожалуйста; стоит беспокоиться»!

– Беспокоиться-то, положим, стоит, возразил Роков.

– Совсем не стоит. Ни в одной семинарии её ни разу не выполнили. А тебе больше всех нужно! Поверь, брат, что все равно ничего не выйдет, как ни хлопочи. Я знаю примеры: иной сыплет – сыплет год-годской, а придёт экзамен, дай Бог, чтобы слов по десяти на вопрос программы ответили. Разве выхвалиться хочешь?

– Куда там выхвалиться! Хотелось бы посовестливее дело повести, а между тем трудно...

– Вот потому-то и наплюй – самое лучшее. Всё равно, рано или поздно наплюешь.

Тем разговор и кончился. Роков, впрочем, не совсем послушался Стрелецкого, так скептически и цинично относившегося к учебным занятиям и, кроме того, соблазнявшего его различными общественными развлечениями. Он полагал прежде всего получше и потверже пристроить себя к делу, заняться все-таки наукой, чтобы на первых порах не сконфузиться пред учениками и даже возбудить в них охоту к занятиям богословскими науками. Он принялся за книги, читал, переводил, делал выписки, составлял конспекты и прочее Ученики слушали его внимательно, некоторые даже записывали за его лекциями и отвечали уроки вообще удовлетворительно.

На первой же трети службы Рокова выбрали членом педагогического правления семинарии. Хотя это сделалось не вследствие особенного уважения к нашему горою со стороны корпорации, а довольно случайно, однако он в душе поблагодарил товарищей и почувствовал приятную ажитацию. Ему казалось, что этим актом избрания он призван в чему-то великому, что он приобрел возможность решать серьезные педагогические вопросы – свободно и авторитетно, что он теперь может сделать больше добра, чем до облечения в звание «члена». Педагогические собрания, как известно, – произведение нового устава семинарии; им предоставлено широкое право обсуждать все педагогические вопросы, возникающие в среде корпорации, оценивать успехи учеников, разбирать их проступки, переводить из класса в класс и прочее. Каждый член педагогического правления имеет право самостоятельного голоса и может высказывать невозбранно свои мнения по тому или другому педагогическому вопросу. В юридическом отношении педагогическое правление есть самостоятельное присутственное место, постановления которого не вправе отметить даже епархиальная власть, если они, разумеется, явно не противоречат закону. При такой постановке дела педагогические собрания действительно делали и делают много доброго и полезного для воспитания духовного юношества. – Как же отнесся к своим членским обязанностям ваш герой? Что нашёл хорошего в этих педагогических советах? Автор рисует пред нами картинву одного из таких педагогических заседаний; картинка выходит у него слишком невзрачная...

Дело было в конце ноября. Собрались члены на «очередное собрание». Когда по обычаю все уселись на свои места, ректор попросил прежде всего секретаря прочитать донесение инспектора о поведении учеников за прошедший месяц. В донесении не было ничего особенного, и потому оно принято к сведению». Далее следовала «бумажка экстренная», – это частное донесение инспектора об ученике Фелонине, который яко бы ушел из корпуса без ведома инспекции для свидания с дядей, – но от которого, по его возвращении, инспектор «ощутил свежий запах хлебного вина».

Начались рассуждения и пререкания, как смотреть на такой поступок. Ректор настаивал на немедленном исключении ученика с единицей поведения «за нетрезвость». Роков возражал, что нетрезвость ученика не доказана, что здесь нет ничего и похожего на пьянство, за которое устав определяет исключение с единицей поведения. «На что же существует правление? говорил Роков. Оно должно обстоятельно обсудить факт проступка и с точностью определить, под какую именно рубрику его можно подвести». Философ затронул основный вопрос воспитания. «Наше заведение, объяснял он, учебно-воспитательное. В учебном деле у нас еще есть некоторая последовательность, рациональность. О воспитательной же деятельности этого сказать нельзя. У нас существует нравственная хирургия, но нет нравственной гигиены. Замечаем мы в какой-либо части школьного организма какую-либо болезнь – в сейчас же вооружаемся ножом и отсекаем больной член. Но это мера последняя, мера крайняя. Инспектор решился смягчить наказание, то есть уволить ученика с тройкой поведения. Грек предлагал, по старинному обычаю, высечь хорошенько провинившегося, да тем дело и кончить. Ректор махнул на это рукой. Стрелецкий, без всяких рассуждений, соглашался на исключение. «Разве у нас мало их? говорил он. Еще останутся на нашу долю. Другим пример будет. A тο они… им и авторитет не в авторитет»... Ораторствовали и другие за смягчение наказания виновному: но в конце концов, к величайшему удивлению Рокова, большинство членов правления оказалось на стороне ректорского мнения об исключении Фелонина «за нетрезвость» с единицей поведения. – Прочитана была секретарём еще какая-то пустая бумажонка, для сведения наставников – и заседание правления окончилось. О других педагогических собраниях автор не упоминает ни слова.

На первых же порах службы Роков, при посредстве Стрелецкого, познакомился с семействами некоторых местных священников и протоиереев, куда приглашаем был на вечера. В карты он не играл, хотя некоторые батюшки и затягивали его в игру; но как музыкант и певец принимал участие в пении и отчасти танцевал. Из светских лиц он свел знакомство с губернским казначеем, дочь которого Анна Егоровна привлекла его внимание своим умом, артистическими способностями, а главное простотою и открытостью своего характера. Ее именно Роков решился выбрать себе в подруги жизни, хотя ему предлагали и других невест из духовного звания. Подобные предложения – дело довольно обыкновенное в провинциальных городах, где молодые наставники семинарии – все на перечет, и пользуются известным почетом со стороны духовенства; но предложения эти принимают иногда характер ехидный, иезуитский, при чем неопытные и доверчивые молодые люди нередко попадают в ловушку. Характеристический образчик подобного рода сватовства автор выставляет на вид в визите и Рокову одного местного протоиерея, о. Евлампия, пользовавшегося значительным влиянием у самого владыки. Явившись к Рокову во время вечернего чая, о. Евлампий начал дело издалека, с подходцами, и в конце концов объяснил, что у него есть племянница, которая «при редкой красоте и самонежнейшем сердце, принесёт с собою такой капитал, которого достойны только вы. Ангельская особа! ораторствовал о. Евлампий. To и дело за нее сватаются... Вот теперь один купец... миллионер!.. ничего, говорит, не пожалею, в золото залью, на божничку посажу. He хочет. Да и нам жаль: этакое добро нелюдям достанется. Так и порешили: найти человека... чтобы человек был, а не то что... Вот когда пронеслась о вас слава, что «Николай Алексеич. Николай Алексеич»!.. я и счел приятным долгом осчастливить... Что вы на это скажете»? заключил свою рацею о. Евлампий. Роков поблагодарил за комплементы и за благожелание, но женитьбу на «ангельской душе» деликатным образом отклонил. Когда он вздумал сообщить об этом Стрелецкому, тот объяснил ему прямо в чем дело. А дело состояло в том, что где-то в захолустье у его брата засиделась девка, которую хотят продать какому-нибудь простачку рублей за тысячу. Был он с подобным предложением и у Стрелецкого, но тот «оборвал» его при первом же свидании, так что с тех пор о. Евлампий ему и заикнуться не смеет о своей пресловутой племяннице.

В семинарской жизни, между тем, совершалась важная перемена. Начальник Рокова о. Паисий, получил назначение на архиерейскую кафедру. Проводив начальника, без особенной, впрочем, торжественности, наставники почувствовали себя несколько свободнее. В класс уже вовсе не спешили. Забота об уроках отодвинулась более, чем на второй план. Все было вытеснено из головы мыслию о выборах нового ректора. Поднялись разные толки. «В канцелярии закипела работа на изготовление официальных приглашений на баллотировку. В городе, кроме некоторых преподавателей, было ещё несколько лиц, имеющих право на должность ректора. Это – магистры дореформенных академий, когда-то служившие в семинарии, но потом пристроившиеся или законоучителями, или членами консисторий, или просто священниками крупных приходов. Баллотировка на должность ректора в том городе, в котором совершилось все описываемое здесь, была еще делом новым, и потому, даже с обрядовой своей стороны, маловразумительным и диковинным, особенно для магистров – стариков и – так сказать, – экстернов по отношению к семинарии.

Автор описывает приготовление к выборам и самые выборы чертами вообще меткими и характеристичными; но по наклонности в иронии и к некоторым трудно понятным предубеждениям, допускает много неестественного и карикатурного. К одному из старых магистров, рассказывает, например он, «маленькому красноносому и юркому батюшке, великому хохотуну и краснобаю», любимому прихожанами, явился в одно утро семинарский служитель и подал пакет, в котором значилось приглашение в баллотировке. Батюшка, просияв и вообразив, что он-то именно и есть первый кандидат на ректорство, мигом накинул на себя рясу, надел камилавку, украсил грудь орденами и, сунув «приглашение» в карман, через минуту явился в купеческой торговой галерее.

– Ну, друзья мои, прощайте! я уже более не ваш.

– Как? Что вы, батюшка? Господи помилуй!

– Да как... Вот оно, вот! (Он достал и развернул приглашение). Зовут в ректоры, ничего не поделаешь.

– Ну как же можно! Неужели вы нас оставите? Может быть, другого кого-нибудь выберут?

– Нет уж едва ли. Заметьте: мне первому пристали. Значит, первый кандидат; так уж решено, – и батюшка долго распространялся пред купцами на эту тему, воображая себя как бы уже действительным ректором.

Другой кандидат на ректора «нелюдимый старец, коренастый, с огромной головой в расплывшимся носом», получивши приглашение и прочитав его несколько раз, совершено растерялся и опустил руки; затем очнувшись, отправился в кабинет, затворил за собою двери и возведя глаза на икону, тяжело ринулся на колени. «Благодарю Тя, Христе Боже наш, яко сподобил еси мя, недостойнаго», шептал он, тихонько прикасаясь лбом в пыльной половице. Он встал, глубоко вздохнул, снова взглянул на икону, нашел чернильницу и, разведши засохшие чернила водою из самовара, написал на обороте: приемлю и ничтоже вопреки глаголю.

Оба эти приглашённые были вдовцы. Когда означенное приглашение дошло до священников женатых, то произошли несколько иные сцены. Субтильная и либеральная матушка о. Захарова, например, прямо сказала своему благоверному, что наставники непременно должны его выбрать, что если не выберут, то будут подлецы. «Какого-нибудь обскуранта выберут, а тебя нет! кричала она. Не вынесу я этого! Это скандал! я не намерена наносить ущерб своей репутации». О. Захаров возражал, что, ведь, здесь баллотировка, что кандидаты и другие будут, но матушка ничего и слышать не хотела...

В свою очередь наставники, близко заинтересованные делом выбора нового начальника, вели между собою по этому предмету самые оживлённые толки в сборной комнате. Для того, чтобы лучше разъяснить и решить такой важный и сложный вопрос, они собрались, наконец, вечером к Рокову. Наставник словесности прежде всего хотел установить идею ректора; по его словам, ректор должен быть прежде всего человек науки, чтобы мог за себя постоять и других направить. При этом он должен быть новым ученым человеком. Во-вторых, он должен быть человеком гуманным, вносящим добрые и мягкие чувства в педагогическое дело вообще и в частности в свои отношения к корпорации и к ученикам, чтобы бурса, – это «место, лишенное света, радости и блаженства», не страдала таким лишением. В-третьих, он должен быть человеком практическим, чтобы ни в семинарии, ни вне её не могло возникать никаких недоразумений относительно продовольствия учеников и вообще экономической стороны управления. «Вот бесспорно, заключил словесник, необходимые элементы, из коих должна сложиться идея ректора. Товарищи соглашались с ним в принципе; но когда он указал на какого-то Валентина Никитича, как на личность, наиболее подходящую к начертанному им идеалу, все почти отшатнулись, а Стрелецкий выразился прямо, что «это чистый иезуит... я бы его, чёрта, не то что»... Адептов, молча покрутил головою, ткнул в воздух пальцем и побежал в переднюю. Старый Грек начал доказывать, что учёность ректора вовсе не нужна, что учёный будет только мешать педагогическому делу, что был бы ректор только добрый человек – и все дело в шляпе. «Понемножечку, да помаленечку, со Христом да с Господом, по-человечески да без формальностей – и все пойдет как по маслу, – и ученики будут учиться, и нам будет спокойно и легче», – и предложил собранию другого кандидата Василия Львовича. Один наставник заметил, что тот очень вял; другой подтрунил, что лучше выбрать старушку из богадельни, которая подобрее. Грек обиделся и оставил собрание. Вслед за ним убежал и Адептов, позабыв даже плюнуть. Порассуждали и поспорили еще не мало избиратели· наконец, взялись за шапки и разошлись no домам ничего не решивши, ни на ком не остановившись. Остался с Роковым один Стрелецкий и выставил на вид хозяину, что в этих выборах каждый преследует свои цели, придумывает комбинации только для себя. «По-моему, рассуждал Стрелецкий, лучше пригласить для баллотировки кого-нибудь со стороны, из другой епархии; ты его не знаешь, и он тебя не знает»... Рокову показалось странным, что из стольких своих магистров не оказывается ни одного достойного кандидата на ректорство.

– Да плюнь ты на этих магистров, перебил Стрелецкий. Знаю я их. Кого ни возьми: либо леший, либо шут гороховый. А тут еще эти комбинации, да кумовство... Роков ничего не возразил на это.

Наступил, наконец, день выборов. Избиратели и некоторые из избираемых явились в правление. О. Захаров принес с собою два письменных ответа: один утвердительный, другой отрицательный, из-за чего, разумеется, произошла очень комичная сцена, кажется, впрочем, с намерением выдуманная автором. Когда, наконец, все уселись по своим местам, инспектор, руководивший собранием, открыл заседание высокопарной речью, в заключение которой высказал, что так как они собрались сюда для избрания «особы, в некотором смысле царственной», то не благоугодно ли будет собранию отслужить предварительно молебен». Члены – избиратели отклонили это предложение и просили приступить скорее к делу. Пробаллотировали магистра, от которого получено было согласие в форме: приемлю и ничто же вопреки глаголю... Избирательных не оказалось ни одного шара. Инспектор заметил, что это даже не деликатно, позабыв, что в нулевой сумме избирательных одно из слагаемых составляет и его собственный шар. На долю о. Захарова выпало три шара. Баллотируется Валентин Никитич Кремнев: избирательных десять, неизбирательных девять. Когда баллотировка своих кончилась, дошла очереди до иностранных, и один из таковых получил сравнительное большинство шаров. Баллотирован кончилась.

– «Нашли варягов за морем! ворчал словесник, шагая по глухому переулку. И как это случилось, решительно не понимаю. И кто этих варягов знает? Кто их видел? Человека два принесли их имя, и вдруг: «идите владеть и княжить нами»!.. Выборы, нечего сказать»! И словесник, сговорившись с Покасовым, решился написать корреспонденцию в какую-нибудь газету, с протестом против выбора «иностранца». Для безопасности «протестанты» поручили изложить дело выборов третьему, постороннему лицу, сообщив ему нужные факты. Об этом намерении пронюхал как-то Стрелецкий и начал подтрунивать над протестантами. Те струсили не на шутку, – и готовая уже совсем рукопись корреспонденции была вытребована у автора и немедленно сожжена. «Так и провалилась благородная идея задорных, но трусливых протестантов»!

Новый ректор был утвержден высшей властью я явился в семинарию в назначенный им самим день. На следующий же день последовало представление наставников новому начальнику. «Пред ними», – говорит автор, – «предстал рослый, пухлый, бородатый поп, подслеповатый и курносый, с толстою, вывороченною нижнюю губою. На нем была новая фиолетовая камилавка и синяя, тяжелая ряса; на груди мотался магистерский крестик».

Ректор обратился к преподавателям с приветственною речью, поблагодарил за доверие к нему, попросил нравственной поддержки с их стороны при управлении вверенным ему учебным заведением и прочее Темь представление и кончилось.

– Ну, уж «спаситель»! обратился Роков к Стрелецкому в коридоре.

– Да ведь я разумел нравственные качества, проговорил Стрелецкий, – Ну, а с нравственной стороны, что ж.., конечно... Заметил, какая у него вера в нас? Да и чувства тоже. Видно, что гуманный человек…

После представления новому ректору в среде учителей поднят был вопрос о том, как бы «забрать его в руки». На совещаниях порешили, между прочим, не ходить в класс более, чем на час. Эту мысль в особенности отстаивал Стрелецкий на званном вечере у старого грека, куда приглашен был и ректор; он на все комнаты кричал и доказывал, что «во всей вселенной этого нет, чтобы ходить на час с четвертью». В числе других рассуждений, на вечере поднят, был вопрос о выписке светских журналов и газет, и наставников крайне удивило то, что ректор счел совершенно излишним выписку «Русского вестника», «Русской страны», «Вестника Европы» и «Отечественных записок». Наставники даже не нашлись, что и возразить на это. Во время посещения уроков ректор не показал также ни своей учености, ни тактичности. На классе словесности, например, пустился в рассуждения о том, как в баснях называется медведь, что ученику необходимо знать, что он называется косолапым; на греческом языке, вместо каких либо вопросов, обратил только внимание на сюртук казеннокоштного ученика, заметив, что его нужно особенно беречь, – да на запонки у рукавчиков, и затем просидел весь класс до звонка, не говоря ни слова. Вообще, присмотревшись к своему новому ректору, учителя не почувствовали к нему симпатии. Отношения между начальством и подчиненными скоро сделались натянутыми, старый грек даже прямо доказывал, что гораздо бы лучше выбрать монаха, как человека одинокого и свободного, который привык в службе и в семинарии, которому не много и надо, а этот и от службы отвык на приходе, да и «семьищу притащил” и прочее.

Наступили экзамены с обычными приготовлениями и с известной процедурой. Для Рокова, как человека нового и неопытного, приготовления эти были особенно хлопотливы, тем более что на его предмет обещался быть сам преосвященный. На первый день, впрочем, он не приехал, хотя и прождали его до двенадцати часов; на другой день явился и просидел до четырех часов... Рокову пришлось выслушать при этом не мало замечаний от преосвященного, по поводу разных научных вопросов. В конце концов владыка сказал, что церковную историю нужно преподавать так, чтобы она была действительно церковная. «Великих, чудесных событий не обходит... за наукой не гнаться... на немцев не ссылаться, а придерживаться свидетельств и разума православной церкви; иначе в учениках можно поселить шаткость. Да и вам-то самим, прибавил преосвященный, пора бы приобрести большую твердость в православном образе мыслей».

Выслушивая эти неожиданные наставления, Роков, говорит автор, чувствовал злость и обидное бессилие. Эти чувства, вместе с чувством голода и усталости, так подействовали на его нервы, что он чуть было не расплакался.

Не весело и не сладко жилось на свете а приятелю Рокова, Славскому, с которым он находился в переписке. Мотивами такого невесёлого настроения духа были те же самые педагогические вопросы, которые не мог переварить в голове и применить к практике и Роков. «Педагогический вопрос, изъяснялся, между прочим, в письме Славский, и у нас стоит колом, как и у вас, – так сказать, торчит, и никак его не спрячешь, не подогнёшь, не округлишь. Да и нельзя, при наличных средствах. Деятелей мало... то есть их и много, но они группируются под тремя убийственными рубриками: лебедь, щука и рак. Наше милое педагогическое собрание представляет удивительное состояние апатии, рьяных порывов и упорного коснения». Ректор семинарии, в которой слушал Славский, предложил» наставникам заняться рассмотрением ревизорских отчетов для определения господствующего духа и метода семинарской педагогии. Результаты вышли, по словам Славского, неожиданные. «Вместо вселенской догмы, пашет он, обрел разнородные вероисповедания, одинаково обязательные. Как тебе покажется, например, такая антитеза: «Эта семинария хороша, ибо в ней все ходит по ниточке; таже семинария плоха, ибо... в ней все ходит по ниточке». Само собою разумеется, что здания мы никакого не построили... А между тем педагогическое дело – это колосс! Это более чем колосс, это тяга земная. Богатыри, мой друг, нужны для неё, богатыри»! Представляя педагогическое дело в его идее, Славский высказывает мысли, не лишённые серьёзного значения, хотя и отзывающиеся утопией. «Для педагогического дела, говорит он, должны быть призываемы самые крупные умственные и нравственные силы, какие только есть в государстве. И ею – относительно школ всех рангов. – Лица, обладающие такими силами, должны быть обставлены так, чтобы им не дрожать за существование ни себя лично, ни своей семьи. Им должна быть предоставлена полная свобода действий, с ответственностью пред обществом. Руководящие принципы и методы воспитания должны вырабатываться частию личною силою мысли и опытностью каждого, частию почерпаться из обмена мыслей на совещательных съездах». He в привлекательном свете рисует Славский и свое экономическое положение; семинарского жалованья ему недоставало; он вздумал искать частных уроков и нашел было их в одном заведении – по русскому языку; но ему, как преподавателю гомилетики, отказали в них. (Начальство даже не поняло, что это такая за наука – гомилетика, производя это слово от homo – человек, и сочло ее чем-то в роде антропологии). Просился на немецкий язык – и тут отказали, предпочтя какого-то праздношатающегося посетителя бир-галей, пробовал писать в газеты: статейки поместили, но денег не прислали ни копейки. В заключение письма Славский желает своему приятелю «по блистательнее решить женский вопрос», то есть говоря проще, счастливо жениться. Это обстоятельство, как мы видели, было предусмотрено у Рокова и незадолго до отпуска на вакацию симпатичная дочь казначея Анна Егоровна была объявлена невестой Рокова. При этом не обошлось, разумеется, без разных толков и пересуд. Старик инспектор, например, поздравляя Рокова, выразил прямо, что в этом выборе заметно «отчуждение от своей родной духовной среды». В высших губернских сферах называли безрассудством выдавать девушку «с таким положением и образованием» за семинариста, – бурсака. Другие, у кого засиделись долго дочки или внучки, завидовали Анне Егоровне, что она выходит за такого «редкостного человека». О. Евлампий не предрекал счастья этому браку, так как, по его «мнению, Роков был человек «неблагонадёжный», совершающий разные «непристойности», – a какие именно, о. Евлампий не объяснил. Кумушки средней чиновничьей руки судачили, что казначей «прорвался», и хорошо, что ещё нашёлся такой добрый человек, который решился взять его дочь без всякого приданого. Словом, толкам и измышлениям разного рода, как обыкновенно, впрочем, бывает в подобных случаях, не было конца. – Что касается самого героя, то он мало смущался подобными пересудами, – и недели три спустя после архиерейского экзамена, в розовых мечтах о будущем, катил по железной дороге на родину, повидаться с матерью и получить от неё благословение на вступление в семейную жизнь.

Переходя от зооморфизма к антропоморфизму, наши предки светлым стихийным силам придали личный характер, олицетворили эти силы в человеческих образах. Так в славянской мифологии представителями стихийных благотворных сил – света и тепла явились: Дажь-бог (бог Солнца и солнечного света), богиня – Заря, Перун (владыка грома и молнии), Ярило (Перун – творец плодородия и устроитель земледелия), Громовница (богиня весенних гроз и земного плодородия), Сворожич (сын сворога – неба, бог огня), Морской Царь (бог воды), Стри-бог (бог ветров), Велес или Волос (бог небесных стад и покровитель скотоводства) и прочее. Поклоняясь этим стихийным существам, наши предки одни и те же явления различали по мере участия их в создании и разрушении мировой жизни, но степени ближайшей или отдаленнейшей связи их с элементами света, тепла и воды. Так опустошительные бури и зимние вьюги почитались порождением злой демонической силы, тогда как весенние ветры, приносящие дождевые облака, очищающие воздух от вредных испарений, признавались посланниками Стри-бога или спутниками Перуна, помощниками его в битвах с нечистою силою холода и мрака; из дальней страны вечного лета они приносили на своих крыльях семена плодородия на землю, навевали на сердца юношей и дев горячую любовь и своим дыханием восстановляли здоровье больных. Согретые лучами летнего Солнца облака, как вместилища плодородной влаги – дождя, представлялись полногрудыми прекрасными девами, любви которых так страстно ищет бог-громовник; но те же облака, как омрачители ясного неба, приносящие град и снег, рисовались в демонических образах. Точно также болезни, происходящие от одних и тех же стихийных сил. различались во степени ближайшей или отдаленнейшей связи их с элементами света и тьмы, тепла и холода, представлялись или как следствие гнева светлых божеств, или приписывались действию враждебных творческому делу жизни стихийных сил холода и мрака.

Само собою разумеется, что предки наши, руководясь чувственным созерцанием и относясь в природе, как в существу воодушевляемому, и враждебные творческому делу жизни стихийные силы представляли в пластических образах, олицетворяли в животных и человеческих формах, придавали им личный характер. Так стихийные силы природы, – мрака и холода, враждебные творческому делу жизни, представлялась нечистыми духами, демоническими существами: с ними соединялось все старое, безобразное, лукавое и злое. Как представители нечистой силы – мрака и холода, демоны туч, опустошительных гроз, вихрей и вьюг, то посылали на поля и нивы безвременные ливни и град, то задерживали в облачных горах животворную влагу дождя и карали землю засухою; в том и другом случае они лишали человека насущной его пищи. К разряду стихийных демонических существ причислялись нашими предками и болезни, как порождение тех же естественных причин: простуды, сырости, томительного зноя и вредных испарений, разносимых буйными ветрами, и как обычные спутники неурожаев, вслед за которыми в древности всегда шествовал мор. Мистические представления стихийных сил, губительных и враждебных творческому делу жизни, а равно и болезней, происходящих от этих сил, олицетворения тех и других нечистыми духами – демоническими существами сохранились и до ныне у нашего простонародья¹⁰⁶, и выражаются как в названиях болезней, так и в поверьях о них. В тесной связи с поверьями о болезнях находятся и простонародные предохранительные средства и способы врачевания их.

Особенно любопытны народные поверья и сказания о лихорадках. Название это происходит от глагола лихорадить, то есть действовать в чей-либо вред, заботиться о ком-либо с злобным намерением, лихостью; другое общеупотребительное название лихоманки от мануть – качать, трясти, махать, или от манить – лгать, обманывать. Лихорадок девять или двенадцать крылатых сестёр; они обитают в мрачных подземельях ада и представляются злыми и безобразными девами, чахлыми, заморенными, чувствующими всегдашний голод, иногда даже безрукими и слепыми. В холодную пору зимы лихорадки, вместе с нечистою силою, вылетают из ада и ищут себе места – пристанища по теплым избам и нападают на виноватых. Поверье это условливается теми простудами и ознобами, которые так обыкновенны в холодную пору зимы. Напротив, о весенних болезнях думают, что они запираются на зиму в снежные горы и сидят там до начала оттепелей; когда же солнце сгонит снег и отогреет землю, они вслед за вешними испарениями разбегаются по белу свету тощие, заморенные и с жадностью бросаются на неосторожных. В подземных пещерах лихорадки сидят заключенные в цепи и вылетают мучать народ только тогда, когда будут сняты с них эти тяжелые оковы, то есть весною. В калужской губернии рассказывают, что старшая и злейшая из сестер – лихорадок прикована к железному стулу двенадцатью цепями, а в правой руке держит косу: если она сорвется с цепей и овладеет человеком, то он непременно умрёт. Сбрасывая с себя оковы, лихорадки прилетают на землю, вселяются в людей, начинают их трясти, расслабляют их суставы и ломят кости. Измучив одного, лихорадка переходит в другого; при полёте своем она целует избранные жертвы и от прикосновения её уст человек немедленно заболевает. Кому болезнь обмечет губы, о том говорят: его поцеловала лихорадка. По другим рассказам лихоманка, прилетая ночью, называет спящего по имени; кто проснется и откликнется на её зов, тот сейчас же захворает. Иногда она оборачивается соринкою или мухою, падает в изготовленную пищу и вместе с ней входит в утробу человека Ho если кто догадается бросить эту соринку или муху в печь, то лихорадка сгорит, а если ее вложит в яичную скорлупу и повесит в трубе – лихорадка страшно будет мучиться. В тульской губернии уверяют, что шесть сестер уже погибли таким образом, а три и до сих пор рыщут по миру. Временный роздых, даваемый больному перемежающейся лихорадкою, простой народ объясняет тем, что у неё много дел, и потому она переходит от одного человека в другому, возвращаясь в каждому из них по очереди – чрез день, чрез два или чрез три дня; некоторые же уверяют, что в дни свободные от пароксизмов, она предается сну. Постоянную ежедневную лихорадку малороссы называют трясца – невсипуха. Сообразно с такими антропоморфическими представлениями о лихорадках, наши крестьяне полагают, что с наставлением весны опасно предаваться сну с раннего вечера: можно наспать лихорадку; страдающий перемежающеюся лихорадкою, может обмануть ее, сделавши на дверях избы надпись, что больного нет дома¹⁰⁷; сверх того, чтобы избавиться от лихорадки, ее умилостивляют приношениями или прогоняют силою чародейного слова; страдающие этим недугом, выходит на то место, где по их соображению вселилась в них лихоманка (лихорадка), обсыпают вокруг себя ячневою крупою и, раскланиваясь на все четыре стороны, произносят: «прости сторона – мать сыра земля! Вот тебе крупиц на вашу, вот и тебе кумаха (лихорадка)»! Обращение к земле означает то, что в недрах её страшный мир, где царствует смерть и её помощницы – болезни¹⁰⁸.

Повальные болезни, зависящие от воздушных перемен и климатических условий, как-то: моровая язва, холера, оспа и другие, признаются стихийными демоническими существами. В большей части земель, населённых славяно-литовским племенем, моровая язва олицетворяется женщиною огромного роста, с распущенными косами и в белой одежде; она разъезжает по белу свету в повозке или заставляет какого-нибудь человека носить себя по городам и селам; своею костлявою рукою она веет на все четыре стороны красным (кровавым) или огненным платком и вслед за взмахом её платка все кругом вымирает. В Литве чуму и вообще всякую повальную болезнь называют моровою девою; показываясь в деревне, она обходит дома, просовывает руку в окно или дверь и махает кровавым платком, навевая да хозяев и домочадцев смертельную заразу. Рассказывают еще, будто моровая дева, одетая в белое платье, объезжает города и села на высокой колесившее; останавливаясь пред домом, она махает платком и скрашивает: «Что делаете?” Если ей отвечают: «Бога хвалим!” – то она удаляется, никого не касаясь, едет далее и произносит угрюмым голосом: «Хвалите Его присно и во веки веков. А если на вопрос моровой девы скажут: «спим», – то она изрекает свой смертный приговор: «спите же вечным сном». При появлении морового «поветрия» жители запираются в своих избах, не открывают ни окон, ни дверей и только в случае крайней нужды – голода нарушают эту предосторожность¹⁰⁹.

Мифические представления, соединяемые с моровою язвою, распространяются и на холеру, оспу и на скотский падёж. На Руси холеру представляют старухой, с злобным, искаженным страданиями лицом; в Малороссии уверяют, что она носит красные сапоги, может ходить по воде, беспрестанно вздыхает и по ночам бегает по селу с возгласом; «була бида! буде лыхо»! Где она остановится переночевать, в том доме не уцелеет в живых ни одного человека. В некоторых сёлах думают, что холера является из-за моря, и что их три сестры, одетых в белые саваны. Оспу в Сибири считают за не чистого духа, который бродит по свету и питается мертвыми телами, a потому, желая умилостивить его, сибиряки убивают скотину. В Великоросских губерниях поселяне убеждены, что оспа ходит с клювом и, ударяя им, пятнает человека щедринками (шадровитый, щадривый – рябой; шадра, шадрина – рябинка). В Олонецкой губернии заболевшего оспой приносят к другому хворому тою же болезней, и он отвешивает ему три поклона и произносит: «прости меня оспица, прости Афанасьевна, чем я пред тобою согрубил, чем провинился»! (Прощать в старинном языке употреблялось во значении: выздороветь, исцелиться от болезни). О чуме рогатого скота русские поселяне рассказывают, что это безобразная старуха, у которой руки с граблями; она называется «коровья смерть», и сама редко заходит в села, а большею частию ее завозят. Показывается она преимущественно осенью и ранней весною, когда скотина начинает страдать от бескормицы и дурной погоды. В феврале месяце, по мнению крестьян, коровья смерть пробегает по селам – чахлая, заморенная. Во время скотских падежей, крестьяне Смоленской губернии надписывают на воротах, что на дворе нет ни коров, ни овец, ни лошадей. Чтобы прогнать коровью смерть в леса и болота, совершается по деревням торжественный обряд опахивания, т. е, около селения обводится круговая, со всех сторон, замкнутая черта, чрез которую чума не в силах переступить. Обряд этот употребляется и против холеры; совершается он с общего согласия и по решению сходки. Старуха – повещалка, большею частию вдова, выходит в полночь, в одной рубахе, на околицу и с диким воплем бьет в сковороду; на её призыв со всех сторон собираются бабы и девки с ухватами, кочергами, косами, серпами, помелами и дубинками. Ворота во всех домах запираются, скот загоняется в хлева, собак привязывают. Сбросив с себя рубаху, повещалка клянет смерть; другие женщины привозят coxy, надевают на эту голую бабу хомут и запрягают ее в coxy¹¹⁰; потом начинается троекратное опахивание вокруг села, при чем сопровождающая толпа держит в руках зажжённые лучины или горящие пуки соломы. Шествие происходит в таком порядке: впереди несут иконы Богородицы (заступившей вместо древней богини – громовницы, иногда образ Спасителя), Власия – если бывает чума на рогатый скот, Флора и Лавра – если бывает падеж на лошадей (так как эти святые заступили место Волоса и почитаются патронами означенных животных); курят ладаном или целебными травами, и даже в некоторых местах поют церковные гимны. За тем едет старуха на помеле и в одной рубашке, и с распущенными волосами; за неё двигается coxa, и за сохой идет девка с кузовом разного зернового хлеба, собранного со всех домов, и сеет по пролагаемой бороздке. Иногда вместо передней старухи, несколько баб едут на помелах и лопатах вслед за сохою, и также в одних сорочках и с растрёпанными волосами. Следующая позади толпа пляшет, вертится, кривляется, размахивает по воздуху принесёнными орудиями, бьет в тазы, чугуны, заслонки и косы, свистит и хлопает кнутами; останавливаясь пред каждым двором, бабы и девки стучат в ворота и бешено вопят: «бей, секи, руби коровью смерть, или холеру! – сгинь, пропади черная немощь! – запашу, заколю, загребу, засеку, замету!» Сверх этих угроз поется ещё заклинательная песнь:

На крутой горе высокой

Кипят котлы кипучие,

Во тех котлах кипучих

Горит огнем негасимым

Всяк живот поднебесный;

Вокруг котлов кипучих

Стоять старцы старые;

Про живот про смерть,

Про весь род человечь...

Поют старцы старые

Сулят старцы старые

Всему миру животы долгие,

Как на ту-ли злую смерть

Кладут старцы старые

Проклятьице великое!

В Воронежской губернии женское население выбирает из себя девять девиц, известных своим незазорным поведением, трех вдов, отличающихся толщиною, и одну беременную женщину; в полночь избранных девок впрягают в coxy – они бывают в белых сорочках, с распущенными косами; ходом сохи управляют вдовы, а впереди идет беременная баба с образом Божией Матери; все сборище поет:

Выйди вон, выйди вон

Из села, из зела!

Мы идем, мы идем

Девять девок, три вдовы

С ладаном, со свечами,

С Божьей Матерью!

В Курской губернии, в coxy впрягают бабу – неродицу (неплодную), управлять сохою дают девке, решившейся не выходить замуж, а вдовы набирают песку и рассевают его по проведенной бороздке. Посев песка совершается и в губерниях, Воронежской и Орловской, при пении следующих стихов:

Вот диво, вот чудо!

Девки пашут.

Бабы песок рассевают;

Когда песок взойдет.

Тогда смерть к нам придет!

Или:

Где это видано,

Где это слыхано,

Чтобы вдовушки пахали,

Молодушки – девушки сеяли!

Если попадается на встречу какое-нибудь животное (например, кошка или собака), то его тотчас же убивают – в полном убеждении, что это смерть, поспешающая укрыться в виде оборотня; если кошка вскарабкается на высокое дерево, то его вырывают с корнем, а кошку убивают. Во время опахивания мужчины не выходят из домов «ради великой беды», потому что бешеная толпа баб всякого встречного принимает за оборотня. Обводя село или деревню отовсюду замкнутою круговою чертою, верят, что за этот опаханный рубеж смерть уже не в силах перейти. Весь этот обряд, по первоначальному происхождению, есть ничто иное, как торжество в честь богини весеннего плодородия, с приходом которой земля, окованная до того времени морозами, сбрасывала с себя снега и льды, делаясь способною для возделывания плугом, а зима смерть спешила скрыться от поражающих молниеносных громов. Так как поезд с плугом и опахивание было символическим значением весенней грозы, то и вся обстановка означенного обряда указывала на те мифические образы, какие созерцал человек на небе. Опахивающие поселянки и теперь совершают то же самое в своем околотке, что облачные жёны и девы творят в небесных пространствах: их бешеная, иступленная пляска – эмблема неустанного, прихотливого полета туч; звон и стук – символ громовых раскатов; горящие в руках их лучины или зажжённые пуки соломы символически выражают пламя весенней грозы – светоч жизни; поезд на помелах – эмблема быстро и бурно стремящихся вихрей и весенних ветров, рассеивающих тучи и туманы, размётывающих пыль и снежные сугробы; посев зерен – символ дождевых капель падающих из облаков на землю и дарующих ей плодородие. Так как настоящий смысл обряда опахивания давно сделался недоступным для народа, то посев зерен, сопровождающий обряд опахивания, в некоторых местностях заменен посыпанием песку. Продолжая совершать этот обряд no преданию, для предохранения своих стад от моровой язвы и других повальных болезней, народ связал с посевом более понятное ему заклятие: только тогда смерть переступит чрез опаханную черту, когда взойдет посеянный песок¹¹¹.

Мы указали источник, из которого возникла и развилась русская простонародная медицина: в основе её лежит мировоззрение наших предков на природу. Старинные метафоры, которые употреблялись для означения явлений природы, мифические представления о стихийных силах, которые были у наших предков, крепко срослись с живым – родным языком нашего простонародья. Вот причина, почему врачебные средства, возникшие под влиянием старинных метафор и мифических представлений, так упорно удерживаются в массах простого народа, хотя первоначальный смысл таких метафор и представлений затерялся. За тем, в врачебных обрядах и обычаях, возникших под влиянием старинного метафорического языка и мифических представлений о природе, важную роль играет аналогия, сближение одних явлений с другими: смотря потому, в каких образах наши предки рисовали себе борьбу светлых стихийных сил с демоническими стихийными силами, такие и средства употребляли они для ограждения или избавления себя от действия последних; ваше простонародье также имеет наклонность во всем находить аналогию, отыскивать взаимную связь и соотношение между явлениями окружающего мира. В этом заключается новая причина, по которой наши поселяне с большею охотою обращаются к старинным врачебным пособиям, основанном на сближении одних явлений о другими. Не следует опускать из виду и того, что наше простонародье сближает некоторые явления природы также, как и наши предки, сопоставляет во одному внешнему сходству и даже по созвучию названий, а потому и относительно некоторых врачебных средств простонародных трудно сказать, что именно следует признать за первоначальный источник их. Можно с уверенности полагать, что следующие простонародные способы врачевания болезней основаны на не посредственной аналогии: В случае пореза обмакивают белую ветошку в кровь и просушивают у печки: как высыхает тряпица, так засохнет кровь, то есть затянется и самая рана, сушить ветошку надо слегка, не на сильном огне, a то рана еще пуще разболится. В былое время даже врачи не советовали тотчас после кровопускания ставить кровь на печку или лежанку, думая, что от этого может усилиться в больном внутренний жар, воспаление. Кто хочет избавиться от бородавок должен навязать на нитке столько узелков, сколько у него бородавок, и закопать ее в землю: когда сгниет нитка, вместе с нею пропадут и болячки. Или вместо этого должен бросить на улицу такое же число горошин: кто их подымет и съест, на того перейдут и болячки. Опираясь на внешнее сходство, народное воззрение сблизило бородавки с шариками узелков и горошинами; бросая последние, человек как бы сбрасывает с себя самые бородавки, и тот невольно принимает их на себя, кто решится поднять кинутые зерна. Передача болезни есть одно из самых обыкновенных средств народной медицины. Так, чтобы избыть чесотку, берут кусок холста, утираются им и бросают на дорогу; кто подымет холст, на того перейдет и болезнь. Больные лихорадкою делают на палочке столько нарезов, сколько было пароксизмов, а потом кидают ее на дорогу, или идут на перекресток в том самом платье, в каком почувствовали впервые болезнь, и оставляя там свое платье, возвращаются домой нагишом; поднявший брошенную палочку или одежду подвергается лихорадке, а больной выздоравливает. Вместе с одеждою снимается самая хворь, и вместе с нею передается она другому. Страдающий куриною слепотою идет на перекресток, садится на земь и притворяется, будто ищет чего-то. На вопрос прохожего: «что ищешь?» должно отвечать: «что найду, то тебе отдам»! и при этих словах утереть глаза рукою и махнуть на любопытного; этого достаточно, чтобы болезнь оставила одного и перешла на другого. На созвучии слов основано лечение глазного ячменя ячменным зерном. Берут это зерно, колют слегка больное место и причитывают: «житина, житина! (ячменное зерно) возьми свою житину (глазной ячмень)»! и вслед за тем зерно отдают петуху; эта некогда священная птица, поедая зерно, вместе с ним истребляет и ячмень глаза. Мыло, которым обмывали покойника, называется у знахарей мертвым; этим мылом они очерчивают у человека, поражённого сибирскою язвою больное место; натирают им шнуры, из которых делаются петли для ловли зайцев; вымазывают капканы, приготовленные на волков и других зверей. Смысл тот, что действием мёртвого мыла сибирская язва замирает – уничтожается, и петли и капканы приобретают мертвящую силу: попавшийся зверь уже не вырвется¹¹².

Нельзя, конечно, отвергать, что знахарям доступны некоторые знания целебных трав, кореньев и других снадобий, более или менее удачных способов врачевания (например, от кашля советуют пить ячную воду с сахаром и т. п.¹¹³, на которые случайно набрел наблюдательный ум наших предков, но объем этих знаний весьма ограничен и притом они опутаны многочисленными суевериями. Во всяком случае приведенные нами сведения красноречиво говорят, как несостоятельна, ничтожна и часто положительно вредна народная медицина: лечить глаза искрами огня, заставлять от воспалительных болезней есть сусальное золото, сажать ребенка в жарко натопленную печь и тому подобные средства, понятно, не могут быть признаны за полезные.

П. 3-ин

Отеч. Зап. сентябрь, октябрь и ноябрь 1881 г.¹¹⁴

Пребывание Рокова на родине не представляет ничего особенно интересного или выдающегося, хотя описание сельской природа и бытовой стороны сельской жизни сами по себе довольно живы и занимательны. Роков в деревне значительно окреп и посвежел; но его сильно тяготило полнейшее отсутствие тех интересов, какими он привык жить в городе. Никакой газеты, ни какой книги для чтения. Родственники его – мать старушка, сестра дьяконица и зять дьякон, естественно, не могли ни понимать его, ни чувствовать его интересов. Разговор их каждый день вертелся на предметах сельского хозяйства, или на обыденных явлениях деревенской жизни. Зять, напр., иногда по целым вечерам оживленно рассуждал по поводу того, что у белоголовой овцы одна нога оказалась подшибенной, и кто бы это мог подшибить. Мать не давала ему покоя с благочиннической дочкой, на которой непременно хотела его женить, и с нескончаемыми вариациями на тему о мучительстве зятя. Кроме того она каждое утро рассказывала ему сны, сопровождавшиеся обширными толкованиями, искусно направляемыми к уяснению будущей судьбы как её самой, так и её сына. Священник, представлявший собой единственно интеллигентную особу в селе, почему-то побаивался Рокова и всячески уклонялся от встречи и разговоров с ним. В праздничный день, когда нельзя было не только работать, но и смотреть, как другие работают, Роковым овладела такая тоска, что он положительно не знал, куда деваться и что с собой делать. Наконец, случайно, по указанию сестры, нашел он на чердаке несколько старых книг. Это были: география Забловского, «Ядро российской истории», Бородолюбие», комедия из времени Петра Великого, и наконец «Кондильяк в русском переводе». Роков несказанно обрадовался этой оригинальной библиотеке и с жадностью принялся за чтение; но и оно скоро надоело ему своей малосодержательностью. Брался он за деревенские работы, ходил сгребать сено, даже молотить; но и эти работы, в особенности последняя, плохо давались ему по непривычке; вздумал заняться от нечего делать гимнастикой – научным образом, но родные сочли его чуть не помешанным, подсмотрев, как он выделывает разные гимнастические штуки; для развлечения также он напросился в кумовья к одному своему старому знакомому, крестьянину Петровичу, чем последний, разумеется, был весьма рад. Крестины совершились торжественно, с подобающей в крестьянском быту обстановкой. Но всё это, конечно, мало развлекло нашего героя. Он чувствовал себя на родине точно в плену; им овладела окончательная тоска, тоска по городской обстановке, по привычным занятиям, по своей невесте, образ которой теперь неотступно стоял пред ним, – нежный, улыбающийся и точно умоляющий. Он сделался чрезвычайно задумчивым и крайне неразговорчив. Обычные речи родных, с давно знакомым содержанием и тоном, по-прежнему повторялись изо дня в день, но скользили уже мимо его ушей и не затрагивали его внутреннего мира. Такое настроение Рокова не могла не обратить на себя внимания окружающих его. И мать и сестра, и зять неоднократно приставали к нему по этому поводу с разными расспросами. Наконец, все порешили, что Коля непременно болен. это в свою очередь повлекло к новым расспросам: от гостя усиленно добивались признания, где болит и что именно. Хотя такого признания не последовало, тем не менее каждый из сердобольцев, вслед за своими расспросами, рекомендовал длинный ряд известных лекарств, из которых каждое могло каждую болезнь «как рукой снять». Во время такого грустного настроения Роков получил письмо от Анны Егоровны, в котором она самым любезным образом приглашала его насколько возможно поскорей приехать в город. Роков несказанно обрадовался и, недолго раздумывая, объявил своим родным, что на днях он уезжает от них. Истинную причину своего отъезда, конечно, он скрыл от них, объяснив, что его вызывают в семинарское правление по служебным обязанностям. родные поахали, но тем не менее, причину отъезда признали достаточно уважительной.

На следующий день, простившись с опечаленными родными, Роков ехал уже по железной дороге, далеко оставив своё родное гнездо. В нейтральной, безучастной среде, незнакомых, разнокалиберных спутников наш герой почувствовал себя одиноким, от всех оторванным. Как ни рад он был письму невесты, но свежие гнетущие впечатления только что брошенной деревни брали теперь перевес над светлыми чувствами и вызывали на горькие размышления. Размышления эти, впрочем, отзываются сильною парадоксальностью, хотя общие основания их довольно естественны. «Побывал я на родине, думал наш герой, – но на горе побывал. Хотел порадовать... Порадовал! Узрел чужую горечь и ни капли мёду в неё не прибавил. И, Господи, какая рознь сказалась между мной и моими кровными! Точно между барином и ямщиком Некрасова. Перед тобой ежеминутно развёртывается мрачная картина жалкого бытия, а ты можешь только сказать: «довольно... разогнал мою скуку». Вот так «кость от костей»!... И бессилие, бессилие, всестороннее бессилие! На что ни посмотришь, за что ни возьмёшься – всё точно «не при тебе писано». Ни физической крепости, ни нравственной мощи и устойчивости, ни умения... Чужой для своих, далекий от близких. Возмутительная аномалия!» Пропев такую иеремиаду над своим внутренним состоянием и окружающей действительностью, роков сейчас же находит и причину этого странного разлада. Кто же, вы думаете, виноват во всех этих противоречиях, диссонансах жизни? Виноватою во всём оказывается Alma Mater, академия. «Встала она, матушка, размышляет наш герой, сухопарая, холодная, отвлечённая, между жизнью и душой нашей и задержала в каком-то безвоздушном пространстве оторвала от деревни, от семьи родной, а к чему приготовила? Расшатала вековые устои, уничтожила наследственные навыки, а что дала? Отрывки несъютимых знаний, неопределённый полет нетвердой мысли и бесцветный, шаткий характер! Посмотришь на деревенских простачков: какая цельность! убеждения, какие бы они там ни были (?), твердые, разлада между мыслью и делами почти никакой. А ты... Завидно и досадно! А между тем ты – общественный деятель, да ещё с какою колоссальной миссиею... По-видимому здесь то и должна быть моя стихия. Ведь сюда-то меня и готовили. НО, полно гожусь ли я тут? Не буду ли я в сущности содействовать тому же, что сделали со мной самим? Узнают юноши сотни три римских пап, десятка два ересей и т.п. Зачем? А кто займется их характером? Кто создаст из них людей цельных, согретых любовью, нравственно сильных и крепко связанных с народною жизнью? Чего не имеешь сам, того и другим не дашь»... и проч. Автор, впрочем, скоро понял, что его герой слишком зарапортовался в своих пессимистических воззрениях на академическое образование и потому поспешил прервать нить его мысли и возвратить к оптимизму, навеяв воспоминание об Анне Егоровне... При этом оказалось, что и самые безотрадные деревенские впечатления принесли ему некоторую существенную пользу, именно: Роков в деревне «познал самого себя» с особенною отчетливостью...

Вскоре после приезда Рокова в город состоялся брак его с Анной Егоровной, которая, как и следовало ожидать, внесла в семейную жизнь много успокоительного и эстетического. В новой, довольно комфортной обстановке Роков охотнее занялся своим педагогическим делом, вступал с женою в рассуждения по некоторым серьезным научным и педагогическим вопросам, в свободное время занимался музыкой и пением. Добродушный Егор Иванович только любовался на счастье своих детей. На святки Роков выписал к себе погостить коллегу Славского, который и не замедлил явиться несколько уже «поотёсаный», хотя всё ещё называл себя «бродячим Мефистофелем» и в своих воззрениях на жизнь оказался порядочным циником и материалистом. По его мнению, напр., многочадие в семейной жизни нужно только для политической экономии, а статистику только путает, – что увеличение народонаселения имеет целью «со временем окончательно закоптить вселенную», – что в области педагогики царит теперь у нас или совершенное отсутствие принципов, или противоречивость и неустойчивость их. И это как в семье, так и в школе. Родители рассуждал Славский. воспитали нас во лжи. Нам внушали, что все должны любить друг друга. И что же вышло? «Как эти братья начали щелкать нас в нос да в рыло, так мы усмотрели в них наших окаянных, от которых улетел бы на другую планету», – что если бы ему суждено было сделаться когда-либо отцом семейства, то он прежде всего постарался бы внушить своему сынишке, что «жизнь не праздник, а тяжелые будни, что люди более или менее злые животные». В школе, по воззрению Славского, тоже ложь. Заговори то, что думаешь, начальство скажет: заврался (мы прибавим: и справедливо!); заговори не то, что думаешь, ученики сейчас учуют и решат, что ты врёшь. Сцилла и Харибда... и чёрт её возьми эту Сциллу и Харибду. Что за отношения»! На такие и подобные рассуждения или, правильнее, софизмы, Роков пытался возражать своему приятелю, но возражения эти почему-то оказывались слабыми... Свой пессимистический взгляд Славский переносил на всё православное ведомство, на все церковные учреждения. «Сколько отживших наслоений, ораторствовал он пред приятелем, – путаницы, противоречий в церковных правилах и указах! Ни критической проверки, ни толкового систематического свода.... и ни кому нет дела до этого. «Лежи во веки веков». Эта неприкосновенность законодательства распространилась и на учреждения, действующие под его руководством. Консистории, например... Ведь, это единственные во всём мире учреждения, в которых никогда не заглядывало контролирующее око. Да, брат, ведомство, я тебе скажу».

Когда наступил день отъезда и хозяин предложил гостю погостить у них ещё денёк – другой, тот только рукой махнул, закашлялся насильственно, и наконец, проговорил:

– Беспросветная бурса в прошлом и холоди ложь в настоящем. Вот моя жизнь!. Чтобы покончить с этим оригиналом своего рода, мы сообщим читателям, что Славский держал экзамен на степень кандидата в университете, но провалился у одного профессора из-за каких-то пустяков; начал изучать, наряду с гомилетикой, «Философию бессознательного» Гартмана и в конце концов очутился служащим на железной дороге – по механической части. В последнем письме своем к Рокову он уже мало обвинял академию и духовное образование, а говорил только, что жизнь провела через него всю гегелевскую диалектику; сперва он жил в себе, в мире своих идей и мечтаний; потом жил из себя, в сфере приложения этих идей и мечтаний, и наконец снова ушел в себя, только уже с иным содержанием; в заключение же прибавлял: «к чему изображать из себя лампаду перед иконой, когда ты – ничто иное, как черепок с керосином»?.. – При такой философии, по нашему мнению, удаление из семинарии на железную дорогу для смазывания колес и прикреплений винтов – прямая дорога. Какова дальнейшая судьба Славского, автор умалчивает.

Возвратимся к нашему герою. По совету своего тестя, Егора Ивановича, Роков решился заняться диссертацией на степень магистра, чтобы занять более видное положение в семинарской среде, или перейти в академию. Для этой цели он во время вакации и отправился в Москву, делал попытки заняться в разных библиотеках, начиная с университетской, побывал у некоторых частных лиц, владевших различными раскольническими рукописями. К сожалению, поиски его за материалами не увенчались надлежащим успехом, да и вакациального времени было недостаточно, чтобы заняться серьёзно делом. Так и воротился он из Москвы ни с чем во свояси. Чем же он утешал себя в своей неудаче? Да тем, что в академию и поступать-то вовсе не стоит на службу, что и труда-то там много, да и отношения между членами академической корпорации самые дурные. «Допустим, рассуждал наш герой, что я бы написал сочинение, что я пристроился бы в академию. Не говоря о беспокойстве переселения и т.п., сколько бы я должен был работать усидчиво, серьёзно, задорно, изнурительно, чтобы с честью занимать кафедру в высшем учебном заведении? До «ординарства», с его тремя тысячами, пожалуй, и не дожил бы. А как оскорбительно идти, так сказать, в хвосте корпорации! Отношения между её членами безобразные. Ординарный свысока смотрит на экстра-ординарного, экстра-ординарный дерёт нос пред доцентом и т.д. Сколько тут чванства, ехидства, натянутой, холодной утончённости! Тяжело в такой среде. Пришлось бы и тебе, Аня, продолжал он, обращаясь к жене, не мало потерпеть от кичливого, заносчивого академического дамства. А теперь мне что»?... Автор впрочем прибавляет, что героя тревожило сознание, что в его оправдательной речи было что-то искусственное, неискреннее...

Вскоре, после неудачной поездке в Москву, случилось обстоятельство, существенно изменившее судьбу и общее положение нашего героя. В городе помер заслуженный священник, товарищ по академии Егора Ивановича; открылся для кандидатов хороший приход. Егор Иванович решился убедить своего зятя поступить в священники. Роков сначала долго и упорно отказывался, называя священство «кабалой», при которой закроется для него Божий мир; выставлял на вид разные стеснения и ограничения, не разлучные «с поповством»; говорил, что он и вставать не привык рано и мертвецов боится, а между тем «где мертвец, там и поп», и т.п. Егор Иванович доказывал, что ко всему этому можно привыкнуть и выставлял на вид главным образом материальное обеспечение священника в богатом приходе. После длинных рассуждений и колебаний, Роков прибегнул, на конец, к самому детскому средству для выхода из затруднения. Лежа на спине пластом, он широко развёл руки и начал медленно сдвигать их, направляя друг на друга отогнутые указательные пальцы. Но пальцы расходились в разные стороны. Он проделал это упражнение до трёх раз. Во второй и третий раз результаты получались иные: пальцы при встрече сомкнулись один с другим, Роков протяжно вздохнул и повернулся на бок, и, пролежав несколько минут уже без всякой определённой мысли, наконец заснул.

На другой день, на вопрос Егора Ивановича: «ну, что»? роков бледный и вялый как-то беззвучно проговорил: «попробую подать прошение». Прошение было подано и место о. Сергия осталось за Роковым. Во время производства дела он хандрил и ходил как приговоренный к смерти, по выражению Анны Егоровны. На фотографической карточке, снятой незадолго пред посвящением, он вышел необычно угрюмым и мрачным. Тем не менее, поступив во священники, Роков хотел сделаться и сделался достойным этого звания. Среди разнообразных прихожан он приобрёл значительную популярность. Беднякам он нравился своею доступностью и простотой в обращении. Роков лично посещал все до одной хижины и со всеми ласково беседовал, не обращая внимания на то, в какой мере оплачиваются эти скитания. Купечество ценило в нём заботливость и великолепие храма и церковной службы. Аристократия благоволила к нему за такт, мягкость во внешних приёмах и умение поговорить о разных предметах задушевно и просто. В церкви он основал довольно солидную библиотеку, приохочивал прихожан к чтению. Семинарию он оставил и взял несколько уроков по Закону Божию в женской гимназии. В домашней жизни Рокова не произошло особенной перемены. По прежнему он пел с Анной Егоровной романсы и арии и подыгрывал её на скрипке. Один из таких домашних концертов обратил на себя внимание праздной, шатающейся публики, которая незаметно глазела в окно, когда Роков пел с увлечением какую-то арию. Когда он кончил, вдруг послышались с улицы восклицания: «ай, да поп! ну-у-у-у»! И толпа с хохотом отхлынула от окна. Рокова это порядочно возмутило, но не охладило стремление по временам служить искусству. Роков иногда посещал с Анной Егоровной общественные гуляния, нисколько не стесняясь окружающей разнообразной публикой. В одну из таких прогулок Роков встретил Стрелецкого и между прочим спросил, что у них нового в семинарии.

– Нашел о чём спрашивать! с гримасой отозвался Стрелецкий. Разве может быть чего доброго в Назарете? У нас, брат, такие строгости пошли, что и-и! Каждую минуту подлежим... Впрочем я, брат, на всё плюю... Эко, ведь, в самом деле... В случае чего, возьму да уйду... Пусть ка они... Ты вот отлично сделал...

роков действительно сделал отлично, что вышел во священники; так смотрел на это обстоятельство, как мы видим, даже такой жуир, как стрелецкий. Но в жизни священника бывают такие катастрофы, которые ставят его в слишком большое затруднение, особенно если священник ещё человек молодой и с малолетними детьми. Мы разумеем ранее вдовство священников. Эта катастрофа неожиданно постигла и нашего героя; через четыре года после женитьбы его любимая подруга жизни, Анна Егоровна, умерла, оставив на руках его трехлетнего Витю. За Анной Егоровной вскоре последовал в могилу и отец её. Роков совершенно осиротел. Уныние, жгучая тоска ежеминутно грызла его и не давала покоя. В большом опустелом доме ему становилось страшно. Всё вокруг приуныло и омертвелою Рояль стоял окутанный чехлом и запертой. По вечерам Роков приказывал освещать весь дом и по целым часам шагал вдоль залы или гостиной или один, или с Витей, отвечая ему на его неумолкаемые, летучие вопросы.

– Что нам с тобой делать, Витенька? что нам делать теперь, милый? – сказал однажды Роков, беря сына на руки.

– Ужинать давай, – наивно посоветовал Витя.

– Сирота ты мой – проговорил Роков, покрывая поцелуями розовые щечки мальчика.

Вопрос: что делать? неотразимо стоял перед вдовцом. В первое время своего вдовства Роков ровно ничего не мог ответить себе на этот вопрос и только изнывал и терзался. Но когда несколько поизгладилась острота мучительной боли, он почувствовал в себе способность уловить некоторые нити, ведущие к решению этого вопроса.

На первый раз он решился посвятить свои силы делу церковного проповедничества. «Сердце наболело, думал он, состояние напряженное: это даст жизнь моему слову. Открыть себе возможность постоянно изливать свои мысли, свои чувствования, и притом по вопросам бесконечно великим – как это хорошо»! Может быть, в чьё-нибудь скорбное сердце прольется капля утешения и в чьей-нибудь душе блеснет, хотя на минуту, светлая искра»... И Роков действительно усердно принялся за проповедничество и ждал плодов. Но особенных похвал, а тем более восторгов он ни от кого не слышал. Мало того, некоторые развязные люди стали делать ему замечания, в роде следующих: «И охота вам, батюшка, забираться в такие трущобы? Внутренний мир, да внутренний мир... Ну, кто ж таким в наше время и т.дал.»

– Нужно несколько разнообразить, думал Роков. Действительно, я кажется, уж слишком односторонне...

И он направил своё красноречие против общественных язв. Но и тут получил в результате нечто такое, чего не ожидал и вовсе желать. Одни бранили его, как дерзкого и бестактного обличителя; другие с злорадством толковали: «однако вы, батюшка, архиерею здоровые уроки читаете... Да и губернатору достается также». Нравственно-принципиальную сторону его проповедей совершенно игнорировали. Роков диспутировал, защищался, объяснял, но ничего не помогало.

Так прошёл год. Сперва Роков, по крайней мере, сам услаждался своими проповедями, независимо от впечатления, какое они могли производить на других. Но потом он сам стал разочаровываться в их достоинстве и наконец пришёл к убеждению, что все они ничего иное, как выстрелы в пустое пространство. Больно ему было сознать это, и тоска, которую он некоторое время подавлял на излюбленном занятии, овладела им с прежней силою. Чтобы выйти из этого тяжкого положения, он снова принялся отыскивать себе «дело», могущее приковать душу. Раздумывая долго, он решился серьезно заняться воспитанием своего Вити. «Сделаю из него человека, думал он, во мне самом многого недостает: одно неразвито, другое неполно, третье искажено; по крайней мере его не допущу до этого. Буду идти шаг за шагом, не торопясь, но поведу по истинному пути. Задача скромная, но твердо поставить на надлежащую высоту одного человека – и то много значит. Досуг и силы у меня есть. Некоторая подготовка тоже имеется. При таких условиях из ребёнка можно сделать идеальную личность».

Но воспитание мальчика оказалось не так легко, как предполагал Роков. Витя оказался на первых же порах ребёнком капризным и своенравным, с дурными привычками, которыми успел заразиться от нянек и кухарок, в среде которых постоянно находился о отсутствии отца.

Чтобы сколько-нибудь рассеяться и отвести душу, Роков возобновил знакомство с одной богатой и умной светской дамой, с которой любил он прежде часто беседовать. Дама эта овдовела несколько позже Рокова и предалась благочестию. Роков служил у ней по временам всенощные бдения, после которых оставался для собеседования о разных предметах в духе религиозном. одинаковость положения, одинаковая неудовлетворенность в жизни, естественно, сблизила их. Ольга Сергеевна Болотова (так звали даму) однажды навестила сама Рокова, обласкала, насколько можно, маленького Витю, привезла ему гостинцев. В свою очередь Роков начал испытывать какую-то внутреннюю потребность чаще видиться сэтой женщиной и действительно навещал её во всякое свободное время. По городу пошли слухи об их интимных отношениях. Отец Евлампий постарался провести эти слухи в архиерейский дом, с присовокуплением, что Роков – нигилист, «ибо носит брюки на выпуск и, пороча свой сан, играет на скрипке светские, соблазнительный песни».

В это самое время Славский прислал своё последнее письмо Рокову, в котором, соболезнуя о его положении, делал ему намеки на выход из духовного звания. Роков крепко задумался, считая это дело слишком рискованным шагом. Он обратился за решением своих сомнений и недоумений к Ольге Сергеевне, как своему лучшему другу, как он называл её. Но Ольга Сергеевна, прочитала письмо Славского, отнеслась к делу довольно безучастно, выставив на вид, что она женщина и с подобными обстоятельствами мало знакома, что вообще она для него в этом отношении совершено бесполезна. Роков сухо извинился пред ней, что побеспокоил. поспешил взять шляпу и отправился домой в крайне взволнованном состоянии.

Между тем, на другой день после этого свидания, его позвали к архиерею. Преосвященный ласково и спокойно объяснил, что до него достигли неблагоприятные слухи об его поведении и в особенности об его отношениях с Болотовой. Роков, насколько возможно, старался выставить на вид эти отношения в лучшем свете. Тем не менее, владыка взял с него положительное обещание никогда не видится с молодой вдовой. Роков дал решительное слово – по священству. Но только что пришёл он домой, как встретил в прихожей лакея от Ольги Сергеевны с письмом. Торопливо разорвав конверт, он прочёл следующее: «Дорогой, Николай Алексеевич! Простите меня ради Бога. Я вчера неосторожно и легкомысленно поступила с вами. Боюсь, что вы сочтёте меня бессердечною. Мне это было бы крайне тяжело, потому что это несправедливо. После вас я вчера много думала о письме, которое вы мне прочли, и о вас самих, почти всю ночь не спала и – поверите ли? – чуть было не уехала к вам. Жду вас сегодня непременно, чтобы поговорить с вами по душе. Надеюсь, что вы простите меня за вчерашнее. Приезжайте поскорей. Преданная вам О.»...

Кончив письмо, Роков выбежал в переднюю, хотел что-то сказать, но остановился.

– Что прикажете сказать? – спросил лакей.

– Кланяйтесь и благодарите, – с ударением произнес Роков.

– Записочки не будет?

– Нет.

Лакей ушёл, и Роков, сунул письмо в карман, раза три пробежал по комнате, потом юркнул в кабинет и бросился ничком на койку. Через несколько минут он вскочил на ноги. Физиономия у него была болезненно злая, лоб наморщенный, брови сдвинуты; волосы спустились на глаза. С досадой отбросив пряди нависших волос за уши, он вышел в зал и с понуренною головой несколько раз прошёл из угла в угол. Вошедши опять в кабинет, он взял из футляра скрипку, уселся возле окна и заиграл полонез Огинского. Скрипка отчаянно выла и визжала под энергическими размахами смычка, причём роков, закрыв глаза, сильно размахивал головой.

– Безумие желаний и бедствие бытия, – прошипел он, кончив играть, и бросил скрипку на койку.

Дрожащими от волнения руками схватил он со стола газету, развернул и начал было читать передовую статью; в глазах у него рябило и он едва мог уловить смысл первых слов статьи, начинавшейся словами: «нет нужды доказывать, что благосостояние стран зависит от нормального отправления функций тех органов, которыми...» роков сделал гримасу и, присев на койку, заглянул в середину газеты. Глаза его остановились на одной провинциальной корреспонденции: «На днях наш священник Песоцкий, сообщала корреспонденция, – не вынеся безвыходного положения своего вдовства, погиб, оставив после себя троих малолетних детей. Отмечая этот факт, нельзя не»... Роков прервал чтение и опустил на колени руки вместе с газетой.

– Вот оно.. вот оно... оно! – шептал он, стиснув зубы.

Газета шуршала и сильно комкалась в судорожно сжимаемых руках, между тем, как помутившиеся глаза его дико блуждали по стенам...

На другой день, говорит автор, Николай Алексеевич Роков представлял из себя уже окоченевший труп, а в архиерейском доме состоялась резолюция о переводе на его место о. Евлампия...

Святые места, в которых совершено наше спасение Господом Иисусом Христом, с самых первых времён христианства, с благоговением были посещаемы многими благочестивыми христианами. Св. Кирилл иерусалимский в одном из огласительных поучений говорит: «не ныне начали отовсюду стекаться сюда (в Иерусалим) во множестве разноплеменные, но так было с апостольских времён»¹¹⁵ Путешествия ко святым местам, по свидетельству Евсевия Памфила, предпринимались многими по обету, для молитвы. Об одном из подобных путешествий он рассказывает так: «Когда Наркисс, епископ иерусалимский, по глубокой старости был не в состоянии управлять своею паствою, тогда Александр, епископ другой церкви, откровением, бывшим ему ночью, призван был разделить бремя управления епископского вместе с Наркиссом. Повинуясь сему откровению, как божественному, Александр пошёл из Каппадокии, места своего епископства, в Иерусалим, частью, чтобы помолиться, а частью, чтобы видеть святые места. Тамошняя братия приняла его дружелюбно и не позволила ему, также по божественному откровению, возвратиться домой¹¹⁶. – Ориген сам о себе пишет, что он путешествовал в Иерусалим, чтобы зреть и благоговейно почтить стопы ног Христа Спасителя, Его апостолов и пророков»¹¹⁷

Хотя во дни гонений на христиан путешествия ко святым местам были опасны и затруднительны, но они не прекращались и были в большом употреблении в первые три века христианства. Блаженный Иероним в письме к Марцелле так говорит об этом: «слишком долго было бы следить за тем, сколько во все века, начиная от вознесения Господня до настоящего дня, перебывали в Иерусалиме епископов, мучеников и учителей церкви, которые думали, что они менее имели бы благочестия и богомудрия, и не достигли бы совершенства добродетели, если бы не покланялись Христу в тех местах, где впервые воссияло благовестие о кресте»¹¹⁸.

Со времени торжества христианства в мире, под защитою Константина великого, паломничество ко святым местам стало беспрепятственнее. Пример путешествия в Палестину показала сама мать Константина, св. равноапостольная царица Елена. Эта благоговейная поклонница св. мест обрела, как известно, честное древо животворящего креста Господня и воздвигла две церкви, одну в Вифлееме над яслями, на том месте, где родился Богомладенец, а другую на Елеонской горе, в воспоминание вознесения Господа на небо. Между многими путешествиями в Иерусалим, после этого времени, особенного внимания заслуживает путешествие во святую землю богатой римлянки Павлы. Путешествие это описано довольно подробно блаженным Иеронимом¹¹⁹. «Она, говорит о Павле Иероним, поверглась ниц пред крестом на верху Голгофы; облобызала у гроба Господня камень, отваленный ангелом, отверзшим гробницу, и приложилась с особым умилением к месту, коего коснулось тело Иисуса Христа; смотрела на горе сионский столп, к которому привязан был Иисус и биен тростью: столп сей поддерживал преддверие храма; она велела проводить себя в то место, где собрались апостолы, когда Дух Святой сошёл на них. Оттуда пошла в Вифлеем, – останавливалась у Рахилиной гробницы; молилась при яслях Мессии и казалось ей, что зрела ещё тут волхвов и пастырей. В Вифании она нашла памятник Лазарев и дом Марфы и Марии; в Сихаре дивилась церкви, построенный над кладезем Иакова, где Иисус беседовал с самарянкой; наконец, она видела в Самарии гробницу святого Иоанна Крестителя»¹²⁰.

Замечательны также путешествия в святую землю св. Григория Нисского и св. Ефрема Сирина. Св. Григорий в своём сочинении «Путь иерусалимский» именует лобное место на Голгофе, гроб Господень, гору Елеонскую и Вифлеем. Он в похвальном слове св. Ефрему так говорит об его путешествии в святую землю: «покоряясь повелениям Божиим, он, подобно божественному Аврааму, пришёл в г. Едес..., а ходил туда по двум причинам – поклониться святыне Едесской, и – встретив какого-нибудь знаменного ученостью мужа, «приобресть или преподать плод ведения»¹²¹.

Таким образом, стремление к посещению святых мест в первые четыре века было постоянное и всеобщее. Блаженный Иероним, который и сам путешествовал на восток и долго жил в Палестине, как очевидец, имел право сказать о путешествиях в Иерусалим следующие слова: «Все народы стекаются к святым местам... и представляют нам зрелище различных добродетелей. Там голоса различны, а благочестие одно. Там столько хоров, воспевающих песни Господни, сколько различных племён. С целого мира стекаются сюда. В самом городе столько молитвенных мест, что даже и дня недостаточно, чтобы обойти оные»¹²².

Святой Златоуст не раз помышлял о путешествии ко святым местам. «Если бы я, говорит он, был свободен от церковных забот, и телом был здоров и крепок, то я не отказался бы подъять путешествие в Иерусалим»¹²³.

Путешествия ко святым местам и в следующие века продолжались постоянно. Из жития преподобной Марии египетской, красноречиво описанного преп. Зосимою (в 6 веке), видно, что в Палестину к святым местам прибывало множество христиан из разных сторон. Вообще можно сказать, что паломничество ко святым местам было всеобщим во все времена, начиная с первого века христианства, и затем оно перешло в потребность русского народа, и непрерывно продолжается у нас и доселе, со всеми благочестивыми обычаями христианскими. Так, в первых, дошедших к нам, паломнических записках игумена Даниила, жившего в 12 веке, он в описании своего хождения ко святым местам, между прочим говорит: «мнози, ходившие святых сих мест и видевше святый град Иерусалим и вознесшись умом, яко нечто добро сотворше, погубляют мзду труда своего, от них же первый есмь аз». Замечательно, что, при трудности тогдашних странствований в Иерусалим, многие поручали паломникам помолиться за них у святого гроба. «Бог тому послух и святый гроб Господень, во всех сих святых местах не забых имен князей русских и княгинь их, и детей их, ни епископов, ни игуменов, ни боляр, ни детей моих духовных, ни всех христиан николиже не забыл есмь, но всегда помнил есмь».

В том же веке, в 1175 году, посетила святые места русская путешественница игуменья Ефросинья, полоцкая княжна, дочь князя Брячислава. Описание хождения святой Евфросинии по святой земле., где она и скончалась, можно читать в житие её. Она было проникнута вся духом благоговения ко святым местам. Так, когда она лежала на одре болезни, то ей принесли иорданской воды. Она с благоговением пила её и облилась ею. Пред смертью своею, пр. Евфросиния молилась так: «Благодарю тебе, Господи, что сподобил меня видеть и облобызать святые места», и умоляла Господа, чтобы он даровал ей кончину в местах блаженных. Не много дошло до нас записок о путешествиях ко святым местам благочестивых русских паломников; известнее других записки Трифона Коробейникова и затем Григоровича – Барского. Они давно уже перечитаны и читаются доселе всею Русью. Чтители святой земли имели утешение читать и столь превосходные описания святых мест А.В. Муравьёва и Норова. Но и не столь знаменитые описания наших новейших паломников в Палестину читаются у нас с интересом и любовью. Не исчисляя всех подобных описаний, обратим внимание на два недавние путешествия в Иерусалим и их описание. Пред нами лежит теперь описание путешествия к святым местам Востока С. Пономарёва, напечатанное отдельно книгою, под заглавием: «По святой земле», 1873–1874 гг. Это сочинение написанное стихами, по частям было печатаемо разновременно в периодических духовных изданиях и потому общего суждения о нём нельзя было составить на основании изредка появившихся стихотворений. Оставалось только в памяти приятное впечатление после чтения каждого стихотворения. Теперь же, когда стихотворения г. Пономарёва о Палестине напечатаны отдельною книгой, мы имеем возможность дать им справедливую оценку.

Мы причитали стихотворения г. Пономарёва с сочувствием и удовольствием. Первее всего, нам представляется счастливою и оригинальную мысль изложить путешествие по святым местам в поэтической форме. К удовольствию мы видим, что стихотворения Пономарёва составляют последовательный ряд священных песнопений, в которых и благочестная душа изливается в благоговейных чувствах, и – места, возбуждающие их, изображаются почти наглядно, и исторические, библейские и евангельские события повествуются благочестно и благоговейно. Цель путешествия ко святым местам и сочинения г. Пономарёва высказана в первом стихотворении его, под названием: «Новому поклоннику». С. Пономарёв обращается к нему с такою доброю речью:

«Повсюду странствуй, друг, в сердечной простоте,

Гляди на край святой с участием глубоким,

Внимай евангельским сказаньям о Христе,

Дыши здесь верою, смотри духовным оком,

Святыней окружи свою и мысль, и плоть

И в Светлой радости растроганного духа,

Что вот в Иерусалим привел тебя Господь,

К Нему подъемли взор, к Нему направи ухо».

Действительно сам паломник, дающий такой благой совет будущему паломнику, старается, по возможности, исполнить его на деле. Исключая второго стихотворения о Яфе, где описываются обстоятельства прибытия его туда, – далее, в всех стихотворениях, которых в книжке 34, – и взор поклонника подъемлется, и слух направлен к единому Господу Иисусу.

В третьем стихотворении: «От Яфы до Иерусалима» прекрасно изображены палестинские местности и природа и высказано нетерпеливое желание скорее видеть святой город. Достигши вожделенного Иерусалима, паломник не удержался от скорби и высказал тоску свою о судьбе св. города:

«Ты ли это сильный, ты ли вожделенный...

Что с тобой сталось град царей великих»?

Это прекрасное песнопение изображено в 10 строфах, из которых каждая оканчивается трогательным восклицанием: « Иерусалиме, Иерусалиме»!

В следующих, 5 и 6 стихотворениях выражаются чувства паломника в «Ночь у гроба Господня». Здесь вы найдете прекрасное описание праздничной ночи в храме Воскресения. Вынесши отраду в сердце, после приобщения святых Таин при живоносном гробе Господнем, паломник идет поклониться месту распятия Господня. На Голгофе она просит у Спасителя слов для молитвы. Он говорит:

«Не раз к тебе я восходил,

Гора всемирного спасенья,

Но слова я не находил

Достойно высказать моленья...

Нет, есть слова, молитва есть,

Да я сказать их не умею,

Изнемогаю я – хладею:

Ты Сам дай силу произнесть»...

После молитвы о себе, молитвенник обращается к Господу с мольбой о других:

«Благослови мне помолиться

О тех, кто верою водим,

Просил меня здесь преклониться

Пред распятием Твоим».

В этом песнопении каждая строфа оканчивается сердечным обращением к Господу:

«О, помяни меня, Владыко,

В небесном царствии Твоем».

От гроба Господня паломник – песнопевец идет на Сион. Здесь он припоминает один грустный, и другой утешительный из псалмов пр. Давида и выражает их близким к подлиннику перифразом. 0 Сион, по отзыву его, есть теперь кладбище, где погребены и почивают многие русские паломники. Продолжая речь о Сионе, автор вспоминает, что здесь сошёл Дух Святый на апостолов. На прощание с Ионом певец приветствует его в следующих стихах:

«Привет Сион! Стань на нём –

Певец, парящий в лучшем мире, –

И сам на царственной псалтири

Воспой торжественный псалом;

А от меня, гора святая,

Порыву теплом внемли,

И скорбь, и радость, мне внушая,

Прими поклон мой до земли».

Поклонившись на св. горе, паломник нисходил в Иосафатову долину. Здесь представляются взору его и мавзолей Авессалома, и гробы праведных мужей, и гроб царя Иосафата. Затем паломник нисходит в погребальную пещеру Пресвятой Богородицы, и воспевает её в стройных куплетах. После этого он был в Гефсиманском саду, в котором Спаситель молился Богу Отцу пред страданиями до кровавого пота. Из Гефсимании паломник восходит на Елеон, любимое место молитвы Господней и святое место вознесения Его на небо. С Елеона он обозревает Иерусалим и видит его весь почти, как в обширной панораме. он картинно изображает и стены Иерусалима, и волнистую местность его. Поскорбев о грустном состоянии нынешнего Иерусалима, автор замечает, что не смотря на это

..."Вид Иерусалима,

С его таинственной судьбой,

Пленяет нас неодолимо».

После художественных изображений Иерусалимской святыни, г. Пономарев мастерски изображает Вифанию, палестинскую пустыню, по дороге к мертвому морю, Иордан и его долину и, наконец, святую лавру Саввы.

Из лавры паломник, направив путь в «Горняя», где при встрече Богоматери с Елизаветою воспеты две боговдохновенные песни, из которых в одной Елизавета величает Пресвятую Деву, как матерь Господа, а в другой сама Пренепорочная Дева величает душою Господа, и пророчествует, что отныне ублажат Её все роды.

В Вифлеемской пещере паломник молится на месте рождества Спасителя. Вертеп, ярко освещённый лампадами, приводит душу его в умиление. – После этого паломник отправляется к Мамврийскому дубу. Здесь, после описания безлюдной и каменистой местности на пути к дубу, он припоминает явление Аврааму Пресвятой Троицы.

Об Иудее автор отзывается невесело. Он говорит:

«Грустна, угрюма Иудея,

Руина жалкая она,

Молчит печально сиротея

Окаменевшая страна...

Здесь горы прыгают, как овцы,

Холмы, как агнцы, в ней бегут».

Как бы в контрасте в волнистою местностью Иудеи, паломник описывает дальше Эздреллонскую равнину, которая произвела на него очень приятное впечатление.

«Здесь веселей и самая нужда, –

Кругом её раскинулись привольно

Сады, поля, деревни и стада, –

И всем светло, и места всем довольно».

Взойдя потом на вершину Фавора, паломник восхищается видом, представляющимся взорам оттуда. Он видит и далекие вершины ливанских гор, и галилейское море, и струи Иордана, и гору Ермон, и Назарет, и даже Кармил. Панорама, по истине, величественная и прекрасная. но самое современное состояние Фавора наводит на душу паломника грусть. Он скорбно восклицает:

«Где место Господа?.. где храмы?

Почти на всей горе святой

Пустырь, развалины, да ямы,

Да груды камней под ногой».

О Палестине вообще автор отзывается с жалостью:

«О, матерь веры, Палестина!

В тебе, в прошедшем так светло,

А в настоящем – тяжело!..

Ах, грустно с этой высоты

На мир взираю я с тоскою;

В нём, полном вечной суеты,

Всё обновляется порою;

Повсюду деятели в свете

Другим являются для смены,

А новых не было и нет

Ни Константина, ни Елены».

Был наш паломник и в Назарете и смотрел на священный этот город с такою душевною нежностью, как бы на свою родину. Стихотворение о Назарете всё проникнуто молитвенным духом.

На пути к Тивериаде, паломник изнемогал от зноя и пыли. Тивериадское море, «живое око» Галилеи, возбуждает в паломнике воспоминания о чудесах Господа на нём.

Сочинение оканчивается общим обзором Галилеи и сравнением её состояния прежнего с теперешним. Позволяем себе выписать всю заключительную строфу священно-песнопений Г.С. Пономарева.

«Где ж следы былаго?.. Что мы видим ныне?..

Оттолкнули люди благодать святыни:

«Нет и не бывало никакого Бога,

Лишь к одной могиле нам лежит дорога»..

И Христа ученье разбирают дерзко,

Отрицают нагло и клевещут резко;

Золото-владыка, золото-святыня,

В обстановке роскошь, а в душе – химеры,

Что ни год, то меньше и любви, и веры...

И подумать страшно, что же дальше будет?

Что умы исправит? Что сердца разбудит?..

Где Ты, Иисусе, Вождь семьи народной!

Вот, в тоске великой, в думе безысходной,

Никто не видим, кто бы нас избавил:

Боже наш, о, Боже! что Ты нас оставил»!..

В этих стихах высказывается всё доброе направление духа автора, он, как человек не только благочестивый, но и высокообразованный, с рассудительною опытностью провидел зло, которое в настоящее время выражается у нас против религии и общественного порядка дерзкими и безумными речами и поступками.

В книге «По святой земле» вставлено 20 рисунков. В них изображены: вид Яфы, часовня гроба Господня, гроб Господа, Голгофа, комната тайной вечери на Сионе, Иосафатова долина, погребальная пещера Пресв. Богородицы в Гефсимании, Гефсиманский сад, Иерусалим с Елеона, Вифания, Иордан, Иорданская долина, Лавра святого Саввы, Горняя, Вифлеем, место рождества Христова в Вифлееме, Мамврийский дуб, гора Фавор, Назарет и наконец Тивериадское море. Политипажи не очень тонкой работы, но отчетливы. изображения верны с действительностью, и дают ясное и наглядное представление о святых местах.

Мы довольно распространились в заметке о стихотворениях С. Пономарева, потому что они заслуживают внимания, и – полагаем – многим придутся по сердцу. Теперь считаем необходимым сказать несколько слов и о книжке «Неделя в Палестине», из путевых воспоминаний В.Н. Хитрова, И эта, и прежде рассмотренная нами книга, как видно, были под одною издательской редакцией. Формат обеих книжек и шрифт одинаков. Политипажи, приложенные к книжке г. Хитрова, такого же достоинства, как и в книжке г. Пономарева. Мало этого, – из десяти рисунков, приложенных к «Неделе в Палестине», есть те же самые, которые помещены и в «Путешествиях по святой земле». Таковы: часовня гроба Господня, Голгофа, комната тайной вечери на Сионе, погребальная пещера Пресв. Богородицы в Гефсимании и место рождества Господня в Вифлееме.

В продолжение одной недели, конечно, трудно было обозреть со вниманием всё замечательное в Палестине и изобразить с подробностью. От этого рассказа г. Хитров о замечательных местах Палестины короток и сжат. «С сухостью почти средневекового летописца, говорит автор, описывал я то, что мы посетили, осмотрели и перечувствовали в течение каких-нибудь четырёх или пяти утренних часов одного дня... Накануне, вечером, мы знакомились с представителем нашей светской власти (В Палестине); теперь нам предстояло знакомство с представителем нашей духовной власти». Отзыв автора об архимандрите Антонине делает честь и автору и настоятелю нашей духовной миссии в Иерусалиме. «Тот, кто не хорошо знает, говорит автор, положение в Палестине дел вообще и церковных в особенности, никогда не может отдать себе отчета, как трудна должность начальника русской духовной миссии в Палестине»... И вот, в этой должности мы видим отца архимандрита едва ли не с 1866 г., и нет ни одного паломника – писателя, который бы не высказал того отрадного чувства, которое он вынес из знакомства и беседы с ним. Но мало того, – это один из лучших наших знатоков церковной археологии и Иерусалимских древностей, в чём ему отдают полную справедливость западные ученые» (стр. 35, 36).

В коротких очерках святых мест, которые пришлось видеть автору, так сказать, мимоходом, он исчисляет замечательнейшие места в Иерусалиме и Палестине. Беглые заметки о том, о сём показывают, впрочем, что путешественник, сделавший их, – человек с эрудицией, но без паломнического настроения. Путешественник к решению политическо-церковных современных вопросов в Палестине обращается больше, чем к рассказам о святыни Палестины.

В заключительном двустрочии автор говорит: «Прощай, страна воспоминаний. Когда-то Бог снова приведёт меня ступить на твои священные берега?..»

Да поможет ему Бог поклониться ещё святым местам и прожить в Палестине не одну только неделю, а по крайней мере около года. Тогда быть может он подарил бы нам обстоятельнейшим, чем теперешнее, описанием святых мест палестинских.

К. Думитрашков

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 28 июля 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г.Т. Корчак-Новицкого. Михайлов. ул., собств. дом.

Отеч. Зап. сентябрь, октябрь и ноябрь 1881 г.¹²⁴

Мы закончили изложение содержания повести г. Забытого в её существенных чертах, проследили судьбу её героя в разнообразных фазисах, так трагически закончившуюся. Нам остается определить смысл повести, уяснить те идеи и воззрения, которые руководили автором при характеристике изображаемого им мира и обстоятельств жизни его героя. Эти идеи и воззрения указаны, впрочем, уже самым названием повести: Миражи. Действительно, по воззрениям автора, все устройство нашей обновленной в недавнее время духовной школы, имеющей целью приготовление образованных и полезных деятелей в духовном ведомстве, представляет какую-то фальшь, ненормальность в своем основании; ни наши средние учебные заведения – семинарии, ни высшие – академии не дают будто бы достаточной пищи для умственного развития своих воспитанников, не облагораживают их характер, не приготовляют их надлежащим образом к жизни. Стремления и интересы лучших, более даровитых воспитанников идут в разрез с постановкой в духовной школе педагогического дела, а все лучшие стремления выдающихся деятелей на духовно-училищной службе – только миражи, иллюзии, обманы воображения. Даже самый духовный сан, который принимают иногда лица, получившие высшее образование, притупляет их умственный кругозор и не только не облагораживает их нравственного характера, но еще более втягивает в пошлость, в житейские дрязги и расчеты и, при неблагоприятных обстоятельствах, сковывает их такими цепями, из которых вырваться не представляется никакой возможности, при чем, как fatum, неизбежен тот или другой печальный исход. Все это автор старается подтвердить фактами из жизни своего героя – Рокова и в pendant к нему – его приятеля Славского.

Если бы здесь дело касалось действительно одной только личности Рокова, отличающейся развитостью и некоторыми особенностями своей натуры, несколько артистической и либеральной, то мы готовы бы были признать судьбу его на жизненном поприще довольно естественной. Но так как автор, в изображении обстоятельств жизни своего героя, делает слишком широкие обобщения, обвиняя во всем нашу духовную школу, то мы позволим себе сделать несколько серьезных замечаний, основанных также на непосредственных наблюдениях над нашей школой, её устройством и направлением, в сопоставлении с школами светскими, куда явственно клонятся все симпатии автора. Мы не желаем, разумеется, защищать безусловно все, что совершается в духовном ведомстве и в нашей духовной школе, уже по тому одному, что все человеческое несовершенно; но во имя беспристрастия и справедливости, в противовес пессимистическим воззрениям автора, не можем не указать того, что представляет доброго наша школа, что хорошего она может дать и действительно дает своим воспитанникам. Иначе, люди, незнакомые с делом (какова, конечно, большая часть читателей «Отеч. Записок»), прочитав «Миражи» г. Забытого, могут только рукой махнуть и сказать: недалеко же ушла духовная школа со времен Помяловского...

Прежде всего представляется вопрос: о каком времени и о какой собственно школе говорит автор, описывая сначала воспитание, а потом и педагогическую деятельность своего героя? По данным, имеющимся в повести относительно воспитания Рокова в училище и семинарии, это определить довольно трудно; да об этом периоде в жизни героя, как мы видели, и говорится слишком немного; видно только, что в училище и в семинарии не подвергали уже в то время грубым физическим наказаниям, что было не редкостью в старой, дореформенной школе; тем не менее из наставников как училищных, так и семинарских. Роков нашел только по одному, о ком мог вспомнить с некоторою благодарностью, – из них первый приглашал лучших воспитанников к себе на квартиру и проводил с ними время в чтении и развивающих беседах, а второй рекомендовал ему хорошие книги для чтения из публичной библиотеки. Относительно других преподавателей он или вовсе умалчивает, или передает только курьезные факты из их метода преподавания или выбора тем для упражнений. Вообще же о наставниках семинарии он отзывается, что они «воспитывают только медведей» . Что касается академии и семинарии, в которой пришлось Рокову служить преподавателем, то здесь, очевидно, уже разумеются заведения послереформенные. И вот эти-то преобразованные учебные заведения ни по внешнему своему виду, ни по внутреннему складу педагогического дела не представляют будто бы в себе ничего привлекательного для воспитывающегося в них юношества; ни семинарская, ни академическая наука не удовлетворяют их, не дают им никаких плодотворных начал для жизни, так что почти все они, при первой возможности, готовы оставить свою родную школу.

Правда ли все это, так ли это на самом деле?

Мы не будем, пожалуй, много спорить с автором относительно старой, дореформенной школы, потому что в ней немало было недостатков и некоторой односторонности; сама внешняя обстановка прежней школы была часто не особенно презентабельна, а иногда и просто неряшлива; некоторые предметы, как напр. математика, новые языки и вообще так называемые светские науки стояли невысоко, а иногда и были прямо в загоне; в семинарии преобладали, как известно, науки богословские, так что воспитанники семинарий, как кто-то выразился, «хорошо знали небо, но мало знали землю». Но это преобладание богословских наук, в соединении с значительным философским элементом, входившим в состав семинарского образования, при серьезном отношении к письменным упражнениям, особенно в старших классах, значительно возвышали и тогдашних семинаристов над гимназистами. Это подтвердят все люди беcпристрастные, помнящие нашу прежнюю школу, и мы знаем положительные факты, как гимназисты удивлялись сочинениям воспитанников семинарии и как последние писали сочинения первым. От чего это происходило? От чего у семинаристов, при равных дарованиях с гимназистами, было более развито мышление и способность излагать свои мысли на бумаге? От того, что в семинариях кроме наук богословских, издавна читались логика и психология, как науки самостоятельные, о которых в гимназиях не было и помина. Логика, напр., введена в гимназиях только в очень недавнее время и то не как самостоятельная наука, а приурочена или правильнее пришита белыми нитками к словесности. В самих университетах логика и история философии введены тоже относительно в недавнее время, после совершенного вытеснения их в конце сороковых годов. Отсюда происходило то, что и воспитанники дореформенных семинарий, поступавшие в высшие учебные заведения, уступая гимназистам в знании, напр., математики и новых языков, превосходили их серьезностью развития. Прежние семинарии упрекали в рутине преподавания предметов и так называемой «зубристике»; не мало было рутины и в прежних гимназиях, а в воспитанниках, как очень хорошо известно, преобладало «баллопромышленничество»; в семинариях бывали педагоги – оригиналы: а будто их не было в светских учебных заведениях? Мы не говорим уже о той бедности обстановки, которая окружала прежних семинарских педагогов, сравнительно с преподавателями светских учебных заведений, всегда, более или менее, имевших посторонние уроки, вращавшихся в обществе, чего, за редкими исключениями, лишены были первые¹²⁵. Не говорим и о той бедности обстановки, которая окружала самих воспитанников нашей прежней духовной школы. Кто не помнит и не знает этого! Как же не грешно поэтому автору, в лице своего героя, говорить о семинарских педагогах, что они «воспитывают только медведей?» Мы воспитывались на рубеже старой и новой школы, и положа руку на сердце, можем сказать, что такой отзыв о прежних деятелях духовной школы – крайне несправедливый и обидный. Личности, в роде Адептовых, были весьма редкие исключения, да в таком роде мы даже и не знаем их; большинство же наставников, из которых некоторые живы и по настоящее время, отличались и очень хорошим знанием своего дела, и приличием в жизни, и гуманностью в обращении с воспитанниками. Чтобы взгляд наш на прежнюю школу и её представителей не показался голословным, мы приведем факт, известный в свое время всей читающей России. Когда покойный наследник-цесаревич путешествовал по России, то, прибывши в Ярославль, пожелал слушать лекции в семинарии; наставникам объявлено было об этом в 7 час. вечера. Наследник явился на другой день в 9 час. утра, сопровождаемый попечителем, покойным графом Строгановым, профессорами Бабстом и Победоносцевым (настоящим Обер-Прокурором Св. Синода). Лекции были выслушаны по двум богословским наукам и одна по психологии. Наследник слушал лекции очень внимательно и видимо остался доволен ими, благодарил наставников за доставленное ему удовольствие и вежливо с ними разговаривал, а граф Строганов прибавил при этом, что такие лекции можно слушать и в университете. Смутила только наследника и его спутников бедность тогдашней обстановки я-ской семинарии. Просим читателей сопоставить этот достоверный факт с отзывом нашего автора о семинарских наставниках «прежнего времени».

Переходим к наставникам духовной школы нового времени – преобразованной. Героя нашего, как мы видели, не удовлетворяет и наша новая школа – ни по своей обстановке, ни со стороны начальствующих лиц, ни со стороны состава преподавателей, ни по самому методу преподавания предметов. Новая духовная школа (мы разумеем здесь главным образом семинарию) возникла так недавно и настолько мы знакомы с ней по непосредственным наблюдениям, что можем говорить об ней совершенно откровенно и без всякого пристрастия. Прежде всего о внешнем устройстве преобразованных семинарий. Насколько мы знаем, преобразованные семинарии в настоящее время, по крайней мере некоторые из них, не уступают гимназиям даже по внешнему своему устройству. Не говоря о семинариях столичных, для примера укажем на известные нам семинарии: ярославскую, рязанскую, екатеринославскую и киевскую; все они весьма представительны и по внешнему своему виду, и по внутренней обстановке. Далее о лицах начальствующих. Старую школу упрекали в преобладании монашествующего элемента в семинариях, – и вот новый устав открывает возможность занимать начальнические должности в семинариях и лицам из белого духовенства, предоставив даже важные права самим корпорациям преподавателей – выбирать напр. начальствующих лиц. Наш автор не симпатизирует монашеству, хотя и не высказывает определенно, почему именно. Как нарочно, герою его пришлось поступить на службу в то время, когда ректор-архимандрит назначен был на епископскую кафедру и нужно было производить «выборы» ректора. Чего бы, кажется, лучше? Поле широкое!.. Но мы видели, с какой иронией отнесся герой наш как к процессу самих выборов, так в особенности к кандидатам на ректорскую должность. Кандидатами на ректорскую должность, по уставу, полагаются магистры духовной академии и таковых оказалось несколько в том городе, где производились выборы. Но когда Роков указал на них своему приятелю Стрелецкому, последний только плюнул, обозвав их всех «шутами гороховыми». Герой наш на это ничего не возразил. Так как, по принятому обычаю, устами своего героя говорит сам автор, то мы вправе спросить его: за что такая немилость, такое цинически-оскорбительное отношение у него к прежним магистрам? Все наличные магистры, баллотировавшиеся на ректорство, действительно представлены в таком уродливом, карикатурном свете, что могут возбудить разве только сожаление к себе, но никак не уважение. Так ли это на самом деле и почему так? Известно, что магистры – это перворазрядные студенты академии, а кандидаты – второразрядные, а какого-нибудь существенного различия между теми и другими в академии не было и не могло быть за некоторыми немногими исключениями. Но если, по воззрению автора, никуда не годятся прежние магистры, то кандидаты, разумеется, и подавно; нужно быть последовательным; но автор воздержался довести свою мысль до конца, очевидно, сознавая, что вышел бы чистейший абсурд; каким-то бельмом на глазу у него являются собственно магистры. Всех своих претендентов на ректорство, как мы видели, корпорация забаллотировала, а выбрала протоиерея–магистра из чужой епархии; но и этот не понравился ни по своему внешнему виду, ни по манерам, ни по уму. Так ли это было в действительности – мы не знаем; но так как дело здесь слишком обобщается, и так как, с другой стороны, подобные взгляды на прежнее магистерство встречаются иногда в нашей духовнолиберальной прессе, то мы позволим себе несколько остановиться на этом вопросе, чтобы несколько уяснить дело для людей незнакомых с ним.

По прежнему уставу, студенты писали диссертации на ученые степени на четвертом году своего пребывания в академии; по новому академическому уставу студенты пишут кандидатские сочинения на третьем году, а четвертый предназначается для специальных практических занятий. Как относились к этому делу перворазрядные студенты прежней академии – мы знаем по опыту; последний год для них был самый трудный; они просиживали иногда над книгами до забвения сна, до истощения сил; многие из них к концу года ходили положительно истомленными, надламывали свое здоровье, так как в тоже время нужно еще было сдавать выпускные и публичные экзамены и так как, с другой стороны, они знали, что диссертации их, кроме рассмотрения профессором-специалистом, подлежали непременно еще рассмотрению высшей духовной власти. Поэтому, если не о всех, то о большинстве диссертаций перворазрядных студентов нужно сказать, что писались они с строгой обдуманностью, и действительно выходили иногда очень солидными. Почти все они печатались в академических журналах, или выходили отдельными брошюрами; насколько серьезны были темы для подобных диссертаций, желающий может справиться, напр., в истории московской дух. Академий – Смирнова, где некоторые из них перечислены. Не такое значение имеет последний год пребывания студентов в преобразованной академии; этот год для них самый легкий, как нам случалось слышать от них же самих. Заручившись на третьем году кандидатской диссертацией и ученой степенью, дающей право на преподавание в семинарии, студенты ведут так называемые практические занятия, занимаются, может быть, и усердно, но во всяком случае свободно и без особенной ответственности, запасаются некоторые материалами для магистерских диссертаций, чтобы исполнить это дело на должности, и некоторые действительно исполняют его; большинство же так называемых магистрантов, по разным причинам, остаются при одних желаниях и стремлениях. Подобное обстоятельство случилось и с героем разбираемой нами повести – Роковым. (Не с самим ли автором?..). Как студент трудолюбивый и даровитый, он собрал не мало материалов для магистерской диссертации, ездил даже с этою целью в Москву; но, как мы видели, поездка его была неудачна. Кто тут виноват – мы не беремся решить; не беремся решить и того, насколько могут студенты нынешние писать свои магистерские диссертации на последнем году в академии или на должности; но не можем не высказать, что предубеждения нынешних магистрантов против прежних магистров не имеют достаточного основания по вышеизложенным причинам, а цинически-насмешливое отношение к ним, какое позволяет себе сам автор, бессмысленно. По словам самого автора, фальшивая нота звучала в объяснениях Рокова с тестем, когда он по приезде из Москвы, отказался писать магистерскую диссертацию и перебираться в академию, о чем прежде мечтал. Прибавим в заключение, что, может быть, нынешние кандидаты, как иногда слышится, и не хуже прежних магистров, – но зачем же стулья ломать?..

Продолжаем разбор других воззрений нашего автора на духовную школу. Роков и его приятель Славский не нашли в семинариях почти ничего хорошего ни в педагогическом складе науки, ни в составе самих корпораций.

Посмотрим на новые программы предметов, семинарскую и гимназическую. – Известно, что назначение бывшего обер-прокурора Св. Синода графа Толстого министром народного просвещения имело целью, между прочим, уничтожить, по возможности, ту духовную рознь, какая существовала между светскими и духовными учебными заведениями. С этою целью самые программы учебных предметов, учебники и учебные пособия назначены почти одни и те же как в гимназиях, так и в семинариях; в последних к словесности присоединена история литературы, которая уже существовала в гимназиях; усилено преподавание математики и особенно древних языков, изучение новых сделано обязательным; логика и психология остались, по прежнему, науками самостоятельными и, кроме того, введены новые предметы: обзор философских учений и педагогика. Богословские науки остались в прежней силе, с некоторыми частными изменениями. – Сравните же эту программу с программой гимназического курса и увидите, что она значительно шире по своему объему и серьезнее по содержанию, так что хороший воспитанник семинарии, прошедший только общеобразовательный курс, может выйти не менее развитым гимназиста, прошедшего полный курс учения. Это признано было самой высшей властью; по крайней мере, как известно, некоторое время перворазрядным семинаристам позволено было поступать в университеты, наравне с окончившими полный курс в гимназиях. Может быть, это было излишнее снисхождение к воспитанникам семинарии; тем не менее факт этот существует и по идее имеет свое серьезное основание. Если мы прибавим к этому, что семинаристы, кроме общеобразовательного, проходят еще двухгодичный специальный богословский курс; то не дает ли им это полного права стоять наравне с гимназистами, получившими аттестат зрелости, и поступать в университет без экзамена? Об этом много говорено было в печати и разрешение этого вопроса в благоприятном смысле, нам кажется, будет только делом простой справедливости по отношению к семинарскому образованию.

Роков нашел в семинарской корпорации только Адептовых да Стрелецких; почему же он почти умалчивает о других преподавателях, к которым даже не потрудился и визита сделать? Это отзывается преднамеренной недобросовестностью со стороны автора. Большинство преподавателей в преобразованных семинариях обыкновенно бывают люди молодые, более или менее способные и приличные; но о них у нашего автора говорится только как бы мимоходом. Славский сравнивает свою корпорацию с римскими авгурами; а мы знаем семинарии, где если нет полного единства в педагогических воззрениях (такое единство и невозможно), то нет и существенного разлада, что признавалось неоднократно контролирующей высшей властью. Конечно, для людей, смотрящих более на механизм устройства паровозов, члены семинарской корпорации могут представиться римскими авгурами. О вкусах не спорят. Роков указывает на действия семинарского правления, уволившего воспитанника с единицей поведения за один запах водки; но это факт единичный и ничего не говорящий против устройства семинарских правлений вообще; а то, что Роков говорит только о единственном собрании правления (по уставу их полагается не менее одного в месяц), заставляет сильно заподозревать правдивость и добросовестность автора.

Но главное недовольство героя повести и его приятеля падает на академию, которую величают они «златоглавой бурсой», которая обманула их ожидания, не дала будто бы им ничего пригодного для жизни, не удовлетворила их научных стремлений, так что большая половина студентов, при первой возможности, перешла бы в университеты. В самой корпорации академической Роков видит какой-то нравственный разлад, высокомерие старших и приниженность младших; досталось даже здесь и академическому дамству, будто бы чопорному и вовсе недоступному для студентов. Насколько все это правда? – Прежде всего мы спросим: для чего люди, подобные Рокову и Славскому поступают в духовную академию? Если нет у кого призвания в духовной науке и её интересам, то нечего и поступать в духовно-учебное заведение; если же поступили они, то почему не вышли в продолжение четырех лет? В особенности это нужно сказать о Славском, который и душу-то свою называет «черепком с керосином». По-нашему, пребывание таких личностей до окончания академического курса – положительная недобросовестность. Роков еще не вдается в крайности; он не прочь принять и священство; но его не удовлетворила академическая наука как светская, так и духовная; последнюю он, впрочем, даже как-то игнорирует. Это слишком странно. Во всяком случае, и во всех наших академиях, а равно и в той, которую он называет «златоглавой бурсой» (мы догадываемся, о какой именно академии здесь идет речь), есть серьезные специалисты как по наукам богословским, так и по общеобразовательным, специалисты, заявившие себя с лучшей стороны своими учеными трудами. Неужели ничего доброго, ничего серьезно-развивающего не вынесли наши приятели из их лекций. Автор представляет своего героя человеком умным и развитым; где же, спросим мы, он мог так развиться? Не сам же собою только он приобрёл это развитие; ему, очевидно, могла дать его та школа, в которой он обучался. Или может быть автор желал бы, чтобы академия сразу делала своих воспитанников специалистами, выходящими из стен её во всеоружии науки? Но это дело совершенно немыслимое; академии и даже университеты, где есть специальные факультеты, – только арсеналы, где каждый запасается научным оружием по мере своих сил и усердия; цель высших учебных заведений, даже специальных, вовсе не та, чтобы сразу выводить специалистов по известным отраслям знаний, а сообщить им основы научного знания, расширить их взгляд на науку, дать им известное, определенное направление; автор как будто забыл, что – ars lопда, что действительными учеными делаются люди уже в жизни, вследствие самостоятельного научного труда. В этом отношении и наши академии, наравне с университетами, вполне выполняют свою задачу. Роков говорит, что более половины студентов ушли бы из академии в университет, при первой возможности, что «университетская жизнь шире, гражданственнее». Есть здесь, конечно, своя доля правды; на то они называются университетами, рассадниками всестороннего образования. Но ведь и в университете нельзя, как известно, слушать всех лекций, а только по какой-нибудь одной специальной области; поэтому, если захотят упрекнуть академию в некоторой односторонности образования, то этот недостаток, если так можно выразиться, присущ и факультетскому преподаванию в университетах. Или, может быть, в университете лучше читаются лекции? – На это мы ответим двумя русскими пословицами, из которых первая говорит: что «в чужих руках всегда ломоть хлеба кажется больше», а другая: «хорошо там, где нас нет». Да хорошо ли еще там, где нас нет, т. е. в университете, для людей бедных, какова большая часть студентов духовной академии? Где лучше обеспечен студент материально, и следовательно имеет более возможности заниматься своим делом? В том и дело, что, в этом отношении, студента академии никак нельзя сравнить с университетским студентом. В академии студент обеспечен квартирой, столом, одеждой, обувью, бельем, даже чаем; он постоянно находится в кругу товарищей, а это имеет большое значение в деле умственного развития; все книжные принадлежности у него под руками. Ничего подобного он не найдет в университете. Стипендии даются немногим счастливцам; остальные должны жить на свои средства. А как живут на свои средства и как занимаются наукой студенты университетов, это всего лучше можно видеть из «Записок студента с.-петербургского университета», напечатанным в Отеч. Записках, кажется, за 1879 г. Г. Забытый должно быть не читал этой статьи, в противном случае он никаким образом не решился бы заставлять говорить своего героя, что большинство студентов при первой возможности перешло бы в университет.

Роков выставляет на вид нравственную разладицу в самой учебной корпорации «златоглавой бурсы»; упрекает академическое дамство в холодности и высокомерии по отношению к студентам. К науке, конечно, все это не относится; это дело личных житейских принципов и отношений. Но так как мы близко знакомы с академическим миром, то считаем своим долгом заявить, что встречаем в нем совершенно противное тому, в чем упрекает его герой повести.

Какая же окончательная судьба героя разбираемой нами повести г. Забытого? Мы видели, что он, не удовлетворись своей службой при семинарии, принял священство и сделался, по-видимому, хорошим священником, скоро овдовел и «с тоски и отчаяния» лишил себя жизни. Что хотел сказать этим г. Забытый? Прежде всего мы спросим: по внутреннему ли расположению Роков принял священство? Мы видели, что далеко не по внутреннему, а из расчетов материальных и даже как бы случайно. Вдовство для молодого священника действительно большое несчастье; но, по христианским понятиям, это – крест, посылаемый на человека Провидением, и многие, как известно, особенно люди развитые, живущие среди образованного общества, переносят его с спокойствием и терпением, находят для себя другие благородные интересы жизни, или идут в монашество, посвящают свои силы на воспитание духовного юношества и управление духовно-учебными заведениями. А наш просвещенный герой, пастырь многолюдного прихода, законоучитель гимназии, проповедник – обличитель, до того потерял голову при своем несчастьи, что не нашелся ничего лучше сделать, как покончить с собою – ядом или бритвой, – автор не договаривает, – совершенно забыв слова св. писания, что Господь не посылает искушений выше сил человеческих, но со искушением сотворит и избытие, еже возмощи нам понести...

Что же сказать вообще о повести г. Забытого? В литературном отношении она написана не без таланта, но по своему направлению – это произведение тенденциозное, с крайне односторонними, пессимистическими воззрениями на духовную школу и самую жизнь. С какою целью написана она? Кого поучить, кого вразумить желал автор? Неужели только для того, чтобы еще раз, с легкой руки Помяловского, поглумиться над духовно-учебными заведениями, над духовной наукой? Конечно, это под такт представителю глумления в нашей литературе г. Щедрину, который до сих пор не перестает глумиться над русским обществом, над русской жизнью в том же самом журнале, где напечатана и повесть г. Забытого; но Щедринское глумление давно уже многим надоело, даже опротивело. Чтобы разрушать что либо, нужно действительно носить в душе высшие идеалы жизни, любить жизнь и людей и не карикатурить действительности. Гоголь разрушал, изображая отрицательные стороны русской жизни, но он в тоже время и созидал. Диккенс в своих романах беспощадно разоблачает недостатки различных слоев английского общества, но он не карикатурит действительности; его юмор согрет самою теплою любовью к человечеству; от того к его словам всегда внимательно прислушивается общественное мнение, от того романы его имеют огромное влияние на английское общество. Мы вовсе не думаем, разумеется, сопоставлять какого-нибудь г. Забытого с великими писателями, это было бы слишком много для его чести! Мы хотим только указать, как наши современные писатели с обличительным направлением, в изображении окружающей действительности, всегда впадают в какую-то фальшь и карикатуру. Видим мы и в «Миражах» места, не лишенные известной доли правды, очерки, дышащие, по-видимому, искренностью и увлечением высшими идеалами жизни; но все это как-то неясно и неопределенно и теряется на общем фоне пессимистического миросозерцания. Читатель беспристрастный и знакомый с делом отыщет в повести эти черты правдивости, но читатели светские, какова большая часть читателей «Отеч. Записок», вынесут самое дурное и превратное понятие о духовной среде и духовной школе. Зачем же намеренно вводить в заблуждение светское общество, и без того предубежденное против духовной школы, духовной науки? Особенно это непростительно человеку, вышедшему недавно из той же самой духовной среды...

Н. Калинников

В газетах появилось известие об обстоятельстве, имеющем очень важное значение для поднятия религиозно-нравственного уровня нашего простого народа. Заведующий синодальною книжною лавкою в С.-Петербурге, И. Д. Митрополов, получил от г-на Обер-Прокурора Св. Синода собственно-ручное письменное полномочие – входить по возможности в объяснение и соглашение с настоятелями церквей и церковными старостами об устройстве, где можно, при церквах продажи для народа дешевых книжек духовно-нравственного содержания¹²⁶. Нельзя не приветствовать этой меры, которая принесет несомненную пользу нашему простому народу.

Ревнители народного образования много говорят и пишут об учреждении народных читален, о публичных народных чтениях, о вне–богослужебных собеседованиях с народом и проч. Дело доброе! И мы знаем, что в нашем обширном отечестве существуют уже по местам эти благодетельные учреждения. Теперь к этим учреждениям должно присоединиться и еще одно доброе дело – продажа дешевых книг при церквах. Эта продажа не менее, конечно, будет содействовать религиозно-нравственному развитию нашего народа, как и поименованные нами учреждения. Можно сказать даже, что эта продажа принесет ему более пользы, чем читальни и публичные чтения для народа. Полезно слушать чтение других, полезно и самому читать в библиотеке книгу; но все это ограничивается известным временем и сроком. Чтение публичное кончилось, – нужно потом соображать, о чем читано было; начнешь читать книгу, взятую из библиотеки, являются другие охотники и книгу нужно отдать. А есть своя книжка, читать ее можно, когда угодно и столько времени, сколько хочешь. Между тем такой полезной книжки, которая была бы собственностью грамотного крестьянина, по близости нельзя часто достать. Если же продажа полезных для народа книг будет производиться при приходских церквах, то для крестьян будет весьма удобно приобретать их. Книжки, конечно, будут продаваться по самой дешевой цене, и заплатить две-три копейки или даже пять-десять копеек будет нетяжело для грамотного крестьянина. Притом, он может делать выбор между книгами, – может купить себе такую книжку, которая наиболее приходится по его вкусу. А выбор будет, так как при церквах можно продавать по дешевой цене не только книги духовно-нравственного содержания, но и другие хорошие книжки, полезные и пригодные для народа, наприм., о явлениях природы, о родной земле, некоторые произведения наших лучших поэтов и проч. Имея возможность покупать книжки по дешевой цене, грамотные, по прочтении одной книжки, могут покупать другую-третью..., а вместе с тем, путем чтения, будут восполнять те сведения, которые они почерпали в школе из учебных книг и рассказов законоучителей и учителей.

На основании приведенных соображений можно безошибочно полагать, что к продаже дешевых книг при церквах с сочувствием отнесется и сам народ. Едва ли кто думает теперь, что простой народ не нуждается в книгах для чтения и что существующие народные школы не развивают у него потребности к дальнейшему саморазвитию. Если и случается, что научившиеся грамоте крестьянские дети, становясь взрослыми, забывают её, то это происходит, главным образом, от того, что по выходе из училища им читать нечего, а не от того, чтобы у них не развивалась в школе потребность к чтению книг. К тому же в самих народных школах мало книг для чтения, и при многих из них нет библиотек. Поэтому, хотя бы у учащихся в школе и развилась потребность находить удовольствие в занятиях книгою в часы досуга, но эта потребность, не находя себе удовлетворения по окончании школьного курса, проходит сама собою, и грамотные, пожалуй, даже забывают подчас грамоту. Таким образом, с уверенностью можно сказать, что успех, предприятия – продажи дешевых книг при церквах – вполне гарантирован, и потому нельзя не приветствовать, повторяем, меру, которая доставит грамотному крестьянину возможность без затруднения приобретать для себя нужные книги.

Устройство продажи дешевых книг при приходских церквах может принести народу и ту пользу, что религиозно-нравственный кругозор его расширится, праздное провождение времени значительно сократится; многие суеверные обычаи потеряют свою силу, пьянство уменьшится, и таким образом нравы улучшатся. В самом деле, чем крестьянин, кроме храма Божия и уроков законоучителя в народной школе, может восполнить религиозно-нравственное просвещение? Чем он наполнит в праздник свободные часы, остающиеся у него после богослужения? Откуда он, кроме пастыря церкви, не всегда имеющего досуг просвещать его, узнает о своих суевериях и о том, что пьянство губит человека в материальном и нравственном отношениях? Только книги духовно-нравственные и хорошие книги другого содержания могут просветлять его взгляд на Бога, мир и человека. Если крестьянин грамотен и не имеет возможности приобресть для чтения полезные книги, то что ему остается делать в праздничные дни, когда в приходе не заведено вне – богослужебных религиозных собеседований? Ему остается искать собеседников, и он идет в питейное заведение... Будь у него под руками книга, наверно можно сказать, что он, вместо того, чтобы идти в питейное заведение, пожелал бы лучше проводить время за чтением полезной книжки в семье среди родных и знакомых.

Продажа при церквах дешевых, добрых и полезных для народа книг послужила бы и вообще к развитию грамотности среди крестьян. Нам известно, что грамотные крестьяне любят, в часы досуга, почитать какую-нибудь книжку, сели она есть у них под руками, а неграмотные любят послушать чтение грамотных. По преимуществу наши крестьяне любят почитать и послушать что-нибудь от »Божественного«. Заинтересованные содержанием той или другой полезной книжки, неграмотные взрослые крестьяне и сами желают выучиться грамоте. Так как в народные школы, в будние дни, по причине хозяйственных занятий, им ходит некогда, то они иногда посещают воскресные школы, существующие в некоторых местах; по большей же части они научаются грамоте от своих детей–школьников. В пример того, как книги способствуют распространению грамотности среди крестьян можно привести следующее: попечитель училища в селе Наумовке, Белгородского уезда, Курской губернии, ежегодно в день Рождества Христова дарит ученикам Наумовской школы книги. В течение 11 лет таким путем подарено до 600 книг. Книги расходятся по крестьянским семьям, и вследствие того в наумовском обществе развилась грамотность и любознательность. Благодаря нахождению книг в крестьянских семьях, некоторые из неграмотных взрослых выучились грамоте от своих детей¹²⁷.

Мы сказали раньше, что народ получит возможность покупать себе книжки по дешевой цене, если устроится продажа их при церквах. Но может, конечно, случиться, что в иных местах трата даже нескольких копеек будет обременительна для крестьян. В таком случае можно помочь делу устройством небольших библиотек или при народных школах или при церквах, в заведывании местным священником. При этом можно бы поставить дело так, чтобы члены сельского общества пользовались даром полезными книгами, одобренными духовным и светским начальством. Книги можно бы брать на дом, на определенный срок времени, с непременным обязательством возвращать их по прочтении обратно в целости. В этом деле могли бы прийти на помощь сельским обществам денежными пожертвованиями и частные благотворители, которые этим принесли бы много добра народу. Мы думаем, что и сами сельские общества также пожелали бы открывать сельские библиотеки.

Для составления библиотек при приходских церквах и сельских училищах обширный выбор хороших и вместе с тем дешевых книг представляют–в Петербурге синодальная книжная лавка и склад книг комисии по устройству народных чтений, одобренных ученым комитетом Министерства Народного Просвещения. В синодальной книжной лавке, между прочим, продаются по дешевой цене следующие книги: Св. Евангелие на русском языке в 32 долю листа, в переплете бумажном 7 коп.; Последование ко св. причащению и по св. причащении церковной печати 5 коп., а гражданской печати 10 коп.; Канон молебный на исход души, церковной печати, в переплете бумажном 5 коп.; Двенадцать Евангелий, читаемых в св. и великий пяток на утрени, на славяно-русском языке, в переплете бумажном 15 коп., и на русском языке 10 коп.; Евангелия, читаемые во св. и великий четверток и пяток, церковной печати, в переплете бумажном 8 коп ; Из сочинений св. Димитрия, митрополита ростовского: Утешение человеку в скорби, беде и гонении, гражданской печати, в бумажном корешке 3 коп.; Об исповедании грехов и св. причащении, церковной печати, в переплете бумажном 3 коп,; отдельные брошюры гражданской печати, под названием: Канон покаянный 2 коп.; О конце добрых дел 2 коп.; Изъяснение молитвы Господней 2 коп.; О вере 3 коп.; Как христианин может утешать себя в приключающихся скорбях 4 коп.; Указание пути в царствие небесное, гражданской печати, в переплете бумажном 7 коп.¹²⁸). Не указываем других книг синодальной книжной лавки, которые продаются сравнительно очень дешево. Мы хотим только сказать, что поименованные нами книги, продаваемые при церквах, как доступные по цене крестьянину, помогали бы ему в разъяснении вопросов веры и нравственности православно-христианской. Что касается склада книг комисии по устройству народных чтений, одобренных ученым комитетом Министерства Народного Просвещения для библиотек народных училищ и публичных чтений, то эти книги, продающиеся по дешевой цене, следующие: О богослужении православной церкви, свящ. М. Соколова, ц. 8 коп.; Уничижение на земле Господа нашего Иисуса Христа, ц. 10 коп.; Жизнь Божией Матери, свящ. М. Соколова, ц. 15 коп.; Первые века христианства и распространения его на Руси, свящ. Опатовича, ц. 10 коп.; Богомольцы у святынь Киева, И. Хрущова, ц. 15 и 10 коп.¹²⁹). Здесь мы поименовали только книги духовно- нравственного содержания. Но в складе коммисии по устройству народных чтений есть дешевые книги от 2-х до 10-ти копеек и светского содержания, пригодные для чтения народа. Желающие получить сведения об этих книгах могут прочитать объявление о них, напечатанное в Сельском Вестнике, в № 4-м за нынешний год.

Кроме Петербурга, в Москве, сердце России, одиннадцать лет существует, под Высочайшим покровительством Её Величества от «Общества любителей духовного просвещения» особый по распространению духовно-нравственных книг «Отдел». Этот «Отдел» имеет обширный склад всевозможных книг, соответствующих его задаче, и при складе–магазин для продажи книг на месте и для рассылки по всем городам и селам империи, откуда бы ни поступали к нему требования; он отпускает даже и в кредит, когда есть гарантия верной уплаты. «Отдел» в настоящее время желает удешевить продажу духовно-нравственных книг. Для достижения этой благой цели, он во-первых имеет достаточное количество собственных изданий, в которых исключительно имеется в виду религиозно-нравственное воспитание простого народа. Так изданы объяснения Богослужения и значения дней, с выдержками песнопений или канонов (с русск. переводом) на все великие праздники, – на все воскресные дни св. четыредесятницы и на все дни седмиц первой и страстной; изданы брошюры, касающиеся некоторых грубых пороков, к которым склонен простой народ (пьянство, воровство, неприличное провождение праздников и воскресных дней). Во-вторых, «Отдел» входит в ближайшие сношения с авторами сторонних изданий, особенно заслуживающих просвещенного внимания и, приобретая их с значительною уступкою, отдает другим, обращающимся к нему с требованиями, по цене уменьшенной. Некоторые лица духовные и светские, а равно и общественные учреждения (волостные, напр., правления, братства), прослышав о существовании в Москве благодетельного «Отдела», входят с ним в сношения и получают книги иногда на значительные суммы. Но «Отдел» желал бы, чтобы число обращающихся к нему было гораздо больше. Его желания мотивируются исключительно духовною пользою любителей духовно-нравственного чтения. При более или менее значительном требовании книг, «Отдел» высылает печатный, подробный каталог существующих в его складе книг и брошюр.

В Москве существует также «Общество распространения полезных книг». Это общество с 1880 года расширило свою деятельность по бесплатному распространению книг; но эти книги рассылаются только в народные школы. Желательно было бы, чтобы это общество рассылало свои книги духовно-нравственного содержания в церковные библиотеки, при которых производилась бы бесплатная раздача их народу. Общество этим оказало бы большую поддержку пастырям церкви в деле религиозно-нравственного просвещения простого народа.

При устройстве продажи дешевых книг при церквах, необходимо иметь в виду и то, чтобы народ наш не оставался без руководствования в чтении их. Поэтому нужен хороший выбор книг для чтения простым людям и нужно ознакомление их с содержанием книжки прежде, чем они ее купят. В этом деле могут помочь им оо. настоятели церквей, при которых будет открыта продажа книг. Русский простой человек, всегда доверчивый к своему духовному отцу и руководителю, с охотою и благодарностью будет покупать рекомендованные и доступные ему по ценам книги. Многие оо. настоятели не решались доселе вводить при своих церквах продажу книжек по разным опасениям. Теперь эти опасения устраняются. Ревностным пастырям, совместно с церковными старостами, остается войти в этот труд никак для них нелишний, от которого они в недалеком будущем непременно увидят благие результаты.

Кстати заметим, что наш новый архипастырь, высокопреосвященнейший Платон, по прибытии своем в Киев, беседуя с представителями разных учреждений и обществ, высказывал, между прочим, мысль о необходимости издания для народа книг религиозно-нравственного содержания, написанных простым языком. Так 21 апреля, когда представлялись Владыке члены совета Свято-Владимирского Братства, он выразил желание, чтобы члены Братства заботились составлением книжек и брошюр религиозно-нравственного содержания и в числе их особенно таких, в которых бы предложено было ясное, общепонятное и убедительное изобличение так называемых нигилистических толков, успевающих, не смотря на поразительное безобразие и бесчеловечие их, приобретать губительное влияние на неопытные души в немалой степени именно от того, что все еще не видится достаточно дружного и сильно убедительного изобличения этих безумных толков со стороны всех благомыслящих людей общества. Затем 22 апреля, при посещении киевской духовной семинарии, Владыка, обратившись к преподавателям семинарии, издающим журнал «Руководство для сельских пастырей», в числе других советов, преподал и такой: «Киев стал некогда колыбелью христианства, был рассадником просвещения для северной Руси. В настоящее время как север, так и юг наш, и именно простой темный народ русский, нуждается в просвещении. Хорошо бы было, чтобы Киев не остался неотзывчивым на эту нужду народную, а особенно представители образования в нем». Следует, сказал Владыка, писать и издавать, в духе народном и народным простым языком, статьи и брошюры для чтения народа. Простота учения Спасителя должна служить образцом в этом отношении для тех, кто возьмётся за подобное доброе дело. Всякий, кому нужен будет совет, содействие мое, прибавил Владыка, продолжая речь свою к преподавателям семинарии, «может обращаться ко мне во всякое время».

Слова нашего нового Владыки, высокопреосвященнейшего Платона, относительно издания для народа книг дают нам повод сказать следующее: да поможет Господь Бог и пастырям церкви – священникам, как близко знакомым с жизнью народа и его потребностями, самим писать полезные для народа книги и распространять уже готовые полезные издания для народа, одобренные духовным и светским начальством. Мы уверены, что чтение книг, написанных нашими опытными духовными писателями, владеющими искусством излагать ясно и отчетливо, точно и определенно религиозно-нравственные истины, принесет существенную духовно-нравственную пользу нашему простому народу, чего нельзя сказать о чтении дешевых брошюрок духовно-нравственного содержания, издаваемых светскими лицами. Содержание этих последних брошюрок развивается иногда неудовлетворительно. Краткий разбор некоторых из таких брошюр был представляем по временам в «Руководстве для сельских пастырей».

В заключение наших заметок приведем слова г. Обер-Прокурора Св. Синода, разрешившего продавать при церквах дешевые книги для народа. В своей записке по этому вопросу он высоко ставит обязанность просвещения народа, и это дело милости духовной ставит выше дел милости телесной. «Пусть каждый из нас, сказано там, при всяком удобном случае старается заохотить учиться грамоте неграмотного, – молодого или пожилого, мужчину или женщину – все равно, и подарить при этом тотчас же азбуку... Пусть каждый из нас старается возбудить в грамотном охоту к чтению полезных книг духовных или хороших светских, все равно, указав и место, где можно достать их... Великое дело – дела милости телесной, но еще более – дела милости духовной».

Л.

Всех слов, бесед, поучений и речей в книге о. Левшина 96. Одни из них написаны на праздники Господские (17), Богородичные (8) и на некоторые дни святых – Архангела Михаила, Николая Чудотворца, Сергия Радонежского и веком. Параскевы (9); другие составлены на недельные – воскресные дни по Пасхе и Пятидесятнице (12); к третьей группе принадлежат слова и поучения на недели приготовительные к великому посту и как на воскресные, так и на седмичные дни св. Четыредесятницы (24); четвертый и последний разряд составляют слова, беседы, поучения и речи на царские дни, по случаю замечательных событий из жизни общественной и государственно, а также по случаю выдающихся событий и явлений в служебной жизни и деятельности самого автора и в жизни тех приходских общин, в среде которых он проходил и проходит своё пастырское служение (26).

Все эти слова, беседы, поучения и речи чрезвычайно разнообразны по своему содержанию – и неодинаковы по своему внутреннему и внешнему характеру. В словах, беседах и поучениях на праздники Господни, Богородичны и святых автор обыкновенно излагает или историю празднуемого события, или раскрывает какие-либо догматические учения, которое соединяется с празднуемым событием, или объясняет значение обрядов и религиозных обычаев, которые соблюдаются в некоторые праздники Господские, или предлагает правила христианского благочестия и благоповедения в праздничные дни. Наприм., в первых двух словах на праздник Рождества Христова он излагает учение о первородном грехе, о необходимости воплощения Сына Божия для спасения рода человеческого и о самом воплощении Искупителя; в беседе на тот же праздник, кроме наставлений догматического характера, объясняет значение православного обычая «славить Христа» не только в храме, но и в частных домах христиан, а в поучении на тот же день говорит об истинном праздновании христианских праздников. В одном из слов на праздник Богоявления излагает учение о таинстве крещения, установленного Иисусом Христом, а в другом, после догматических рассуждений о таинстве крещения, объясняет значение освящения воды на реках в день Богоявления. В одном из слов на Пасху рассуждает о спасительности крестной смерти и воскрешения Господа нашего Иисуса Христа, а в другом разъясняет значение обрядовых особенностей в пасхальном богослужении, и т.п. При разнообразии содержания, в словах, беседах и поучениях на праздничные дни предлагаются о. Левшиным не редко отвлеченные рассуждения и общие наставления, а потому мало доступные пониманию простых людей и не вполне пригодные для жизни их. Так, наприм., в одном слове на Рождество Христово проповедник, после отвлечённых догматических рассуждений о бедственном состоянии рода человеческого до пришествия Искупителя и о блаженном состоянии человечества со времён пришествия на землю Иисуса Христа, приглашает слушателей к благодарности к Искупителю и своё приглашение излагает таким образом: «Христиане! Что мы принесём Христу, благоволившему явиться в мир нашего ради спасения, – соделавшему нас из рабов греха сынами Божиими, из чад клятвы чадами благодати? Вифлеемские пастыри, услышав от ангелов о рождении Его, тотчас оставляют стада свои и приходят к Нему; восточные мудрецы, по указанию путеводной звезды, спешат к Нему на поклонение с дарами; торжественное прославление ангелов громогласно раздаётся по высоте небесной... Не должны ли и мы, – мы избалованные, оставивши, подобно пастырям, все житейские заботы, поспешить к Нему для благодарного поклонения? Не должны ли мы, подобно мудрецам восточным, принести Ему в дар наше сердце, исполненное чувством благодарности, благоговения и любви»?.. (стр.9). Столь же общее нравоучение предлагается автором и в беседе на тот же праздник. Объяснивши, между прочим, слова в церковной песни – «Христос с небес срящите», он продолжает: «Примем же и мы, христиане, участие в сретении Христа, грядущего с небес. Если Христос грядёт с небес, то и встреча Ему должна быть достойна небес, достойная сего единственного Посетителя. От нас теперь не требуются дары: злато, ливан и смирна, которые принесены были мудрецами Персидскими, по обычаю восточному, Христу, яко во плоти явившемуся Царю, но мы должны принести Ему дары из внутренней, духовной нашей сокровищницы: злато – нашу веру и любовь, ливан – славословие и благодарение, и смирну – сердечное сокрушение. Как злато – должна светиться наша вера, и вместе с тем и все мысли наши должны быть очищены так, чтобы мы в полной мере понимали, сколь много сделал для нас Спаситель, что Он один мог совершить дело искупления рода человеческого, как и действительно совершил, пришедый нас грешных спасти. Нужно, чтобы от души нашей, озарённой светом веры, изливались только усердные славословия и благодарения Ему за то, что Он, по великой милости своей, искупил нас от клятвы законной. Сердце наше, как благоухающее смирною, должно быть исполнено сердечного сокрушения, при представлении великих благодеяний Божиих и крайнего Божия снисхождения к нам грешным. Если с такими дарами, бр., откроется наша духовная сокровищница пред лицем родшагося Христа, то мы достойно сретим, – так, как и надлежит сретить небесного Посетителя» и т.д. (стр. 13). Все эти и подобные им рассуждения и наставления о. Левшина ещё были бы в известной степени доступны пониманию простых людей и имели бы руководительное значение для жизни их, если бы были изложены в более упрощенной форме, а то в логическом построении мыслей и в приёмах изложения их замечается у него некоторая искусственность, к тому же и конструкция речи у него страдает по местам длинными периодами и тяжелыми оборотами речи. Для примера выписываем начальные строки из слова на Рождество Христово: «С тем вместе, как падшему человеку правосудием Божиим изречено осуждение, милосердие Божие благовестило ему обетование об освобождении от греха, проклятия и смерти силою имеющего произойти на свет семени жены. Впрочем, Отец небесный не скоро благоволил исполнить сие утешительное обетование. Род человеческий долго приготовляем был к пришествию Избавителя пророчествами, прообразованиями и повторением в разных видах того же обетования. Кроме того, человек, чрез падение своё нарушивший закон и в последствии времени начавший уклоняться всё более и более в самовольство и развращение, и бременем своим приводить человека к сознанию тяжести греха, собственного бессилия и необходимости веры в деле спасения и таким образом руководствовать его к принятию обетованного Избавителя; егда же прииде кончина лета, когда т.е. прошло время приготовления рода человеческого к принятию обетованного Избавителя, исполнился срок подзаконного испытания, когда настало предопределенное время, – Верный в своих обещаниях Бог не умедлил послать Сына своего Единородного, дабы Он, Сам исполнявший за людей весь закон, освободил их из-под ига его, – от проклятия и смерти и ходатайством Своим приобрел всем верующим в Него право чадам Божиими быти, прияти всыновление и наследовать потерянное блаженство» (стр.6, также см. стр. 57, 68 и др.). Такая речь, переполненная множеством вводных и дополнительных предложений, ещё хороша в какой-нибудь учёной книжке богословского содержания, но никак неуместна в пастырской беседе с простыми людьми. В речи о. Левшина замечается другой немаловажный недостаток, это – так называемый, внешний библеизм: проповедник без нужды старается выражать свои мысли словами славянскими и даже целыми текстами, в полном или отрывочном их виде. Напр., в поучении на праздник Воздвижения Креста Господня проповедник задается вопросом: «кто укажет нам внутренний наш крест, который нам следует отыскать из мрака нашего забвения?» – и решает этот вопрос следующим образом: «совесть наша и слово Божие – это самые лучшие указатели. Совесть наша укажет нам, что в глубине житейских наших попечений сокрыта наша собственная крест; и слово Божие покажет нам, как отыскать его. Именно оно скажет нам, что заботе житейских попечений надо противопоставить заботу и стремление к духовному, небесному: ищите прежде царствия Божия и правды его, т.е. забудьте, отвергните всё мирское и стремитесь к духовному, тогда на скрижалях сердца вашего отпечатается крест самоотвержения; что требованию ваших страстей и поползновенности к порокам должны противупоставить духовное трезвение: якоже представисте уды ваша рабы нечистоты и беззаконию в беззаконие: тако ныне представите уды ваша рабы правде во святыню; неужели вы не знаете, яко елицы во Христа крестихомся. в смерть Его крестимся, спогребохомся убо Ему крещением в смерть. Аще же умрохом со Христом, веруем, яко и живи будем с Ним. Ведяще, яко Христос воста от мертвых, ктому уже не умирает; смерть им ктому не обладает. Тако и вы помышляйте себе мертвых убо быти греху, живых же Богови, о Христе Иисусе, Господь нашем (Рим.6:19). Тем же убо, братие, стойте на страже духовного делания и трезвитеся, воспряните и страньте, и вы явитесь со крестом, побеждающим мир и похоть вредну (стр. 79). Словом, о. Левшин выражает свои мысли языком богословских школьных систем, с примесью славянизмов и богословской терминологии, непригодным в деле собеседования со слушателями, неполучившими богословского образования: у него часто встречаются выражения – «ходить по стихиям мира, а не по Христе», «распять плоть со страстями и похотьми», «одежда правды нового человека» и т.п., которые для простых людей могут быть понятны столько же, сколько для нас слова иностранные. Правда о. Левшин желал быть в своих суждениях и наставлениях понятным для простых слушателей, как он заявляет в предисловии к собранию своих слов и поучений, но стремление его упростить свою речь подчас ограничивается только риторическими прикрасами, так что слог его речи хотя и блещет образностью и метафорами, но в тоже время отзывается многословием, набором громких и вычурных фраз, напыщенностью. Так, напр., в начале одного из своих слов на Пасху проповедник говорит: «Подлинно премилосердный Господь сотворил для нас сей день торжества и радости. НЕ приятно ли после разрушительных ветров и бурь наслаждаться благотворною тишиною? Не весело ли после мрачной глубокой ночи встретить светлый, ясный день? Но вот – смотрите – быстро промчались мрачные тучи страданий и смерти Господа нашего, коими область темная хотела было поглотить сладчайший свет Его; прошла та мрачная, ужасная ночью которая сокрыла было от нас солнце правды! Воскрес Христос, и людие, седящие во тьме и сени смертной, увидели свет велий, – увидели в Воскресшем Иисусе всесильного Победителя ада, смерти и диавола» (стр.37). Или в начале другого слова на Пасху автор так выражается: «Где теперь повсеместный, ужасный мрак греха, который скрывал от взора человеческого небо, не давая проникнуть туда очами веры и надежды? Куда девалась та непроницаемая мгла нечестия, которая доселе покрывала землю и всё растлённое человечество? Что ныне с самою адской тьмою, в которой доселе содержались все умершие от века, не исключая самых праведников? Из гроба Христова воссиял чудный невещественный свет. И так чудесно, как скоро этот свет разливается везде! Воссиявши на земле, озаривши людей, седящих во тьме и сени смертные, он исполнил собою небо и проник даже туда, куда никогда не проникали лучи видимого нами солнца – в преисподнюю» (стр.48). Бесспорно в этих и подобных местах есть доля поэтической прелести, но дело в том, что употребление образов и метафор ради красоты слога всегда вредит ясности представлений. В самом деле, какое представление составится в уме простого человека, когда он услышит от проповедника, что быстро промчались мрачные тучи страданий и смерти Господа нашего, коими область темная хотела было поглотить сладчайший свет Его, что прошла мрачная, ужасная ночь, которая сокрыла было от нас солнце правды? и т.д. Не поймет ли он буквально эти метафорические выражения? а при таком понимании, не явится ли у него путаница в представлениях и понятиях? Проповеднику лучше было бы не увлекаться цветами красноречия, а позаботиться более об удобовразумительности – общепонятности изложения: образы и метафоры хороши в речи проповеднической, но не сами по себе, а по соответствию с целями назидания, в зависимости от того, насколько ими уясняется назидающая мысль проповедника.

Впрочем, если бы мы прочитали только некоторые слова и поучений, составленные о. Левшиным на праздники Господни, Богородичны и святых, то у нас сложилось бы одностороннее понятие о них и мы высказали бы несправедливое и потому обидное для автора суждение о проповеднических трудах его. Между словами и поучениями на праздничные дни встречается у него значительная часть и таких, которые не только по частям, но и в целом своём составе имеют жизненный характер, по содержанию и изложению применены к религиозно-умственному и нравственному состоянию простого народа. В большинстве случаев проповедник, избирая предметом своего слова историю праздника, или раскрывая какую-либо догматическую или нравственную истину, или разъясняя значение какого-либо богослужебного обряда, обращается к наличным потребностям своих слушателей и с христианской точки зрения старается осветить неправильные понятия, замеченные у них, и обличить – исправить недостатки и предосудительные поступки и обычаи в их жизни. Так, напр., в поучении на первое августа, – на праздник Происхождения древ честного и животворящего креста Господня, проповедник, изложивши историю праздничного события, послужившего поводом к установлению обычая совершать первого августа крестный ход на источники и реки для освящения воды, предлагает дельные и практические наставления относительно того, «о чём христиане должны молиться, являясь не источник и, при молитвах священнодействующих, поклоняясь св. иконам и животворящему кресту Господню». «При совершении сего торжественного обряда, – говорит проповедник, – напоминающего нам о благодатной силе и небесной помощи, обретённой некогда нашими предками в святых иконах и животворящем кресте, не являемся ли мы здесь только холодными зрителями и праздными слушателями, а не творцами дела, т.е. ищем ли мы благодати обретаемой и ныне верующими во св. иконах и кресте Христовом? Так, христиане, теперешний обряд изношения икон из храма и освящение воды погружением животворящего креста, не должны мы просто почитать только церковным обрядом, напоминающим давно прошедшее событие; но, явясь на источник и, при молитвах священнодействующих, поклоняясь св. иконам, вы должны просить и молить всеблагого Господа, чтобы благодать Божия, всегда присущая св. иконам, всюду сопутствовала нам, озаряла наши ум и сердца, подкрепляла наши душевные и телесные силы..., чтобы сила креста Христова служила нам на прогнание всякого врага и супостата, чтобы наконец освященная ныне вода освятила души и телеса и простерла своё благотворное действие на всё нас окружающее – освятила наши жилища и оросила наши поля. О сём то, православные, нам теперь особенно и надобно просить Господа, поскольку с сего времени каждый из вас готовится вверить хлебные семена земле для произращения плодов на будущее время». Затем, перенесшись мыслью к тому, что с первого августа начинается обыкновенно возделывание земли под озимовый посев, проповедник предлагает своим слушателям частнейшие наставления – с каким душевным настроением они должны начинать, исправлять и оканчивать вообще всякое дело и в частности возделывание полей, одобряет обычай православных христиан с молитвою ограждать себя крестным знамением пред началом всякого дела, но порицает их поведение во время самой работы и по окончании оной (стр.64–65). Или, не менее дельные, практические наставления, вполне приспособленные к различным состояниям своих слушателей, излагаются проповедником в одном из слов на день св. чудотворца Николая. Кратко изложивши жизнь и деятельность сего угодника Божия, сказавши о ревности его по вере Христовой, проповедник продолжает: «можем ли мы, христиане, подражать святым в ревности по вере Христовой, защищая нашу православную христианскую веру? Можем и должны. Каким же это образом? Вера у нас теперь распространена, между нами утверждена и при покровительстве благочестивейших наших Государей отовсюду ограждена.Так, но в самом недре православия нет ли врагов? Есть; это наши раскольники, отделившиеся от нашей православной церкви. Не случается ли же нам бывать в беседах с ними? Вот здесь и имей ревность по вере; не склоняйся на их нелепые вымыслы, но защищай справедливость догматов и обрядов нашей церкви, и всемерно старайся устоять в правоте правого твоего верования. Опять же, братья, мы сами не делаемся ли врагами нашей веры своею жизнью и поведением»? и т.п. Потом, сказавши о кротости и делах милосердия св. Николая чудотворца и пригласивши слушателей к подражанию в делах милосердия и благотворительности прославляемого святого, автор обращается к поучаемым с такими наставлениями, которые, по своей применительности к состоянию и развитию различного класса людей, напоминают собой пастырские наставления св. Тихона Задонского. «Пример пред очами, говорит проповедник; дело значит за исполнением. Итак поревнуем святителю Николаю в делах благотворительности и милосердия к ближнему... Уделяй каждый от избытков своих меньшей братии Христовой, подобно святителю Николаю; утирай слёзы вдовиц, изыскивай случай пропитывать малых сирот...Властелин и начальник! не попускай страдать невинности, разбирай ложь и коварство, встречай льстецов, суди праведно и удаляй клеветников. Человек, приобретший опытность в делах духовных! поревнуй о спасении твоего ближнего; употребляй свой талант на благие советы и внушения своим собратьям, – уклоняющихся к пороку и нечестию старайся обратить на путь правый: малодушного вразуми, унылого утешь и ободри»... (стр.299,302). Прочитывая слова и поучения, составленные о Левшиным на дни праздничные, мы не могли не обратить внимания на особенно любимые проповедником приемы изложения мыслей. К таким приемам, обычным у о. Левшина, относится совопросительная форма изложения. Эта форма выражения мыслей придает некоторым словам и поучениям о. Левшина особенную живость, заставляет слушателей внимательнее присмотреться к своей жизни и проверить свои поступки и действия, когда проповедник касается их быта; сглаживает резкость и жестокость обличений, когда автор старается исправить недостатки, замеченные в жизни общества. Справедливость требует сказать, что у о. Левшина в некоторых словах и поучениях на праздничные дни оказывается удачными и другой любимый им способ выражать свои мысли образно и метафорами; случается, что он приводит образы, сравнения, картины, прямо – непосредственно схваченные из жизни своих слушателей и которые служат не к украшению только речи, но сообщают наглядность её, действительно помогают простым людям лучше усвоить и воспринять отвлечённые понятия. Напр., в одном слове на день архистратига Михаила, автор желает расположить своих слушателей к тому, чтобы они молили Господа о ниспослании им ангела хранителя душ и телес наших; в этих видах он представляет такую картину: «Ночные тати, духовные разбойники готовы расхитить в душе всё (доброе) без остатка. Не случалось ли ощущать вам пагубного запустения в душе вашей? Не видите ли, что семена благодатной жизни заглушаются и подавляются плевелами – склонностью ко греху деланием всякие неправды? от чего же это? От того, что враг наш, дьявол, во время нашего духовного сна, при нашей беспечности и невнимательности, как тат в нощи, вкрадывается в нашу душу и семена благочестия похищает и посеевает в нас плевелы греха. Ибо от чего между нами распри, вражда, ненависть, любомщение, недоброжелательство? От чего обиженный раздражается до того, что не может скоро примириться с оскорбившим? ОТ чего оскорбивший не ищет мира, не просит прощения у оскорблённого? От того, что враг завладел их волей и держит в своих сетях, как добычу, не даёт сердцам оскорбившего и оскорблённого смягчиться. Всматривайтесь внимательней к состоянию души вашей! Что с вами бывает, когда вы хотите сделать какое-нибудь доброе дело, когда принимаетесь за дела благочестия, думаете, например, простереть руку помощи бедному, оказать пособие больному или несчастному? Сколько тогда бывает прений и борений у вашего духа с самим собою? Какая у него является нерешительность на доброе дело! Представляется вам тогда множество благовидных, по-видимому, причин отложить то или другое дело благочестия до другого времени, и вы отлагаете. От чего же всё это наипаче бывает? Это тайный враг ваш, дьявол, вмешивается в ваши предприятия и, усиливаясь отклонить вас от благих начинаний, хочешь дать вовсе другой оборот ваших мыслям. По внушению духа лукавого, вы начинаете помышлять, – нужно ли в самом деле предпринимать то или другое доброе дело, – не нужно ли лучше отложить его, по требованию семейных или других обстоятельств, – и вы не предпринимаете» (стр.286–287). В другом слове на тот же праздник проповедник также наглядно – до очевидности, рядом примеров и сравнений, взятых из жизни, указывает напротив благодетельное влияние ангелов хранителей на погибающих грешников (см. стр. 291).

Из второй и третьей групп проповедей, помещенных в книжке о. прот. Левшина, сравнительно меньшая часть относится к не вполне удачным опытам проповедническим, в которых замечается вышеуказанных нами недостатки; большая же часть принадлежит к разряду лучших, которые по содержанию жизненны – применены к разнообразным потребностям слушателей и проникнуты живым чувством, а по изложению приспособлены к пониманию их – написаны простою, убодовразумительною для простого народа речью. В подтверждение своих слов мы не находим нужным делать выдержек из слов и поучений о. Левшина на недели по Пасхе, Пятидесятнице, на недели приготовительные к великому посту и на дни св. Четыредесятницы, так как читатели наши уже по сделанным нами выпискам из слов и поучений на праздничные дни, составленных о. Левшиным, могли составить себе более или менее определённое представление о слабых и хороших сторонах проповеднической деятельности его.

Что касается до слов, беседы, поучений и речей о. Левшина на царские дни и на многоразличные случаи, то эти проповеднические опыты его, за весьма немногими исключениями, не оставляют желать ничего лучшего, могут быть отнесены к образцовым. В них виден умный и ревностный пастырь – проповедник, который с умением входить в круг понятий и воззрений своих слушателей и в их жизнь, останавливает своё внимание на хороших и дурных явлениях в быту и деятельности поучаемых и всё обращает в дельные назидательные уроки для них, ведёт с ними истинно – пасторскую, задушевную и простую беседу, без претензий на школьную – богословскую учёность. Признаёмся, что с истинным удовольствием были прочитаны нами многие слова, беседы, поучения и речи о. Левшина на царские дня и разные случаи, как то: «слово на день рожденья (покойного) Государя Императора», « поучение на день рожденья (покойной) Государыни Императрицы», «поучение на день восшествия на престол Государя Императора Александра Николаевича» и др., «беседа к простолюдинам в один воскресный день, по случаю народного празднования после храмового праздника», « поучение к сельским прихожанам, по случаю приобретения ими колокола», « поучение к сельским слушателям, по случаю совершаемой у них, так называемой, мольбы» (поучение это направлено против суеверного почитания 12-ти пятниц), «поучение к поселянам, по случаю допущенного ими в один будничный день (16 марта) великого поста безобразного разгула на мирской сходке» (на сходке решалось дело об увольнении одного из членов общества и закончившееся повальным пьянством и смертными случаями) и мн. др. Достойно замечания, что в словах, беседах и поучениях на разные случаи речь о. Левшина, при всей её простоте, выдерживает тон строго – проповеднический (нечего уже говорить о словах, беседах и поучениях его на праздничные и недельные дни, написанных, так сказать, в строго – церковном тоне, вполне приличном кафедре проповеднической, иногда доходящем даже до крайности, – так называемого, внешнего библеизма). Эта замечательная особенность в проповедях¹³⁰ о. Левшина произошла, без сомнения, от основательного знакомства его с библией, церковно-богослужебными книгами и лучшими образцами церковного красноречия (св. Златоуст, св. Тихона Задонского и др.) и заслуживает подражания¹³¹.

П. З-н

Недавно вышла в свет книга, изданная В.Н. Хитрово, под названием: «Православный палестинский сборник» 1-й выпуск. В этом выпуске обозревается «православие в святой земле». Недаром мы, говоря о записках Хитрово о св. земле, ожидали от него более обстоятельного исследования её. Настоящий выпуск оправдал наши ожидания и представляет много исторических и современных данных о св. земле. Составитель «Православного сборника» даёт между прочим такие сведения о современных путешествия в Палестину:

«Время годичных странствований в Палестину прошло. Железные дороги и пароходы так приблизили её к нам, что на одиннадцатый день, по выезде из Петербурга, вы можете уже молиться у гроба Господня». Что касается до обширности св. земли, то «Православный палестинский сборник» дает об этом следующие сведения: вся земля обетованная простирается от севера к югу на 230 верст, а от запада к востоку на 100 верст. Преувеличено также представление о 356 тысячном населении Палестины.

Православие с четвертого до седьмого века бесспорно переживало в святой земле счастливейшие времена: тысячи пустынножителей жили в пустынях иорданских; но с седьмого века и до настоящего времени святая земля была постоянно в тревоге от войн. Магометание, египтяне, султаны и затем крестоносцы, полчища монголов и др. поражали Палестину, и все в ней разоряли и опустошали. «Но для того, говорит автор, чтобы составить себе ясное понятие о положении в св. земле православия, мне кажется необходимым изложить первоначально: что сделали и какими средствами действовали в этой стране протестанты и латинские общины».

1) Пропаганда протестантская. Первое наступательное движение на православие в Палестине сделано в 1840 году протестантской общиною, которой не было дотоль в святой земле. Правда, начиная с 1829 года, в продолжение 15 лет, приезжали в Палестину разные миссионеры английские, американские, но даже в 1835 году, кроме миссионеров, был только один европеец протестант. Уже в 1839 году протестантская миссия основалась прочно в Палестине при первом английском консуле. Автор представляет длинный список имен протестантских миссионеров и тем указывает на упорную последовательность, с какою протестантская проповедь преследовала свою цель. В 1839 году Робинзон писал: «протестанты не существуют ни в Сирии, ни в иной части турецкой империи, как отдельная община». После этого в начале 1841 года прусское правительство вошло к английскому с предложением соединиться для успехов протестантства в Иерусалиме. но единение протестантов не осуществилось. на помощь к нему явились протестантские миссионеры и колонии. В течении восьми лет, с 1860 года, число миссионерских обществ возросло с семи до семидесяти пяти, число миссионеров с 170 до 3500, число школ с 10 до 12000, с сорока тысячами учеников, наконец ежегодные доходы увеличились с трех сот до восьми миллионов рублей. В настоящее время в святой земле до 2000 протестантов. Со своими школами, в которых воспитывается до 13000 детей, протестантство может спокойно выжидать будущее...

2) Пропаганда римско-католическая. Отпадение латинства от вселенской церкви совпадает почти с началом крестовых походов. Но не смотря на временное господство латинства в Палестине, монах Пинник, паломник, в 1320 году не нашел в Иерусалиме у святых мест ни одного латинского монаха; только с 14 столетия встречаются у гроба Господня два францисканских монаха. Францисканцы в 1581 году были выгнаны из Иерусалима. Пропаганда впрочем нигде не входила ещё в расчет католиков. Но в 1768 по 1861 год францисканцами обращено было в латинство 3641 чел. С 1650 по 1850 год пособие из Европы францисканцами возросло до 75 тысяч рублей. в сороковых годах цифры эти увеличились до 130 тысяч рублей. – Следует здесь упомянуть о кармелитских монахах. После разгрома их в 1821 году Абдиллою, пашей Акрским, французский монарх Джювито Баптиста в шесть лет исходил всю Европу и Америку и собрал 120 тысяч франков. На эти деньги он выстроил одно из лучших зданий в Палестине.

Римский двор в 1848 году решил восстановить (?) латинский патриархат в Палестине, и патриархом поставили Иосифа Валергу. Он принялся за дела с терпением и умением. К нему подоспел на помощь Ратисбонн (выкрест); он предложил Валерге услуги. Патриарх не отказал, но Ратисбонн на первых порах и сам не имел денежных средств; через полгода только он получил от сестры, бывшей за племянником Ротшильда, довольно значительную сумму и постарался устроить сионскую общину сестер. Эта община, по прошествии 25 лет, теперь имеет в Иерусалиме, на страстном пути огромное здание, в котором помещаются: сама община, церковь, училище более чем для ста девочек и сиротский приют, воспитавший доселе около полутора тысяч девочек.

Для мальчиков, к западу от яффских ворот, устроен ремесленный приют на месте, приобретённом Ратисбонном у православного патриарха. Приют не совсем ещё окончен, но в будущем, по окончании его, ожидать можно более сто учащихся.

Тот же Ратисбонн в Хим-Кориме (горняя) устроил загородный детский приют. При нём, кроме церкви, есть – прачечная, булочная, перегоночная для розовой воды, мельница для оливкового масла, виноградник и сад. Большая часть горы Иоанна Крестителя подготовляется для земледельческих колоний.

Много преследований и противодействия пришлось препобедить Ратисбонну, зато и много придумано им приспособлений для достижений своего дела. Даровая раздача лекарств, бесплатные медицинские советы, вечерние классы для взрослых, устройство патронатов и детских конгрегаций под разными названиями, – всё это привлекает к католичеству многих православных.

Внешняя пышность латинских празднеств также много влияет на расположение к латинству пропагандируемых, а также праздников с церемониями бывает в Иерусалиме по нескольку в месяц. За неимением православных школ, отдают детей на воспитание в латинские школы. Само собой разумеется, что в кругу обучения в этих школах первое место занимает католический катехизис. – К деятельности Валерги и Ратисбонна присоединилось и участие многих богатых и знатных католиков.

Валерга, умирая в 1872 году, видел предначертанную им цель – окатоличение Палестины почти достигнутою. Иерусалим окружён уже был латинскими монастырями, школами и госпиталями. Латинская пропаганда простиралась даже за Иорданом и Мёртвым морем.

Последняя война России и Турцией послужила также в пользу латинянам. Они успешно пользовались притеснительным положением православных. Вот вам один из многочисленных примеров того, как устроились латинские общины в разных местах, где господствовали православные. Является путешественник в обыкновенном светском платье, сводит знакомство с шейхами, помогает больным, дарит детям мелочами и помещается где-нибудь в обедном жилище феллаха. Он является советником, утешителем и защитником феллахов. Каждого, получившего от него подарок или помощь, он считает уже членом латинской общины. Миссионер этот начинает учить детей, число их увеличивается – помещение становится тесно. Надобно выстроить дом. Приобретается земля, возводится здание для миссионера и для алтаря. Вскоре начинают класть фундамент для церкви, и выстраивают в два – не более года. Таким образом там, где не было и помину об общине, является настоящая католическая община.

В сорок лет пропаганды латиняне размножились до следующих размеров. В 1840 году латинян в Палестине было до двух тысяч человек, и до 30 латинских учреждений в разных местах святой земли, а в 1881 году число латинян в Палестине возросло до двенадцати тысяч человек, в число латинских учреждений до та пятидесяти.

В эти сорок лет протестантские и латинские общины возросли с двух до ста двадцати тысяч человек. Из них восемь тысяч отторгнутых от православия. 5000 детей воспитываются у протестантов и католиков. Половина из них православных, но все они уже отщепенцы и составят впоследствии приращение протестантских и латинских общин «Достаточно будет немногих лет, говорит составитель записок, чтобы православие перестало существовать в той именно стороне, где воссияло солнце правды и откуда свет Христова учения распространился по лицу всей вселенной».

3) Что же в это время делало православие? К сожалению на этот вопрос автор находит затруднительных ответить, по недостатку материалов. Православная в Турции община началась образовываться только в новейшее время, но исконно туземные жители были членами единой, святой и апостольской церкви. Ещё при калифах православные пользовались почти независимым управлением, под председательством патриарха, избираемого ими самими. После покорения турками в 1453 г. Константинополя, и затем – в 1517 годе Сирии, Палестины и Египта, все православные патриархаты вошли в состав турецкой империи и по местному положению Константинополя поставлены были в некоторую зависимость от константинопольского патриархата. До седьмого века в Палестине избирались безразлично в патриархи туземцы и уроженцы иных стран. Но по покорении Палестины арабами, Иерусалимские патриархи избирались исключительно из туземцев. В 1531 году, по смерти патриарха Дорофея, константинопольский патриархат возвёл на иерусалимский престол своего кандидата. Герман, назначенный кандидатом на патриаршество, был родом из Мореи. Он был первым иерусалимских патриархом после включения Палестины в территорию турецкую. С тех пор патриархи жили не в Палестине, а в Константинополе. Иные из них никогда и не видали Иерусалима. Пользуясь этим отсутствием патриархов в Палестине, католики усиливали свою пропаганду.

Православные, очевидно, должны быть хозяевами в Иерусалиме. Так восстановление храма Воскресения, в 1808 году, стоило иерусалимскому патриархату более миллиона рублей. Время греческого восстания тяжело было для иерусалимского патриархата. Поклонников не было. Пришлось продавать драгоценности ризницы. Продали сорок пудов золота и две тысячи пудов серебра. Пришлось продать с аукциона православные святыни для уплаты двухмиллионного долга. Но по ходатайству России уплата долга патриархата рассрочена была на десять лет.

В продолжение 350 летней деятельности иерусалимского патриархата, он оказал большую внимательность к интересам православия и сохранил в целости святые места до 1840 года; но с этого и до настоящего времени, по безденежью и бесконтрольности своих доходов и расходов, пришёл в упадок. Доходы с имений Грузинских и Бессарабских не поступали в патриархат. Эти имения требовали даже суммы для поддержки их. Доходы от поклонников, по крайней мере сто тысяч в год, тоже оставались в руках тех, кто получал деньги, а в святогробское братство едва поступало десять тысяч рублей. А латиняне, всё более и более укоренялись в Палестине.

В 1875 году православные подали прошение к турецкому правительству, чтобы патриархи и архиереи жили в своих епархиях, чтобы народное образование подлежало совету из туземного духовенства и местных православных жителей – и чтобы в члены святогробского братства избираемы были туземцы. Ни турецкое правительство, ни константинопольский и даже иерусалимский патриархи не сочли нужным отвечать на эту просьбу. «В конце 1880 года, говорит автор, мне пришлось проехать святую землю и вот общий результат: от Бир-Себа до Дина нет ни одной православной школы. В святой земле в храмах, которые очень бедны, нет ни священников, ни богослужения. Даже в великолепном храме св. Георгия в Лидде нет священника. За храмом смотрит простой прислужник. Если дело пойдет и дальше также небрежно и несчастно, то можно полагать, что чрез пятьдесят лет останется в святой земле только сто или двести членов святогробского братства.

Безотрадно тяжелое положение православия в Палестине. Где же ему искать помощи? – Только у Росси, защите православия ещё со времён св. Владимира. Она посылала деньги на поддержку православных храмов и монастырей от начала своих паломничеств в Палестину до 17 столетия. В 18 и 19 столетиях, после войны с Турциею, в мирные трактаты непременно включались требования для православия льгот и независимости».

Здесь автор кратко указывает на палестинских поклонников: Варлаама, игумена дмитриевского, на Феодосия печерского, на хождение в Иерусалим сорока калек перехожих. Русские люди постоянно шли в святую землю

Святой земле помолитися,

Господню гробу поклонитися,

В Ерадн реке искупатися.

Еще в 1200 году архиепископ новгородский Антоний пишет, что в храме св. Георгия он поклонился мощам русского священника Леонтия. «Той бо Леонтий трижды в Иерусалим пеш ходил». Из года в год число русских поклонников в святой земле возрастало. В прошлом столетии их было несколько десятков, в 1820 году их было дести, а в сороковых годах до четырехсот в год.

Видя такое увеличение палестинских паломников, русское правительство назначило в Иерусалим духовную миссию. Начальником её оно поставило архимандрита Порфирия Успенского (ныне епископа). Миссии дана была инструкция, но, как видно, составленная людьми, которые не умели или не хотели взять во внимание местные условия и обстоятельства. Для богослужения нужен был храм, а его у миссионеров не было в Иерусалиме. Патриархат иерусалимский по просьбе миссии дал её три лучших храма в принадлежащих ему монастырях. Но храмы эти были очень малы. Представитель миссии не мог иметь никакого влияния на греческое духовенство. Он, как архимандрит только, стоял в иерархической степени ниже всякого епископа патриархата. Наконец, главное, у миссии не было денег. На содержание её отпускалось всего только до десяти тысяч рублей в год, да и эти деньги высылались несвоевременно.

Порфирий хотел на земле уступленной нам патриархатом, выстроить дом. Два года тянулась переписка с целью – нельзя ли устроить его подешевле. Дом выстроил патриархат на свои средства и не смотря на то, что русские хотели заплатить за него, патриархат отказался от продажи. Во время крымской войны этот дом чуть не уничтожили иерусалимский паша и английский консул, но французский консул заступился и воспрепятствовал уничтожению построек.

Порфирий хотел устроить в Иерусалиме больницу для русских поклонников. Для этого требовалось затратить единовременно 1880 рублей и прибавить на содержание миссии к десяти ещё четыре тысячи рублей в год. Четыре года велась об этом переписка, но ни к чему не привела, вероятно, замечает автор, по той же причине: нельзя ли подешевле...

Патриархат с своей стороны смотрел на наших миссионеров, как на непрошенных гостей. И действительно, наша миссия, без поддержки со стороны нашего правительства, оказалась не более, как гостем иерусалимского патриархата. Один из лучших знатоков палестинских дел писал в то время следующее: «само собой разумеется, что горьких опытов достаточно было, чтобы подавить в о. Парфирие всю горячность усердия к святому и благому делу». По неимению средств действовать иначе, он посвятил себя поклонническому подвижничеству и ученым трудам, в которых он находил и утешение, и соответствующее характеру и склонности занятие. Архимандрит Порфирий для себя и для учёного мира не даром пробыл несколько лет в Палестине и других странах востока; но он и миссия, ему подчинённая, не сделали ничего и не могли сделать». (стр.80). Стремление православных к святым местам, по окончании крымской войны, проявилось с новою силою. Паломников в Палестине в 1857 году было до восьми сот, а в 1859 году до 950. По этому поводу составлена другая миссия под председательством Кирилла, епископа Мелитопольского. При нём были два иеромонаха, иеродиакона, секретарь и драгоман, и шесть певцов. Это было в начале 1858 года.

Командированный тогда же (в конце 1857 года) Мансуров указывал на необходимость учреждения в Палестине русских учреждений, независимо от иерусалимского патриархата. Покойный Государь Император и великий князь генерал-адмирал приняли участие в палестинских делах. По их инициативе, и от правительства собрано было, с 1858 года по 1871 год, более миллиона рублей, учреждена была палестинская комиссия, под председательством великого князя генерал-адмирала. Преосвященному Кириллу не нравилась эта комиссия, и он вследствие неопределённой инструкции данной миссии считал себя единственным хозяином русско-палестинских делю. Тем не менее комитет сделал много полезного для русских богомольцев. Он в том месте, на котором возведены были два дома для восьми сот богомольцев, устроил госпиталь на сорок кроватей, дом духовной миссии с домовой церковью и обширный собор. им приобретены были два места в Иерусалиме, место у дамасских ворот, дом для русских поклонников в Каифе и Назарете и место в Айн-Кариме. Но с назначением генерал-адмирала наместником царства польского, по отъезде его в Варшаву, палестинский комитет передан был в ведомство министерства иностранных дел.

Нынешнему начальнику нашей духовной миссии в Палестине, архимандриту Антонину (Капустину), удалось закрепить за Россиею земельные участки в разных местах Палестины и соорудить в них приюты и церкви для православных поклонников. Надобно заметить, что на постройку этих сооружений не получено от русского правительства ни одной копейки. Но не смотря на это, православие в Палестине в безотрадном положении, хотя всё таки гораздо лучше прежнего. По крайней мере три тысячи русских поклонников, посещающих теперь Палестину, имеют приют и слушают русское богослужение, «а место близь гроба Господня, находящееся в заведывании нашего палестинского комитета, остаётся таким же заглохшим пустырём, как и 25 лет тому назад».

Автор заметки свои о православии в Палестине оканчивает следующими знаменательными словами: «что же следует делать православным в будущем? – Не говорю о будущем и потому припоминаю девиз: сила не в силе, сила в любви. Если же будет любовь, то сердце всегда верно подскажет, что и как сделать».

К. Думатрашков

Священник полтавской епархии Тимофей Гиренко напечатал следующий рассказ, как он лечил деревенских детей от гнилой жабы или как иначе называется эта болезнь – от дифтерита. Болезнь эта очень жестокая и губит много детей во многих губерниях, а средство, которое употреблял священник, очень простое и действительно помогает во многих случаях.

«24 ноября минувшего года я погребал трех детей разом у братьев Карпа и Назария Синеруких. По признакам на телах видно было, что двое покойников умерли от дифтерита. Совершив погребение, я зашёл в избу Назария, где оказалось четверо детей мальчиков больных дифтеритом: один из них, Феодосий, имел совершенно распухшую шею, дурной запах изо рта, сильные налеты во рту, тусклость глаз, отсутствие возможности глотать и невнятно говорил. Сознаюсь, глядя на него, я думал, что он умрет прежде своих братьев. Сознавая своё бессилие облегчить страдание детей, мне с прискорбием пришлось оставить избу, в которой четыре жизни были уже в объятьях смерти. Но при этом я посоветовал жене Синерукого и всем, кто там был, попробовать лечить больных водяными парами и рассказал, как это делать. Совершив обычное поминовение покойников, Синерукая принялась за лечение живых ещё детей: нагрела несколько горшков воды, и по невозможности приспособить больных для вдыхания паров в лежачем положении, как я советовал, усаживала их вокруг горшка с горячей водой, а их головы покрывала рядном. Это продолжалось с перерывами целую ночь и следующий день. Детям было трудно сидеть, они горько плакали, но мать на это не обращала внимания, и если головы освобождались из-под рядна, она снова их покрывала. Переносить это больным детям было весьма мучительно, но за то они выздоровели. Посетив дом Синерукого пред Рождеством, я осмотрел мальчиков, и нашёл, что у самого меньшего из них был ещё слышен дурной запах изо рта. Над ним было повторено тоже действие, и он теперь здоров, как и его старшие братья. Весть о том, что «батюшка вылечил у Синерукого детей» – разнеслась по приходу. Многие сами занимались уже лечением по тому же способу, а одна солдатка из другого прихода сочла за нужное явиться ко мне за советом. Со слезами на глазах передала она мне, что единственная шестилетняя дочь заболела «обкладкой» (простонародное название дифтерита) и опухоль из-за левого уха уже идет к горлу. Я посоветовал ей тот же способ лечения, что и Синерукой, и девочка её выздоровела».

(«Сел. Вест.»).

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 12 августа 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

тип. Г.Т. Корчак-Новицкого. Михайлов. ул., собств. дом.

(Библиографическая заметка).

Первое издание этой книги, вышедшее в свет в 1832 году, долгое время пользовалось заслуженною известностью, как первый капитальный труд по исследованию духоборчества, и даже сделалось предметом легендарных сказаний в нашей литературе по расколу. В 1857 году г. Мельников в своей записке о расколе, составленной для В. К. Константина Николаевича, писал об этой книге следующее: «Замечательно, что профессор киев. дух. академии Новицкий, по напечатании своего сочинения о духоборцах, имел прискорбие принимать депутатов от разных толков молоканства, которые благодарили его за то, что он в своем сочинении сделал рациональный свод их верований, которого они прежде не имели. Сведя в систему духоборческие верования, Новицкий, конечно, опровергает их; но, к сожалению, система духоборцев и молоканов пришлась ему не по силам. Молокане скупили все издание этой книги. Книгу запретили, и она теперь продается по 50 р. серебром за экземпляр». Теперь сам автор этой книги, бывший тогда студентом академии, опровергает эти вымыслы, утверждая, что он и во всю жизнь свою не видал ни одного молоканина и духоборца и никогда не слыхал о запрещении своей книги, одобренной бывшим ректором киевской академии Иннокентием (Борисовым) и митрополитом Евгением, и восходившей на рассмотрение и Св. Синода. Но г. Новицкий не отвергает, что его книга могла покупаться слишком дорогою ценою, так как она издана была правлением академии в небольшом количестве экземпляров, – и духоборцы узнали о ее появлении в свет уже тогда, когда все ее экземпляры были распроданы. Во всяком случае, приведенная г. Мельниковым легенда знаменательна, как невольная рекомендация важности содержания книги.

В течение 50-ти лет после первого издания книги многое должно было измениться в судьбе духоборцев и много явилось нового материала, и потому первое издание устарело для нашего времени и заменено вторым, переделанным и дополненным рукою самого автора. В этом втором издании г. Новицкий провел далее историю духоборчества в России, сделал обзор критических заметок на первое издание его книги, появлявшихся в разное время, и наконец изложил духоборческое вероучение, воспользовавшись всеми важнейшими материалами, явившимися после первого издания. Но общий план исследования и воззрение на предмет в новом издании остались прежние, за небольшими исключениями. К числу последних относится, между прочим, поправка автора относительно взаимного отношения между духоборчеством и молоканством: тогда как в первом издании он производил эти секты из одного общего им источника, – во втором издании он доказывает, что обе эти секты, при наружном сходстве, отличаются друг от друга и по своему происхождению, и по внутреннему существу учения. Духоборцы и молокане равно отвергают таинства церкви и все ее постановления, всю наружную сторону религии. Но в самой основе молоканского и духоборческого вероучения положены существенные различия, непримиримые между собою. Различий этих два: во-первых, духоборцы невысоко ценят св. писание; они руководствуются в своих верованиях тем, что возвестили им отцы их, то есть человеческим преданием, и притом не писанным, а хранимым единственно в памяти и сердцах; напротив того, молокане держатся исключительно св. писания, как руководства в их религиозных понятиях, хотя изъясняют его односторонне и потому ошибочно; во-вторых, духоборцы признают преимущественное пребывание божества лишь в своем духоборческом роде и считают себя внутренним храмом этого божества, а потому весь наружный культ богопоклонения считают совершенно ненужным для себя, или – что тоже – отрицают всю внешнюю сторону религии с своей субъективной точки зрения; напротив того, молокане признают самостоятельное существование Бога, как духа, и отрицают таинства церкви и всю ее внешность с объективной точки зрения на основании лишь текста св. писания: «Бог есть дух, и поклоняющиеся ему должны поклоняться в духе и истине» (Ин.4:24). Различно, как увидим, и происхождение этих сект.

Г. Новицкий избрал предметом своего исследования собственно духоборцев и их учение, хотя, в виду частого смешения их у наших писателей с молоканами, нередко касается и последних.

Проявления сектантства, схожие с духоборчеством, давно существовали в России в форме хлыстовщины. Но тогда как у хлыстов откровение духа есть нечто навеваемое извне и достигается посредством скакания, прыжков и т. п., – по учению духоборцев, внутреннее откровение есть постоянное в них явление вследствие пребывания в их душах божества. Более достоверная и последовательная история духоборчества начинается с 40–50 годов прошлого столетия. В это время по рассказам духоборцев, появился в харьковской губернии, в селении Охочем, некто иностранец, называвший себя отставным прусским унтер-офицером. Долгое время, обитая между поселянами, он успел наконец приобрести их расположение и доверие и наконец сделался у них и наставником веры. В зимние вечера, свободные от занятий, первоначально привлекая к себе любопытных, конечно, рассказами о странах далеких, он мало-помалу начал сообщать им свои мысли о вере. Явные успехи его в этом деле и просьбы убежденных им заставили его остаться здесь навсегда. Не имея постоянного жилища, он переходил для своего жительства из дома в дом, но до конца своей жизни никогда не изменял своему образу действия. Полагают, что этот иностранец был квакер, и. ч. образ его жизни и правила, какие он проповедовал, совершенно согласны с духом учения квакерского. После иностранца в селе Охочем появилась новая личность (1750–75), весьма замечательная между духоборцами. Это Силуан Колесников, живший в селе Никольском, екатеринославской губернии. Даровитый от природы, умевший читать и писать, он полюбил чтение, может быть, и случайно попавшихся ему мистических сочинений, с их точки зрения стал смотреть на предметы религии и объяснять события св. писания. Когда же познакомился с учением иностранца квакера, которое из соседней харьковской губернии легко могло перейти в екатеринославскую и которое тоже заключало в себе мистический элемент, то не мог не отнестись к нему сочувственно. Усвоив себе некоторые квакерские понятия, он слил их со своими воззрениями на религию и таким образом сделался первым организатором и проповедником духоборческого учения в собственном смысле. По показанию екатеринославских духоборцев, в доме Колесниковых они читывали, между прочим, «Ключ разумения» – мистическое сочинение Эккартсгаузена, у которого Силуан видимо заимствовал некоторые из мистических своих понятий. Кроме того, в его учении заметно также и влияние франкмасонства. Он организовал в екатеринославской губернии несколько общин нового своего учения, жил до глубокой старости, как пастырь среди нового своего стада, а сыновьям его, Кириллу и Петру, оставалось только поддерживать в его последователях духоборческое учение в том виде, в каком оно было уже намечено их отцом. Но в своем дальнейшем движении оно вскоре было дополнено новыми элементами и на данной основе изменилось в частностях. Эти новые элементы привнесены были в духоборческую секту или под давлением преследований, каким подвергалась она от правительства, или же вследствие распространения секты по другим губерниям и смешения с другими подобными учениями и сектами. Первой из этих причин обязано происхождением «Исповедание учения духоборцев екатеринославских», составленное в 1791 году, а второй – дальнейшее развитие духоборческого учения в тамбовской губернии.

В конце «Исповедания учения духоборцев екатеринославских», 1791 г., видно, что екатеринославские духоборцы, преследуемые за свое учение и частию заключенные в темницу, желая оправдать себя пред начальством, составили это исповедание для подачи его бывшему тогда екатеринославскому губернатору Каховскому и просили его передать это показание их на рассмотрение высшему начальству. В нем духоборцы говорят от имени своего общества, показывают, что заимствовали это учение от жившего в одной с ними деревне Никольской старика Силуана Колесникова, а потом от детей его Кирилла и Петра, и извиняются в неуменьи излагать свои мысли надлежащим образом. А между тем изложенное в этом исповедании учение представлено в хорошем порядке; в нем повсюду встречаются ученые разделения и термины, у простого народа неупотребительные и едва ли понятные для него, мысли и суждения самые тонкие и проч.; замечательно еще то обстоятельство, что в этом изложении попадаются слова малорусские, напр., губить вместо терять, казать вместо говорить, ратовать, будьмо и т.п., тогда как Колесниковы и их екатеринославские последователи были из великороссов. Все это приводит автора к предположению, что, по всей вероятности, составителем этого духоборческого вероисповедания был малороссийский философ Сковорода, к которому идут все указанные черты этого изложения. Народный учитель, в сермяге простолюдина, он был доступен всякому, кто имел в нем надобность. Бедняк по доброй воле и убеждению, он легко мог принять на себя труд бескорыстной защиты духоборцев «в темнице сидящих». Своими сочинениями, своим воззрением на внутреннюю сторону христианства и своим объяснением св. писания в фигуральном смысле он мог возбудить доверие к себе в духоборцах, которым всего сподручнее было обратиться именно к нему для изложения их учения и защиты пред начальством. Но кто бы ни был составитель этого исповедания, по всей вероятности он старался быть верным духоборческому учению, хотя и наложил на него свою личную печать. «Гораздо справедливее допустить, – говорит О. Новицкий, – что составитель, узнав от духоборцев основные пункты их вероучения, старался и передать их на письме, но развил и разработал их по-своему. Те мнения, которые были ближе к его личным убеждениям, он развил с особенною полнотою; таково иносказательное толкование событий древнего и нового завета, высокое значение внутреннего христианства и бесполезность одной лишь внешней стороны его, ничтожество мира с его увлечениями и страстями и строгость нравственных требований. Напротив, те духоборческие воззрения, которые или не сходились с его взглядами, как напр. понятие о св. Троице, или неудобны были для представления начальству в их резком виде, как напр. понятие о равенстве всех людей и отрицание предержащих властей, постарался видоизменить и смягчить». Вследствие этого «Исповедание» это едва ли могло иметь решительное влияние на дальнейшее развитие духоборческого учения.

Заметнее отразилась на духоборческом учении судьба его в тамбовской губернии, куда перешло оно из екатеринославской губернии еще в XVIII веке. В 1802 году тамбовские духоборцы, спрошенные в Александро-Невской лавре о первоначальном происхождении секты их, указали на Малороссию, как на первый рассадник учения, ими принятого, и уверяли, что разные лица, в различные времена приезжавшие к ним из Украины, принесли к ним это учение и уже давно распространили здесь свой образ мыслей о вере. Около 1775–85 г. появился в тамбовской губернии в селе «Горелом», тамбовского же уезда, на север от Тамбова по дороге в Моршанск проповедником и распространителем духоборчества Побирохин, человек богатый, оптовый торговец шерстью, который на широкую руку вел торговые обороты в уездах соседних губерний. Среди народа он известен был как большой начетчик, любивший рассуждать преимущественно о делах веры. Раз, возвратившись из своих торговых поездок, он вместе с деньгами привез и новые религиозные понятия, духоборческие, к которым прибавил от себя некоторые из элементов ереси людей божиих или хлыстов, довольно распространенных в тамбовской губернии. Он стал учить, что спасение идет не по книге, а по духу и от духа, что хранится оно не в Библии, а в «книге животной», в живой памяти, что Св. Троица нераздельна, и что Иисус Христос есть не иное что, как божественный разум, который переселяется из одних избранных в других и наконец поселился в нем самом – Побирохин, который в этом смысле называл себя сыном божиим. Для большей наглядности такого значения своего, он, по примеру хлыстов, избрал себе из своих последователей 12 апостолов, названных им «архангелами», и затем еще 12 так называемых «смертоносных ангелов», которые обязаны были преследовать отступников от духоборчества. К этому, вероятно, сам. Побирохин прибавил элементы учения анабаптистов или меннонитов. Таковы – самые резкие отзывы против крещения младенцев, предубеждение о безгрешности своей церкви, также, что и у анабаптистов, общность имущества, простирающаяся даже на детей, и дерзкие отзывы о светских властях, как бесполезных в царстве I Христовом. Образ молений в собраниях, образ бракосочетания и погребения те же, что у анабаптистов; наконец, и домашний образ их жизни напоминает этих же сектантов более, чем квакеров. Пропаганда Побирохина привлекла к нему многих последователей, к числу которых временно принадлежал и зять его, крестьянин Семен Матвеев Уклеин, собственно принадлежавший к молоканской секте. Под старость Побирохин «задурил» и в мечтаниях своих доходил до крайнего самозабвения и ослепления. Он предан был суду и сослан с детьми и некоторыми из его апостолов в Сибирь на поселение. Но место Побирохина, как коновода секты, не осталось праздным и вскоре занято было отставным капралом гвардии Савелием Капустиным, который в истории духоборчества имел огромное значение и стоял на такой высоте, до которой не подымался никто другой из духоборческой среды. Он появился на своей родине в селе Сысоеве (Рыбное то же), а затем и в Горелом, около 1790 года, вскоре женился и, чтобы дети его не были военными кантонистами, отправил свою беременную жену к тестю своему Никифору Калмыкову, с тем, что если она родит сына, то сочтет его сыном тестя. Рожденный около 1792 г. от жены его сын Василий действительно был назван по спискам сыном однодворца Никифора Калмыкова; а у этого Василия в 1816 году родился сын, стало быть внук Савелия, Ларион. Тотчас по возвращении на родину, Капустин заимствовал духоборческое учение Побирохина и вскоре сделался ревностным и влиятельным его распространителем, еще более развив мысль Побирохина о душе Иисуса Христа, переселяющейся в избранных людей между духоборцами. «Таким избранником среди их, – учил Капустин, – недавно был Силуан Колесников, которого, быть может, многие из вас лично знали. Он действительно был Христос, как в настоящее время я». Это высокое свое значение он хотел закрепить и за своим потомством: он предсказывал, что после его смерти душа Иисуса перейдет в его сына и потом во внука Лариона. Кроме дальнейшего развития в учении духоборцев мысли Побирохина о душе Иисуса и практического применения этой мысли к самому себе, Капустин, в качестве духоборческого Христа, основал духоборческую общину сначала в тамбовской губернии, а затем окончательно на «Молочных водах», в нынешнем мелитопольском уезде. Анабаптические понятия, усвоенные Побирохиным теоретически, он ввел в практику. Так, понятие об общности имений он первый сделал действительностью; образ анабаптических молений, анабаптические обычаи при браке, погребении и проч. установил между духоборцами на практике, которая, кажется, с тех пор удерживается между ними и до сего времени. Но практическое осуществление духоборческих начал в духоборческой общине последовало несколько позже, при благоприятных для секты обстоятельствах, и не в тамбовской губернии, а в бывшей таврической.

Благоприятные для духоборчества обстоятельства последовали в царствование Александра I, в период увлечения высших слоев русского общества мистическими идеями запада, с которыми духоборчество имело некоторое сродство. В 1801 году сенаторы Лопухин и Нелединский–Мелецкий, ревизовавшие слободско-украинскую губернию, доносили из Харькова Государю Императору, между прочим, следующее: «Из всех селений здешних духоборцы, где они есть, и некоторые из Новороссийской губернии были у нас, Всемилостивейший Государь, и все изъявили желание отделиться в особое поселение, не назначая никаких себе к тому мест, и в оных, как и в нужном им для того вспоможении, совершенно предаваясь всемилостивейшей воле Вашей». Мысль эта о переселении духоборцев в одно отдельное место соответствовала намерениям Александра I защитить их от нелюбви народной, а народ православный от соблазна, а потому в 1802 году Высочайше указано было духоборцам слободско-украинской губернии место для нового поселения их в таврической губернии, мелитопольском уезде, по течению речки «Молочной», где оставались обширные, плодородные, но незаселенные места, получившие от речки название «Молочных вод», в соседстве колонистов–меннонитов. Первыми переселенцами на «Молочные воды» были возвращенные из Сибири духоборцы слободско-украинской и екатеринославской губернии, именно 30 семейств в количестве 296 душ; в числе их был и старший сын Силуана Колесникова Кирилл Колесников, упоминаемый впоследствии как наставник в среде духоборцев. Вслед за ними, с Высочайшего разрешения, стали переселяться на «Молочные воды» и тамбовские, и воронежские духоборцы, и в 1805 году тех и других переселилось 494 души. Вместе с ними прибыл сюда и Капустин. Сын его Василий, названный по спискам сыном однодворца Никифора Калмыкова, под этим именем также перешел сюда вместе с нароченным своим отцом Никифором Калмыковым, который считался в числе 25-ти духоборческих наставников, бывших под властию зятя его Капустина. На «Молочных водах» Капустин основал главную слободу «Терпение» и взял в свои руки управление всеми делами общества, как пророк, или Христос духоборческий. Вскоре мелитопольские духоборцы уравнены были в правах с колонистами меннонитами и пользовались льготами, каких не имели православные. Счастливая судьба мелитопольских духоборцев пленяла не только их единомышленников, но и православных, которые объявляли себя духоборцами и, по их прошениям, переселяемы были на «Молочные воды». Последними переселенцами сюда в 1824 году были 54 человека из казаков войска донского, впавшие в духоборчество. В 1826 году Император Николай I утвердил положение комитета министров и мнение председателя департамента законов государственного совета, а именно: «донских казаков, впадающих в духоборческую ересь, вместо таврической губернии переселять вне настоящих пределов кавказской области близ новой линии наших укреплений и притом со званием и обязанностью казаков. Польза этой меры очевидна: пересылаемые за пределы кавказской области, находясь всегда противу горских народов, по необходимости должны будут оружием защищать свое имущество и семейство, а другие, видя такое употребление духоборцев, будут воздерживаться от вступления в духоборческую ересь». Наконец, и сами мелитопольские духоборцы, вследствие беспорядков, обнаружившихся в их обществе по смерти Капустина († 1820 г.), и дознанных уголовных преступлений, переселены были в 1841–5 г. с «Молочных вод» и водворены в закавказской провинции под строгим надзором. От этого переселения освобождены лишь те, которые захотели бы возвратиться в лоно православной церкви. Значительное число духоборцев предпочло остаться на месте, подчиниться предложенному условию обращения в православие; 26 душ в самом начале предложения вступили в недра православной церкви. А некоторые возвратились с места их высылки, где положение их вообще оказалось довольно затруднительным, и подчинились тому же условию. Всех мелитопольских духоборцев, переселившихся за Кавказ, было немного больше 4000. В числе первых переселенцев за Кавказ был и Иларион Калмыков, который и умер в 1841 году в Ахалцыхе. Он оставил после себя двух малолетних детей – последнюю надежду духоборцев. Они надеялись, что один из них, достигши 30-летнего возраста, пойдет по следам своего прадеда и откроется в качестве Христа; а между тем, в ожидании этого, стал заправлять духоборцами за Кавказом некто Левушка; но и он сослан был в Сибирь. Как ни тягостно было для мелитопольских духоборцев переселение, но и за Кавказом, по словам г-жи Филиберт, они живут теперь зажиточно. Г. Максимов в своей статье «За Кавказом» замечает, что «тамошнее начальство хвалит в молоканах и духоборцах их готовность к исполнению всяких законных требований, и что во всех закавказских молоканах и духоборцах ясно видится необыкновенные русские люди».

Что касается молокан, которых большею частью смешивали и смешивают с духоборцами, то о них г. Новицкий говорит в своей книге только мимоходом. А между тем молоканская секта более духоборческой интересна для нас по предполагаемым близким связям ее с нынешними штундистами. У г. Новицкого находятся следующие сведения о молоканах. «Вера наша», – говорили молокане Н. И. Костомарову, – «пошла на Руси от Матвея Семеновича; он жил давно, назад тому лет 300, при царе Иване Грозном, и был замучен». Упоминаемый ими Матвей Семенович должен быть не иной кто, как Бакшин, осужденный в 1555 году в Москве. У молокан давно также имеются так называемые «надписания», т. е. тексты св. писания, подобранные преднамеренно и сопоставляемые несогласно с подлинным их смыслом, но тем не менее составляющие основание молоканского учения; эти «надписания» или тексты унаследованы ими от того кальвинского учения, которое около 1713 года упорно было защищаемо стрельцами под начальством лекаря Димитрия Евдокимова Тверитинова или Дерюшкина, осужденного на последнем российском соборе в 1714 году. А молокане закавказские, вышедшие из Тамбова, по свидетельству г. Максимова, производят свою веру молоканскую от более позднего наставника, от Семена Матвеевича Уклепна, современника и зятя Побирохина. Некоторые полагают, что под руководством Уклепна в тамбовской губернии около 1780 года секта молокан выделилась из секты духоборцев и по отзыву самих молокан выделилась будто под влиянием пропаганды крестьян, отданных в военную службу и долго находившихся в плену между протестантами за границей во время семилетней войны (1756–1763 г.). Но эта секта существовала уже гораздо раньше 1780 г., раньше и получила даже название Молокании, именно в донесении Св. Синоду 1756 году. Уклеин только объединил тамбовских молокан, живших в разных местах, и распространил свое учение в нескольких соседних губерниях. По некоторым соображениям можно полагать, что до прибытия в село Горелое он был уже молоканином и выдавал себя за православного из опасения преследования. Когда же ему полюбилась дочь Побирохина (на которой он и женился, хотя был уже женат), то, желая снискать его благорасположение, он прикинулся последователем и ревностным помощником его. Может быть, Уклеин заимствовал от Побирохина некоторые частности своего учения, дотоле неизвестные молоканам, как например о равенстве людей, ненадобности мирских властей, непозволительности присяги и войны, о неравенстве лиц св. Троицы, о духовном (а неплотском) воскресении людей, и проч.; но в самых принципах их учения существовало коренное различие. Уклеин, как молоканин, в основу своего учения полагал Библию, но объяснял ее рационалистически, а Побирохин, как духоборец, ставил внутреннее просвещение выше священного писания и Библию называл хлопотницею. Вследствие такого различия, духоборцы и молокане всегда и везде враждовали между собой. Когда молокане, смешиваемые правительством с духоборцами, в 1804–5 годах присылаемы были на «Молочные воды» под именем духоборцев, то мелитопольские поселенцы решительно отказывались принять их в свою общину, и пришлось поселить их отдельно между меннонитами и татарами. Но впоследствии времени и само молоканство распалось на несколько враждебных друг другу толков – тамбовский, владимирский, донской, – и молокане закавказские, последователи Уклеина, не хотят иметь ничего общего с молоканами из Саратова и с «Молочных вод». Тамошние старики, покачивая головами, с тяжелым вздохом говорят: «поползло вкривь и вкось все наше молоканство»!

Вот и все существенное содержание заметок г. Новицкого о молоканстве! Но мы не имеем права винить автора за эту краткость, объясняемую тем, что специальною задачею его было изложение истории и учения одной духоборческой секты, а не молоканской вместе. Не вдаваясь в рассмотрение подразделительных видов русского сектантства, автор скорее расположен к философскому синтезу в своих взглядах на русское отщепенство и действительно указывает духоборчеству и молоканству надлежащее место в числе ересей и расколов в русской церкви. «В ряду различных сект, существующих в России, – говорит он, – духоборчество, как и молоканство, составляет противовес старообрядчеству; но как крайности большею частью сходятся, то и эти противоположные себе секты приводят почти к одинаковым результатам. Старообрядцы, замкнувшись во внешнюю обрядность и придерживаясь лишь мертвой буквы, мало-помалу утратили понимание истинного христианства. Духоборцы, заявивши себя борцами духа, но отвергнув не только обрядовую внешность, но и таинства церкви и самые коренные основы христианского учения, утратили не только истинный дух христианства, но и само христианство. Еще в 1814 году Св. Синод, как главный представитель нашей церкви, объявил, что секта эта находится вне всякого установленного исповедания христианской веры и есть не что иное, как только невежественное уклонение от православия и правил, утвержденных церковью».

П.

(Библиографическая заметка).

В нынешнем году вышла в свет книга известного нашего русского педагога барона Н.А. Корфа, краткое заглавие которой выписано нами¹³³. Барон Корф, известный ревнитель народного образования, издавший много педагогических сочинений в руководство народным учителям и детям, учащимся в народной школе¹³⁴, теперь обратил внимание на воскресные школы, которые могут принести несомненную пользу в деле распространения просвещения между низшими классами народа.

Воскресная школа у барона Корфа называется «повторительною». Это значит, что она может возникнуть только в тех селах и городах, в которых ежедневное народное училище уже просуществовало три или четыре года. В эту школу допускаются лица всех возрастов и не только окончившие курс в народном училище, но и те из учившихся, которые, не доучившись, оставили ежедневную школу грамотными. Кроме того, сюда могут поступать даже такие лица, которые, умея кое-как читать, не умеют писать. Обучение в воскресной повторительной школе должно происходить в здании начальной народной школы, располагающей пособиями при обучении лиц, посещающих эту школу по воскресеньям.

При поступлении в воскресную повторительную школу, учащиеся распределяются по классам по степени беглости чтения, так как степени беглости чтения, свидетельствующей о том, что воскресник читает дома, обыкновенно соответствуют и успехи в письме и счете, и общее развитие; к тому же в чтении успехи достигаются всего медленнее, а потому плохой вать хорошего в течение всего учебного года воскресной школы, который рассчитан для села бароном Корфом всего на 20 воскресных учебных дней, сообразно пятимесячному зимнему учебному году сельской ежедневной школы. Этот расчет сделан в виду самой неблагоприятной обстановки обучения в селе. Если распределить по отделениям поступающих в воскресную школу, учившихся в ежедневной школе лет пять – десять тому назад, то на все число являющихся в эту школу, примерно, окажется четвертая часть всего бегло читающих по-русски, которые и образуют III-е или старшее отделение воскресной школы; они в состоянии будут бегло и сносно грамотно написать не только под диктовку, но и на легкие темы, также сумеют по арифметике сделать сложение и вычитание и написать число до десятков тысяч включительно. Читающие не совсем хорошо, хотя бы и сознательно, образуют II-е или слабейшее отделение воскресной школы, которому предстоит улучшить чтение и письмо в воскресной школе и научиться счету. В числе поступающих в это отделение найдутся и такие, которые не могут идти в уровень с плохо читающими и которые даже не умеют писать, – они образуют приготовительный класс или I-е отделение воскресной школы. Таким образом, по мысли барона Корфа, воскресная повторительная школа должна состоять из трех отделений.

Кто же будет преподавателем в воскресной повторительной школе? Барон Корф говорит, что полным хозяином в этой школе должен быть сельский учитель, а помощниками ему могут быть учащиеся в старшем отделении, которых он назначает по очереди для обучения во II-м и I-м отделении. Впрочем он надеется, что в тех местностях, в которых есть интеллигентные люди, найдется немало желающих, с соблюдением законных условий, пособить учителю начальной школы в обучении лиц, посещающих повторительную школу по воскресеньям. Также он надеется, что во многих местностях священники выразят готовность каждое воскресенье посвящать полчаса преподаванию закона Божия в повторительной воскресной школе. Это, по мнению барона Корфа, было бы в высшей степени желательно. Но, к сожалению, говорит он, на обилие «просвещенных людей в селах и ревностных законоучителей мы рассчитывать не вправе; а потому им составлен «Руководитель для воскресных повторительных школ» сообразно самой скудной нравственной и материальной обстановке сельской школы, в которой преподавателем предполагается один только сельский учитель.

Относительно предметов преподавания в воскресной повторительной школе, барон Корф в своей книге не только во всех подробностях выясняет учебную программу для этой школы, но и дает методические указания, конспекты и домашние работы для всех уроков всего учебного года при обучении закону Божию, церковно-славянскому и русскому чтению, правописанию и деловому письму, арифметике, измерению площадей, географии и русской истории, в пределах элементарного курса для подростков и взрослых. В книге изложено содержание ста двадцати уроков, которые предстоит дать учителю в течение всего учебного года воскресной школы. Каждый урок заканчивается указанием на то, какую работу учащиеся должны исполнить дома по вечерам, к следующему воскресенью. «Практика, – говорит барон Корф, – уже успела выяснить, что учащиеся исполняют эти работы весьма хорошо дома, для чего каждый из них снабжается тетрадью, пером, карандашом, а иногда и книгой. Иначе и немыслимо ожидать результатов от такой воскресной школы, которая располагает лишь 20 учебными днями в году и для каждого из учебных предметов лишь 20 получасовыми уроками«. Первое воскресенье каждого учебного года следует считать сборным, посвящать его распределению явившихся в школу по классам, чтению евангелия, письму и счету, по усмотрению учителя. Со второго же воскресенья начинаются занятия по книге «Руководитель для воскресных повторительных школ». Учащиеся в воскресной школе в воскресенье идут к обедне, затем обедают и после того, к 12 часам дня, собираются в школу, в которой время до 4-х часов пополудни затрачивается на шесть получасовых уроков. Содержание всех этих уроков подробно приводится в таблицах рассматриваемой нами книги, по которым удобно обозреть и целый учебный день, и программу каждого предмета особо за весь учебный воскресный год.

Все преподавание по «Руководителю для воскресной повторительной школы», за исключением только арифметики, приурочено бароном Корфом к изданной им же самим книге, под заглавием «Наш друг». Книга эта предназначена для чтения в школе и дома. Она одобрена Ученым Комитетом Министерства Народного Просвещения, Духовно-учебным Комитетом, Главным Комитетом по образованию войск и Военно-ученым Комитетом. С прошлого 1881 года «Наш друг» появился в печати в переработанном и вполне преобразованном виде. Он распадается на две книги – ученическую и учительскую: «Наш друг» и «Руководство к нашему другу». Первая из них состоит исключительно из прежних пересмотренных и исправленных 120 статей для чтения и хрестоматии, дополненной образцами наших лучших прозаиков. Вторая составляет том в 190 страниц, в который отнесены все беседы и диктовки, задачи и прочие упражнения, прежде помещавшиеся в книге для чтения, а теперь выделенные из нее и значительно дополненные в новой переработке. Здесь же помещены также дополнения по географии, истории и статистике к статьям «Нашего друга» с историко-географическим описанием некоторых городов России. Впрочем, барон Корф говорит, что составленная им книга для чтения «Наш друг», к которой и приспособлен «Руководитель для воскресных повторительных школ», может быть заменена всякою иною книгою для чтения, исчерпывающею материал, предлагаемый «Нашим другом» по закону Божию, правописанию, элементарной арифметике, географии, истории, деловому письму и реальным знаниям.

Не касаясь всех предметов, проектированных бароном Корфом для преподавания в воскресных повторительных школах, мы обратим внимание на закон Божий и посмотрим, что учащиеся в воскресной школе должны пройти по этому предмету. Барон Корф в первое воскресенье рекомендует прочитать учащимся по книге «Наш друг» «Покров Пресвятой Богородицы» и рассказать прочитанное. Во второе воскресенье читается из «Нашего друга» статья «Рождество Христово»; в третье воскресенье – статья «Новый год»; в четвертое – «Крещение». При этом учитель стремится к тому, чтобы учащиеся запомнили семь святых таинств и три вероисповедания, поясняя, к какому вероисповеданию учащиеся принадлежат и которые из семи таинств над каждым из них уже совершены. В пятое воскресенье читается статья «Вербное воскресенье». Учитель сам прочитывает классу название постов и приглашает их к следующему воскресенью заучить, на какое именно время в году каждый из четырех постов установлен церковью. В шестое воскресенье читается статья «Великий четверг»; в седьмое – «Страстная седмица»; в восьмое – «Светлое Воскресенье». Девятое воскресенье посвящается на повторение пройденного по закону Божию; при чем учитель, при помощи вопросов, припоминает учащимся из прочитанного наиболее существенное.

С десятого воскресенья начинается чтение евангелия, которое должно быть с славянским и русским текстом. В классе читается евангелие по церковно-славянскому тексту: прежде всего читается евангелие от Луки, глава 24, от стиха 33 до конца (Вознесение Господне, 40 дней после Пасхи). В одиннадцатое воскресенье читается из Деяний святых апостолов глава 2-я, от начала до стиха 13-го (праздник Пятидесятницы или Троицы, семь недель после Пасхи). В двенадцатое воскресенье читается евангелие от Матфея, глава 17 от начала до стиха 9-го (Преображение Господне, называемое в народе праздником «Спаса», 6-го августа). В тринадцатое воскресенье читается евангелие от Луки, глава 1-я, от стиха 26 до стиха 39-го (Благовещение 25 марта). Дальнейшее чтение евангелия до 20 урока включительно составляет большею частью повторение и восполнение пройденного в воскресной школе по «Нашему другу»; иногда при этом сообщаются и новые сведения учащимся, например. читается в шестнадцатое воскресенье евангелие от Луки, глава 2-я, от стиха 22 до 41 (Сретение Господне, 2-го февраля).

Программа преподавания закона божия в воскресных повторительных школах проектированная бароном Корфом, заключает в себе и некоторые примечания. Так, например, учащиеся в воскресной школе должны устно повторять, в какое время чествуются двунадесятые праздники; также должны повторять символ веры, «Отче наш», «Богородице», «Царю небесный», «Достойно есть» и проч. Кроме того, после прочтения статьи в классе по закону Божию, учащиеся должны изложить содержание ее к следующему воскресенью своими словами, на бумаге; письменно должны перечислить таинства, посты и вероисповедания; должны написать о том, как крестьянин проводит праздничный день и так ли его следует проводить; должны написать урок, читанный из евангелия. Такие работы, по мысли барона Корфа, в особенности должны быть хорошо исполняемы, начиная с XIII воскресенья, когда учащиеся уже освоятся с делом. При чтении евангелия по церковно-славянскому тексту, учитель обращает особенное внимание на то, чтобы учащиеся освоились с употреблением дательного самостоятельного и составного прошедшего, всего более затрудняющих понимание славянского текста, и чтобы учащиеся знали значение наиболее часто встречающихся непонятных слов, каковы например: аще, иже, дóндеже, всякую, зело, паки, паче и т. п. Всего дешевле, по мнению барона Корфа, осуществить воскресную повторительную школу в таком селе, в котором существует начальная школа. Нередко в селах встречаются училища с учителем при помощнике и даже с двумя и более учителями. Но повторительная воскресная школа осуществима и при такой начальной школе, где единственный ее учитель согласится за два рубля, которые заплатит земство, общество или жертвователь, за всякое воскресенье, посвящать около трех часов работы каждое воскресенье, в течение учебной зимы, повторительной школе и тем гарантировать результаты от ежедневной школы. При 20 учебных воскресных днях за зиму, воскресная школа будет стоить таким образом земству, сельскому обществу, городу или частному жертвователю всего сорок рублей в год, при весьма незначительной затрате, кроме того, на учебные пособия. «Такая школа, говорит барон Корф, не повлечет за собою никаких расходов, если найдутся для нее даровые преподаватели и преподавательницы; но при таких условиях она не возникнет повсеместно, между тем только при повсеместном распространении воскресных повторительных школ возможно ожидать упрочения результатов от наших народных училищ, которые нередко выпускают десятилетних детей, т.е. таких, которым только пора начинать учиться».

Барон Корф в своей книге говорит, что им уже открыты две повторительные воскресные школы, но не указывает результатов, которых достигли учащиеся в этих школах. Впрочем есть известие из Мариупольского уезда, Екатеринославской губернии, в котором сообщаются сведения об одной повторительной школе, основанной самим бароном Корфом в деревне Времевке, где преподавание совершается при ближайшем его участии. Школа эта, как сообщает корреспондент газеты «Труд» (№ 42-й, 1882 г.), встречена была населением сочувственно. Она распадается на три группы. В ней преподает один учитель. Вполне следуя намеченной бароном Корфом программе в «Руководитель для воскресных повторительных школ», учитель за 12 воскресений достиг того, что его взрослые воскресники толково и связно передавали сведения из русской истории, географии, арифметики и закона Божия. Законоучителя нет в деревне, и поэтому из закона Божия усвоены только те исторические эпизоды, какие вошли в книгу для чтения барона Корфа «Наш друг». В числе других домашних работ учащиеся письменно излагали перевод на русский язык некоторых рассказов, прочитанных из евангелия по церковно-славянскому тексту. «При нас, – говорит корреспондент, – грамотные рассказывали статьи: «Покров Богородицы, Рождество Христово, Страдания Спасителя, Вербное воскресенье, Преображение Господне». Передача производится в самой последовательной форме, и мы, сравнивая результаты тех отцов законоучителей, которые придерживаются традиционной зубрячки (?), даем высокую цену знаниям времевцев». Из посещения этой первой повторительной воскресной школы корреспондент вынес полное убеждение, что осуществить такую школу повсеместно не только желательно, но и необходимо и, говоря словами барона Корфа, «интеллигенция сделает большое преступление пред народом, если она откажется увенчать здание начальной школы повторительной воскресной для взрослых». По словам корреспондента, в соседнем с Мариупольским уездом Александровском открыто уже 15 повторительных воскресных школ. Ясно отсюда, что мысль барона Н.А. Корфа встретила сочувствие и нашла практическое применение.

Сделавши анализ книги «Руководитель для воскресных повторительных школ», мы остановим свое внимание на некоторых выдающихся в ней пунктах. Во-первых, воскресная повторительная школа назначается бароном Корфом для лиц грамотных, и она может возникнуть только в тех селах и городах, в которых народное училище просуществовало три или четыре года. В эту школу «не допускаются неграмотные». А между тем, по нашему мнению, цель и задача каждой воскресной школы должна состоять прежде всего в распространении грамотности между крестьянами или, лучше сказать, между низшими классами народа. Наша обыкновенная сельская школа для детей еще мало сделала полезного в этом отношении, потому что школу посещает самый незначительный процент детей школьного возраста. Взрослые же крестьяне нередко нуждаются в том, чтобы кто-нибудь научил их грамоте. Так как обыкновенную школу для детей им, по разным обстоятельствам, посещать совсем неудобно, то может помочь им в этом деле как нельзя лучше воскресная школа. Праздничное время свободный от работы крестьянин проводить обыкновенно скучно; от скуки и безделья после обеда он идёт бродить по улице и неминуемо попадает с товарищами в кабак или трактир. Оттого и праздники проводятся крестьянами не по-христиански. Воскресная или праздничная школа, открываемая в те самые послеобеденные часы, когда крестьяне наиболее всего скучают от безделья и ищут себе развлеченья, может служить лучшим средством к тому, чтобы доставить возможность провести праздничное время в полезных для жизни занятиях.

Во-вторых, барон Корф говорит, что «полным хозяином в воскресной повторительной школе должен быть учитель начальной школы». Если иметь в виду, что воскресная школа должна быть дополнением обыкновенной детской начальной школы, то ею необходимо должен руководить учитель, при содействии, конечно, местного священника. Но при этом нужно принять в расчет меры привлечения крестьян в воскресную школу; а эти меры могут быть весьма различны, – многие из них исключительно зависят от личности самого народного учителя. Учитель, поставивший себя в надлежащие отношения к крестьянам, приобретший у них любовь и доверие, как организовать воскресную школу надлежащим образом и обучение в ней пойдет успешно. Учитель же из «барчуков», принадлежащий к цивилизованным людям или даже вышедший из среды народа, но высоко мнящий о себе, а потому не сближающийся с народом, может поселить в крестьянах равнодушное отношение к интересам народной школы вообще и в частности к воскресной школе. Хотя бы он даже был усердно предан своему делу при обучении детей в народной школе, все-таки он не будет иметь успеха при открытии воскресной школы, потому что крестьяне, не доверяя ему, будут считать его человеком чужим, казенным чиновником. Кроме того, устройство воскресной школы для народного учителя – труд далеко не легкий, если принять во внимание то, что у него особенно в зимнее время и без того непосильная работа. Если же ему посвятить на труд и воскресный день – это единственное время для отдыха, которого требует подчас человеческая природа, то, пожалуй, что взяться за это дело найдется немного охотников из учителей.

В-третьих, барон Корф, вообще недолюбливающий законоучителей – священников, как об этом гласит его роковой вопрос, напечатанный в газете «Земство»: «Быть или не быть закону Божию в народной школе», говорит в своем «Руководстве для воскресных повторительных школ», что «на ревностных законоучителей нельзя рассчитывать при устройстве воскресных школ». Мы думаем, что барон Корф принадлежит к числу лиц, желающих заменить священников – законоучителей светскими лицами или, как говорят теперь, «мирянами преподавателями закона Божия». Да того же, вероятно, желает и корреспондент газеты «Труд», указывая на «зубричку», допускаемую законоучителями. Но вопрос об этом пока еще остается вопросом. А потому мы, не распространяясь о нем, заметим, что один сельский учитель, без помощи и участия священника, не может, как следует, повести дело относительно открытия воскресных школ и обучения в них. Добрые отношения между местным духовным пастырем и учителем безусловно необходимы. Священник при каждом удобном случае может оказать значительную помощь учителю: в церкви, в доме, на общественном сходе, словом – везде голос священника гораздо выше, чем простого человека, и крестьяне скорее его послушают, нежели чужого для них народного учителя. Поэтому было бы желательно, чтобы священники не только склоняли крестьян к посещению воскресных школ, но и приняли на себя законоучительство в этих школах, – тогда воскресные школы принесли бы великую пользу нашим взрослым крестьянам. Взрослые крестьяне часто предубеждены против воскресной школы: они думают, что взрослым будто бы стыдно ходить в школу и учиться грамоте. Можно быть уверенным, что крестьяне, услышавши из уст священника, да притом еще в церкви при богослужении, какое значение имеет воскресная школа, почему взрослым не стыдно учиться грамоте и занятиями в школе не нарушается святость воскресного или праздничного дня, переменят свой взгляд на воскресную школу.

В-четвертых, в воскресную повторительную школу, по словам барона Корфа, допускаются «лица всех возрастов». А если так, то при обучении взрослых чтению нельзя употреблять те книги, которые в этом случае пригодны для детей, напр. «Наш друг» и т. п. Что интересует детей, то мало может интересовать взрослых. Наиболее подходящею книгою для объяснительного чтения в воскресной школе можно считать такую, из которой бы учащиеся могли почерпать те или другие полезные сведения, относящиеся к разным наукам. Этой цели до некоторой степени могут удовлетворять книги Радонежского «Солнышко» и «Родина» и «Книга для первоначального чтения в народных школах» Водовозова (2-я часть). Учителю также необходимо иметь под руками и другие книги, из которых можно почерпать полезные сведения для сообщения учащимся в воскресной школе. Для законоучителя же воскресной школы полезными книгами, между прочим, могут служить: «Священная история ветхого и нового завета Богословского, «Жизнь Иисуса Христа» Х. Орды, «Жизнь Иисуса Христа по евангелиям и народным сказаниям» К. Скворцова и проч.

При этом заметим, что правильный надзор за воскресными школами должен принадлежать как местному инспектору народных училищ, так и представителю от духовенства, которые, по возможности, должны объезжать находящиеся в их участке воскресные школы и следить не только за успехами учащихся, но и за тем – действительно ли приносит пользу воскресная школа той местности, где она существует, и с каким усердием относятся к этому учреждению сами крестьяне.

В заключение наших заметок мы выражаем желание, чтобы наше общество и правительство обратили должное внимание на распространение не одних только повторительных воскресных школ, но и на распространение воскресных или праздничных школ вообще, которые могут принести существенную пользу в деле просвещения сельского населения и вместе с тем могут служить лучшим средством для упрочения знаний, получаемых крестьянскими детьми в обыкновенной народной школе.

Л.

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 22 августа 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тип. Г. Т. Корчак-Новицкого. Михалов, ул., собств. дом.

В начале прошлого царствования, при предстоявшей перемене правительственных отношений к раскольникам и сектантам, возобновились деятельные сношения между Московским и С.-Петербургским митрополитами по сему предмету, почему-то прекратившиеся в царствование Николая I. 18-го февраля, 1856 года, Московский митрополит Филарет писал С.-Петербургскому митрополиту Никанору следующее: «Духовного регламента о делах епископов статья 4 велит епископу в трудном случае и недоумении писать к ближайшему епископу или ко иному искусному. Лучшим и полезнейшим образом сие исполняемо было в прошедшем и нынешнем столетии чрез доверенные сношения епископов с Вашими предшественниками. С благодарностью должен я вспомнить, что и я сим пользовался до последних болезненных лет блаженной памяти владыки Серафима. После него не находил я для сего удобства по причинам, от меня не зависевшим. Позвольте мне возобновить сие»¹³⁵. Предложение митрополита Филарета было принято, и мы видим целый ряд сношений Московского митрополита Филарета с С.-Петербургскими митрополитами Никанором и Григорием относительно разных сторон жизни русской церкви и в частности относительно раскола старообрядства. Митрополиты обеих столиц обменивались между собою взглядами на разные предметы церковной жизни, сообщали друг другу новости, пересылались проектами и просили дружественных замечаний на эти проекты.

Между прочим, митрополит Григорий в 1859 году составил или, по крайней мере, редактировал «Наставление благочинному миссионеру для обращения раскольников к православной церкви и для надзора за причтами в приходах с раскольниками» и препроводил это «Наставление» к митрополиту Филарету для рассмотрения. Московский святитель написал довольно подробные замечания на это «Наставление» и переслал их митрополиту Григорию¹³⁶, которому, однако, смерть помешала окончательно редактировать это «Наставление», по указаниям митрополита Филарета.

Мы приведем здесь самое «Наставление» митрополита Григория и замечания митрополита Филарета, как образцы достоподражаемой братской любви и мудрости этих двух знаменитых иерархов русской церкви. Для того, чтобы не развлекать и не рассеивать внимание читателя, приведем замечания митрополита в подстрочных примечаниях к тексту «Наставления».

Имея своим главным делом обращение раскольников к православной церкви, – говорится в «Наставлении», – и надзор за причтами при приходах с раскольниками¹³⁷, благочинный миссионер –

1) должен постоянно вести жизнь совершенно вполне соответственную своему важному званию, то есть не позволяя себе ни в каком отношении ничего противного правилам православной церкви.

2) Как опыт доказывает, что раскольники нередко уклоняются от единения с православною церковью потому, что видят в православном народе некоторые слабости и дурные навыки, которые соблазняют их до того, что, при обращении их к православной вере, самое назидательное учение только с величайшим трудом может иметь на них желанное действие: то миссионер, в уклонение такого соблазна, не только сам не должен иметь сих слабостей в самом себе и не только с благоразумием всевозможно настаивать, чтоб не было их ни в каком из церковных причтов, но стараться, чтоб не было их и в православном народе, живущем между раскольниками¹³⁸.

3) Он должен часто совершать литургию не только в церкви, при которой живет, но и в других церквах приходов раскольнических, которые будет посещать, и каждое богослужение должен оканчивать вразумительным для простого народа поучением¹³⁹, заключающим в себе истины частью просто нравственные, частью же относительные к расколу, с тем, дабы ими обличить какое-либо раскольническое заблуждение, оградить православных от уклонения в раскол и утвердить их в неуклонном последовании учению православной церкви.

4) Строго наблюдать и требовать, чтобы не только главы семейств церковных причтов, но и все, находящиеся в их семействах, были безукоризненного поведения¹⁴⁰ и отнюдь не подавали бы ни малейшего повода ни к какому соблазну, дабы раскольники в домах духовных лиц видели пример благочестия и никогда не имели бы повода к какому-либо упреку им.

5) Наблюдать, чтобы священники в приходах с раскольниками отличались не только примерною жизнию¹⁴¹ и охотным и точным исполнением своих обязанностей, но отличались еще учительностию, и везде с неослабною и полною ревностию занимались спасительным делом обращения раскольников.

6) Строго наблюдать, чтобы все причты с раскольниками вели, кроме обыкновенных списков лиц своего прихода: а) верные подворные, подобные исповедным ведомостям, списки всех находящихся в их приходе раскольников, с означением и сект, к которым принадлежат; б) верные касательно раскольников своего прихода особые от церковных метрические книги, т. е. записывали бы, кто у них вновь родился, вступил в брачное сожитие, или умер; в) чтобы вели верный за всякий год список всех, кто в их приходе в том году уклонился в раскол, и г) кто из находящихся в приходе раскольников обратился к православной церкви. Все таковые документы благочинные при всяком посещении причтов должны, по освидетельствовании, подписывать¹⁴².

7) Наблюдать, чтобы причты, ежели раскольники будут просить или окрестить младенца, или совершить брак их, или погребсти умершего, исполняли их прошения только при таком условии, если родители младенца дадут письменное обязательство воспитывать его в правилах православной церкви; а просящие о погребении умершего в расколе ежели дадут достаточное уверение, что покойный или покойная имели твердое желание присоединиться к православной церкви, но не успели исполнить своего желания по усилившейся болезни и неожиданности смерти. Ежели раскольники пожелают пригласить причт церковный с крестом для прославления Христа, или с св. водою на день Богоявления Господня, или для отпетия молебна на св. Пасху и другие дни; то причт церковный, считая такое приглашение первым шагом к примирению их с св. церковью, должен исполнять такое желание.

8) При посещении приходов с раскольниками, благочинный должен тщательно узнавать, в точности ли ведутся у них прописанные в предыдущем пункте списки и книги; если усмотрит какую-либо неисправность в сих документах, или беспечность в деле увещания раскольников, или недостаточность их способностей и образования, особенно укоризненность их поведения, или услышит от прихожан и самих раскольников справедливые жалобы на их поведение и корыстолюбие – то он обязуется обо всем этом немедленно особо представлять на рассмотрение местного архиерея с обстоятельным описанием, а если нужно и со своим обстоятельным мнением, что нужно сделать для исправления.

9) Увещания раскольникам миссионер должен производить благовременно и безвременно, публично и частно. Для благовременного и публичного увещания он может собирать раскольников посредством сельских начальников в одно какое-либо, по его усмотрению, удобное место и здесь увещевать их при местном причте и местном начальнике; а для частных и безвременных увещаний он должен пользоваться благоприятными случаями и временами, например, при благоприятных случайных встречах с ними в своем или в каком-либо постороннем доме, и проч.

10) По окончании своих увещаний, миссионер должен, если при том находились православные, делать православным христианское наставление, чтобы они отнюдь не раздражали раскольников каким-либо грубым обращением с ними, каким-либо поношением и посмеянием¹⁴³, но во всяком случае оказывали бы им христианскую любовь и поступали с ними, как с братьями, страждущими недугами заблуждения; а за сим к таковому же поведению располагал бы и раскольников, дабы между обеими сторонами, как исповедующими одного Христа Спасителя, господствовала друг к другу предписанная Господом любовь, доверенность и снисходительность.

11) Известно, что раскол вошел в русскую землю по невежеству, а в настоящее время существует и поддерживается предрассудками иначе в классе простого народа, часто незнающего даже начальных христианских истин и упорно держащегося раскола иначе потому, что он родился и вырос в расколе, и что его родители раскольники благословили его жизнь в мнимо старой вере. Посему, дабы дать раскольникам хотя малое образование и постепенно распространять между ними познание православной веры, миссионер должен всевозможно стараться, чтобы в каждом приходе с раскольниками было заведено училище¹⁴⁴, в которое для обучения чтению, письму, закону Божию и арифметике наравне с детьми православных родителей приглашались бы и дети раскольников мужеского и женского пола, с внушением их родителям, что их дети могут обучаться в училище по старопечатным или печатным в единоверческой типографии книгам.

12) Сверх обязанностей относительно обращения раскольников к православию, миссионер должен строго наблюдать, –

а) чтобы ни сам он, ни причты в приходах с раскольниками в отношении к противозаконным действиям раскольников не вмешивались в полицейские распоряжения, а ограничивались бы только кругом действий чисто духовных;

б) чтобы ни сам он, ни причты с раскольниками, ни по каким раскольническим неправильным действиям не обращались с своими требованиями или доносами к светским властям, а относились бы только к своему епархиальному архиерею;

в) чтобы в случае совращения в раскол или какой либо иной действительной важности, он сам и означенные причты входили к своему начальству доношениями, с указанием ясных и верных доказательств;

г) чтобы раскольники от рождения, хотя они не преследуются за их мнения о вере, отнюдь не распространяли свои заблуждения между православными, и о преступающих сие доносили бы местному архиерею с ясными и верными доказательствами;

д) чтобы раскольники, при исправлении своих обрядов, не делали публичного оказательства раскола, соблазнительного для православных, как-то: крестных ходов, пения вне молелен и такого пения внутри молелен, которое слышно вне оных, торжественного совершения крещения и брака, сопровождения тел умерших на кладбища в мантиях, клобуках и иных раскольнических особенных одеяниях, открытия вновь раскольнических молелен, поставления над молельнями новых крестов, или возобновления старых, и употребления в молельнях или при оных колоколов;

е) чтобы причты в приходах с раскольниками ни по каким домогательствам отнюдь не венчали раскольнических браков без их обращения, не крестили их младенцев и не хоронили их умерших по их обрядам, но оставляли их домогательства без всякого действия, не заводя никакой переписки;

ж) Чтобы причты с раскольниками строго наблюдали – не являются ли из-за границы раскольнические епископы и лжепопы и немедленно доносили бы о том, ежели где сие случится, местному архиерею;

з) Чтобы причты с раскольниками наблюдали, не заводятся ли у раскольников скиты или иного рода обиталища, не строятся ли новые часовни или молитвенные домы, или не обращают ли они где-нибудь жилых помещений в молельни;

и) Чтобы причты с раскольниками и сам благочинный обращались в случае своих нужд с жалобами на раскольников к местному архиерею не иначе, как при верном дознании ими совращения православного лица, или действительного оказательства раскола, послужившего соблазном для православных, и когда они имеют на то неопровержимые доказательства;

i) В случае нужды, миссионер и означенные причты могут и должны обращаться к местному начальству о помощи для воздействия на раскольничьих старшин и других почетных у них людей для расположения их в пользу воссоединения с церковью.

При произведении о противозаконных поступках раскольников следствий земскими судами или чиновниками, миссионер обязан в защиту православия представлять все, что будет требовать ход дела¹⁴⁵, с ясностью и полнотою. Ежели же усмотрит, что земская полиция при произведении следствий станет уклоняться от порядка следственного к сокрытию истины, или к ослаблению вины раскольников; то, не входя с нею в продолжительное рассуждение и не высказывая ни на бумаге, ни на словах противоречия или своего вмешательства, должен доносить о том только местному архиерею, прописывая в донесениях все неправильные действия суда и опущения обстоятельств, необходимых при следствии к раскрытию истины.

13) Чрез каждые полгода после обозрения приходов с раскольниками благочинный должен представлять к местному архиерею репорт с означением в нем по каждому приходу:

1) Сколько им произведено было раскольникам публичных увещаний, какие христианские истины¹⁴⁶, или раскольнические заблуждения были главным предметом его увещаний, какое произвело действие на раскольников его увещание.

2) Соответствуют ли церковные причты своему месту, т. е. имеют ли они нужные сведения и нужную ревность вразумлять раскольников, учат ли народ первым началам веры, располагают ли прихожан к исполнению существенной обязанности – исповеди и причащения; особливо же, не подают ли они раскольникам соблазна своею жизнию и своим поведением, не потворствуют ли их незаконным действиям, и не из корыстолюбивых ли видов это ими делается.

3) Кто из причтов особенно замечательны по своим дарованиям, опытности, благоразумию, нравственности и назиданию в обращении с раскольниками; какого толка раскольники того или другого прихода; как глубоко они погрязли в свои заблуждения¹⁴⁷; имеют ли какое-либо познание христианских истин, или совершенно невежественны; чем особенно соблазняются в православной церкви, и кто именно у них наставниками. За сим должен представлять перечневую ведомость о раскольниках, с разделением их на секты, показывая: число сел и в них деревень, зараженных расколом, число раскольников в каждом из них мужеского и женского пола, сколько обратилось к православию, сколько душ остается к будущему году, сколько пар сошлось на любодейное смешение и в каких именно селах и деревнях¹⁴⁸.

Наконец, чтобы действия миссионера по всем изложенным в сем «Наставлении» правилам имели надлежащую законность, он обязывается при всех открытых своих действиях на раскольников, их лжеучителей и лжеучительниц и проч. иметь свидетелем своих действий местный причт, а в случаях особенной важности и местных сотских и старшин, по 9 § Высочайше одобренного наставления для исполнительных и совещательных действий по делам, относящимся до раскола. При сих свидетелях он, в тоже время, действия свои и все события со стороны раскольников должен вписывать в журнал, заверять его общею подписью и немедленно отправлять к местному архиерею«.

Кроме «Наставления благочинному – миссионеру», под редакцией митрополита Григория составлено было также «Наставление священнику в отношении к раскольникам», которое тоже препровождено было на рассмотрение Московского митрополита Филарета. Самого «Наставления» мы не имеем под руками, но сохранились замечания митрополита Филарета на это «Наставление», из которых видно, что в нем заключалась некоторого рода похвала приверженности раскольников к старым обрядам и порицание православным священникам за небрежность в богослужении и корыстолюбие. Замечания митрополита Филарета и направлены преимущественно против этих двух пунктов. «Блистательное изображение раскольников, – говорит он – односторонно и только идеально, а не истинно. За наружною обрядовою благовидностью у раскольников нередко скрывается крайнее безобразие нравственное, обращенное даже в обычаи. Например, у раскольников Богородского уезда есть игра, называемая гонять на буй, которая состоит в том, что несколько мужчин отрывают девицу от хоровода и гонят в лес. Пение у раскольников не умилительное, а грубое. У тех, которые хотят петь искуснее, слышен оттенок деревенских песен. Особенно, так называемое, хомовое пение беспоповщинское, в котором поемые слова уродуются и перемешиваются с слогами, не имеющими значения, так странно и неприятно, что единоверцы Преображенского богадельного дома, вскоре по открытии своей церкви, сами пожелали заменить оное, так называемым, наречным пением». В другом месте о корыстолюбии православных священников митрополит Филарет говорит следующее: «Есть священно и церковнослужители, которые по любостяжанию стараются увеличить свой доход; но есть и такие, в малых приходах, многосемейные, которые нужное на дневную пищу берут в долг, по совершенному неимению денег. А прихожане, при совершении треб, нередко говорят: после благодарить буду. После сего, когда прихожанин соберет деньги на свадьбу, удивительно ли, что причту придет искушение достать неполученный прежде рубль или полтину? Нельзя сего оправдывать, но не должно наравне с корыстолюбцами порицать несчастных¹⁴⁹.

Полагаем, что эти и подобные взгляды имеют полное значение и для настоящего времени, не смотря на то, что наставления и заметки на них, в общем их составе, уже устарели несколько для нашего времени.

П. П.

Мы, собравшиеся здесь, узнали, вот, историю праздника чудесного Преображения Господня; надеюсь, каждый из вас постарается рассказать об этом празднике и дома, своей семье. Но, время терпит, и я хочу побеседовать с вами еще. Кто знает, что бывает особенного в этот праздник? Какой есть обычай у нас, православных христиан?

– К Спасову дню старики и старухи говеют, – ответил один прихожанин.

– А еще?

– В этот день, после обедни, освящаются зажинковые венки¹⁵¹, мед, яблоки, груши и другие плоды, сказали некоторые из крестьян.

– Так. Вот об этом, последнем, обычай мы и побеседуем сейчас.

Прихожане изъявили согласие и просили разъяснить им, зачем это в праздник Преображения Господня приносят освящать рожь, плоды и мед?

– Обычай посвящать Богу начатки плодов установлен ещё в церкви ветхозаветной, во времена Моисея; но там исполнялся он иначе и в другое время; у нас же, по образцу восточной церкви, самым приличным временем для этого признали «Спасов день», как владычный праздник, и притом бывающий в такое время года, когда у земледельца созрела рожь и другие хлебные злаки, у садовника – древесные плоды, у огородника – овощи, у пчеловода – новолетний мед и проч. Все мы сознаем, что все созревшее на пользу человека дар Божий. Поэтому-то в душе каждого из нас должно являться чувство благодарности к Творцу и Промыслителю за Его щедрую милость, а вместе с тем – и желание принести в дар Ему посвятить самое первое и самое лучшее. Почти, сказал Премудрый: «Господа от праведных трудов и начаток давай Ему от твоих плодов правды» (Прит. 3:9–10). Вот почему мы приносим сегодня в храм начатки плодов земных.

– Выходит, что все, что мы приносим сегодня в храм для освящения, должно принадлежать Богу, как дар, и оставаться в храме, как свеча, наприм.?

– Да, все, принесенное сегодня в храм для освящения, принесено в честь Господа, произрастившего земные плоды, почему должно и принадлежать Ему. «Если ты принесешь, говорится в одной ветхозаветной книге, начатки плодов от земли, которую тебе дал Господь, то поставь это пред Господом Богом твоим, и поклонись пред Господом Богом твоим» (Втор.26:10). В ветхозаветной церкви и было так. Все посвященное Господу оставалось в храме и употреблялось на содержание храма и служащих при нем священников и левитов. Господь заповедал Аарону: «от всего, посвящаемого сынами израилевыми, Я дам тебе и сынам твоим, ради священства вашего, уставом вечным. Все лучшее из елея и все лучшее из винограда и хлеба, начатки их, которые они дают Господу, Я отдам тебе» (4Моис.18:8, 12; Неем.10:35–37).

– Значит, батюшка, непохвально мы делаем, что берем обратно из храма освященные венки, яблоки и проч.

– Нельзя хулить установившийся у нас обычай брать обратно из храма принесенное для освящения. Но по настоящему, как велит устав церкви, освященные сегодня плоды все прихожане должны получать из рук священника, как уже дар от алтаря, подобно тому, как у нас раздаются: верба – в Вербное воскресенье, артос – в Фомину неделю¹⁵², или антидор – в каждое воскресенье. Ныне же наоборот: священник получает часть принесенного из рук прихожанина, да и то иногда слышится ропот, как по одному яблоку возьмут в пользу причта.

– Да так ведется и в других приходах, батюшка.

– Знаю. Но не так было в ветхозаветной церкви, и у нас, христиан, во времена апостольские. Тогда щедро одарили храм и его служителей разными приношениями, и не только не обижались, а даже считали для себя счастьем делать приношения в пользу храма и служащих при нем. Послушайте-ка, я вам прочитаю одно место из ветхозаветной книги: «И повелел царь Езекия народу, живущему во Иерусалиме, давать определенное содержание священникам и левитам, чтобы они были ревностны в законе Господнем. Когда обнародовано было это повеление, тогда нанесли сыны израилевы множество начатков хлеба, вина, и масла, и меду, и всяких произведений полевых; и десятин из всего нанесли множество. И израильтяне, и иудеи, живущие по городам иудейским, также представили десятины из крупного и мелкого скота, и десятины из пожертвований, посвященных Господу Богу их, и наложили груды, груды. В третий месяц начали класть груды, и в седьмой месяц окончили» (2Пар.31:4–7). И в первые времена христианства было великое усердие к приношениям. «У множества уверовавших, – читаем в книге деяний апостольских, – было одно сердце и одна душа: и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее. Не было между ними никого нуждающегося, ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного, и полагали к ногам апостолов» (Деян.4:32–35).

– Зато, верно, те, как ты говоришь, ветхозаветные священники жалованья не получали и не имели ружной земли, – спросил один молодой прихожанин.

– Действительно, ветхозаветные священники ружной земли не имели и определенного жалованья не получали; зато усердными приношениями были обеспечены более, чем мы. Вот что, например, шло в пользу ветхозаветных священников и левитов: 1) десятина всяких плодов земных; 2) десятина всяких скотов; 3) доходы от разных податей; 4) от всяких жертв и от всесожжений (когда сожигалось все, священникам отдавались кожи, от других же жертв часть Богу приносилась, а часть священникам); 5) доходы от приношений приходящими в дом Божий; 6) всякое первородное человеческое и скотское (скотское отдавали священникам, а первородное человеческое окупали 5 сиклями, это – до 2 р. 50 к. на наши деньги); 7) доходы, которыми искупались обеты; 8) доходы с 48 городов, назначенных для священников; 9) доходы от домов и земель по обещанию посвященных Господу; 10) всякое посвященное Богу или от человек, или от скота, или от нив, и многие другие доходы. Вообще же священников и левитов, в чьих домах они будут находиться, повелел Господь содержать во всяком довольстве, за что и обещал свое благословение исполнителям Его воли (Втор. 14).

– Признаться, батюшка, мы не знаем, что это за доходы были, и не можем судить, как были они велики.

– Трудно все те доходы переложить на наши деньги, и я не обещаю вам сделать это. Но то несомненно, что указанные доходы с избытком удовлетворяли нужды ветхозаветных священников и левитов. И то еще нужно сказать, что несмотря на то, что мы мало обеспечены, от нас требуется исполнение многих обязанностей: ветхозаветные священники служили только при храме, мы же обязаны исполнять все и при храме, и по приходу.

– Значит, и доходов должно быть больше?

– Выходит, нет. Ветхозаветные священники получали, напр., десятину со всех плодов земных. Положим, что вы, вот, порешили бы уделять причту десятину (десятую часть) с засеянных полей. Сосчитаем же теперь, что тогда досталось бы на нашу долю. Вы, вот, ежегодно обсеменяете зерном не менее 800 десятин. Бог уродил хлебен, и вы получили с десятины, круглым счетом, пудов 35 хлеба. Оценим собранный хлеб в 20 тысяч. Таким образом, удели вы десятую часть в пользу причта, нам бы пришлось десятины только от одних полей 2 тысячи рублей. Наше же все обеспечение теперь, считая ругу, жалованье и доходы, не будет более 800 рублей. На эти-то деньги нужно всему причту самому прожить и детей воспитать.

– Никогда мы не считали так, батюшка, а все думали, что никому лучше не живется, как священникам.

– Правда, вы не только думаете, а часто и поговариваете: «Попу житье, словно коту».

– Нет, батюшка, это разве кто в шутку скажет.

– Да, «в шутку»; больно обидна эта шутка, так как не заслужена. Но не пора ли нам кончить свою беседу?

– Нет, батюшка; скажи-ка нам еще, можно ли приносить для освящения и овощи?

– И овощи можно освящать. Ведь молитва при освящении плодов читается та же самая, какую положено читать и над овощами. А скажите мне, почему не все, вот, принесли для освящения плоды – разве только третья часть домохозяев освятила их.

– Не принесли, должно быть, те, которые до «Спасова дня» ели их: таким, говорят, освященное уже грешно есть.

– Устав церкви на невоздержных действительно налагает запрещение. Там сказано: «Яко аще кто от братии снест гроздие прежде сицеваго праздника, то преслушания запрещение да приимет, и да не вкусит гроздие чрез весь август месяц, яко заповеданный устав презрев: яко да от сего навыкнут и прочии повиноватися уставу святых отец... Сей устав бывает и на смоквах и над прочими овощами», а следовательно и над яблоками, сливами и пр. (Типик. под 6 авг.).

– Ну, батюшка, если даст Господь дожить до будущего лета, не станем есть плодов до тех пор, пока ты нам не освятишь: а то, ведь, грех!

– Дай, Бог, слышанное видеть. Но не об этом только постарайтесь, а также и о том, чтобы от избытков урожая плодов земных не забыли уделять часть на храм Божий, часть на его служителей, часть на вдов и сирот, на нищих и проч. Я, вот, прочитаю вам из библии, как делали люди благочестивые во времена древние, еще в церкви ветхозаветной. «Я часто ходил, говорит праведный Товит о себе, в Иерусалим, т. е. в храм, на праздники, как предписано всему израилю установлением вечным, с начатками и десятинами произведений земли и начатками шерсти овец, и отдавал это священникам, сынам Аароновым, для жертвенника; десятину всех произведений давал сынам Левииным, служащим в Иерусалиме; другую десятину продавал, и каждый год ходил и издерживал ее в Иерусалиме, а третью давал, кому следовало, как заповедала мне Деввора, мать отца моего... Я делал много благодеяний братьям моим: алчущим давал хлеб мой, нагим одежды мои и, если кого из племени моего видел умершим и выброшенным за стену Ниневии, погребал его» (Тов.1:6–8, 17). Вот образец достойный подражания! Старайтесь и вы так поступать, и Господь благословит вас во всех трудах ваших.

– Спасибо, батюшка! Будем стараться, а до того – благословите нас: пора домой – скотинку порать, да и вы уже уморились.

– Пожалуй; но прежде пропоем обычную молитву, а затем – и с Богом себе, до следующего раза.

Свящ. Андрей Пригоровский

«Будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный». Вот что заповедал Божественный Учитель человечеству. Но такая заповедь имеет смысл только по отношению к существам разумно-нравственным, в глубине существа своего носящим способность и стремление к умственно-нравственному усовершенствованию. Требовать уподобления в совершенствах Богу возможно только от такого существа, которое само в себе носит образ и подобие Божие, а иначе, не имея в себе ничего причастного божественному естеству, как уподобляться Богу?

«И сотворил Бог человека по образу своему; по образу Божию сотворил его». Вот что говорит св. бытописатель в своём повествовании о творении мира и человека. В силу присущего человеческому существу образа Божия, человек носит в самом себе способность к умственно-нравственному усовершенствованию; стремление к уподоблению Богу составляет неотъемлемую потребность его богоподобного духа. «Стремление к духовному, к идеалу, говорит один публицист, составляет естественное достояние людей».¹⁵³ И это естественное достояние человечества стремиться к идеалу не было достоянием мертвым; в большей или меньшей мере оно всегда проявлялось в жизни, если не всего человечества, то отдельных личностей. Достигало ли человечество надлежащей нравственной высоты – это другой вопрос, которого будем касаться мы ниже; но создание идеала и стремление к нему всегда было в человечестве. В чём люди видели свой идеал – это опять другой вопрос, в данном случае не имеющий важности; для нас важно только констатировать факт присущей человеческой природе потребности в нравственном усовершенствовании, как преимущественном отличии его от прочих тварей.

В самом деле, ничем человек не отличается столько от животных, как способностью нравственного сознания, духовно-нравственного усовершенствования, стремлением к богоуподоблению. Но потому-то он и есть венец творения Божия, слишком рельефно высящийся над прочими существами видимого мира, что он с одной стороны есть «земля», а с другой образ Божий на земле. Материалисты низвели человека с высоты нравственного величия его в разряд животных, дали ему тесную рамку животной жизни, заключили всю его умственно-нравственную деятельность в рефлексы головного мозга; но и те не решаются, по крайней мере явно, отрицать в нем потребность и способность к умственно-нравственному усовершенствованию. Конечно, такой поступок с их стороны есть довольно нелогическая любезность по отношению к человеку; но что же делать, когда факт так очевиден, что нет никакой возможности без крайнего насилия исторической правды отрицать его? Нравственная идея настолько присуща человеческой жизни, что без нее, кажется, и жизнь не мыслима. Правда, были эпохи в жизни человечества, когда нравственная идея гасла в его жизни; но нужно только всмотреться хорошенько в жизнь, чтобы убедиться, что нравственная идея никогда окончательно не погасала. Искра правды и добра, хотя едва заметно, но все же таила в сознании человечества. Стремление к лучшей жизни, хотя бы в отдельных личностях, всегда существовало. Таким образом, жизнь человеческая не может быть изъята из нравственной области; нравственное начало в свою очередь не может быть изъято из жизни. Если бы люди дошли когда-нибудь до такого искусства, посредством которого можно было бы изгнать из жизни нравственное начало, они совершили бы мировой переворот. Но нравственное начало также присуще человеку, как всему живому присуща жизнь; по отношению к жизни человека оно есть тоже, что душа по отношению к его телу.

Что же такое нравственность? В виду различных и нередко противоречивых понятий о нравственности, высказываемых в обществе, мы считаем не лишним установить надлежащее понятие о ней. Так как человек создан по образу Божию со способностью бесконечно уподобляться Богу, то нравственность по существу её будет состоять в стремлении человека осуществить во внутренней и внешней жизни своей этот образ Божий; она будет состоять в стремлении человека воплотить в своей внутренней и внешней жизни совершенства Божий. Она есть так. обр. внутренняя сердечная настроенность души человеческой жить в Боге и для Бога. А как жить в Боге и для Бога, о том дано было знать человеку через естественное откровение, заключённое в естественном, присущем его природе законе совести, который был напечатан в сердце его. Закона совести, каким он дан был человеку от Бога и каким он был в первозданном человеке, было достаточно для человека, чтобы жить в Боге и для Бога и через то, постепенно усовершенствуясь, приходить в большую и большую меру богоподобия, т. е. приближаться к своему идеалу. За достаточность его для возможного достижения данной цели ручается уже то обстоятельство, что закон совести вложен в сердце человека Богом, премудрым Существом, Которая может согласовать средство с целями.

Но при этом не нужно забывать того всемирно исторического факта, что закон совести не остался в человечестве в своём первообразном, неиспорченном состоянии, что он ещё в лице самих наших прародителей, тотчас после грехопадения, настолько изменился, что оказался недостаточным для достижения данной цели. В силу повреждения в человеке образа Божия, через непослушание Богу, вместе с идеей о Боге и нравственная идея затмилась; а в последующее время затмевалась в человечестве более и более. В силу извращения всех сил человеческого духа, нравственность человеческая падала ниже и ниже, пока в своём падении не достигла апогея в языческом мире в эпоху явления христианства. Картину нравственного состояния языческого мира чрезвычайно рельефно рисует св. ап. Павел в Рим.1. Хотя «то, что можно было знать о Боге, открыто было человечеству; но язычники, познав Бога, но прославили Его, как Бога, и не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих и омрачилось несмысленное их сердце; называя себя мудрыми, они обезумели, и славу нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку, и птицам, и четвероногим, и пресмыкающимся. Они заменили таким образом «истину Божию ложью», и поклонялись, и служили твари вместо Творца. Вместе с извращением религиозного мировоззрения должны были извратиться и нравственные понятия, и на место чистой нравственности должна была явиться в жизни безнравственность. И она явилась в языческом мире в самых ужасающих размерах. Люди языческого мира были «исполнены всякой неправды, блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы, зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия, злоречивы, клеветники, богоненавистники, обидчики, самохвалы, нелюбовны, непримиримы, немилостивы, горды, изобретательны на зло, непослушны родителям, безрассудны, вероломны. Не только сами они так поступают, но и поступающих так одобряют».

Представительницей всего дохристианского мира считается Римская империя; и действительно она была такова, как по своему почти всемирному владычеству, так и по тому влиянию, какое оказывала она на зависимые от неё народы. Какова же была эта представительница дохристианского мира в отношении нравственном? Римское общество в эпоху появления христианства представляет самый разительный пример крайнего упадка нравственности; здесь развращение нравственности достигло такой степени, ниже которой трудно себе уже и представить. «Беспредельное развитие эгоизма, говорит проф. Тернер, одновременно с упадком в людях сознания человеческого достоинства, выражавшимся между прочим в крайнем раболепстве всего общества, – с другой стороны ненасытная жажда наслаждения, искавшая удовлетворения то в чрезмерной чувственности, доходившей в своих крайностях до ужасающей уродливости, то в возбуждении, доставляемом чувством ужасного и вследствие того в созерцании страданий пролитой крови и смерти, – потребность, которой вполне удовлетворяли кровавые зрелища римского цирка и которая стала у Римлян в уровень с потребностью насущного хлеба, – вот картина, которую представлял римский мир в означенный период его жизни¹⁵⁴.

Языческий мир разделен был на две половины, представляющие по своему положению две противоположности. На одной стороне стояло высшее сословие, на счет других утопавшее в роскоши и разврате; на другой – рабы, служившие своим трудом прихотям первого и не менее его безнравственные; ибо господа, лишив рабов всех человеческих прав и относясь к ним как к своей собственной вещи, и их самих приучили смотреть на себя как на животных. При таком отношении одних к другим не могло выработаться правильных форм социальной жизни, при которых было бы возможно общее благо, да при общей безнравственности и возможность улучшения социальной жизни была не мыслима. Кроме того, что сами общества не заключали в себе элементов к восприятию лучшего относительно жизни, не откуда было и заимствовать это лучшее. «Ни греческая, ни римская религия не заключали в себе ровно ничего, что бы способно было улучшить социальные отношения, привести рабов к освобождению от жалкого состояния, от унижения и оскорбления человеческой природы. Даже философия видела в отношении между рабами и свободными неизменный закон природы.¹⁵⁵

Немногим лучше, чем положение рабов, было в языческом мире и положение женщины. На женщину смотрели не как на равноправное с мужем существо, и относились к ней не как к помощнице и другу; но смотрели на неё как на предмет, необходимый только для удовлетворения половой страсти, и ценили её постольку, поскольку она соответствовала данной цели. «Бесчестные женщины почитались выше замужних и являлись представительницами женской красоты».¹⁵⁶ Следствием такого положения женщины необходимо должен был явиться упадок семейного начала и произойти расстройство семейной жизни – этой основы жизни человечества. Где нет между мужем и женой внутренней нравственной связи, взаимного уважения и доверия, где нет между ними ничего общего, там не может быть должного исполнения семейных обязанностей. Этот семейный разлад должен был по преимуществу отражаться на воспитании детей; да и может ли быть речь о воспитании, когда родители, погрязающие в разврате, не имеют ни охоты, ни нравственной силы к должному исполнению этой священной обязанности? «Увлечённые пороками отец и мать бросали детей совершенно на произвол судьбы, и дело воспитания поручали столько же распущенным, как они, рабам и рабыням».¹⁵⁷ Так воспитывалось молодое поколение – надежда и опора родителей, цвет и сила общества и государства; так с юности вливался в молодые впечатлительные сердца острый яд беспутства и отравлял последующую жизнь их. Римский философ Сенека с грустью говорил о нравственном состоянии своего общества: «Все полно разврата и порока. Ежедневно теряется стыд. Порок не скрывается более, а явно выступает перед глазами всех. Разврат сделался до того публичным и так наполнил сердца всех, что невинность не только редка, но её совсем нет»¹⁵⁸.

Трудно себе представить, каково должно быть среди такого общества положение человека, не утратившего нравственного сознания, не уничтожившего в себе потребности нравственного усовершенствования, не потерявшего нравственности. С одной стороны, смотря на ужасающие размеры разливающегося в жизни порока, примечая, как постоянно захватывает он большее и большее число жертв, как угнетается честность, развращается невинность, он должен был чувствовать глубокое сожаление к людям; с другой – не видя никаких средств к искоренению зла, он должен был томиться мучительной безнадежностью. Положение его должно быть состоянием отчаяния, которое могло получить проблеск отрады только при мысли о сверхъестественной помощи. Таково действительно и было внутреннее состояние лучших людей языческого мира, которые в сознании безнадежности обновить жизнь естественным путём устремляли взор свой к небу и оттуда ожидали обновления человечества. Да, нужно было человечеству именно обновление, перерождение, переустройство относительно внутреннего мира его; нужно было новое рождение для него, – рождение свыше. Научить его. при его естественном состоянии, истинному боговведению, открыть ему волю Бога живого, сделать его нравственным было невозможно, потому что оно «мертво было прегрешениями».

И вот, «когда пришла полнота времён, послал на землю Бог Сына своего, рождаемого от жены, дабы обновить изветшавшее и истлевшее человеческое естество, дабы облечь его в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины, дабы сделать его новой тварью», способной к восприятию «глаголов жизни вечной», дабы благовествовать мир и дальним, и ближним, дабы всех сделать чадами Божьими, сонаследниками Сыну своему». И Христос явился на земле не как только учитель боговведения и проповедник нравственности, а как Искупитель человека, обновитель природы его. Научать человека боговведению, восстанавливать его нравственность, не возродив его духовно-нравственной природы, значило вливать молодое вино в ветхие мехи. А вливать молодое вино в ветхие мехи есть дело неблагоразумное и нецелесообразное, «ибо молодое вино прорвёт мехи и само прольётся, и мехи погибнут». Человек языческого мира при том состоянии его духовно-нравственных сил, при коем застало его христианство, как показывает история, неспособен был даже только понять новое учение; об усвоении слова истины нечего и говорить. А потому и учение о Слове жизни осталось бы для него мёртвым учением, не воспринятым его духовно-нравственными силами. Не только для язычников, по свидетельству апостола, Слово Христово представлялось «безумием»; даже для иудеев, духовно-нравственная жизнь которых совершалась при других, несравненно лучших условиях, казалось оно «соблазном». В самом деле, возможно ли было для человека, свыкшегося с известными представлениями и понятиями, обуревавшегося страстями и пристрастиями, при бессилии к перемене его духовно-нравственных сил, вдруг отказаться от своего старого достояния, чтобы воспринять новое, хотя и чудное, но неудобовосприемлемое? Даже при сознании высоты и спасительности его, где было взять человеку силы к такой крутой нравственной перемене, какой требовало учение Христово? «Как это может быть?» с недоумением вопрошал Господа даже такой человек, как учитель израилев Никодим, когда Господь говорил ему о необходимости преобразования внутреннего мира человека, желающего вступить в царство истины. «Ему казалось невероятным, чтобы с человеком, появившимся на свет, или в продолжение жизни свыкшимся с известными чувствованиями и наклонностями, могла произойти такая необыкновенная перемена: с чего она могла начаться? как это будут отделяться от его души и мысли, и чувствования, и навыки, и надежды, – все прежнее, что слилось с её существом и начнёт вступать в неё всё новое, совершенно чистое, незнакомое на земле?»¹⁵⁹ Оттого учение Христово не могло вмешаться во всей его полноте даже в ближайших к Нему лицах – учениках Его, всегда находившихся при Нем. Оттого возможны были даже между ними такого рода факты, как просьба сынов Заведеевых одному сесть по правую сторону Христа, а другому по левую в царстве Его. Отсюда между прочим понятно и то, почему философы древнего мира, высоко стоявшие по своему духовно-нравственному уровню над современным им миром, не могли иметь на современников надлежащего нравственного влияния, почему их учение, хотя оно и было человеческое, неприложимою к жизни схемою, почему некоторые из них и сами, в сознании невозможности преобразовать мир человеческими усилиями, устремляли взор свой к небу и оттуда ожидали помощи.

Но возрождение, касаясь сокровеннейших тайн человеческого духа, восстанавливает парализованные грехом духовно-нравственные силы человека в тот вид, в каком они сообщены были ему Творцом, возвращает духовно-нравственную природу человека то первобытное состояние, в котором она вышла из рук Творца, вводить человека в то живое общение с Богом, в каком он находился до грехопадения. Словом, возрождение восстанавливает в человеке образ Божий, омраченный грехопадением. А отсюда и нравственная идея, проведенная в учении Христом Спасителем, не есть для человека что-либо новое, никогда не существовавшее в его сознании и потому чуждое природе его, не свойственное его сознанию; нравственная идея положена в духе человека его Творцом при его сотворении, как нечто ясное и определённое, и существовала в его сознании, как нечто реальное, долженствовавшее возводить человека в его духовно-нравственном усовершенствовании от силы в силу и постепенно приводить его к богоподобию. Но со времени грехопадения человека, как такого несчастного акта, в котором извратились все силы человеческого духа в самом существе их, и нравственная идея, время от времени ниспускались в сознания человека ниже и ниже, дошла до потенциального состояния, и в язычнике существовала только в возможности.

Упадок духовно-нравственных сил в человеке до того был значителен, вся их деятельность до того была парализована грехом, нравственное сознание человека до того было затемнено, что восстановление их в надлежащее состояние представляется новым рождением человека. В этом смысле и нравственная идея, проведенная в учении Христа Спасителя, есть идея новая; заповедь о любви, как основа всего нравственного учения Его, есть заповедь новая; вся нравственная деятельность христианина есть деятельность не знакомая языческому миру.

Само собой разумеется, что самый акт возрождения, как воздействие благодати Божьей на «внутреннее» человека, составляет для человека непостижимую тайну. «Дух где хочет дышит, говорит Спаситель, голос его слышишь; а не знаешь, откуда он приходит и куда уходит. Так бывает с рождённым от Духа», то есть с возрождённым благодатью Св. Духа. «Самую перемену в возрождённом заметишь; но мгновения, с которого она началась, способа, которым она происходит, и направления, какое даёт Дух уму и воле человека, не усмотришь¹⁶⁰.» Только по этой-то перемене, чудесно совершившейся в духе человека и явившейся в его жизни и деятельности, и возможно судить о возрождении, и наблюдать различие между возрождённым и невозрождённым. Самому возрождённому ясно будет одно – что он во Христе не фиктивно, а действительно, реально сделался «новой тварью»; что все мысли, чувствования, желания, привычки, взгляды, убеждения ветхого человека, царившие в его душе, вдруг как бы испарились; с его внутреннего она как бы спала непроницаемая завеса, покрывавшая его, и вдруг он увидел чудный свет, дотоле ему неведомый. В душе его каким-то чудным образом воцарился совсем новый мир идей, чувствований, желаний, стремлений. И вот тут-то он опытно познает, какое громадное различие существует между возрожденным и невозрожденным. Тогда как прежде в душе его царил грубый эгоизм, который, владея всеми силами её, обращал всю их деятельность на самого себя, – теперь напротив воцарилась в ней святая любовь к ближним. Тогда как прежде он знал одного себя, все делал для себя, сам для себя был целью жизни, – теперь напротив он до самозабвения принадлежит другим, – он живёт для Христа и для своих собратий, без коих нет более для него жизни. Справедливо говорит Тернер, что «различие между состоянием эгоизма и состоянием любовного отречения и самозабвения, – это различие до того коренное и громадное, что переход из одного состояния в другое представляется совершенным перерождением человека, переходом от старой к новой жизни, словом – новым рождением»¹⁶¹.

Так как возрождение есть внутреннее для человека воздействие на все силы его духа Духа Божия, то и от человека требуется для усвоения его себе, как необходимое условие, свободное произволение. Сердце его должно быть открыто для восприятия благодати Духа Божия; иначе возрождение не коснётся его и не проникнет в него, как музыкальный звук не проникает в заслонённое ухо, как впечатление не проникает в рассеянную душу. Благодать возрождающая не действует фаталистически на человека и не совершает над ним насильственного действия; она предоставляет ему воспринять или не воспринять её полную свободу.

Природа человеческая впервые получила возрождение в лице самого Иисуса Христа, как Сына человеческого. Прияв её от безмужней Девы через непорочное, бессеменное зачатие, чистою и свободною от первородного греха, т. е. в том состоянии её, в каком она была в первозданном человеке, Он во всю свою земную жизнь постоянно находился на высоте святости; так что враги Его при всем своём желании не могли обличить Его ни в одном грехе. Все силы человеческой природы в лице Его постоянно находились в согласии с волею Божией; вся деятельность их постоянно была направлена к выполнению нравственных начал. Так. обр. в Себе Самом Он создал нового человека, восстановил в лице Сына человеческого образ Божий, помраченный в лице Адама; а потому Он есть второй, новый Адам, также, как и тот – первенец между людьми, совмещающий в себе всё человечество во всей его совокупности; Он есть живой реальный образ, или лучше первообраз человеческой нравственности – начало, источник и средоточие её. И как Он есть образ нравственности совершенный и вполне законченный, представляющий безусловное нравственное совершенство, «ибо в Нем обитала полнота божества телесно»; то Он вместе с тем есть нравственный идеал человечества, к которому должны стремиться все и каждый. От степени приближения к этому идеалу будет зависеть и степень нравственного совершенства каждого.

Всмотримся же, насколько возможно, в образ нашего идеала. Основным мотивом и исходною точкою всей жизни и деятельности Иисуса Христа среди человечества была самая широкая, безграничная, всеобъемлющая любовь. Любовью было проникнуто всё существо Его; любовь была в основе каждого Его слова, взгляда, движения. В Нём воплотилась вся полнота любви или, лучше сказать, Сам Он есть полнота любви. Эта полнота любви в лице Сына человеческого распростиралась первее всего на существо Отца небесного. Сын любит Отца также, как и Отец любит Сына. Сын находится в постоянном живом общении с Отцом; Сын исполняет не свою волю, а волю Отца; Он ничего не делает без воли Отца. Что Отец творит, то и Он творит; а Отец, любя Сына, показывает Ему всё, что творит Сам. Он послушлив был Отцу даже до смерти и исполнил всё, что предопределено было Ему исполнить от Отца. Всё домостроительство нашего спасения есть дело любви трипостасного Бога. Отец так возлюбил мир, что и Сына Своего послал в мир для Его спасения; а Сын, соучаствуя в любви Отцу, совершенно добровольно явился в мир исполнить то, что положено было в триипостасном совете. Сын Божий в силу любви Своей к человеку становится Сыном человеческим и не стыдится называть тех, для коих пришёл в мир, Своими братиями. Не для чего иного, как для того только, чтобы «быть милостивым и верным первосвященником пред Богом, для умилостивления за грехи народа, Он во всём уподобился братиям Своим». Не для чего иного, как для того только, «чтобы помогать искушаемым», и Сам был искушаем сатаною. Вся земная жизнь Его есть ничто иное, как цельная и живая картина деятельной любви к человечеству. Он, пришедший от Бога и вполне знающий Бога, научает людей богопознанию, в котором состоит вечная жизнь их. Он, в Себе самом носящий святость, хочет того, чтобы и братия Его были святыми и присными Богу, а не странниками и пришельцами чужим Богу. И чудны слова Его! Это необыкновенные слова необыкновенного человека; это глаголы живота вечного. Они содержат в себе все то, что дорого душе человеческой; в них вмещается все то, к чему издревле стремился дух человеческий; ими разрешаются все вопросы о Боге и человеке, о земле и о том, что выше земли, о настоящем и будущем, над которыми тщетно думало человечество более 5000 лет. Они вызывают в душе человека все то богоподобное, что от начала создания хранилось в тайниках её. Они возвещают истину, красоту, блаженство. Грешника они утешают надеждой на милосердие Отца Небесного, побуждая уклоняться от зла и творить благо; самонадеянного праведника-фарисея устрашают прещением и угрозами будущего суда, имеющего последовать от праведного Судии и Мадовоздаятеля. Счастливые и несчастные, больные и здоровые, богатые и бедные, славные и бесславные, высокие и униженные, оскорбляемые и притесняемые, все находят в них то, что нужно по сердцу им. И недаром говорили ближайшие ко Христу ученики: «Господи, куда пойдём? Глаголы жизни вечной имеешь Ты».

Все, с распростёртым сердцем приходившие ко Христу, сами на себе испытали действие Его любви. Никого Он не отталкивал от Себя с жестокосердием; напротив, на всех изливал щедроты Своего милосердия. Никто не отходит от Него без вразумления, без утешения, без наставления, без душевного и телесного врачевания. Грешницу за её раскаяние Он разрешает от грехов и тем приводит в стыд гордых и жестокосердых фарисеев. Слепцам, взывавшим к Нему о помиловании, возвращает зрение; просвещающих о помощи очищает; расслабленным дарует крепость сил; бесноватых освобождает от злых духов; плачущей матери возвращает сына, безвременно умершего. При этих действиях не проявлялось в Спасителе и тени самомнения, гордости, надменности, тщеславия; не было и намека на какие-либо личные расчёты. Единственным побуждением Его благотворительных чудодействий была широкая, безграничная любовь к страждущему человечеству.

Но венец любви Сына человеческого к падшему человечеству составляет самый акт искупления. Безгрешный принимает на Себя грехи мира, невинный берёт на Себя проклятие виновных, святейший страдает за преступников, чтобы, уничтожив силу ада и удовлетворив правде Божией, виновным сообщить невинность, преступникам даровать прощение, чужих для Бога сделать Ему своими, и всем открыть вход в царство Божие. Сам Искупитель усваивает своим страданиям такое именно значение. «Больше сей любви никто же имеет, говорит Он, да кто душу свою положит за други свои». Но любовь Христова выше и этой любви; ибо Он положил душу свою не за друзей своих, а за своих врагов, чтобы сделать их друзьями.

Слабо мы начертали нравственный образ Господа нашего Иисуса Христа; из моря любви мы извлекли только одну каплю. Да и где взять нам сил, чтобы представить цельный образ совершеннейшего идеала человечества, когда и апостол, преисполненный благодатью Духа Божия, изображая это море божеской и человеческой сущности, вместившейся в лице богочеловека, сознаётся, что, если бы изображать всё в подробностях, то и всему миру не вместить бы написанных книг. Так образ Христа величествен, высок, недосягаем, недоступен человеческому перу.

Мы старались показать только, что вся земная жизнь Иисуса Христа, как Сына человеческого, была воплощением совершеннейшей любви к Богу и человеку, чтобы отсюда уяснить себе ту основу человеческой жизни и деятельности, при которой только в той и другой возможно для человека нравственное усовершенствование, приближение к истинному идеалу, восстановление в себе образа Божия. Итак, эта основа есть любовь. Любовь, как внутреннее сердечное чувство человека, есть начало, середина и конец всей человеческой нравственности. Все духовно-нравственные силы его должны быть одушевлены этим чувством, вся их деятельность должна исходить из этого чувства, на нем основываться и им сопровождаться. Словом, как во Христе любовь была источным началом и душою всей Его жизни и деятельности, тем же она должна быть и в Его последователях. Все, что будет в человеке, в его жизни и деятельности от любви, то будет нравственно; напротив, что не от любви, то, хотя бы и представлялось нравственным, будет безнравственно. Все, что от любви, будет содействовать ему в приближении к идеалу – Христу; все, что не от любви – будет удалять его от идеала. А потому Богочеловек, показав в себе пример любви, предписывает и человечеству положительную заповедь о любви, для всех обязательную. «Возлюби Господа Бога твоего, – сказал Он, – всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всею крепостью твоею, и всею мыслью твоею. Это первая и большая заповедь. А другая подобна ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. На этих двух заповедях основывается весь закон и пророчества». Так, обр., весь христианский нравственный закон, как выражение внутреннего незримого мира человеческой души, в основе своей имеет заповедь о любви.

Все, даже противники Христа и христианства, сознаются, что Христос по своему нравственному совершенству – личность единственная во всемирной истории, и что закон нравственности, выраженный в Его учении, есть по своему совершенству закон единственный. Но эта-то высота христианского идеала и составляет для многих камень претыкания и камень соблазна. «Христос, – говорит, – слишком высок для вас, чтобы подражать Ему; требования христианского закона слишком широки и идеальны, чтобы исполнить их». Как ни старайся подражать Христу, – между Христом и человеком всегда будет находиться непроходимая пропасть; и Христос, как идеалист, требует от нас невозможного. Если же Христос требует невозможного, не зачем, стало быть, и насиловать себя, чтобы подражать Ему; невозможное всегда останется невозможным. И живут люди нашего века, не обращая никакого внимания на свой идеал и не справлялись о том, чего он требует от нас. Будучи удалены от жизни Божией, они исключительно углубились в жизнь материальную, выгодами которой измеряют самую нравственность.

Справедливо, что человек никогда не может достигнуть того нравственного совершенства, какое представляет личность Иисуса Христа. Иисус Христос, как Богочеловек в положительном смысле, – личность в мире единственная, исключительная. Сколько ни стремись человек к тому, чтобы в отношении нравственного совершенства стать в уровень с Иисусом Христом, между ним и Христом никогда не может быть параллели; напротив, всегда будет оставаться громадное различие. Скажем более: чем усиленнее будет стремиться человек подражать Христу, тем большая между ним и Христом будет представляться ему разность. Как он ни усовершайся, ему всегда будет представляться, что он слишком мало усовершается, и что он не только не приближается к идеалу, а как будто отдаляется от него. И неестественного в этом ничего нет; напротив, все это, как нельзя более, естественно; ибо с приближением ко Христу он постоянно будет замечать во Христе новые стороны совершенства, коих прежде не видал в Нем; да и в тех совершенствах, кои прежде видел, постоянно будет открываться ему новая и новая сила. Потому-то люди высоконравственные всегда почитали себя только стремящимися вперед, но ничего не достигшими. Море невозможно исчерпать по капле, также как и всю воду из него невозможно разом изъять. А человек воспринимает от совершенств Христовых, если можно так выразиться, только по капле; обнять же разом все это море богочеловечества возможно только для Богочеловека. Но эта-то полнота совершенств Богочеловека открыта для всех; из этого моря совершенств могут черпать все, кто сколько может. Этим-то и объясняется тот факт, что Христос, как идеал человечества, при всей своей недосягаемой высоте, доступен каждому, доступен Он и дикарю и человеку цивилизованному, и невежде и философу. И дикарь при всей своей скудости относительно духовно-нравственного состояния, и ученый при всей высоте своего духовно-нравственного развития, каждый соразмерно своим силам и способностям, равно получают и отраду и утешение, и научение и вразумление, и пример для подражания и разрешение своих недоумений.

Невозможность для человека вполне уподобиться в нравственной жизни Христу еще не говорит за то, что отнята от него всякая возможность даже стремиться к этому уподоблению. Если нравственный идеал в лице Иисуса Христа слишком высок, то отсюда ещё не следует, что человек безусловно не может подражать этому идеалу. Если идея христианской нравственности предъявляет по отношению к человеку требования безусловного совершенства, то это не говорит ещё о том, что для него не существует уже никакой возможности к нравственному усовершенствованию. Утверждать это, значит отречься от всякого нравственного идеала и исключительно погрузиться в житейский материализм.

XIV

«Ведь М-а-то пропала, батюшка! – заявила мне одна крестьянка при посещении мною одного селения с целью исполнения пастырских обязанностей.

Как пропала, думаю: год – как М-а исповедывалась у меня, с полгода не более прошло, как она просила меня отслужить молебен Царице небесной. Недавно я видел её больную и при собеседовании с нею слышал просьбу – не оставить её, как не будет легче – напутствовать… Так живо я помню её, – в ней не было заметно склонности к расколу. И вдруг – пропала!

Куда же она пропала? с прискорбием спросил я.

«Вестимо куда, кормилец, – отвечала крестьянка. У М-ы давно водились «богомолы», а они найдут место, хоть кому, – они её и утащили. Не знаю, правда ли: она уж будто бы и перекрещена в В., да тут же и померла».

А куда она девала младенца? – спросил я.

«Говорят, родные взяли куда-то в С. – приход. Вот нынче что делается, батюшка! – жаловалась крестьянка. Не будь этих богомолов, так М-шка и теперь, может, была бы жива… А как уж их много теперь и ничего-то не боятся они! Что это их не ловят¹⁶³? Беда ведь с ними. Нечего сказать, и народ-то уж нынче такой, что не имеет страха Божия».

Я нашёл нужным побывать у выборного той же деревни и поговорить с ним о бегунах и о бедной М-е.

«Господь с ней, батюшка… что тебе? – сказал мне выборный. – Ведь всякого не устережёшь».

Я просил выгнать бегунов из деревни и запретить привечать их, а выборный – блюститель порядка – ответил: «Ну, полно, какие у нас беглые, обыщи-ко… А ты побольше молчи, так лучше любить станут. Ведь уж это и прежде случалось, да всё так проходило. А тебе больно нужно ещё что-то хлопотать. – Да кто тебе это сказал, что утащили М-у? Ведь мы таких не больно жалуем. Тебе наговаривать, а ты и верь всякому».

Много говорил по этому поводу выборный. Он говорил, что М-а придёт, что она ушла собирать подаяния на церковь Божию; говорил, что и не знает о ней ничего. Он не стыдился и учит меня, как скрывать подобные пороки прихожан, дабы снискать себе общую любовь, да и копейку – на пропитание.

XV

«Шу, батюшка, что только и делается у нас! Вчера, чуть не в полночь, пришли к нам Я-в, да К-на (что жена выборного), да и ну было мою старуху смущать в какую-то веру», – говорил мне крестьянин, приглашавший меня приобщить больную мать его, на распросы мои – не совращают ли старушку раскольники. «Я-в тащит в свою веру (поповщинскую), а К-на куда-то к странникам. Я слушал, слушал, да и сказал матери, чтобы она не брала греха на свою душу, а соблазнителям сказал, чтобы они больше не смущали меня».

При этом крестьянин высказал, что такие соблазны у них в деревне не редкость. «Только дай волю, – говорил он, – живи утащать, куда лукавый костей не носит»… При чем дополнил, что «старостиха пуще всех хлопочет об этом, т. е. помогает совращать); видно на сапоги дают ей богомолы».

Много приходится думать о новых и новейших проявлениях в жизни пасомых. Здесь нежданно исчезает младенец. Там вздыхает о грехах своих умирающая, просит священник не оставить её – напутствовать; а потом в скором времени: даже её домашние говорят, что она выздоровела, пошла собирать подаяния на церковь Божию по обету, – а на деле перешла в раскол. Здесь сын спасает мать свою от раскола, а там мать помогает совратителям в совращении старушки, и жена выборного хлопочет о том же в пользу раскола, да и сам выборный велит не рассказывать об этом. И посмотришь – всё это везде как-то принято хитро, лукаво, так что и худого скоро не усмотришь.

XVI

Праздник… И в селе–нии крестьянина; приглашен он по обычаю, существовавшему еще до моего поступления на приход. Пораженный о глубины души множеством недугов паствы моей, я только и ждал и искал случая – как бы, где бы и что бы поузнать, потолковать со своею паствою, поисправить выдающиеся в ней недостатки и проч. И здесь, за праздничным столом, была у меня также дума, одна забота. Я говорил о главном назначении нашем на земле, о христианском благочестии, о холодности прихожан к церкви и огослужению, о непослушании к пастырю, не смотря на всю его заботу о спасении вверенной ему от Бога паствы, о сохранении бегунов и вероломстве многих им существующих и т. п. Собеседниками моими были домохозяин с семейством и не мало почтенных гостей, в числе которых был и церковный староста.

Благодаря за мою заботу об исправлении религиозно-нравственных недостатков прихожан, домохозяин между прочим выразил желание побеседовать со мною и при этом просил не прогневаться на него, если он скажет что-либо не так, как следует. Я уверил его в полной готовности не только выслушать всё без всякого гнева, но и с особенным удовольствием, ради спасения души, дать добрый пастырский совет.

«Мы давно всё толкуем, – говорил домохозяин, – чтобы было, если бы сделать по-нашему: как бы ты ходил по-солонь кругом церкви и во всех случаях, как желает народ. Ведь народ стал бы хоть в церковь лучше». При этом он указал на некоторые приходы, где ходят по-солонь и вокруг церкви, и в крестных ходах кругом деревни и проч., – и народ этому благодарен. Посему, значит, и у нас «вести это возможно».

Я говорил хозяину и его гостям, что хождение против солнца существует с древних времён и доказывал правильность этого хождения устройством алтарей. Я говорил и то, что хождением на восток – на встречу солнца мы выражаем своё стремление к Богу или обращение к Нему лицом, как к солнцу нашему, с полным послушанием и преданностью, желая озарения нас Его светом. А шествие по-солон, говорил я, напротив, скорее есть обращение вспять от Господа и от света благодати Его, льющейся на нас с востока и т. п. Во всяком случае не следует нам делиться из-за таких обыкновений. При том же много может произойти пагубных последствий от изменения принятых православною церковью обыкновений, вследствие бессознательных требований народа или снисхождения к оным пастырей церкви в делах, нарушающих чин церкви. От этого может происходить и постоянное беспокойство духа человеческого, и недовольство, и честолюбивые его стремления к самовольно-вымышленным действиям и суемудрию, раскол со множеством суеверий и вер, одна другую осуждающих, но презирающих, как бы за одно по соглашению, единую св. церковь Христову. И что бы вышло из ваших желаний? Вы, например, желаете хождения по-солон в церкви православной, не сознавая вполне сущности и важности такого изменения. Другие из прихожан моих желают, чтобы я переменил неугодный им крест, благословляющий и молитвенный, т. е. перестосложение. Третьи желают, чтобы я оставил книги, употребляемые нами при богослужении, как новые, по их убеждению, и взял бы старые, испорченные, нередко бессмысленные, с нареканиями на православную церковь, внесёнными в них после патриарха Никона отпавшими от церкви Христовой раскольниками. Есть ещё и такие в приходе моём, которые называют нас совершенно погибшими еретиками, – учат странствию для спасения души и перекрещиванию, или второму вместо единого крещению. Наконец, найдутся и такие, которые бы желали – один того, другой другого, третий своего, каждый по своему суемудрию. Если бы я, ради спасения всех и для сохранения правой веры, должен был бы делать все по желанию разных моих пасомых прихожан, то что же бы вышло тогда? А вышло бы то, что веру-то Христову, единую истинную и святую, мы потеряли бы так, что и найти-то ее после нас было бы невозможно, как это и бывает у нас с теми, которые, следуя своим вымыслам, отпали от церкви нашей и вместо единой веры породили множество разных вер. А наша церковь православная, как издревле, так и ныне неизменно держится одной веры и одного порядка церковного, как научилась от св. апостолов и их преемников. Посему она единая была и будет единая до скончания века. Значит, изменять в ней что-либо нет надобности, и это к лучшему не поведет тех, которые не понимают, чего желают.

При этом я указал искателям старины на единоверческую церковь, где и ходят по-солов, и молятся, и благословляют по прихотям народа, и служат по старым книгам, лишь бы только доказать заблуждающим, что наша церковь не желает разделения из-за обычаев, не составляющих главного существа веры Христовой.

На это домохозяин сказал: «Да, я думаю, что в такую церковь больше бы стали ходить».

Староста же церковный, сват домохозяину, заметил:

«Нет уж, сватушка, на нас видно скоро не потрафишь. Я теперь вижу хорошо, что в церкви нашей, кто что ни говори, худого ничего не делается, да и порядки как-то лучше, нежели у раскольников. На всякого ведь не угодишь; на нас и солнышко-то не угреет. Как бы все да почаще ходили в церковь, чем дома сидеть, так право худого бы не было, а в миру всякого не переслушаешь. Уж чего нельзя, так нельзя, мало ли бы мы чего захотели».

На то, бр., пастырь, добавил я, чтобы его прежде всего слушать и с ним советоваться в деле веры и нравственности христианской. Затем я указал в пример на бессловесное стадо, управляемое пастухом, которое бывает счастливо только в том случае, когда оно держится около пастуха; напротив, бывает несчастно, когда отстанет от него и разбежится, куда вздумает, по своей воле.

«Да, батюшка, это правда, сказали все гости в одно слово. Мы люди темные и часто желаем, чего сами не знаем».

Домохозяин просил не обидеться на него и не подумать чего-либо о нем. Я его успокоил и просил почаще ходить в церковь Божию и ко мне для душеспасительных собеседований, дабы все узнать, что право и что не право, что Богу угодно и что Ему не угодно.

XVII.

Ещё праздник… Крестный ход в деревне кончен; народ собрался провожать обратно иконы в церковь. Держась правила, я не упускаю случая и беседую при прощании с пасомыми. Жалуюсь на холодность прихожан к церкви, к богослужениям и т. п. Выборный селения, без всякого стеснения, заявляет мне, что его общество (до 40 домов) церковь почитает и иконы также, а не ходить только «под моё благословение», и что если бы я благословлял «старинным крестом», то «вся бы деревня стала ходить в церковь». При этом выборный говорил, как нужно благословлять «старинным крестом»; показывал свое перстосложение: указательный палец протянут, средний – несколько наклонен, два малых согнуты, к оконечностям которых примыкает великий палец, как обыкновенно, и молятся здесь прихожане.

На вопрос мой: «чем доказать истинность такого перстосложения для благословения», выборный сослался на старые книги и иконы и, ссылаясь на некоторые приходы, где священники будто бы подражают таковым требованиям прихожан, сказал, что и мне «возможно изменить своё благословение и делать так, как он показывал».

Так, как такое заявление выборного, который имеет особенную доверенность и влияние в обществе, было не наедине, а при целом обществе собравшихся провожать св. иконы в храм Божий, то я не мог не приостановиться и по силе возможности старался разъяснить сущность перстосложения, как для крестного знамения, так и для благословения. Принятое благословение в православной церкви я подтверждал древностью и теми св. иконами церкви нашей, которые, за древность их, уважаются всем приходом и особенно – селением, в котором я совершал крестный ход. Здесь преимущественно уважаются и чествуются св. иконы Спасителя, Казанской Божией Матери и святителя Николая. На сих св. иконах изображение благословляющей руки ничем не отличается от принятого церковью перстосложения, только палец малый – безымянный пригнуть более к ладони, а великий лежит на нем, точно так же, как полагается и у нас. Между тем на других иконах, писанных в недавнее время, по признанию самого народа, перстосложение благословляющей руки именно такое, какое бы должно быть по заявлению выборного. В подтверждение слов своих, выборному и всему селению я указал на десницу уважаемой всеми иконы святителя Николая, бывшей в селении, и предложил всем – нарочно когда либо рассмотреть таковое же перстосложение и на местных иконах Спасителя, Казанской Божией Матери и св. Николая¹⁶⁴, уважаемых даже закоренѣлыми раскольниками.

Выборный заявил, что «эти персты должны быть поправлены; по старым книгам нужно не так».

Когда я ему сказал, что нужно доказать это, то он ответил мне: «что тебе доказывать-то: мы уж не с твое живем; видали и слыхали много от старинных людей».

Это не доказательство, друг, – говорил я. А вот я тебе указую на св. иконы, уважаемые вами, и тебе не поверить грешно, тем более, что истину ты видишь глазами и уши твои слышат объяснения мои при всем народе.

Затем я пояснил значение молитвенного и благословляющего перстосложений и самого крестного знамения и, показав благословляющие персты, именем Господа нашего Иисуса Христа, осенил ими выборного и все селение.

«Ты что ни говори, а наш крест древнее нашего», – настаивал выборный и при этом показал, как нужно складывать персты. «Благословляй так, и мы все будем ходить к тебе. А то я первый с тобой раскольник».

«Раскольником тут быть не из-за чего, и ради перстосложения отделяться от церкви Божией есть крайнее безумие, – сказал я. – Не понимая ни старого, ни нового перстосложения для благословения и молитвы и значения оного, нельзя так грубо оскорблять св. веру, в которой не должно быть никакого разделения… Но ведь вольному – воля, а рай – спасенному, други. Не пальцы наши важны в деле веры, а св. церковь Христова, Бог во святой Троице, сила честного и животворящего креста, таинства церкви Христовой и сообщаемая в них благодать Божия во спасение и в наследие жизни вечной. Если ты и старую книгу читаешь, и крестом старинным молишься, а св. церковь Христову оставил и таинства её не приемлешь, – то и спасения тебе не будет».

Не слыша более возражений от выборного, видимо желавшего, чтобы я уже поскорее отправился в своё место, – я советовал ему почаще ходить в церковь Божию и слушать в ней слово Божие, дабы избежать пагубного суемудрия и заблуждения, просил передать об этом и всем его единомышленникам. Присутствовавшие при этой беседе прихожане остались довольны простыми объяснениями того и другого перстосложения, особенно они были довольны, когда я сказал им, что они могут, не стесняясь, молиться тем крестом, каким научились от своих родителей, во имя святой Троицы; что св. церковь их за это не осуждает, лишь бы только из-за таких ничего не значащих различий они не отлагались от стада Христова.

«А не грех ли нам молиться таким крестом, каким мы молимся?» – спросили меня некоторые.

«Не грех молиться, если бы и пальцев на руках у вас не было, – утешал я своих пасомых. Никогда не грех ограждать себя силою честного и животворящего креста во имя святой Троицы; а грех не ходить в церковь Божию и не молиться в ней; грех умничать, не понимая ничего; грех не повиноваться учению церкви и смеяться над нею, почитая только свои персты и веруя в них, а не в церковь Христову, не в благодать Духа Божия, живущего в ней… Не пальцы нас спасают, а крестная сила изображаемого ими креста с призыванием св. Троицы.

«Мы слушаем тебя, батюшка, – сказали многие: – ты всё дело говоришь нам».

Выборного я пригласил подойти под крест Христов и, осенив оным всех присутствовавших, отправился с иконами в церковь Божию.

Священник Николай Румянцев

Вышла в свет новая книга «Образцы Русской Церковной Проповеди XIX в.» (с планами для импровизации, с программой и образчиками вне богослужебных собеседований и с правилами современного нам церковного проповедничества в Русской церкви). Составил преподаватель киевской семинарии, свящ. Матфей Поторжинский. VI+731+V стран. самого убористого шрифта. Цена 2 р. 70 к., с пересылкою 3 р.

В книге помещено 112 образцов Русской проповеди XIX в., вполне представляющих современную нам церковную проповедь как со стороны формы (Слово, Беседа, Речь, Катихизическое и Краткое поучение), так и со стороны содержания, не только общехристианского, но и публицистического, касающегося современных вопросов. Сюда вошли в большем или меньшем количестве проповеднические труды преосвященных митрополитов: Исидора С.-Петербургского, Филарета и Макария Московских, Филарета, Арсения и Платона Киевских; архиепископов: Иннокентия и Димитрия Херсонских, Евсевия Могилевского, Леонтия Варшавского, Павла Кишиневского; епископов: Иоанна Смоленского, Никанора Уфимского и Амвросия Дмитровского; протоиереев: Бажанова, Н. Сергиевского и Толмачова; профессора Киев. Акад. Я. К. Амфитеатрова и сельского священника. Эти лучшие образцы наглядно покажут современным проповедникам, о чем (предметы) и как (форма, дух, язык) они должны проповедовать. Для ознакомления с церковною проповедью а) в древней христианской церкви на Востоке и Западе и б) в церкви Русской изданы уже следующие книги:

1) Свято-Отеческая Христоматия, с биографическими сведениями о Св. Отцах проповедниках и с указанием отличительных черт проповедничества каждого из них (57 проповедей 18 проповедников, греческой и латинской церкви II–VII вв.). Цена 1 р. 50 к. с пересылкой.

2) Историческая Христоматия для изучения Русской церковной проповеди, с характеристикой периодов её, с биографическими сведениями о замечательнейших (36-ти) проповедниках русских (XI–XIX вв.) и с указанием отличительных черт проповедничества каждого из них (105 проповедей). Цена 2 р. 50 к. с пересылкой.

Учебный Комитет при Св. Синоде признал обе книги весьма полезными при историческом и практическом изучении проповедничества и 2-ю удостоил премии митрополита Московского Макария.

Обе книги вместе (900 стр. убористой печати) 3 р. 50 к. с пересылкой.

Выписывающие все три издания вместе платить 6 р. с пересылкой.

При выписке одновременно десяти и более экземпляров всех изданий, может быть уступка по взаимному соглашению.

Вышла в свет книга «Высокопреосвященнейший Макарий, митрополит Московский и Коломенский».

Продаётся в Москве, в редакции «Московских Церк. Вед.». Цена 50 коп. с пересылкой.

Высота христианского идеала говорит за его истинность; невозможность безусловно усвоить его должна служить для человека только вящшим побуждением к усиленному стремлению к его усвоению себе. Невозможность безусловного совершенства не должна смущать его, ври возможности совершенства относительного. А это относительное совершенство действительно для него возможно; ибо истинный, вечный идеал, по самому понятию о вечности никогда недостижимый вполне существами конечными, представляет безграничное множество степеней. Нравственное усовершенствование человека – христианина представляется поэтому как широкий и далекий путь к небу, оканчивающийся только с прекращением земной его жизни, – как бесконечная лестница, состоящая из неисчислимого множества ступеней, из коих каждая следующая ступень, по отношению к предыдущей, составляет относительное совершенство. Широко и безгранично воздушное пространство, окружающее нашу относительно маленькую планету. Что земля в сравнении с бесчисленным множеством миров? И что человек в сравнении со вселенной? Однако это маленькое и беззащитное во вселенной существо измеряет не только землю, на которой живет, а и самое небо со всеми светилами, находящимися на нем. Каждый знает, что, по крайней мере при настоящем состоянии науки, не существует никакой возможности измерить воздушное пространство, исчислить миллиарды звезд, определить их путь и то положение, какое они занимают друг к другу, и то значение, какое имеют они во вселенной. Однако эта невозможность не смущает ученого и не останавливает его в его исследованиях. Он идет себе шаг за шагом по атому пути, хотя знает, что он никогда не дойдет до конца. Но каждый завоеванный им шаг на этом пути его радует, потому что он есть приобретение для науки. Не то ли должно быть и по отношению к нравственному усовершенствованию человека? Не так ли и человек должен идти по пути нравственного усовершенствования, как он идет по пути научных исследований? Положим, он никогда не дойдет до конца, никогда не достигнет идеала; но если сделает он на этом пути один даже шаг, и то будет великим приобретением для его нравственного состояния, и то будет великою заслугою пред Богом; ибо Бог даже намерения человека хвалит и стремления приветствует.

Но при этом каждый должен помнить еще то, что идеал христианской нравственности есть живое Лицо – Иисус Христос, – Лицо, владеющее небом и землею, и что это Лицо дает стремящимся к идеалу то, чего не дает и не может дать никто кроме Его. Он дает своим последователям все божественные силы, потребные к жизни и благочестию. Он Сам помогает каждому во всяком добром делании. Ты начни, а Он готов тебе на помощь. Что будет не по силам тебе, то Он возьмет на Себя. Недостаток твоих сил восполнит благодать. Кому это не понятно, пусть сделает на себе опыт; словами в этом случае никого нельзя убедить.

Если бы идеал христианской нравственности был вполне достижим для человека, он перестал бы быть идеалом; и тогда в нравственной жизни человечества должен был бы произойти застой, так как идти далее некуда, ибо предел нравственного совершенства достигнут. А так как нравственные силы человека не могут быть в покое, но по свойству каждой живой силы должны куда-нибудь стремиться, если не вперед, то назад, если не прямо, то в сторону; то поэтому достижение нравственного идеала, отразившись на внутренней и внешней жизни человечества полнейшим квиетизмом, необходимо повлечет за собою упадок нравственности; а этот в свою очередь – разложение и смерть наций. Это самое и совершается в настоящее время в исламизме.

Представительницею исламизма является в наше время Турецкая империя, которая, по сознанию сведущих людей, представляет собою ничто иное, как вид старика, которому ежеминутно грозит опасность потерять дыхание: она и нравственно и материально изжилась. Никакой прогресс не касается исламизма, и никакого прогресса он знать не хочет. Каков он был при Магомете, таков и теперь. От чего же это? Да от того, что в исламизме не существует высшего нравственного идеала; от того, что идеал, указанный учением Корана, до того не высок, что для достижения его не требуется со стороны человека никаких нравственных усилий; от того, что этот идеал не возбуждает в поклонниках пророка стремлений к лучшему, к совершенству, и не требует от них самодеятельности. Говорят правда, что «учение Корана и вообще ислама есть нечто возвышенное и даже оригинальное»¹⁶⁶· Но с другой стороны люди хорошо знакомые с Кораном утверждают, что ни Коран, ни основанный на нем шариат «не указывают мусульманам совершенного нравственного и умственного идеала, к которому последователи ислама должны стремиться. От этого мусульмане и в наше время продолжают жить в понятиях арабов седьмого века, и только неотразимая сила европейской культуры насильственно будит их, врываясь с оружием в руках в это царство если не смерти, то глубокого нравственного сна»¹⁶⁷. Идеал христианской любви не знаком исламитам; ибо Коран не только не заповедует своим последователям широкой и всеобъемлющей любви; а напротив внушает ненависть ко всему, не относящемуся к исламу. Даже по отношению к Богу любви он не заповедует и самого Бога представляет не любящим и милосердым Отцом, а грозным, неограниченным владыкою, который, не требуя со стороны людей нравственного усовершенствования, но своему произволу карает и милует, кого захочет, не обращая внимания на нравственное достоинство¹⁶⁸.

Таким образом для исламита кроме внутреннего чувства нет других побуждений к нравственной жизни и усовершенствованию. А так как внутреннее нравственное чувство, не просвещенное светом христианского учения, как это видели мы выше, уступает в силе проявления и действия низшим, чувственным потребностям человеческой природы, которые, вследствие порчи, вошедшей в природу чрез грех, всегда почти господствуют над высшими стремлениями человеческого духа, то естественно жизнь исламитов, при одном естественном нравственном законе, при том извращенном ложно-чувственным направлением, сообщенным учением Корана, не может представлять что либо иное, кроме той картины крайнего нравственного упадка, какую рисует св. ап. Павел в 1-й гл. послания к Римлянам, говоря о язычниках. Развитию в исламитах грубо-чувственных инстинктов способствует самый закон Мухамеда, который если не узаконяет, то допускает грубо-чувственную жизнь во всех проявлениях ее, и самую будущую жизнь представляя в чувственном виде. В Мухамеданском раю «рядом с вечно-девственными гуриями будут вечно юные мальчики»¹⁶⁹. Все уродливости религиозно-нравственной п общественной жизни мусульман, доходящие до высшей степени безнравственности, вследствие отсутствия высшего духовно-нравственного идеала, самими мусульманами не только не сознаются, но и выдаются за совершенство. Мусульмане, по их сознанию, стоят несравненно выше всех не-мусульманских наций и относятся к ним с презрением. Иначе и быть не может. Когда у человека нет пред глазами высшего духовно-нравственного идеала, указывающего ему на высшее духовно-нравственное совершенство, а идеал низший достигнут; тогда естественно у него нет и не может быть никаких оснований считать свою жизнь несовершенною; а не признавая ее таковою, у него не может быть и побуждений к улучшению своей жизни; напротив – у него есть все основания держаться status quo и пребывать и умственно и нравственно в покое.

Впрочем и в наше время почему либо не сочувствующие христианскому идеалу не остаются вовсе без идеалов: на место христианского идеала нравственности они поставляют идеалы общественной и философской нравственности. Что же это за идеалы? Идеал общественной нравственности не есть нечто цельное, или хотя и разнообразное, но сведенное к единству, а потому и не есть нечто определенное, ясно преподносящееся сознанию каждого; это – просто сброд ходячих мнений, принятых в известный момент обществом за истины, или за такие положения, которых каждый порядочный человек, если он только хочет быть таковым, непременно должен держаться в своей жизни. Так. обр. идеал общественной нравственности сводится ни более, ни менее, как к понятию об общественном мнении. Общественное мнение – это такой в наше время кумир, которому кланяются все от мала до велика и которому приносится в жертву все духовно-нравственное достояние людей. Идти в чем-нибудь в разрез с этим общественным мнением значит возбудить против себя бурю обвинений, негодований, нападок, значит изобличить себя в недомыслии, в обскурантизме, в несочувствии прогрессу. Но как жалок этот идеал, как по несовершенству своего содержания, так и по превратности своей судьбы! Общественное мнение, как идеал общественной нравственности, будучи произведением самой жизни общества в данный момент ее, и являясь ни более, ни менее, как только компиляцией с данного момента жизни, не может быть выше жизни, из которой он выродился. Он не может поэтому предъявлять по отношению к людям таких требований, которые были бы выше требований жизни. А так как жизнь общества никогда не может быть без недостатков, то и идеалы общества всегда бывают с недостатками; те самые недостатки, которые царят в жизни общества, являются и в идеалах. Идеалы общественной нравственности сами не всегда могут иметь нравственное достоинство; а потому страдают возможностью предъявлять и к людям не вполне нравственные требования. Если что в этих идеалах бывает истинно-нравственное, то это истинно-нравственное большей частью принадлежит христианству, ибо христианское общество, как бы далеко не уклонилось от христианства, не может окончательно отрешиться от христианских идей, которые иногда помимо воли и сознания человеческого проникают в жизнь общества.

Судьба общественных идеалов самая жалкая. Что вчера считалось идеалом, то сегодня считается недомыслием; за что вчера люди готовы были распинаться, как за святыню, то сегодня признается пошлостью и глупостью. Что вчера считалось за нечто великое, совершенное, над тем сегодня смеются и с удивлением вопрошают друг друга, как этот предмет вчера мог признаваться за нечто великое, когда в нем нет ничего даже разумного? Следует только обратиться к истории, чтобы видеть это. Иначе и быть не может, ибо общественные идеалы, как говорили мы выше, суть произведение самой жизни в данный момент ее. Проходит этот момент, жизнь видоизменяется; а вместе с нею видоизменяются и общественные мнения, и так. обр. идеал разрушается.

Но что же это за идеал, который идет позади жизни и вместе с жизнью видоизменяется, а не предшествует пред нею и не указывает ей того направления, по которому она должна следовать? И чем же люди руководятся в жизни, не имея пред глазами той путеводной звезды, которая указывала бы ту точку, к которой должна направляться жизнь, и тот путь, по которому она должна следовать? Идеал, по самому понятию о нем, должен предшествовать жизни и наперед указывать ей тот предел совершенства, к которому она должна стремиться; он должен вполне отвечать тем возвышенным стремлениям человеческого духа, которые, исходя из существа его, неотъемлемо принадлежат ему, хотя и не всегда в достаточной мере проявляются; а потому он должен быть не мимолетным и изменчивым явлением в человеческой жизни, а вечною основою ее, вечным путеводителем ее, никогда не теряющим своего значения. Но чтобы быть таковым, сам он должен основываться не на ходячих мнениях, а на вечной истине, или лучше – должен быть вечною истиной.

Идеалы философские, равно как и самые философские учения, не более долговечны, чем идеалы общественные; их постигает таже судьба, какая постигает и идеалы общественные. Сколько раз в продолжение жизни человечества философские учения, а за ними и философские идеалы сменялись одни другими. И ни одна философская система не устояла против разрушительного действия времени; ни один философский идеал не удержался на своем пьедестале. И это опять потому, что философские идеалы, как творение человеческого ума, высящееся над жизнью только в момент появления их, не могут удовлетворять требованиям постоянно развивающегося человечества на все времена. Человек как бы ни был высок по своему умственно-нравственному состоянию, не может представлять собою безусловную умственно-нравственную величину над целым человечеством во все времена, чтобы дать ему такой нравственный идеал, который, отвечая стремлениям человеческого духа, мог бы удовлетворять им вечно. Как существо несовершенное и ограниченное, человек никогда не может возвыситься до такого состояния, чтобы быть безукоризненным носителем безусловной истины и воплотителем ее в жизни и учении; ложь будет примешиваться к истине и разрушать его создания. Только то будет оставаться в его создании неразрушенным, что будет основано на вечной истине. А потому внутреннее достоинство философских идеалов, обусловливающее их большую или меньшую долговечность, вполне будет зависеть от того, насколько будет вмещаться в них истина. А истина будет вмещаться настолько, насколько по духу и характеру они близки будут ко Христу и к христианству. Философия, чуждая по своим воззрениям Христа и христианства, или не дает никаких нравственных идеалов, или дает идеалы крайне тощие, сухие, безжизненные. Если является в них что-либо возвышенное, то это возвышенное ни на чем обыкновенно не обосновано. Все это действительно отражает на себе новейшая пессимистическая философия, основанная Шопепгауером и продолженная Гартманом. Не излагая учения об идеале этой философии и не вдаваясь в критический разбор его, так как это далеко отвлекло бы нас от нашей главной цели, мы заметим, что единственным идеалом человечества, заключающим в себе полноту совершенств и полноту жизни, остается Богочеловек – Христос. В нем только может находить человек и удовлетворение стремлениям своего духа, и побуждение к нравственному усовершенствованию; в нем только может видеть живой образ нравственной жизни и деятельности; в нем только может находить силы к своему нравственному преуспеянию. Правила христианской нравственности, завещанные Христом, суть правила не сухие, безжизненные, беспочвенные; имея основание свое в жизни Христа и являясь в учении Его, как вывод из его практической деятельности, содержание их полно жизни и неотразимой силы. Это не сухие положения философской нравственности, оторванные от своего первоисточника, это не поблекшие цветы на отрезанной от ствола ветки; это цельное живое дерево с корнем, стволом, ветвями и цветами, дерево, высящееся над всею вселенною, под которым все находят и прохладу от зноя дневного, и защиту от непогоды, и успокоение от житейской тяготы. Таково нравственное учение христианства; основываясь на заповеди о любви, оно обнимает собою всю жизнь человека во всей ее совокупности.

Христос, как первообраз совершенной нравственности, привлекая к Себе сердце человека, своею внутреннею красотою, внушает к Себе полную безграничную любовь. Можно ли не любить того, Кто совмещает в Себе полноту любви? Любовь столько присуща человеческому сердцу, что и грешники, по словам Спасителя, любят грешников же, любящих их. Между любовью, наполняющею сердца разных индивидуумов, непременно должно быть соответствие. И христианин любит Христа потому именно, что не может не любить Его, так как во Христе – полнота любви. Жизнь свидетельствует, что кого мы любим, тому стараемся угождать, при том не по расчетам каким либо, а просто по влечению внутреннего чувства. Для нашего сердца больно не только оскорбить любимое нами существо, но и не исполнить его желаний. А потому, христианин в самом внутреннем чувстве своем находит побуждение творить волю Христову, т. е. в своей жизни подражать Христу. Христианин подражает Христу потому, что Он мил его сердцу; мил настолько, что он готов только за имя Христа идти и в темницу, и на смерть. Это доказали сонмы мучеников, кровь которых за имя Христово лилась рекой в продолжение трех веков и обагрила собою землю. Но находить в своем внутреннем, бескорыстном чувстве любви ко Христу побуждение к нравственно-христианской жизни и деятельности – это удел более совершенных людей; между тем в человечестве больше людей несовершенных. Христианство не оставляет без внимания и последних. Оно, как универсальная религия, и в нравственности универсально. Оно не требует от человека непосильного. Кому дано пять талантов, с того пять и требуется; кому – два, с того два и требуется; кому – один, с того один и требуется. И в отношении побуждений к христианской жизни и деятельности, в бескорыстном чувстве любви ко Христу, видя высшую степень христианского совершенства, оно и указывает на него, как на высший предел совершенства, к достижению которого и призывает своих последователей; но для менее совершенных оно указывает к нравственной жизни и деятельности и другое побуждение – это награда в будущей жизни за добродетельную жизнь и наказание за жизнь безнравственную. Будущая жизнь безусловно утверждается христианством, как жизнь действительно, реально существующая. Для одних она будет полна блаженства в единении со Христом и в общении с ангелами и святыми; для других полна будет мучений. Праведники наследуют вечное блаженство в небесном царстве; грешники получат в наказание себе вечные муки во аде, приготовленном для диавола и его служителей. Но само собою разумеется, что ни побуждение в добродетельной жизни и деятельности, заключающееся в бескорыстном чувстве любви ко Христу, ни побуждение, заключающееся в желании получить награду и избежать наказания, не исключают друг друга, а взаимно друг друга восполняя, составляют единое целое; и если это целое мы разделили на двое, то в виду только преобладания того или другого в различных индивидуумах. Таким образом нравственное усовершенствование христианина, по смыслу христианского учения, имеет целью уподобление своему присносущему Первообразу, с которым он должен соединиться в будущей жизни для наслаждения вечным блаженством. И вся нравственная деятельность христианина, состоящая в борьбе со злом, в приобретении добрых навыков, в безропотном перенесении жизненных лишений, невзгод, несчастий, страданий, имеет для него существенный смысл и значение, как подготовление к будущей блаженной жизни, в которой не будет иметь участия никто из творящих злое. На земную жизнь христианин смотрит, как на школу, в которой должен возрасти и усовершенствоваться, прийти в меру полноты возраста Христова наш внутренний человек, созданный Христом в правде и преподобии истины. Пусть говорят, что, признавая существование будущей жизни, люди заблуждаются; лучше заблуждаться, чтобы иметь побуждение к нравственной жизни и отраду в перенесении жизненных скорбей, чем лишиться того и другой при представлении будущего пустого «ничто». Однако мысль о будущей жизни, как реальном бытии человека, существенно принадлежит человеческому сердцу, что подтверждает вся история человечества, и будет принадлежать дотоле, пока оно будет биться в человеческой груди. Отдельные индивидуумы, погасившие в себе мысль о будущей жизни, ничего не доказывают в этом случае противного, подобно тому, как лишившиеся физического зрения еще не доказывают того, что это зрение не принадлежит существенно человеческому организму. Исторгните сердце из человеческой груди, и тогда христианский идеал нравственности сам собою потеряет смысл и значение.

Но христианский идеал нравственности так полон жизни, так он широк и всеобъемлющ, что имеет существенное значение не только по отношению к жизни внутренней, духовной; а имеет таковое и по отношению к жизни внешней, земной, телесной. К чему стремится человечество в земной своей жизни? Какую цель преследует оно? К чему направляются, или по крайней мере, должны направляться, все мероприятия относительно земной жизни государств и обществ? Человечество стремится к возможному осуществлению всеобщего блага; к этой цели должны направляться и все мероприятия государств и обществ. «Цель государства в совокупности с обществом, говорит один публицист богослов, есть – способствовать общему благу всеми средствами, находящимися в его распоряжении»¹⁷⁰. А «общее благо, по словам того же публициста, есть понятие, которое даже обыкновенному сознанию представляется более или менее в связи с нравственными требованиями. Полное же понятие о нем есть понятие о высшем благе на земле, о состоянии общего счастья в гармоническом единстве нравственных и физических благ»¹⁷¹. Говоря другими словами: общее благо состоит не в удовлетворении только материальным требованиям жизни, с устранением требований нравственной природы человека, но в удовлетворении тем и другим. При забвении о нравственных требованиях не может достигаться общее благо. Но высшее благо, какое только возможно и желательно на земле, мало того, что предполагает в себе осуществление нравственных требований, – оно требует, чтобы и физические и нравственные блага, отвечающие требованиям физической и нравственной природы человечества, осуществлялись в жизни, как две стороны единого и нераздельного блага и, как таковые, восполняя друг друга, давали человечеству полноту счастья. Само собою понятно, что такое представление всеобщего блага есть представление идеальное; но тем не менее оно не только не исключает желания и возможности стремиться к нему, а напротив предполагает то и другое. Само собою разумеется и то, что это благо будет достигаться по мере развития в человечестве правильного гармонического сочетания требований физической и нравственной природы его, как в индивидуальной, так и в социальной жизни, при правильных отношениях той и другой между собою.

Но кто, кроме Христа Спасителя, проявил в своей жизни безусловно правильное и гармоническое сочетание требований физической и нравственной природы человека? Какое нравственное учение, кроме возвещенного Спасителем, может указать границы тем и другим? Какая нравственность, кроме основанной на законе любви, может указать правильные отношения между людьми и дать побуждение к их осуществлению? Какой следовательно идеал, кроме идеала христианского, более может содействовать достижению общего блага на земле? Только христианская нравственность, основанная на любви к Боту и ближнему, может приводить в надлежащую норму всю земную жизнь человека во всех ее разнообразных проявлениях и тем содействовать достижению общего блага.

Только она дает правильный смысл, постановку, направление и развитие внутренней и внешней жизни человека и содействует достижению общего счастья «в гармоническом единстве нравственных и физических благ»; ибо она обнимает собою все стороны человеческой жизни. Побуждая человека стремиться к горнему званию, к исканию небесных благ, она не отвлекает окончательно его внимания и от земного, не запрещает ему искать и земных благ; она только указывает последним надлежащую цену в служении первым. Обилие земных благ она поставляет в зависимость как от физического и умственного труда, так и от выполнения нравственных требований. «Трудивыйся да яст», говорит апостол. Это значит, что трудящийся человек всегда имеет средства к удовлетворению законным потребностям земной жизни. А Спаситель заповедует: «ищите прежде царствия Божия и правды Его и сия вся (все необходимое для жизни) приложатся вам». Совокупность этих требований христианского нравственного учения, осуществляемая в жизни, и дает человечеству то, что мы называем общим благом в его истинном смысле. Так. обр. христианская нравственность сочетает небо с землей, и земное возводит к небесному. Она – враг всякой лени и тунеядства во всех его видах; она требует, чтобы каждый трудился по мере своих сил и не для личного только блага, а и для блага общего. Она – враг личного эгоизма и человеческой самостности. Она требует, чтобы человек в каждом деле, есть ли то дело личное, семейное, или общественное, государственное, видел служение Богу и исполнял свое дело не как пред людьми, а как пред Богом, не по требованию только формальных обязанностей, а по требованию высшей правды. Она требует, чтобы человек добровольно и по совести всегда стремился к тому, чтобы сделать больше того, что требуется формальною правдою. «Христианская нравственность, скажем словами одного проповедника – публициста, требует от нас во всяком деле добровольности, с которою неразрывно соединено исполнение всякой своей обязанности более совершенное, нежели сколько требует от нас внешний долг... Закон христианской нравственности есть совершенный закон свободы (Иак.1:25). Он не полагает границ нашим силам и средствам для добра ни в их развитии, ни в их проявлении и приложении. Закон христианской нравственности есть закон духа сыноположения, а не дух рабской боязни (Рим.8:15), и, как таковой, он есть закон внутренний, написанный в сердцах наших, а не заключенный в письмени, в форме известного, числа предписаний (2Кор.3:6); поэтому он и требует от нас каждый раз стремиться стать выше, выйти за пределы тех обязанностей, которые прямо предписываются и неисполнение которых влечет за собою кару правосудия; он требует от. нас внутреннего, сердечного отношения к делам своих обязанностей, а не внешней формальной исправности только; он требует от вас каждый раз добровольных трудов и подвигов, которые составляют необходимую принадлежность христианского духа сыноположения Богу и братства человечеству»¹⁷². Христианская нравственность, облагораживая сердце человеческое, делает его отзывчивым к чужому горю и страданиям; она побуждает человека делать добро даже врагу своему и совершенно забывать о враждебности, когда враг находится в каком-либо несчастье.

Бесспорно, что и в христианских государствах далеко не достигается общее благо; в жизни их встречаются всех родов нестроения, ненормальности, непорядки, парализующие общее счастье. Но это происходит не от существа христианской нравственности, а от недостаточного проникновения самих членов государства духом христианской нравственности; это происходит от того, что государства, считаясь христианскими, на самом деле далеки от истинного христианства; это происходит от того, что в жизнь христианских государств проникают начала совсем не-христианской нравственности.

Но при всем том жизнь христианских государств несравненно совершеннее и стоит неизмеримо выше жизни государств не-христианских; потому что дух христианской нравственности, как бы он ни был мало усвоен, не остается бездейственным. Начала христианской нравственности, как бы они мало ни сознавались человеком, не остаются началами мертвыми; в той или другой мере они проникают в его личную жизнь, а отсюда сообщаются и общественной жизни. Нельзя отрицать и того, что в каждом христианском государстве не мало найдется лиц, искренно преданных христианству, сердечно одушевленных духом христианской нравственности. Чрез этих-то людей, сердце которых согрето лучом христианской нравственности, проводится и поддерживается все лучшее в жизни государств и обществ. И тем лучше конечно, если эти люди занимают в государствах и обществах высокое положение, если они при своем положении имеют влияние на законоположения, если от лица их исходят разные мероприятия, касающиеся социальной жизни. Люди безнравственные, которые тоже всегда существовали и будут существовать в каждом государстве и обществе, временами могут нарушать и нарушают общий порядок жизни, могут парализовать все лучшие мероприятия, производить замешательства в жизни; но при существовании наряду с ними людей христианской нравственности порядок всегда будет восстановлен и чистая струя государственной и социальной жизни никогда окончательно не прервется в своем течении. Напротив государственно-общественная жизнь чрез них хотя с трудом и препятствиями постоянно будет улучшаться и усовершенствоваться как относительно содержания, так и относительно форм ее. В ней всегда будет совершаться постоянный прогресс; ибо заповедь о любви, на которой основана вся христианская нравственность и которую тщатся воплотить, как в индивидуальной, так и социальной жизни, истинно-нравственные люди, «широка». И сколько совершено уже на широком пути жизни христианских государств улучшений; сколько зла выброшено за борт их жизни со времени произнесения на земле первого слова об универсальной любви. Рабства, омрачавшего жизнь до-христианского человечества, унижавшего достоинство человеческое, прославившего языческий мир жестокостью и бесчеловечием, в христианстве не стало, не смотря на то, что христианство рабов насильственно не вырывало из рук их владетелей. Женщина, униженная в язычестве до лишения человеческих прав, в христианстве поставлена наравне с мужем, как его помощница. О детях, лишенных в язычестве нравственной опеки, христианские родители прилагают особое попечение. Слабые и немощные, лишенные в язычестве всякой помощи, в христианстве нашли заботливую попечительность и со стороны государств, и со стороны обществ. Благотворительность тех и других год от года расширяется.

Правда, люди, почему-либо не сочувствующие христианству, все улучшения в жизни христианских государств приписывают общему умственно-нравственному прогрессу и духу времени, проникнутому началами гуманности. Но это происходит от недоразумения. Дело в том, что истинный прогресс, к которому, как часть к целому, относится и гуманность, сам имеет основание в началах христианской нравственности, и без них не мыслим; или лучше сказать в развитии этих-то начал в жизни он и состоит. Истинный прогресс должен преследовать ту цель, чтобы уничтожить зло в мире, причиняющее людям страдание, и осуществить в нем общее благо. Всякий иной прогресс, преследующий иные цели, не будет прогрессом в его истинном значении. Поэтому напрасно думают и утверждают, что христианство служит тормозом и задержкой прогрессу; им-то и двигается истинный прогресс; на нем-то он и утверждается, потому что христианство, как говорили мы выше, и преследует ту именно цель, которую должен преследовать истинный прогресс, т. е. уничтожение в мире зла и водворение общего блага, и преследует это переустройством внутреннего мира человечества на началах универсальной любви.

Оторванный от христианской почвы прогресс принимает одностороннее, ложное направление и чрез то теряет для жизни свой истинный смысл и значение. Принимая ложное направление, он и жизнь ставит в ложное положение, и т. обр. не улучшает, а ухудшает ее. Неправильно настроенный инструмент не может давать правильного сочетания звуков. Приняв ложное направление, прогресс непременно производит в жизни диссонансы. Достаточно при этом вспомнить до-христианское время. Ведь тогда в общепринятом смысле в жизни государств и обществ существовал прогресс; но так как этот прогресс ни в основе своей, ни в своем развитии не имел истины, следовательно, был прогрессом ложным, то и жизнь язычества полна была диссонансов. Да и жизнь настоящего девятнадцатого века свободна ли от резких диссонансов? Убийство на Руси гуманнейшего из царей в столице средь бела дня, общая погоня за легкою наживой, утеснение сильными слабых и т. п., – вот знамения девятнадцатого века! А ведь наш век поклонники прогресса считают просвещеннейшим, прогрессивнейшим и гуманнейшим из всех предшествующих веков; как же могло статься при таком значении века проявление в жизни таких аномалий? Почему прогресс девятнадцатого века не освободил Россию от ужаснейшего позора? Да от того, что прогресс девятнадцатого века не усвоил себе духа христианской нравственности, что он оторвался, как ветка от дерева, от начал истины и любви, что он, оставив источник живой воды, напаяется от вод мутного болота. Христианская нравственность не только ничего подобного аномалиям девятнадцатого века не допускает; напротив, она против всего этого со свойственною ей силою протестует, как против явлений, несвойственных истинному достоинству человека и противных нравственной природе его. Ведь учение христианское не только не узаконяет подобных действий, но признает их вполне противозаконными, противонравственными, безбожными. Возможны ли поэтому были бы подобные аномалии, если бы прогресс девятнадцатого века основан был на началах христианства, если бы прогрессисты девятнадцатого века одушевлены были духом христианской нравственности? Но в том-то и дело, что прогресс девятнадцатого века самоохотно заключился и заключил человеческую жизнь в утилитаризм и не пропускает сквозь него к себе света христианской истины. В том-то и дело, что прогресс девятнадцатого века уклонился от высочайшего идеала христианской любви и вдался в эгоизм. Христианство постоянно будет бороться с таким прогрессом и, Бог даст – будет время, победит его и будет торжествовать свою победу. Дай только Бог, чтобы скорее наступило это время.

Священник Павел Руновский

Егор от природы имел здравый смысл, тот здравый русский смысл, который сказался во всей нашей жизни, во всей истории наших предков, но к которому, к сожалению, мы отвыкли обращаться. Много есть вопросов, решение которых подсказал бы нам наш природный смысл. Нам бы хотелось знать, например, как лучше вести в доме хозяйство, работы, и тут бы много помогла нам природная наша смышленость, если бы мы впору обращались к ней. Пользуясь божественным даром, мы многому бы научились самоучкой, и работы наши пошли бы успешнее; а то талант, данный нам Богом, остается у нас без пробуждения, в состоянии спячки, как бы зарыт в земле. Пробудило бы от спячки, расшевелило бы наш ум учение в молодых летах, ибо учение вносит в душу свет и выгоняет из нее тьму. Ученье свет, а не ученье тьма, говорит пословица. Но вот беда – с потемками дружна у нас и лень: что делать и как делать? лень и подумать, дремота одолевает, а руки, знай, только затылок почесывают. Стыдно признаться, а такое почесывание у нас происходит еще до сих пор чуть не повсюду в деревнях.

И с Егором, как с жителем деревни, было так. По темноте своей он не умел придумать, что и как лучше сделать в хозяйстве, хотя природный его смысл мог бы сам подсказать ему многое, если бы не задерживала его мыслей овладевшая им спячка. Ему нужен был толчок, какой животворная весна дает спящему зимой животному (медведю напр.), пробуждая в нем силы, начинающие работать каждая по-своему. Такие же толчки нужны в настоящее время многим сынам нашей земли, чтоб чаще пробуждался в них дремлющий смысл и чтоб реже рукам приходилось почесывать в затылке. Правда, в обыденной жизни от таких толчков не оберешься: сошник нужен, хлеб на исходе, мука вся вышла, соли нет, сена надо, изгородь покосилась, и мало ли бывает разных потребностей в жизни? В самом лентяе такие толчки пробуждают иногда спящие его силы. Но толчки эти только и побуждают сделать то, в чем настоит нужда. А вот Егору, который сам очень чуток ко всяким толчкам, случилось раз поразмыслить о многом, благодаря толчку, сильно подействовавшему на его природный здравый смысл.

Раз в волостном правлении он получил такой толчок благодаря речи волостного старшины. Сельчане были в церкви и по окончании обедни некоторые из них прямо повернули в правление. Собралось не много: старшина ждал больше, чтоб заговорить об очередном деле. В ожидании их, он повел речь о том – о сем, между прочим, отчего у них мало хлеба, и высказал, что мы неумело ведем дело в поле, что мы не по-Божьему проводим праздники, что у зажиточного Семена есть во всем избыток, а у лентяя Пахома во всем недостаток и проч, и проч. Раздумье взяло Егора; мысли в голове зашевелились; проснувшийся здравый смысл заговорил в нем, и он погрузился в глубокую думу.

«Я пашу землю, думал он, как умею; а умею пахать, как пригляделся я к работам помещиков и дедов. Может быть, можно и лучше пахать? Но чего у моей пахоты не хватает? не знаю. Сказывают, что в дальних странах земледельцы так хорошо пашут, что земля у них в три – четыре раза родит больше нашего. Так хотелось бы и мне таким манером повесть пахоту на своей полосе; но придумать больше того, что узнал от отцов и дедов, ничего не могу. Не могу даже понять, вели ли они свое дело так, как следует, – чтоб земля т. е. давала не что-нибудь, а все, что может дать, что велел ей Бог давать, – или нет? Чего земля дать не может, о том и хлопотать нечего; а что может, то добывать непременно следует, каких бы трудов оно ни стоило. В земле плод для человека, положенный в нее самим Богом. Отыщи мы этот плод во всех местностях нашего дорогого отечества, все заживем припеваючи. Наша матушка Россия велика, и в своих недрах, сказывают, имеет множество сокровищ, которыми мы до сих пор, к стыду нашему, не пользовались.

Дело мастера боится. Вот я и хотел бы сделаться мастером того дела, которое служит к добыванию клада, заключающегося в моей полосе, хотел бы доподлинно узнать, когда и как он добывался моими предками, а равно добывается другими людьми, так как, принимаясь за всякое дело, хорошо знать, как вели и ведут его другие. Не имея сведений о том, как велись и ведутся полевые работы (ибо деды и прадеды почти не оставили нам всех нужных сведений, а товарищи наши по занятию земледелием своими сведениями не делятся), я не могу сравнивать разных способов обработки земли между собою, и не могу сделать вывода о лучшем способе моих работ. А если бы я знал, где, что и как делают, то эти сведения послужили бы для меня лучшими уроками, и я легко мог бы сделаться мастером своего дела. Подготовивши себя так, я постарался бы еще узнать и все то, что сообщается наукою во множестве книг (жаль только, что ученые пишут-то очень мудрено, не по-нашему; а чтобы им написать множество таких книг, которые всякому грамотному крестьянину были бы понятны?). Тогда и я вполне сделался бы хозяином своей полосы и знал бы ее, как свои пять пальцев.

Не зная, как другие взглянут на это дело, о себе скажу, что я стану записывать (и для этого наперед выучусь грамоте), какую жатву каждое лето дает моя нива при тех или других работах, а работы поведу на разные манеры, как от кого услышу, или сам придумаю, чтоб мои дети и внуки без труда увидели, при каких работах наша полоса дает лучшую жатву, а луга лучший сенокос, и чтоб к моим опытам прибавляли и свои и также записывали их для своего потомства. Поведи мы такие дневники по всем нивам и лугам во всей Империи, мы скоро самоучкой научимся умело вести дело в поле, и хлеба у нас будет довольно повсюду, и зажиточных земледельцев наберется более, чем теперь. А не станем мы все вести так свое дело, никогда не сделаемся достаточными, а все только будем нуждаться да нуждаться.

Для работника, чем бы он ни занимался, непременно нужен отдых, и сам Бог назначил для того Воскресенье после шести дней будних или рабочих. Возноситься к Богу мыслями, душою можно во всякое время и в самые дни рабочие, было бы только в душе расположение к тому; а в дни отдыха есть полная возможность сходить в церковь помолиться. Для этого святого дела, кроме Воскресенья, служат и праздники, которых у нас много; ничто так не питает, не услаждает, не успокаивает души, как молитва, и в дни отдыха в ней нужно прибегать прежде всего и более всего. А у землепашцев есть и побуждение к тому: у кого в поле хорошо, тому приятно в церкви принести Богу благодарение; у кого не хорошо, тому хочется вознестись к Нему с прошением – лучшей отрады для души быть не может. Все это часто разъясняет нам в церкви и батюшка. Но вот беда, праздники не всегда и не везде проводят у нас так, как Бог велел. Чуть праздник, обыкновенно прибегают только к вину, и в ту деревню, где продается оно, народ валит со всей волости. Хорошо-ли это – об этом-то нужно крепко подумать.

Пить в меру можно и полезно: и веселие чувствуется, и бодрости более, и силы как будто прибывают. Пить чрез меру всегда вредно: уж одно то, что пьяный доходит до бесчувственности, до искажения в себе образа человеческого и лишения в себе образа Божия, должно бы удалять его от пьянства. В таком состоянии не только веселия, он не чувствует и своего существования, самого себя; а силы его, в дни отдыха, не только не укрепляются, а до того ослабевают, что он не может стоять на ногах, голова у него ходит кругом. На кого похож пьяница? И между животными нет такого образчика; стало быть, он по доброй воле сам себя ставит ниже бессмысленных скотов – и сам он испугался бы такого своего поведения, если бы подумал о том. Куда тут? не до того: на другой день, который уже не Воскресенье и не праздник, а день рабочий, его так и тянет опохмелиться; опохмелился, и день пропал ни за что. Золото, золото дает нива с лугом, подставляй руки, а ему не в мочь приходится и руки поднять: голова болит, немощь чувствуется во всем теле. Вот и отдохнул, вот как подкрепил себя после работ! Пусть бы на этом остановился, так нет: давай ему еще третий и четвертый день рабочий; ни за полушку идут у него рабочие дни, а рубли теряются на ниве и на лугу, потому что работник слишком загулялся, не по разуму отдыхает, не по-Божьему проводит праздники. В летнюю же пору и праздников бывает много: вот весенний Никола, Троица, Иванов да Петров день, Казанская да Ильинская пятница, Спасовы дни, Фроловщина; это дни общие, а сколько еще по каждой деревне есть особо праздников? Что если для каждого из них брать у работы по четыре дня на такой богопротивный отдых? Жатва с сенокосом придутся хуже, карман окажется легче чуть не на четыре раза. А нужда в хлебе не такова, что каждые три недели он нужен, а на каждую четвертую можно обходиться и без него. Кто ж тут виноват? Не праздники, а то, что проводят их не так, как следует: злоупотребляют отдыхом, который самим Богом назначен после работ, злоупотребляют временем, обращая рабочие дни в праздничные, как не угодно то и Богу, злоупотребляют и самым здоровьем, расслабляя свое тело в дни отдыха пуще самых работ. Правду сказал волостной, что мы не по-Божьему проводим праздники, не по разуму веселимся.

Отчего Семен зажиточен, а Пахом нет? У Семена с ума не сходит его нива и луг: чего требуют эти кормильцы от его рук и головы, о том он думает, то он желает сделать и делает, как знает. Повеселиться он также любит, но веселится всегда в меру и вовремя: праздники у него праздниками, а рабочие дни рабочими; он не меняет их так, что праздник идет у него в рабочий день, а рабочий – в праздник; а то, чтоб по четыре дня рабочих прикладывать к одному дню праздника, ему и в голову не приходило и не приходит; выпить же он не прочь, только пьет всегда в меру и в пору. Оттого смысл в его голове никогда не страдает от винных паров, а не будучи у них в плену, он всегда способен смотреть в оба, когда что-нибудь делает. У него вовремя навоз свезен в поле и разложен по всей полосе; он зорко смотрит, чтоб плуг взрывал землю не очень мелко и чтоб борона не подпрыгивала и не шаталась на ниве, точно пьяная; часто осматривает луг и очищает его от ненужного сора, иногда сушит. От такого дозора или внимания и зерну любо вырастать в жирный колос, и травке нет помехи выходить в обильное и вкусное сено; и сам он сыт, и скотинка его сыта; в доме у него поселилась Божья благодать, и живет он припеваючи. Из избытков каждый год что идет у него на рынок, что остается в кармане, который, с каждым годом делаясь туже и туже, позволяет наконец Семену прикупить земельки к своей полосе. Как только нива его разрослась в ширину, с нею вырос и его труд, а с трудом поднялись в обилии и его доходы, и карман, сделавшись еще туже, сделал своего хозяина зажиточным. Кому из сельчан не хотелось бы быть таким? Приучи себя каждый держать своею волею на узде здравый смысл, и будешь таким.

Что же Пахом? У него в голове, как в лесу, где заблудиться можно, и он думает, точно блуждает в своем размышлении, долго не находя той дорожки, которая прямо приводила бы его к работам на ниве или на лугу, указывая, какие это должны быть работы и как повести их. Случись, что винные пары в обилии попали в голову, он накуралесит так, как будто бы в него вселился сам сатана. Нет порядков в хозяйстве Пахома, и оттого бедны-беднешеньки его нива и луг. Да и то правда: кто лежебок в избе, разгуливает да погуливает на улице и в кабаке, тот плох на ниве и на лугу, у того руки, как и голова, делают не так, как бы следовало. Оттого и работы идут у него как-нибудь, и зернышко вырастает в колос как-нибудь, и травка вылазит из-под сора как-нибудь; оттого и копейка в карман к нему попадает как-нибудь, и жить приходится ему как-нибудь. Не любо ему это как-нибудь, и он готов бранить, проклинать всех и все, тогда как во всем сам виноват. Вопят такие лежебоки: «земли мало»; а дай им больше, они не сумеют с нею справиться, и тогда уже земля, скажут, виновата, а всё не они. Кто умеет повести малое хозяйство, тот способен повести и большое; а кто не совладает с малым, тому не стоит давать и большого. Удивительно ли, что у него в избе поселяется нищета, от которой много терпит он сам, его хозяйка и дети, вынужденные иногда ходить по миру и просить Христа ради? Нужна особенная минута, чтоб в нем пробудились и здравый смысл, и совесть и, перестав сами блуждать в его голове и сердце, вывели и его на дорогу, по которой трудящиеся несут и везут достатки к себе в дом: такая минута всего лучше может быть во время молитвы. И Пахом еще не пропащий человек, если одумается, осовестится и возьмет себя в руки, поглядывая на живой пример Семена, как он держит себя в руках и как разумно проводит дни рабочие и праздничные, с молитвою в душе, с деньгами в кармане увеличивая

свою полосу прикупкой новой земли. Чтоб вывелись у нас Пахомы и завелись повсюду Семены, требуется только от каждого держать волю на узде здравого смысла, при осенении обоих благодатью Божией, которая ко всем близка, кто ее захочет. Кто взял себя в руки, тот и молодец и живет припеваючи в своей избе, как в хоромах».

Тут вспомнились Егору и те хорошие советы, которые как-то давала ему одна хорошая хозяйка, помещица А. Г. Е-ая. Вот что она раз говорила Егору: «надо 1) пораньше вставать утром, да не рано кончать работы, 2) вовремя все делать, например, телегу и дровни исправить зимой, приготовить соху, косу, грабли заблаговременно, 3) беречь лошадь, корову и всю скотину, хорошо кормить, хорошо постилать в хлевах, обходиться ласково, в свое время кормить и поить. 4) Весной вывези удобрение поровнее, раскидай его помельче, запаши не отлагая и не отставая от прилежных мужичков, да и засей яровинкой. Поправь изгороди и мосты, спаши огород. 5) До сенокоса поправь стройку, сбрую и приготовь телеги к косьбе. 6) Коси плотнее, окашивай ближе кусты, не давай расти молодым древесным побегам; ставь стоги сена выше, толще и остроконечнее, убивай поплотнее и получше подопри, ибо «подпорки сена не гноят; постарайся скосить траву, пока еще в соку цветет. 7) Когда жнешь, жни пониже, осторожно, чтоб не стряхнуть зерен. 8) Вымолачивай чище. 9) К осени опять начинай пашни под озимь, паши помельче, не пропуская бороздками. 10) Посей рожь всхожую, как и прочее, и раньше озаботься об этом. 11) Каждый раз борони хорошо, чтобы сорных трав не оставалось. 12) Осенью почисти луга, поправь канавки и вырой, буде надо. Если все это исполнишь да сделаешь, как сказано, то хлеб будет, а за сим и хорошее житье».

Новаковский

* * *

Дозволено цензурою. Киев, 15 сентября 1882 г. Цензор прот. М. Богданов.

Тин. Г. Т. Норчанъ-Новацнаго. Михайлов, ул., собств. дом.