Руководство для сельских пастырей
1876. Т. 3. № 36–52

Бога бойтеся, Царя чтите (1Пет.2:17).

Радостно и достопамятно для России настоящее торжество. Вспоминая и прославляя сегодня в молитвах святого благоверного великого князя Александра Невского, мы вместе с тем празднуем день тезоименитства Благочестивейшего Государя нашего, Императора Александра Николаевича. Благодарение Господу! От почившего в Бозе благоверного князя Александра Невского до царствующего ныне Благочестивейшего Императора нашего Александра Николаевича протекло слишком шестьсот лет, но Господь не перестает изливать на нас свои милости и щедроты, Его благодеяния в России видимо умножаются и возрастают. Чем же мы должны воздавать только благодеющему нам Царю царствующих? Какие чувства и расположения должны наполнять сердца наши? Этому поучает нас святой апостол Петр, говоря: Бога бойтеся, Царя чтите. Напечатлеем, братие, слова апостольские глубже в сердцах своих, и в честь настоящего торжества побеседуем о том, сколь спасителен для нас страх Божий, и как необходимо почитание верховной власти.

Бога бойтеся. Немного слов, но много силы заключается в этих словах! Как бы так сказал апостол: страшитесь оскорблять Бога преступлением закона Его. Бог вездесущ и, следовательно, никакое место не может скрыть вас от Его присутствия. Бог всеведущ и, следовательно, ничто не может утаиться от Его взора. Он правосуден и, следовательно, никакое преступление не может остаться без наказания. Он всемогущ и, следовательно, никакая сила не может устоять против Его слова и даже одного мгновения. Кто всегда помнит об этом, тот имеет в сердце своем страх Божий, есть истинный сын церкви и отечества и верный слуга Государя. Страх Божий есть коренное основание благочестия: он обуздывает порывы страстей, искореняет пороки и направляет мысль нашу и волю к добродетели. Кто истинно благочестив? Кто смирен сердцем, терпелив и послушен? Очевидно тот, кто имеет страх Божий. Страх есть твердое основание семейного благополучия. Не он ли заставляет супругов хранить супружескую верность? Не он ли побуждает родителей воспитывать детей в законе Божием, внушать им, что грех и что не грех? Отнимите этот страх от семейства и посмотрите, что последует? Ах! разрыв любви супружеской, вольность в детях, ссоры, неудовольствия и наконец безрассудные разделы в имении. Страх Божий есть основание и общественного благоденствия. Народ, который благоговеет пред своим Создателем, свято чтит веру и страшится выйти за пределы гражданских постановлений, служит общему благу государства и пользуется благоденствием. Государство есть тело, а вера душа. Если нравами и чувством управляет святая вера, то – тишина и порядок несомненны; но когда народ отступает от веры, забывает Бога и идет по следам своих страстей, тогда он в своих действиях руководится только одними своими выгодами. Постоянные распри и беспорядки суть неизбежные плоды потери страха Божия. Вот почему псалмопевец Давид причину порочной деятельности человека полагает единственно в потере страха Божия: несть, – говорит он, – страха Божия пред очима их, сего ради осквернишася вси путие их (Пс.35:2); в другом же месте он говорит: Боящиеся бо Господа не лишатся всякаго блага (Пс.33:11). Поэтому-то и св. апостол Петр внушает нам страх Божий, говоря: Бога бойтеся.

Не менее важно и другое наставление апостола: Царя чтите. Истинному христианину и верному сыну отечества со страхом Божиим должно соединять и почитание верховной власти. Бога бойтеся, Царя чтите. Кто боится Царя небесного, того сердце исполнено уважения и к Царю земному; кто воздает должное Богу, тот непременно воздает должное и Кесарю, так как он твердо убежден в том, что не земная сила венчает на царство земных властителей, но всемогущая сила Отца небесного, и что Царь земной носит образ Царя небесного и есть орудие провидения при управлении мiром. Владеет Вышний царством человеческим (Дан.4:14) С другой стороны, если мы обратим внимание на те беспокойства, которыми озабочен Самодержавный Государь для благоденствия своих верноподданных; на те труды, которые Он подъемлет на Себя, судя правый суд и возбуждая к тому поставленных им властей, на те монаршие милости, которые изобильно изливаются на трудолюбивых деятелей, на те отеческие попечения, которыми возвышаются науки, ободряются промыслы, водворяются мир и тишина в государстве: то чье сердце не проникнется глубочайшим чувством искреннего почитания и беспрекословного повиновения Богом поставленному Монарху?

Вот мы уже 21 год находимся под управлением тезоименитого Монарха нашего. Сколько мы в этот промежуток времени получили от него благодеяний! Кому не известно великое дело освобождения 23 миллионов крестьян от крепостной зависимости? Это такое дело, о котором без благоговения и помыслить нельзя. Обратим ли внимание на образование русского народа? И здесь увидим добродеющую руку Монарха. По воле его пересоздаются ныне учебные заведения, наука и просвещение не служат теперь храмом для привилегированных сословий, а открыты для всех слоев общества, для всех званий и состояний. Когда свободное отношение сословий друг к другу потребовало от судебной власти больше законности и правды, тогда мудрая рука Государя усовершила судебные законы, поставила судей, которые должны разбирать тщательно все проступки, чтобы виновный не избавился от заслуженного наказания, а невинный не пострадал напрасно. Обратим ли внимание на военное звание? И здесь увидим большие перемены к лучшему, сделанные по воле тезоименитого Монарха. Внешний быт этого звания улучшен, все сословия несут теперь воинскую повинность, а не одни земледельцы, срок службы уменьшен, наследственность этого звания для воинов уничтожена. Сколько через это отерто слез отцов и матерей! Кроме того, для развития материальных сил государства, Мудрый Государь наш употребляет все зависящие от Него меры к усовершенствованию торговых, промышленных и сельскохозяйственных сил страны, к умножению и улучшению путей сообщения. Но кто может исчислить все благодеяния Монарха нашего? Чье слово в состоянии выразить все Его благодетельные законы, постановления, учреждения, нововведения, преобразования и улучшения? Не ясные ли это доказательства особенной близости Господа к Монарху нашему? Не ясно ли это убеждает и всех нас в том, что сердце помазанника Божия находится в руках Провидения, и что, следовательно, все труды Его отеческой любви видимо носят печать благословения Божия?

Братие! Бог благодетельствует нам в лице Августейшего Монарха нашего, утверждая Императорский престол и тем самым возвышая наше благоденствие. Усугубим наше благоговение к Высочайшему существу; страх Его пусть руководит нас во всех предприятиях наших. Да будут и впредь сердца наши исполнены достодолжного почитания верховной власти. Это добро и приятно пред Спасителем нашим Богом и для блага нашего необходимо. Аминь.

И. А.

Из представленного нами очерка истории католической церкви в Голландии видно, что в период реформации и во время революции эта церковь потерпела значительный ущерб, и в половине XVII в. находилась в неблагоприятных условиях. Естественно, представляется вопрос: какие мотивы побуждали иезуитов и папство в дальнейшей истории содействовать еще большему упадку этой церкви, что было причиною продолжительного и упорного ожесточения иезуитов против голландской иерархии, каким образом они не боялись еще более ослабить католицизм в стране, где он и без того понес так много потерь? Одни виды честолюбия и властолюбия, некоторые уклонения в учении не объясняют нам той упорной борьбы, какую вели иезуиты против голландского епископата. Не отрицая личных мотивов в этом деле, основную причину этой ожесточенной ненависти иезуитов к голландской церкви следует искать в том опасении, какое внушал иезуитам янсенизм в продолжение всего XVII, а частью и в XVIII в. Янсенизм, как учение, проповедовавшее о внутреннем возрождении по силе благодати, как существенного условия спасения, был близок к протестантизму, был скрытым лютеранством. Если он не отрицал иерархии, то стремился к ее ограничению, и если вообще не достигал до крайностей протестантства, то мог внушать опасения относительно своего дальнейшего развития в духе протестантства. Считая в рядах своих едва ли не все лучшие имена Франции, янсенизм, особенно при поддержке правительства, грозил сделаться страшною силою, весьма опасною для католического единства. И опасения эти впоследствии отчасти оправдались; но не должно удивляться, если римский двор и иезуиты задолго предвидели грозившую католицизму опасность и старались заранее парализовать враждебное себе направление. Вот почему Рим и иезуиты соединили все усилия против всего того, что более или менее соприкасалось с галликанизмом, т.е. принципом национальных церквей, пользующихся известною автономиею, имеющих особые предания и расположенных к уклонению в учении, и преимущественно в учении о благодати. Галликанизм, янсенизм и стремление нидерландских епископов к самостоятельности – всё это были хотя отдельные, но солидарные движения, это был один и тот же враг, только в трех видах, враг, грозивший Риму отделением, схизмой целых значительных частей католической церкви. Предположим, что все эти три направления восторжествовали: на весы судеб католицизма была бы положена громадная тяжесть, и кто мог бы предвидеть дальнейшие результаты этого распадения католицизма? Естественно, что Рим и иезуиты напрягли все свои усилия, воспользовались всеми средствами, чтобы поразить эту трехглавую гидру. Но обратимся к истории их отношений к голландской церкви.

После смерти архиепископа Нееркасселя, римский двор и утрехтский капитул долго спорили относительно выбора его преемника. Наконец достигнуто соглашение, и избран был человек очень миролюбивый и умеренный, Петр Кодде. Можно было думать, что борьба между Римом и голландскою церковью надолго затихнет; но ее скоро возобновил один иезуит. Иезуит этот был Людовик Дусень, сопровождавший одного из французских дипломатов, участвовавших в заключении мира в Рисвике (1697 г.). Он был страшный враг янсенизма и видел его всюду, а так как нидерландские католики не разделяли его ненависти к янсенизму, то он вообразил, что вся нидерландская церковь заражена янсенизмом и совершенно погибла по воле своих епископов. Он написал целую книгу о голландском янсенизме и послал ее в Рим. Архиепископа Кодде он обвинял как ревностного янсениста, и то обстоятельство, что Кодде дозволил своему духовенству употребление народного языка в богослужении и ввел строгую церковную дисциплину, подкрепляло эти обвинения. Сочинение Дусеня произвело в Риме впечатление весьма неблагоприятное для голландской церкви. Напрасно Кодде хотел оправдываться и послал св. престолу подробное опровержение. Комиссия кардиналов, составленная для рассмотрения дела, признала его виновным и присудила к отрешению от должности. Грозила опасность, что будет закрыта и утрехтская епархия, – и Кодде видел одно средство поправить дело – лично отправиться в Рим.

Тогда разыгралась одна из тех трагикомедий, каких так много знает и история католической церкви, как и история гражданская. Кодде отправился в Рим с полною надеждою на успех. Хотя он рассчитывал, что будет иметь дело с предубежденными судьями, но полагал, что его справедливые доводы будут выслушаны и оценены. Ему и в голову не могла прийти мысль, что в Риме посягнут на права голландского епископата, одним почерком пера уничтожат епархию, учрежденную св. Виллебрордом и Бонифацием, епархию, которая, не смотря на все невзгоды последнего времени, все еще считала 300000 своих членов. Уничтожить эту епархию, отнять ее у достойного, уважаемого местного духовенства, чтобы передать ее иноземным монахам, значило бы поставить католическую церковь Голландии в затруднения еще более важные, чем те, от коих она с таким трудом недавно освободилась, значило бы дать новые шансы отъявленным врагам этой церкви. У Кодде были, по-видимому, и все доказательства правоты его дела, и все средства к защите. Иезуиты говорили, что его презирает всё духовенство: Кодде явился с формальным документом, в котором более 300 духовных лиц свидетельствовали искреннюю любовь и уважение к нему. Его обвиняли в янсенизме: Кодде от себя и от имени всего подведомого духовенства отрекался от янсенистского учения, осужденного в Риме, хотя продолжал думать, что ультрамонтаны не понимали ни самого Янсения, ни его действительных стремлений. Наконец и нидерландское правительство дало ему косвенную поддержку, объявив папе, что уничтожение национального епископства в Голландии и замена его иноземными монахами произведут неблагоприятное впечатление.

Результатом всего этого было то, что Кодде был принят в Риме самым любезным образом. Папа Климент XI объявил, что он был в восторге от бесед, какие вел с ним утрехтский архиепископ… Его святейшество даже сам защищал его в конклаве и в доказательство своей особенной благосклонности приказал, чтобы Кодде было дано одно из самых видных мест в больших празднествах, происходивших по случаю юбилея 1700 года. Кодде был обольщен этими милостями, упрекал себя за прежние опасения и писал в Голландию, что дело его выиграно.

В действительности это дело было проиграно. В то время, как в Риме осыпали Кодде знаками благоволения, в Голландию пришло папское бреве с отрешением его от должности, и перед капитулом неожиданно явился священник лейденский Феодор Кокк в качестве про-викария, которому папа поручал принять на себя управление утрехтскою епархией. С ним явилось множество иезуитов, в качестве миссионеров. Кодде, узнав об этом, увидел, что его обманывали и немедленно хотел уехать в Нидерланды. Новое разочарование: издан был приказ, запрещающий ему выезжать из Рима.

Между тем утрехтский капитул, не признавая за Римом права без всякого суда низлагать епископа, поставленного канонически, отказался подчиниться про-викарию, назначенному папою. Папский нунций в Нидерландах, по-видимому, только и ждал этого момента. На предвиденное сопротивление капитула он отвечал опубликованием папского декрета, которым уничтожались капитулы утрехтский и гарлемский. Новые протесты, новые отказы повиноваться, реплики и возражения с обеих сторон, а Кодде всё держали в Риме. Эта борьба наконец обратила на себя внимание правительства. В 1703 г. оно предписало, чтобы никто не признавал Кокка викарием и чтобы никто не присваивал себе власти над нидерландскими подданными без законного избрания и правительственного утверждения. Кокк был изгнан. Вместе с этим, правительство, как протестантское и поэтому безразличное в отношении к богословскому вопросу, из-за которого велась борьба между Римом и Утрехтом, отнеслось и к папе с энергичным требованием отпустить на свободу Кодде, которого там держали, как пленника. Раздражать нидерландское правительство казалось неблаговременным, и Рим должен был уступить, но он принял меры предосторожности. Тщательно скрыв от Кодде всё, что сделано было в его в пользу правительством, его заставили подписать несколько обязательств, которые, не лишая его вполне архиепископского сана, связывали ему руки в делах епархиального управления и в сущности не позволяли ему впредь пользоваться правами своего сана. Истомленный, потерявший энергию старец, прежде и больше всего желавший возвратиться на родину, подписал всё, что хотели, и с отчаянием возвратился в Утрехт. Положение в самом деле сделалось очень критическим. Был архиепископ, капитул, епархия; но эта епархия в принципе была отменена, капитул уничтожен и архиепископ не мог более рукополагать священников для своей епархии.

Это неопределенное положение дела – как бы вынужденная отсрочка окончательного решения – продолжалась до смерти Кодде (1710 г.). Пока он был жив, в утрехтской церкви еще удерживалось подобие самостоятельной епархии. Но иезуиты воспользовались этим временем, чтобы твердо укрепиться в этой епархии. Так как Кодде не мог более рукополагать священников, то, при открывавшихся вакансиях, по необходимости нужно было пользоваться иезуитами и им поручать вакантные приходы. С другой стороны, многие священники, желая во что бы то ни стало сохранить единение с римскою церковью, отделялись от своего архиепископа. К этому отделению побуждала и деятельная иезуитская пропаганда. Священники, стоявшие на стороне архиепископа и верные епископальному устройству, объявлялись еретиками; совершаемые ими браки, таинства, разрешения провозглашались не имеющими значения. Понятно, какое сильное впечатление на совести простых верующих производили эти внушения, поддерживаемые притом и постоянными посланиями из Рима.

Со своей стороны капитул не оставался бездеятельным. Своими протестами и жалобами он обратил на свое дело внимание католического мiра. Многие ученые стояли на стороне капитула и высказывались в защиту его, и некоторые французские епископы изъявляли готовность рукополагать священников для удовлетворения религиозных потребностей утрехтской церкви. Даже знаменитые богословские факультеты парижского и левенского университетов, по делу голландской церкви, высказывали мнения совершенно противоположные декретам папским. К сожалению, положение капитула и голландской церкви затруднилось делом янсенизма. Бесконечные споры из-за буллы Unigenitus, волновавшие в то время умы, неблагоприятно отозвались на судьбах и голландской церкви. Как известно, эта папская булла, в которой осуждались положения, извлеченные из сочинений Янсения и Кеснеля римским двором, предложена была для подписи всех, носивших имя католиков. Известно также, что галликане, поддерживаемые правительством, заявили, что изложенные в этой булле положения, приписываемые Янсению, не принадлежат ему и не содержатся в его книге. Утрехтский капитул хотел остаться на почве, принятой его епископами с самого начала янсенистских споров. Он отказался подписать буллу «Unigenitus». Он не мог поступить иначе; но этот отказ окончательно уронил его во мнении римской курии и скомпрометировал в сознании католиков, боявшихся мысли навлечь на себя имя еретиков.

В 1710 г. архиепископ Кодде умер. Что делать? Настроение Рима было более, чем когда-нибудь, неблагоприятно для утрехтской церкви. Капитул в глазах папы был упразднен. Это определение, не имевшее, по мнению капитула, никакого значения, как незаконное, должно ли было лишать его существенного его права и обязанности – канонически избрать преемника умершему архиепископу? Епархия, в XV веке видевшая пример того, что несправедливость одного папы в отношении к ней была отменена его преемником, имела основание думать, что то же случится и теперь. После долгого колебания, оградив себя всеми возможными данными, получив благоприятный совет от многих епископов и знаменитейших богословских факультетов, капитул сделал решительный шаг. В строгой точности соображаясь с канонами и существующими церковными обычаями, он, в 1723 году, избрал архиепископа и почтительно уведомил о своем избрании папу Иннокентия XIII. Но ни этот папа, ни преемник его Бенедикт XIII, не обнаружили расположенности ни к какому соглашению по этому делу; последний на вторичное уведомление отвечал отлучением капитулу и новому епископу. Раскол совершился.

С ультрамонтанской точки зрения, при мысли о безусловном главенстве и непогрешимости папы, поступок утрехтского капитула должен казаться незаконным. Но с той справедливой точки зрения, какая была усвоена в отношении к папству галиканскою церковью, именно в той, что папа не непогрешим, что он может заблуждаться, что на него возможна апелляция к вселенскому собору, как к высшему авторитету, выходя из этих начал, возвышающих значение национального епископства и права национальных церквей, – этот поступок представляется в ином свете. По принципам галликанской церкви, если Рим может налагать наказания и отлучать епископов, виновных в известных преступлениях или ереси, то они в свою очередь могут апеллировать к высшему авторитету, и в особенности когда, с нарушением основных начал церкви, римский двор собственным авторитетом, без суда, закрывает существующие епархии или не позволяет епархии избрать нового епископа на место умершего. С этой галликанской, так сказать епископальной, точки зрения, согласной с практикой древней церкви как французской, так и голландской, утрехтский капитул имел полное право поступить вопреки папским декретам. Он не хотел отделяться от Рима, он доказал это своим сообщением папе об избрании епископа, произведенном с соблюдением всех канонических правил; по представлению римской курии он мог бы изменить этот первый выбор и избрать другое лицо; но он не мог согласиться ни на упразднение своей епархии, ни на оставление ее без пастыря на неопределенное время.

Новоизбранный архиепископ был Стееновен. Капитул утрехтский озаботился, чтобы, при поставлении его, были в точности соблюдены все канонические правила. По этим правилам, для посвящения епископа требуется участие нескольких епископов; но, в случае нужды, каноны допускают посвящение новоизбранного и одним епископом. В это время был в Голландии один французский епископ, по имени Варлет. Он был титулярным епископом Вавилона; по проискам иезуитов обвиненный в янсенизме, он был лишен епископской кафедры, но не лишен епископского сана. Он предложил капитулу свои услуги для посвящения новоизбранного, и Стееновен был законно рукоположен.

Но один архиепископ не мог заменить собою прежней епископальной иерархии нидерландской церкви. Местный гарлемский капитул, который обязан был озаботиться заместить вакансию, открывшуюся по смерти последнего гарлемского епископа, не осмелился назначить ему преемника. Капитул митрополитанский теперь сделал то, что предписывали каноны на тот случай, если подведомый капитул окажется небрежным или непослушным: он сам назначил епископа для гарлемской епархии. То же сделал утрехтский капитул и в отношении к девентерской епархии. Таким образом архиепископ утрехтский стал во главе епископской корпорации, конечно, весьма ограниченной, но полной и способной продолжать епископское преемство в нидерландской церкви.

Так прошло всё время XVIII столетия. Утрехтскую кафедру преемственно занимали после Стееновена: Брахман Вюитьер († 1733), Ван-дер-Кроон († 1739) и Мендаертс († 1768). При последнем из них был момент, когда несчастная старокатолическая церковь Голландии, схизматическая против воли, могла думать, что для нее настала новая эра справедливости и примирения с Римом. Регулярно каждый раз, когда избирался новый епископ, посылалось уведомление в Рим в выражениях самых почтительных; не менее регулярно Рим отвечал на каждое подобное уведомление анафемою в надлежащей форме. Эта анафема прочитывалась в епископальных церквах и за прочтением ее следовал протест со стороны духовенства. Наконец вступил на престол папа, не походивший на своих предшественников. Климент XIV, не любивший иезуитов и уничтоживший этот орден, подозревал, что именно по их интригам начались несогласия с нидерландской церковью, которые при некоторой снисходительности, по его мнению, легко было бы устранить. Нидерландские епископы, узнав о таком настроении папы, удвоили свои усилия, чтобы добиться справедливого решения своего дела. При этом и многие высокопоставленные лица, как Карл III, король испанский, Мария Терезия, граф Коллоредо, примас Германии, высказались в пользу нидерландской церкви и просили папу о пересмотре всего этого дела. Нидерландские епископы и их клир хотели со своей стороны облегчить предполагаемое сближение. Они собрались на провинциальный собор в Утрехте (1763 г.) и, не признавая буллы «Unigenitus», официально и точно осудили заблуждения янсенистов в том виде, как они определялись в Риме. Климент XIV был тронут доказательствами добрых стремлений голландских старокатоликов и просил утрехтский капитул прислать в Рим уполномоченных для окончательного воссоединения нидерландской церкви с римской. Капитул назначил депутатом ученого Дюнака-де-Беллегарда; но едва он прибыл в Рим, как Климент XIV скончался скоропостижною и загадочною смертью. Его преемник Пий VI ни в чем не походил на него; когда ему предложили возобновить сношения со старокатоликами, он разом разрушил начатое дело, провозгласив на всех голландских епископов и на утрехтскую церковь великое отлучение coram populo. Так обмануты были надежды нидерландских старокатоликов.

Их положение во всех отношениях было неблагоприятно. Правительство относилось к ним с явным пренебрежением. План иезуитов, несмотря на формальное уничтожение ордена, больше и больше восполнялся: древняя национальная церковь Нидерландов действительно сделалась миссионерским округом, который состоял в ведении монахов. Эти монахи, безусловно подчиненные супериорам и генералам, жившим в Риме, всячески старались отвлечь народные массы от законных епископов. Они указывали на папские отлучения последних за ересь, обличали епископов в янсенизме, указывали на отступления голландского духовенства от обычаев итальянской церкви, на его строгость в разрешении от грехов. Голландское духовенство действительно сохраняло древнюю дисциплину, которая не мирилась с некоторыми преступлениями, к которым дух времени относился с большею снисходительностью. Так, напр. оно не давало разрешения лицам, бравшим высокие проценты за ссуды, а это казалось для многих весьма суровою мерою, так как Голландия обогащалась именно этим путем. Всё это и было причиною того, что одни по суеверию, другие по нравственной нетвердости, иные по нежеланию быть в отделении от Рима – оставляли своих законных епископов и поступали под руководство монахов. Когда разразилась буря первой революции, малое стадо голландских старокатоликов не превышало 6 или 7000 душ – числа, которое сумело удержаться и до настоящего времени.

Во всяком случае однако ж эта церковь, пренебрегаемая правительством, окруженная врагами, не встречавшая ни в ком сочувствия и поддержки, продолжала существовать. По временам ей светили лучи надежды более благоприятного будущего, но они скоро угасали. Так, король Людовик Бонапарте, с удивлением узнавши, что старокатолическая церковь в Голландии еще существует, оказал ей несколько знаков внимания, хотя это и не мешало ему отказать капитулу в разрешении избрать нового епископа. Когда скоро затем Людовик был низложен Наполеоном, этот последний, во время раздоров с папою, имея некоторые виды в отношении к независимой голландской церкви, высказал к ней живое сочувствие, и когда был в Голландии, дал даже положительные обещания улучшить ее положение; но дальнейшие неблагоприятные обстоятельства империи не дали Наполеону ни времени, ни возможности выполнить эти обещания.

С наступлением реставрации и учреждением королевства нидерландского, можно было надеяться, что правительство оранского дома будет более благоприятно для национальной старокатолической церкви. Случилось иначе. Правда, старокатолики были свободны; но правительство, нимало не заботясь о том, чтобы защитить их дело перед папским престолом, направляло свою политику в смысле почти враждебном их интересам. Каждый раз, когда нужно было назначать епископов, правительство ставило тысячи препятствий. Только в 1826 г., под влиянием общественного мнения, правительство признало официально титулярных епископов утрехтского, гарлемского и девентерского.

Что касается римского двора, то он также употреблял свои средства к стеснению и подавлению старокатолической церкви, которая оставалась живым протестом против ультрамонтанства. Папские нунции в Нидерландах постоянно интриговали перед правительством, чтобы вынудить у него меры, которые бы прямо или не прямо служили к уничтожению схизматической церкви. Не ограничиваясь подобными, почти никогда не удававшимися интригами, агенты Рима в этих же видах иногда действовали и непосредственно. Так, в 1828 г. папский нунций в Нидерландах, Капаччини, вошел в личные сношения с архиепископом утрехтским Ван-Сантеном, с целью убедить его принять буллу «Unigenitus» и подчиниться римскому престолу. Но так как это значило бы отказаться от всей прошедшей истории старокатолической церкви, то Ван-Сантен решительно отверг предложение нунция и переговоры кончились ничем. До вступления на престол Пия IX, отношения старокатолической церкви к римскому престолу оставались в прежнем виде. Каждый раз, когда вступал на престол новый папа, старокатолическая нидерландская церковь смиренно приветствовала его, прося нового содействия и восстановления своих прав; из Рима на это отвечали анафемою. Каждый раз, когда в той или другой из старокатолических епархий рукополагался новый епископ, он почтительно уведомлял папу о своем вступлении на кафедру; – новая анафема, новый протест со стороны отлученной церкви. Это сделалось наконец обычным явлением и потеряло всякое нравственное значение. Папа Пий IX думал, наконец, нанести старокатолической церкви решительное поражение. Хотя старокатолические епископы утрехтский, гарлемский и девентерский не были признаваемы римским престолом, тем не менее доселе они были единственными представителями католической иерархии в Голландии: католики, отторгнутые от них, доселе не имели епископов и состояли в ведении монахов – составляя как бы миссионерскую церковь, без полной иерархии. Чтобы ослабить значение старокатолической иерархии и отнять у нее остававшийся за нею авторитет, Пий IX в 1853 г. назначил, помимо этой иерархии, особых епископов для голландской церкви – архиепископа утрехтского и епископов гарлемского и девентерского. Старокатолические епископы протестовали против этого назначения и вследствие этого протеста, нидерландское правительство определило, чтобы новоназначенные епископы имели резиденцию в других городах, а не в тех, в которые они назначены и в которых имели резиденцию старокатолические епископы, так что титул новокатолических епископов не соответствовал их резиденциям. Обстоятельство это, вопреки видам Пия IX, не имело впрочем заметного влияния на ослабление старокатолической церкви. И до назначения римских епископов, старокатолическая церковь Голландии, – благодаря деятельности иезуитов и других монашеских орденов, не могла распространяться; но малое стадо старокатоликов, в течение 150 лет укрепившееся в своих воззрениях и антипатиях к Риму, осталось верно своим пастырям и после назначения католических епископов.

Но как ни усиливалось папство ослабить эту немногочисленную церковь, она продолжала свое скромное существование, пока обстоятельства не обратили на нее общего внимания. И именно крайнее развитие ультрамонтанских начал, в правление нынешнего папы, открыло новую эру для старокатолической церкви Голландии. Провозглашение догмата о непорочном зачатии вызвало сильный протест со стороны архиепископа утрехтского против этого учения, неизвестного в древней церкви и навязанного католическому мiру, несмотря на множество возражений со стороны духовенства и мiрян. Этот протест, появившийся на латинском и голландском языках, был потом переведен на все европейские языки и обратил всеобщее внимание на забытую старокатолическую церковь, не признающую папской диктатуры. Внимание это еще более усилилось, когда ватиканский собор 1869–1870 гг. возбудил протест против новоизмышленного догмата папской непогрешимости. Начавшееся с этого времени старокатолическое движение получило весьма твердую опору в голландской старокатолической церкви. Новые старокатолики Германии вступили в тесное общение с старокатоликами Голландии; последние участвовали и участвуют на конгрессах и конференциях германских старокатоликов и, поддерживая их нравственно, весьма много содействовали новым старокатолическим общинам в удовлетворении их религиозным потребностям. Особенно важною услугою в этом последнем отношении было то, что утрехтский архиепископ Лоос рукоположил для германских старокатоликов епископа – Рейнкенса; таким образом окончательным устройством своим германская старокатолическая церковь обязана старокатолической церкви Голландии.

В.

Небольшая повесть, заглавие которой мы сейчас выписали, в прошедшем году напечатана была в Русском Вестнике, за подписью Е. Нарской, имя которой нам не раз случалось встречать на страницах этого почтенного журнала. Повесть недавно вышла отдельной книжкой. Оказывается, что Е. Нарская – псевдоним, что настоящее имя талантливой писательницы – княгиня (или княжна доподлинно не знаем) Шаликова. Княгиня, как видно, находится в ближних родственных отношениях к достоуважаемому издателю Русского Вестника г. Каткову, потому что повесть посвящена племяннику писательницы Петру Михайловичу Каткову, по всей вероятности сыну Михаила Никифоровича Каткова. Это обстоятельство нас в особенности заинтересовало. Как великосветская женщина, княгиня, может знать жизнь духовного сословия и понимать его интересы? Как отнесется она к изображаемому быту, столько отдаленному от нее по воспитанию и общественному положению? Начав читать повесть, мы еще более изумились, увидев, что здесь изображается жизнь не столичного или вообще городского духовенства, не аристократов в духовенстве, к каковым можно причислить наших оо. протоиереев и благочинных, а рисуется быт самых простых сельских дьячков и пономарей. Быт этих забитых и приниженных до крайности личностей, хотя достойных нередко лучшей участи, иногда являлся на сцену в светской литературе, даже на страницах солидных журналов; но изображения этого быта принадлежали почти исключительно перу писателей, вышедших из того же духовного звания, каковы напр. гг. Успенские, г. Решетников, забытый (псевдоним в В. Европе) и др. Картины этого быта, который был близко знаком помянутым писателям, не возбуждают к себе симпатии; сочинители брали из этого быта, по большей части, дурные, непривлекательные стороны, каковых действительно не мало в дьячковской среде, среди бедности и малоразвитости умственной и нравственной. Добрые и честные черты почему-то ускользали от внимания этих и других писателей. Г.Н. Успенский напр., как в жизни русского крестьянина умел подмечать почти только его крайнюю тупость и нравственную распущенность, так и в быту изображаемых им причетников находил только черты комические.

Между тем, если внимательно всмотреться в дело, если беспристрастно, с добрым человеческим сочувствием отнестись к нашему бедному и забитому причетническому люду, то и в этой по-видимому грубой и невежественной жизни, среди этих париев, каковыми привыкло считать наших причетников образованное общество, можно найти много светлых и добрых сторон, много дельного и во всяком случае заслуживающего искреннего сочувствия. Ведь если в самом деле такие талантливые писатели, каковы Григорович, Тургенев, Писемский, Потехин и др., находили достойными своего пера изображения жизни наших простых крестьян и сумели доказать образованной публике, что под грубою внешностью нашего крестьянина бьется иногда такое же нежное человеческое сердце с его порывами ко всему доброму и изящному; то точно так же и в бедных лачугах наших обездоленных причетников, среди самой непривлекательной иногда обстановки, совершается процесс человеческой жизни, проникнутый нередко самыми добрыми христианскими началами, среди непрерывного, честного труда, – с семейными добродетелями, которые иногда чужды бывают людям, гораздо более образованным, живущим при несравненно более счастливых условиях жизни. Эти светлые стороны жизни в среде нашего духовенства вообще обратили на себя внимание некоторых светских наших писателей в последнее время. Счастливый почин в этом добром деле принадлежит г. Лескову, талантливому автору «Соборян». В прошлом году на страницах того же Р. Вестника появилась целая драма из сельского быта, под названием «На Рогачевке», где изображается семейная жизнь, с ее треволнениями, по преимуществу низших слоев нашего духовенства². Этот же самый быт наших сельских причетников привлек к себе внимание и сочувствие и княгини Нат. Шаликовой в ее повести, с содержанием которой мы намерены познакомить наших читателей. Как могла знать и изучить быт сельского дьячковства великосветская женщина, вся ли повесть, с различными мелкими подробностями, принадлежит ее перу, или только редактирована ею (рассказ ведется от лица Любы, или Любови Сергеевны – дочери дьячка), – мы допытываться не будем. Заметим только, что многие черты из изображаемой жизни схвачены и обрисованы вообще довольно верно…

Перед нами является на сцену Сергей Филиппыч, причетник села Высокого, моск. губернии, принадлежавшего графине N, – с семейством, состоящим из жены и четырех дочерей. Маленькие братья скоро помирали. Глава семейства учился некогда очень хорошо в семинарии, был в первом пятке, в риторическом классе, и пописывал недурно стихи; товарищи полагали, судя по его способностям, что он даже «дальше попа махнет». Но вышло иначе: приехал в одно время отец, выключил молодого человека из семинарии, потому что нечем было содержать его, приискал ему невесту, воспитывавшуюся в доме помещика с его дочерьми, и пристроил его на место в село Высокое. Этим объясняется некоторая порядочность в обстановке и семейных привычках членов семьи. Домик у них был уютный, чистенький, в три комнаты, с садом, который они обрабатывали сами. На дворе были две коровы, лошадь и несколько овец, да индейки с курами, за которыми особенно умела хорошо ухаживать мать. Домашнее хозяйство шло вообще у них исправно. Летом после работ дети любили отдыхать на лужайке, и тут нередко приставали к отцу, чтобы он рассказал какую-нибудь историю. Отец умел приковывать внимание детей, остроумно выхватывая из жизни то веселую страницу, которая возбуждала в них неудержимый смех, то задушевно-поучительную, над которой приходилось им не раз задумываться о том, как иногда живется на свете людям. Вторую дочь, Любу (героиню повести), особенную охотницу до стихов, отец нередко вызывал на бой.

– Ну-ка ты, доморощеная муза, – говорил он, – отколи нам наизусть что-нибудь из того, что мы прочли с тобою на Парнасе. Парнасом дьячок называл печку, куда они часто залезали в сумерки.

И доморощеная муза оживлялась, вскакивала на ноги и с жаром начинала читать оду «Бог». Отец улыбался и хвалил ее память.

Каждое воскресенье дети ходили в церковь, одетые по-праздничному. Возвратясь из-за обедни, садились вокруг стола, на котором кипел самовар и стояла тарелка с горячими лепешками. Мать разливала чай, отец в это время делал детям вопросы о том, какое читалось Евангелие, пояснял апостольские послания, или проповедь священника. Дочери приучены были к славянскому языку; их научили грамоте с пяти лет.

По зимам мать и дочери пряли лен и ткали холсты. В зимние вечера отец читал вслух, а дети слушали. Читал он повести, которые доставал у соседних помещиков, и Четьи-Минеи. Отец читал прекрасно, так что в некоторых случаях дело доходило до слез, и мать подавала ему знак, чтобы он закрыл книгу. Понятно, что примеры высоких христианских добродетелей и непоколебимой веры благотворно действовали на юные, впечатлительные сердца слушательниц.

Относительно родительских отношений к детям нужно сказать, что они отличались вообще добротою и ласковостью. Мать была с твердым характером, но, по врожденной кротости, умела побеждать себя, когда дело касалось до повиновения мужу, волю которого считала для себя законом, и детей приучала к тому же. Отец был вспыльчив и порою упрям, однако в доме мир редко нарушался, благодаря уменью матери всё уладить и умиротворить. Наказаний дети от нее никогда не видали. Если рассердится на которую-либо из дочерей, то только скажет: «ты совсем забыла страх Божий!» И эти слова она так выразительно произносила, что каждому из детей становилось понятно, какое важное значение они заключали в себе.

Так текла тихо и мирно семейная жизнь причетника села Высокого, Сергея Филипповича… Но в жизни каждого семейства бывают обстоятельства, которые заставляют сильно призадуматься родителей, особенно имеющих на руках миловидных дочерей. Известно, что девушки вообще как-то скоро подрастают и становятся невестами. А это, по выражению Фамусова, большая комиссия. Такое обстоятельство не заставило себя ждать и в семействе Сергея Филиппыча. Старшая дочь, Катя, краснощекая блондиночка, побеждавшая многих своею деревенской красотой, достигла шестнадцатилетнего возраста. Нужно было подумать об ее замужестве. Нашелся скоро и жених, причетник из соседнего села, человек хороший, красивый и по должности исправный, хотя, как казалось невесте, чересчур степенный, потому что ходил в подряснике, а не в сюртуке, носил бороду и длинные волосы. Как бы то ни было, дело уладилось. Стали готовиться к свадьбе. Хлопот и издержек при подобных обстоятельствах бывает не мало и в богатых семействах; но для сельского причетника, как естественно представить, это было вопрос жизни. Для устройства своей дочери родители действительно ничего не пожалели; продали всё, что имели: весь скот и птицу со двора, все ульи с огорода, весь хлеб, заготовленный на год, и кроме того, много сделали долгов. Залежных денег у отца не было, и все удивились, как еще Бог справил. Но за то уж и обеднели, замечает рассказчица: отец остался, как говорится, с одним крестом. Особенно тяжелые минуты испытывало семейство, когда неумолимые кредиторы являлись за долгом. Дьячок кланялся в ноги, с просьбою подождать; мать плакала, дети убегали в другую комнату, становились на колени и молились перед иконами. Утешало несколько родителей семейное счастье молодых.

Между тем время шло незаметно в беспрестанных занятиях. «Отец, – говорит рассказчица, – бился, бился с долгами – нужда сильно одолевала его – и еще более призадумался, видя, что домишко наш стал разваливаться, крыша потекла, заборы обвалились, а поправлять было не на что. По смерти нашей добрейшей графини N, скончавшейся за границею, имение поступило в опеку, так как после нее остались малолетние дети; а опекун, не желая принять на себя заботы обстраивать причетников, подарил им ветхое строение в собственность, предоставляя самим заботиться о своих квартирах и владеть землею вместо руги. В селе Высоком, в имении графини N, давалась руга, т.е. денежное положение от помещика за церковную землю, которою он владел; конечно, эта земля не стоила и в половину того, что за нее получали. Эта благодетельная мера избавляла причт от грошовых сборов с крестьян. За три версты от нашего Высокого, открывалось дьяческое место, где дома были церковные; рассчитывая, что хотя там доходу и не больше придет, но семейство по крайней мере будет защищено под кровлею от дождя, отец стал хлопотать о переводе в село Ивановское. И так, к Михайлову дню, мы переехали на новое место».

В Ивановском семейству предстояла новая жизнь, с новыми неудобствами, к которым оно не привыкло в графском селе. Ивановское было село экономическое, и мужики отличались довольно грубыми нравами. Они гордились перед дьячками, сознавая вполне, что те зависят от них по своей бедности. Как ни тягостно было отцу ходить и собирать по горстке ржи с каждого двора, но нужда чего не делает? Вообще внешнее положение семейства почти нисколько не улучшилось с переменою места жительства. Начинавшую подрастать Любу мать нередко отпускала в церковь со слезами на глазах – из-за дурного платья, а нового сшить было не на что: отец не мог уделить ни копейки из своего скудного дохода. Люба решилась зарабатывать себе деньги искусством вышивать. «В будни, – рассказывает она, – нельзя было тратить время на рисование узоров; зато под праздник, когда все улягутся спать, я подстроюсь со своим рисованием к лампадке, которая теплилась у икон и при этом слабом свете набрасываю на бумагу свои узоры. В доме все спят, тишина ночи способствует разыгрываться фантазии. Днем сорву ветку, или замечательной формы листок, да и стараюсь подделать свой рисунок к натуре. Случалось, что маменька проснется, увидит, что я еще не легла, и станет уговаривать, а иногда и прикрикнет: «Ложись, Люба! Не выспишься к заутрене, станешь носом тыкаться за службой! Днем нарисуешься!» – «Сейчас, маменька!» – говорю я, а сама опять увлекусь рисованием. Вдруг ударит колокол к заутрене, я вздрогну и ну суетиться; суну карандаш и бумагу, куда попало, и брошусь в постель под одеяло – будто сплю. И как станет мне смешно, когда придут меня будить наравне с сестрами. Таким образом я добилась, наконец, до того, что могла составлять правильные рисунки. Первый воротничок и рукава я вышила жене священника и получила за работу три четвертака. Я до того была счастлива, что не знала куда их спрятать. А отец говорит, улыбаясь: – Посмотри, Параша, дочка-то наша уж денежку зарабатывает. Вот мне и помощница подросла».

Но занятие с вышиваньем, разумеется, было мало прибыльно. А тут еще, как на грех, пошли беды за бедами, совершенно непредвиденные: заболела и пала единственная корова. Подрядил мужик косить гречиху. Утром покончили условие, с тем, чтобы на другой день приниматься за дело; а в ночь поднялась такая страшная буря, что к утру почти не осталось ни одного зерна на стебле, всю ее на корне обмолотило; стояла одна солома с пустой мякиной. Отец с матерью в эту ночь не уснули ни на минуту; они с невыразимой тревогой не отходили от окна; утром, чуть забрезжилось, отец побежал в поле; возвращается оттуда с поникшей головой, с взъерошенным волосом, сам не свой. «Всё кончено!» – простонал он, взойдя в горницу. «Нет, верно еще не исполнилась мера моих бедствий!» – Жена утешала мужа, сколько возможно.

За двумя бедами и третья не замедлила. Подошел Успеньев день, надо сеять рожь под зиму. Отправился Сергей Филиппыч занимать денег на семена у своей сестры, дьяконицы, которой и без того должен был 50 рублей. Посеял рожь, ждут неделю, другую, третью – рожь не всходит. Все соседние полосы зазеленели, а рожь дьячка стоит почернелая. Разрыли землю и увидали, что зерна разбухли и сгнили. Крестьяне пояснили, что рожь куплена рижная, вместо сыромолотной, поэтому на семена, она не годилась. Тут горе совершенно подкосило дьячка. Он совершенно сна лишился. Жена скрывала горе – и втайне плакала.

«Подходила зима, – говорит Люба. – Ни одежи, ни обуви теплой ни у кого из нас не было. Нанковый тулупчик отца совсем износился, так что ему приходилось порядочно дрожать в морозы. Сколько тревог пережили мы, когда отца увезут в бурную ночь, в метель и вьюгу куда-нибудь, верст за шесть, на крестины. Приходилось на лодке, промеж льдин переплывать реку, раннею весной. Сознавая опасность, которой подвергался отец, отправившись таким образом с церковной требой, мы всю ночь не ложились и, затеплив лампадку, читали молитвы по очереди. Однажды, около Введения пресв. Богородицы, после сильных морозов наступила оттепель, на реке разлились огромные наслузы; лед местами вздулся коробом. В ту пору пришлось нашим ехать крестить слабого младенца, в дальнюю деревню. Туда-то их кое-как Господь пронес; а оттуда поехали в сумерки и провалились по льду. Бедный крестьянин, который их вез, утопил свою лошадь, а священник с отцом на силу спаслись. Оба приходят домой ночью, пешком, измокшие до костей, окоченелые. С этого раза отец так простудился, что слег в сильнейшей горячке в постель. Вот тут-то мы испытали страшное горе. Мать была ни жива – ни мертва и ни на минуту не отходила от постели больного».

Вскоре помер маленький сын Вениамин, а выздоравливавшего отца внезапно поразил паралич, от которого, к счастью, скоро излечил один городской доктор, пустив ему жильную кровь.

Настрадавшись порядочно дома от холода и голода, Люба решилась отправиться к старшей сестре, в с. Горки, погостить и отдохнуть. Во время путешествия, на ночлеге у знакомого дьякона, Люба познакомилась с одним молодым человеком, студентом семинарии Платоном Григорьичем Горянским. Знакомство это, как увидим ниже, имело важное значение для молодой девушки.

Средство от водобоязни. В Германии внимание медиков возбуждено новым, употребленным впервые в Мюнстере, средством против собачьего бешенства. Молодую девушку укусила бешеная собака, которую затем убили и вскрыли. Рана гноилась в течение 10 недель; затем больную перевезли в госпиталь, где через 10 дней с нею начались судороги, которые были объявлены докторами началом страшной болезни; не знали, что делать. Тогда было предложено впрыскивание сильной дозы куарина (яда, которым индейцы отравляют свои стрелы), который при других условиях мог бы лишить больную жизни. Наступили все симптомы куаринизма (отравления куарином) – сильные головные боли и возбуждения мускулов. Куарин действует на мускулы совершенно противоположно яду, образующемуся при собачьем бешенстве и который парализует мускулы. Судороги после этого стали постепенно ослабевать: через 3 дня они совершенно прекратились, больная выздоровела. В Мюнстере еще прежде применяли куарин, как средство против столбняка.

В последнее время медицина с большим успехом употребляла, пишут в «Биржевых Ведомостях», сок корня лобазника (spiraea ulmaria), как противоядие в болезни, происходящей от укушения бешеных животных. Открытие этого средства принадлежит доктору Мальдзиневичу. Способ лечения чрезвычайно прост: места, укушенные бешеным животным, обмываются уксусом, смешанным с соком лобазника, и продолжают это обмывание до тех пор, пока не перестанет течь кровь; после того в этом же уксусе намачивают корпию и прикладывают к пораненному месту. Никаких же других аптекарских средств к ранам не прикладывают. Лечение это испытывалось при постепенно увеличиваемой комнатной температуре, дабы, по мере лечения, увеличивать испарину больного. Внутрь же давался сок, выжатый из этого корня, и в крайних случаях ставилась мушка по направлению позвоночного столба, и по снятии ее, к этому месту прикладывался опять же сок лобазника. Корень этот также употребляется при лечении и бешеных животных.

Ныне я хочу сказать вам о терпении при досаждениях и оскорблениях, которые делают нам люди.

Мы часто, слушатели, бываем нетерпеливы при этих досаждениях и оскорблениях: мы волнуемся и иногда как бы беснуемся даже при малейших неприятностях, которые делают нам другие. Досаждают ли малые дети родителям? Родители в гневе обзывают их «окаянными, дьяволами» и тому подобными нехорошими, нечистыми словами, а нередко, обзывая так, дозволяют себе и бить немилосердно беззащитных детей. Жена ли мужу досадит? Муж тоже не опустит случая поучить жену уму-разуму – чем? Скверною бранью и побоями. Досадит муж жене – пьянством, ленью, бранью, жестокостями? Жена клянет в душе мужа своего и молит на него – всяческих бед и напастей. Сосед ли досадит нам? Та же история: брань, ссоры, драка иногда. Нам – нетерпеливым – очень не мешает поэтому поучиться терпению.

Посудите сами, православные, что мы приобретаем, когда не хотим стерпеть даже и малого досаждения и малой обиды? Ничего не приобретаем, кроме беспокойства души и упреков совести. Нам досадили? Если бы мы на этот раз промолчали, снесли досаду и обиду, – досада и гнев наш скоро прошли бы, а с удалением их – водворились бы снова мир и спокойствие в душе нашей. А то – мы наговорим, накричим, наделаем столько несообразных вещей, что после, когда пройдет гнев наш, нам подлинно остается только раскаяться в своих словах и поступках, – стало быть, остается только мучиться душою своею – о множестве сказанных и содеянных нами лютых слов и дел. Если бы мы терпеливо снесли досаду и оскорбление: досадитель и оскорбитель нам мог бы устыдиться терпения нашего и переменить относительно нас мысли и чувства свои. А когда мы на досаду и оскорбление отвечаем теми же бранными, оскорбительными и злыми словами и делами: тогда этим самым раздуваем и усиливаем пламень вражды и ссоры. А согласитесь – велико ли удовольствие жить человеку во вражде и в ссоре с кем бы то ни было?! Сколько при этой вражде и ссоре взаимных неприятностей терпит та и другая сторона, сколько беспокойства и душевных мучений!.. Таким образом собственное каждого из нас спокойствие должно побудить нас – терпеливо переносить досаждения и оскорбления, которые делают нам люди.

Терпеть досаждения и оскорбления нам необходимо и для достижения вечного спасения. Мы, в гневе своем, действительно рады бы были, если бы на наших оскорбителей сейчас же бы обрушились всевозможные беды и несчастья; иные из нас вслух даже высказывают желания и моления различных зол неприятелям своим… Но так ли нужно поступать нам, желающим и ищущим себе вечного спасения? Нам нужно поступать не по духу своего злого сердца и своей злой воли, но – по духу благого учения Христова, по духу св. Евангелия. Раз – в одно селение самарянское – Спаситель наш Иисус Христос послал вестников Своих сказать жителям этого селения, что Он идет туда, и чтоб жители приготовились к встрече Его, но жители этого селения Иисуса Христа отказались принять совершенно. Ученики Христовы почувствовали себя оскорбленными за Учителя своего, и в гневе, говорили Спасителю: хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их? Он сказал им: не знаете, какого вы духа: Сын человеческий пришел не погублять души человеческие, а спасать (Лк.9:52–56). Дух всего учения Христова, который и мы должны усвоить себе для спасения своего, есть дух любви, любви ко всем, не исключая и врагов наших, досадителей и оскорбителей. А любовь, по слову Божию, долготерпит (1Кор.13:4). «Сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? до семи ли раз?» – спросил однажды св. апостол Петр Иисуса Христа. Спаситель ответил ему на вопрос этот: не говорю тебе до семи, но – до седмижды семидесяти раз (Мф.18:21–22), т.е. прощать нужно всегда и во всякое время, – прощать, а не клянуть и не молить, чтобы постигло досадителей и оскорбителей наших всевозможное зло…

Иисус Христос, Который учил нас любви и долготерпению, и самою жизнью своею оставил нам высочайший и величайший пример терпения обид и оскорблений. Он пришел спасать души человеческие, и делал для них всяческое добро и благо. Что же говорили о Нем люди? «В Нем бес» (Ин.8:48), говорили одни; «Он безумствует, – что слушаете Его» (Ин.10:20), говорили другие; «Он обольщает народ» (Ин.7:12), утверждали третьи и т. п. Что делали в отношении к Нему? Вот жители самарянского селения, к которым Он нес слово спасения, не принимают Его, как сейчас слышали вы; другие упрашивают Его отойти от пределов их (Мф.8:34); третьи ищут схватить и убить Его (Ин.7:19, 30), и наконец, действительно, те самые, которых Он пришел спасти, – те самые, вместо предлежавшей Ему чести и радости, приготовили Ему крест… и – на кресте распяли Его… Что же Спаситель? Как всегда, при жизни Своей, так и на самом кресте Он молился за врагов своих: «Отче, – взывал Он, – прости им, ибо не знают, что делают» (Лк.23:34)!..

Этому великому примеру терпения досаждений, обид и оскорблений подражали св. апостолы, первые ученики и последователи Христовы. Они как учили по учению Христову (Ин.13:15), что «Христос пострадал за нас, оставив нам пример, дабы мы шли по следам Его» (1Пет.2:21), так и поступали сообразно с учением своим: слово свое оправдывали жизнью своею. «Даже доныне, – благовествует нам св. апостол, – даже доныне мы терпим голод и жажду, и наготу и побои. Злословят нас? Мы благословляем. Гонят нас? Мы терпим. Хулят нас? Мы молимся» (1Кор.4:11–13).

Этому примеру терпения подражали и все святые.

И нам, повторяю, для достижения спасения нашего нужно терпение досаждений и оскорблений, которые делают нам другие: «без терпенья – нет спасенья», – сами же вы говорите; в терпении вашем спасайте души ваши; претерпевший до конца, тот спасен будет, – говорит нам слово Божие.

Итак, когда кто досадит вам, оскорбит или обидит вас, старайтесь молчать в минуты досады своей, и не обнаруживайте гнева своего, вместо же непристойной брани и дел, противных Христовой любви, принуждайте себя взывать к Господу: «Господи! дай мне терпенье, а досадителей и оскорбителей наших исправь и обрати на путь истины»!..

Священник Аркадий Левашев

Троица Чудца.

Церковный месяцеслов издревле составлял на Руси необходимую справочную книгу для грамотных, а известнейшие церковные праздники и памяти святых, более чтимых русскою церковью, для неграмотного народа служили указаниями по приурочению к ним древних языческих праздников с их суевериями и обычаями, по наблюдениям над временами года и погодою и, наконец, по разным частям хозяйственного производства.

Из известных в народе прибавок к церковному месяцеслову составлен г. Калинским церковно-народный календарь на большинство дней года. В этом обширном исследовании, напечатанном в «Душеполезном чтении» за 1872 год, хоть и не равномерно, но довольно подробно указано, какие есть в народе прибавки к церковному месяцеслову и намечены основания этих прибавлений. Основания эти указываются: 1) в совпадении прежних языческих праздников с христианскими в одни и те же дни, 2) в созвучии наименований праздников и святых с названиями языческих празднеств и божеств, 3) в наблюдениях примет о временах года и погоде и наконец 4) в филологическом значении наименований праздников и святых.

Мы не имеем намерения разрешить трудную задачу, когда и кем сделаны прибавки к церковному месяцеслову в народе. Для решения этого вопроса нет данных. Предоставляя читателям прочитать сведения о народных прибавлениях к церковному месяцеслову в указанном выше году «Душеполезного чтения», мы не станем исчислять по календарному порядку дней, в которых празднику, или святому есть в народе прибавки, и прозвища, а только, соответственно указанным выше рубрикам, примем в обсуждение вопрос, поставляющий нередко сельских пастырей в затруднение отвечать на него прямо и положительно. Это вопрос такой: как должно относиться к народным прибавлениям к церковному месяцеслову?

1. Рассмотрим праздники, к которым доселе примешиваются старинные языческие обряды: праздники эти следующие: рождественские святки, с колядками, гаданьями, щедривками и переряживаньем; авсень – вечер накануне нового года и в новый год; масленица, с блинами, варениками, катаньем на ледяных горках и на санях, с кулачными боями и переряживаньями; радуница, семик, троицын день с русалками; Иван Купало и Ярило, и наконец, родительские субботы.

Описание всех обрядов и суеверных обычаев в эти праздники можно прочитать у Терещенки и Срезневского³. Поэтому мы и не будем вдаваться в подобное описание, а соответственно намеченной нами цели, обратим внимание на то, что из народных обычаев и поверий в указанные праздники может быть терпимо, и что следует отменить.

1) Накануне праздника Рождества Христова есть обычай приготовлять к вечеру богатую кутью (особенно в Малороссии) и колядовать. Кутья, по нашему мнению, есть хороший обычай, и нехристианского в нем ничего нет. Не мешает только внушать простолюдинам, чтобы не объедались пирогов и кутьи со взваром, в такой вечер, который посвящен посту, приготовляющему к радостному празднику Рождества Христова. Но колядование приурочено к вечеру накануне Рождества Христова, в честь языческого божества Коляды, который почитали богом мира и которому в Киеве праздновали в дохристианские времена 24 декабря. Этот языческий праздник славянский имеет основание или, по крайней мере, сходство с древнеримским языческим празднованием январских календ, которые праздновались в честь Януса – бога мира. Праздник этот, как у римлян, так и у славян, сопровождался плясками и песнями. Правда, простой наш народ в настоящее время не только не чтит коляды, как бога, но и не знает даже о нем ничего. Вместо старинных колядок, в которых поминался Коляда, народ сложил свои песни в честь Рождества Христова и во многих местах на Руси называет их не колядками, а Христа-славленьем. В России славленье имеет содержанием восхваление хозяина и его семейства, у которых славят. Песни все почти с припевом после каждого куплета: слава! В Малороссии лишь случалось слышать песни в честь Рождества Христова довольно складно сложенные:

Например:

Видит же Бог, видит Творец,

А що мір погибае;

Архангела Гавриила

В Назарет посылае.

Благовествуй в Назарети,

Слава стала у вертепи!

О прекрасный граде Вифлееме,

Отверзи врата эдема.

Звезда ясна возсияла,

Трем царям путь показала,

Три вавилоньски цари

Идут ко Христу со дары.

Ирод дуже засмутився,

Що Иисус Христос народився,

Слуги свои розсылае,

Христа убити шукае.

Рахиль гирко зарыдала,

Навколяшки уклякала

А по чадих маленьких,

Не плачь, не плачь ты Рахиле,

Ирода чорты скрутили,

А христиане раденьки.

Следуют, в заключение, поздравления с праздником. – Но эта песня в устах неграмотного народа терпит странные изменения: Вместо: видит же Бог, поют: идет же Бог, вм. в Назарете – в лазарете, вм. Рахиле – Рафаиле и проч.

Как относиться к таким песням народным? Воспретить их вовсе, без насилия, мудрено; они воспрещались с самых древних времен церковью и однако же остались в обычае до настоящего времени. Можно бы, кажется, выслушав народные христославленья, – исправить их, но при этом всё-таки нужно внушать народу, что прославление Христа совершается в храме Божием, а не на улицах, с разгулом, неприличным святости наступающего великого праздника, и если спросят под окном: «благословите колядовать!», – надобно отвечать, что колядовать грешно и неприлично, а прославление Христа услышим в церкви.

Против гаданий и особенно переряживаний пастыри церкви необходимо должны восставать и воспрещать их настойчиво. Гадание развивает народное суеверие, а переряживание ведет к скоморошеству и неприличиям.

2) Авсень, иначе Овсень справляется накануне нового года. В Малороссии Авсень известен под названием щедрого или богатого вечера. Молодые люди обоего пола, отдельными группами ходят по дворам и поют под окнами домов щедровки, в честь хозяина и его семейства. За это они получают в награду от хозяев колбасы, свиные кишки с кашею и блины, которые пекутся обильно к этому вечеру. Щедровки и авсеневы песни по содержанию не заключают ничего предосудительного. Пусть себе народ, пожалуй, и поет их, только бы в авсеневых песнях не употреблялись бессмысленные в настоящее время для народа припевы: «Ой овсень, ой овсень». Но дозволяя эти щедровки и песни, надобно вооружаться против предосудительного для христиан разгула щедровников.

3) Масляница. Это – древние языческие вакханалии и сатурналии. Разгульные обычаи этих шумных празднеств сохранились и у христианских народов запада Европы и до сего времени. К нам они перешли, очевидно, с запада. На западе этот буйный и бестолковый разгул от Богоявления до великого поста, и особенно в неделю сыропустную, называется карнавалом (carnavale – прощанье с мясом), а у нас – масленицею, потому, что во время ее мясного не едят, а коровье масло употребляют, как лучшую приправу к постной пище. Широкая масленица, вопреки намерению церкви уставить приготовительную неделю к посту, полна невоздержности, разгула и всякого безобразия. Пьянство, объедение блинами, катанье на ледяных горах и на санях, кулачные бои и, наконец, переряживание, составляют для народа прелесть масленицы, которую он, по любви к ней, величает самыми нежными именами. Она называется «красною красою, русою косою, тридцати братов сестрою, сорока бабушек внучкою, трех-матернею дочкою». В этих выражениях намекается на древность масленицы и обширность народности, где она празднуется. Действительно широко раскинулась масленица и в Европе и во всей России. Напрасно папа Иннокентий XI хотел воспретить ее, напрасно русские патриархи старались о том же. Им удалось только сократить масленицу на восемь дней, тогда как в древности, на западе она продолжалась 14 дней, а инде – от Богоявления до великого поста. Один иностранный писатель о масленице нашей так говорит: «В то самое время, когда бы всякий с сердечным сокрушением должен был приготовляться к созерцанию страданий Христовых, в то время сии заблудшие люди предают свою душу дьяволу. Во всю масленицу день и ночь продолжается обжорство, пьянство, разврат, игра и убийство, так что ужасно слышать о том всякому христианину. В то время пекут пирожки, калачи и тому подобное в масле и на яйцах; зазывают к себе гостей и упиваются медом, пивом и водкою до упаду и бесчувственности. Во все время масленицы ничего более не слышно, как: того-то убили, того-то бросили в воду. В бытность мою у русских на этой неделе нашлось убитых более ста человек»⁴. Полагаем, что в этом добросовестном отзыве иностранца о нашей масленице пастырь церкви найдет канву для поучения к народу против масленицы.

В настоящее время масленица на Руси состоит из трех частей: встречи – в понедельник, разгула в четверг и прощанья в воскресенье. Нельзя было пастырям церкви прежде восставать против масленицы, потому что сами царские особы праздновали ее широко. Таково празднование масленицы Петром Великим в Москве в 1722 году, по случаю нейштадтского мира. Императрица Анна Ивановна, по свидетельству Штеллина, собирала у себя на масленице гвардейских унтер-офицеров с их женами и тешилась их плясками. Тут же бывали и другие народные забавы: пред масленицею в 1739 году был, как известно, этнографический маскарад, по случаю свадьбы шута Императрицы в ледяном доме⁵. Елисавета Петровна дозволяла народу кататься о масленице на санях и лыжах, и даже сама, с придворными, участвовала в этих катаньях. Наконец, и Екатерина вторая, после коронации своей в Москве о масленице, дала народу блистательный маскарад, в аллегорической процессии, известной под именем «Торжествующей Минервы». – На кулачные бои выходили смотреть цари (Бой купца Калашникова). Таким образом протест пастырей церкви против бесчинных масленичных оргий был парализован самою верховною властью. Теперь не то. Пастырь церкви смело может выходить к народу со словом обличения, увещания и даже воспрещения масленичного разгула. Слово его имеет место не только в храмах, которые, к сожалению, на масленице бывают пусты, но и в домашних беседах. А воспрещение или по крайней мере ограничение масленичного разгула составляет необходимую потребность благочестивой жизни, по указанию и требованию церкви.

4) Радуница, или Радунец есть праздник, который совершается на кладбищах, за упокой усопших сродников, на Фоминой неделе. Он называется еще навьим (мертвым) днем, а в южной России – гробками, проводами, могилками. Праздник этот напоминает древле-славянскую языческую тризну и, без сомнения, уцелел в народе еще с языческих времен. В Радуницу народ и доселе поминает покойников с языческими обрядами. По-христиански радуница начинается только, – именно совершением панихид и литий на могилах усопших. Остальные обычаи радуницы – вовсе не христианские: приносят на могилы водку, вино, пиво, мед, блины, пироги и другие съестные припасы. Сначала отливают часть хмельных напитков на могилы, а потом угощаются сами и напиваются до того, что к вечеру дело доходит нередко до пляски. Не против поминовения усопших на могилах должно вооружаться, и даже не против приноса на кладбище съестных припасов, которые с пользою могут быть розданы нищим, – но против пьянства и бесчинства при этом. Начинают заупокой, а сводят за здравие, – необходимо уяснить народу всё неприличие нетрезвых провод, и указать ему, что таким несдержанным поминовением родных он оскверняет прах покойников.

5) Семик. В одной народной песне поется:

Как у нас в году три праздника,

Первый праздник – семик честный,

Другой праздник – троицын день,

А третий праздник – купальница.

Семик правится в четверг седьмой недели по пасхе в рощах, лесах, на берегах рек и озер.

Там девушки плетут венки из цветов и берегут их до троицына дня. Тут, по-видимому, нет ничего антихристианского, но в песнях на семик слышатся часто припевы: «ай Дид, Ладо» – припевы, не имеющие в настоящее время смысла для народа, но всё же, по происхождению – языческие. Эти припевы нужно изгнать из невинных песней семика. Поют, например:

Благослови Троица,

Богородица

Нам в лес пойти,

Венок сплести.

Ай Дид, ай Ладо!

Троица, Богородица и тут же Дид и Ладо, – какое нелепое сочетание христианства с язычеством! Ладо у языческих славян почиталось богиней любви и удовольствий, а Дидо – божком, который портил полюбовные дела у Ладо и Лели. Не хорошо по происхождению своему и то, что семик правится в лесах и рощах; у язычников славянских и даже немецких рощи и леса были заповедные, заветные. В них совершались языческие требы. Впрочем, так как ныне народ не придает ни роще, ни лесу, ни реке, ни озеру религиозного значения, то гулянья в них могут быть и не воспрещаемы, лишь бы при этих гуляньях не было допускаемо каких-либо неприличий и бессмысленных ныне обрядов в честь Ярилы и Ладо, представителей сочетания между двумя полами и оплодотворения.

6) Троицын день, Духов день, зеленые святки. К церковному торжеству в неделю пятидесятницы примешиваются народные обычаи языческого происхождения. Неделя эта у народа называется русальною – против верованья в русалок, которые, по народному представлению, вырастают из некрещенных младенцев и сильно действуют особенно в зеленую неделю, защекочивают людей до смерти и тянут в водные бездны, – надобно сильно вооружаться. Необходимо хорошенько разъяснить народу, что русалок никаких и нигде нет, равно как ни водяных, ни леших, что все поверья о них суть бред воображения, вредный в том отношении, что вводит в ложное верованье в бытие существ не существующих, и отчуждает суеверов от правого христианского учения, по которому нет и помину о русалках и прочих водяных и лесных мерзостях. Церковь всегда заботилась об искоренении фальшивых верований в народе. Она и теперь должна заботиться о том же.

В Троицын день храмы, дома и даже улицы украшаются древесными ветвями, зеленью и цветами, почему этот день называется зеленым праздником. Обычай этот хотя и не указан в церковном уставе, но очень древний. Он перешел в христианство от иудейской церкви.

На зеленых святках собираются хороводы для развития березок, завитых на семик и для пускания венков на воду, с целью гадания по ним о своей судьбе. Обычай этот следует отменить. Пусть себе молодые люди ведут хороводы, но пусть перестанут развивать березки и гадать по венкам. Надобно разъяснить народу всю несостоятельность этого обычая.

7) Один из самых антихристианских и вредных языческих празднеств Купала, приуроченный к дню рождества св. Иоанна Крестителя и, вследствие того, известный под именем Ивана-Купалы, должен быть совершенно отменен в православном народе. Скаканье через костер, соблазнительные песни и хороводы, пусканье венков из зелени и цветов на воду с суеверными приметами, хождение в лес за мнимым цветком бесцветного папоротника, вообще бесчинное ликование молодежи обоего пола накануне праздника, в честь чистого девственника и величайшего постника, возмущают душу христианина и не иначе могут быть трактуемы, как идольской требой, совершаемой, как будто в поругание святыни дня рождества Предтечи. Как же тут быть? Насильственные меры никогда не вели к прекращению глубоко вкоренившихся в народе суеверий. Надобно исподволь, но настойчиво, без гнева, но и без снисхождения разоблачать пред народом всю противность купальных игрищ здравому христианскому учению. Можно, пожалуй, коснуться и разъяснения того, что этот языческий праздник совершался в честь летнего солнцестояния; но наш малообразованный народ не имеет никакого представления ни о Купале, как языческом божестве, ни о праздниках в честь солнца Яриле⁶) и Купалу. Держится он нелепых купальных обычаев по тупому и немому преданию, особенно же в силу удовольствий и разнузданности нравов в купальный вечер. Надобны поэтому не столько исторические исследования о празднике Купалу, сколько нравственно-христианское обличение предосудительных игрищ и обрядов этого праздника и увещание отстать от противных духу христианского благочестия обычаев. Надобно пояснить народу, что своими бешеными играми накануне дня рождества Предтечи он, по выражению игумена Памфилова монастыря Елеазара, «кумиром служебным обычаем сатану призывает и тому, яко жертва, приносится всякая скверна и беззаконие богомерзкое приношение, а яко день рождества Предтечи великаго празднуют по своим древним обычаям». Возжигание огней и перескакивание через них один писатель 17 века называет чествованием идолов: «обычай был у язычников в честь идолов через огонь скакать и на качелях колыхаться». И самые купальские песни, сложенные русским народом, по содержанию своему безнравственны. Приведем в доказательство нашего осуждения этих песен несколько куплетов из купальских песен:

Сегодня Купала, а завтра Ивана

Чим мени моя мати торговати?

Повезу я свекорка продавати,

Ридного батынька куповаты,

Здишевила свекорка, здешевила,

Ридного батенька не купила!⁷

Таким образом, она, по скупости, не купила ни родной матери, ни родного брата, ни родной сестры. Песни эти уже записаны для археографии, а из народного употребления пора бы и изгнать их, так как они не имеют теперь смысла.

7) Родительские субботы. Дни поминовений усопших и в древних языческих культах назначались с конца августа до начала ноября. Festum omnium animarum, отправляемый римской церковью с десятого века, совпадает по времени с нашей осенней родительской. Поминовение усопших желательно и не возбранительно во всякое время года, но угощение усопших ставлением на могилах их разных питей и кушаньев не имеет смысла и должно быть отменено.

Вообще касательно языческих игр, песней и обычаев, приуроченных к великим христианским праздникам, надобно относиться пастырям церкви не дружелюбно, как это и было с древнейших времен в церкви. Надобно уяснить народу, что таких праздников, как коляда, авсень, масленица, радуница, семик и купало, нет в христианской церкви и не должно быть, что если и не воспрещаются невинные песни и игры в эти праздники, то из народных обычаев должно быть, наконец, изгнано всё, что противно чистоте и святости христианских праздников, и что народного разгула в святые дни нельзя допустить в христианском обществе потому, что он сквернит святыню праздников, а суеверные обычаи надобно отменить потому, что они противны чистому учению веры и нравственности христианской, и из церковного празднества делают народное, полное суеверия и неприличия.

2. Другого рода народные прибавления к церковному месяцеслову основаны на созвучии наименований праздников и святых с народными воззрениями на природу. Так, например, к празднику Сретения Господня (2 февр.) народ приложил наблюдение свое, что в этот день зима с летом встречается. На Сретение Господне в церквях освящается вода, которая называется по этому сретенскою и считается лучшим средством от пристрета, т.е. от призора очей. Поверье, очевидно, основанное на звуковом сходстве понятий. Приметы о погоде на Сретенье следующие: если на Сретенье снег выпадет утром, то урожай хлеба будет ранний, если в полдень – то средний, а если к вечеру – то поздний.

11-го февраля церковь чтит память св. мученика Власия. В этот день во многих местностях России совершаются обычаи еще языческие, какие были в честь скотьего бога Волоса. Иногда в этот день производится так называемое опахивание. По суеверному этому обычаю, несколько старых женщин в полночь опахивают сохою деревню, под предводительством одной из них, раздетой до рубахи. Обычай этот, конечно, ведет начало еще от языческих времен, и надобно заботиться о прекращении его и указать народу всю несостоятельность и всё неприличие этого обычая. Но верование народа в покровительство Власия домашнему скоту имеет основание в житии этого святого, и потому не подлежит преследованию. Надобно только разъяснить народу, что св. Власий не имеет никакого сходства с языческим скотьим богом Волосом, и что тут встречается только созвучие имен.

9 марта. Св. сорока мучеников. У народа есть поверье, что к этому дню сорока кладет сорок палочек на гнездо, и что тогда прилетают из ирья сорок птиц. Были также и бессмысленные обычаи, примененные к числу сорок. Так, дьячку, обучавшему детей грамоте, в день сорока мучеников, каждый школьник должен был принести 40 бубликов. Варили галушки (в Малороссии), и каждый семьянин должен был съесть 40 галушек. Девушки разламывали сорок досточек, а мальчики перебрасывали через кровлю дома сорок щепок. Теперь это уже не водится, и потому и вооружаться не против чего. В тот же день память св. муч. Сисиния. Его почитают целителем от лихорадки, по созвучию со словом синий, каким нередко делается больной лихорадкою. – Мольбы ко святым об исцелении от всяких немощей не противны церковной практике, но суеверные понятия о помощи того или другого святого в этой, а не другой болезни, и притом понятия, не имеющие основания в житиях святых, должны быть устраняемы от народа.

25 марта Благовещение Пресв. Богородицы. На благовещение, говорит народ, сам Бог благовестит землю и благословляет для сеяния. Пусть это и так, но вот что не хорошо. Есть поверье, что если против Благовещения удачна будет кража, то и во весь год будет также удачна. Против этого воровского поверья нужно всячески вооружаться. На благовещение в старину сожигали соломенные постели и истоптанные лапти, а также скакали через костры и окуривались, в предохранение от болезней. Сожигание постелей, пролежавших непроветренными целую зиму и изношенных лаптей, пожалуй, даже необходимо, но зачем его приурочивать к празднику Благовещения? Зачем также скакать через зажженные костры, когда это нигде не указано в церковном уставе и напоминает языческие игры в честь солнца и огня? – Здесь кстати заметить, что у неграмотного народа есть свой, довольно легкий, расчет праздников от Евдокии до Благовещенья. Если Евдокия приходится на субботу, то через неделю 40 мучеников приходится на воскресенье, на следующей неделе в понедельник будет Алексия, человека Божия, еще на следующей во вторник Благовещение Пресв. Богородицы. Расчет верный, и его можно оставить в народе, пока он научится грамоте.

30 марта пр. Иоанна Лествичника. В этот день пекут из теста лесенки, и приносят их в церковь для освящения. Часть их оставляют в пользу причта, а остальное отдают нищим. Можно бы внушить прихожанам, что лестница, испеченная из хлеба, напоминает собою духовную лествицу, возводящую на небо, которую изобразил св. Иоанн и к которой должны быть обращены помышления христианина, чтобы достигнуть через добрые дела блаженного единения с Богом и святыми. Есть и еще народные поверья, приспособленные к памятям святых по созвучию. «Введенье – зиму привело», «Наум наводит на ум, Студит – землю студит», «На Пуда вынимай пчел из-под спуда», «Федул губы надул, тепляком подул, на Воздвиженье – хлеб с полей сдвинулся» и проч. Все эти приметы, очевидно, придуманы народом по созвучию их с наименованиями праздников и именами святых. Они не антихристианские, но и не христианские, не церковные, а скорее хозяйственные. Против них впрочем не стоит вооружаться.

3. Гораздо более народных прибавок к наименованиям святых. Эти прибавки имеют основание также в хозяйственных приметах и в наблюдениях над переменой времен года и над погодою. – Так, самые названия месяцев, чисто народные, указывают состояние атмосферы и растительности в них. Сентябрь-рюин зовется у простолюдья ревуном, октябрь – листопадом-грязником, ноябрь – груднем, декабрь – студнем, январь – просинем (от просини на небе, появляющейся в этом месяце), февраль – лютым и свадебным. Зовется он также: сечень, снежень, бокогрей. Март зовется березозолем и пролетным, апрель – цветень и проч.

Не менее характерны народные прозвища святых: Симеон – летопроводец, Мамонт – овчарник, Никита – репорез, Фекла – заревница, Сергий – курятник, Аврамий – овчар, Кузьма-Демьян – Божий кузнец, Филипп – карачун, Юрий осенний, Юрий весенний, Николай зимний в шапке (в митре), летний без шапки, Спиридон – солнцеворот. Петра митрополита зовут полукормом, Афанасия – ломоносом. «На Ломоноса береги нос». «Афанас и Кирило забирают за рыло». Тимофей зовется полузимником, Ксения полухлебницею, Агафья – коровницею, Вукол – телятником, Тарасий – кумашником (лихорадочником), Василий – капельником. Кассиан зовется немилостивым, скупым. «Касьян куда ни глянет – всё вянет». Потому-то, по народному понятию, Касьяну в четыре года один только праздник, а благому Николаю два праздника в каждый год. Евдокия зовется весновкою, свистуньею, плющихой, Герасим – грачевником, Конон-градарь – огородником, Алексий – теплым. Дарье придают прозвище пролубницы, грязной. Св. муч. Василий зовется солнечником, Матрона – наставницею, полурепницею, Мария египетская – пустые щи, зажги снега, Иродион – ледоломом, Василий парийский – землю парит, Ирина зовется рассадницею, Зосима – пчельником, пасечником, Пантелеймон – паликопою и т. п.

Мы не заботились о том, чтобы собрать все народные прибавки к именам святых: это, как замечено нами в начале статьи, сделано уже, не станем также и разъяснять поводов к прозвищам святых, они большею частью понятны и без разъяснения. Мы намерены только уяснить, как должно относиться пастырям церкви к народным прозвищам святых. Очевидно, что они все сделаны частью по наблюдениям над переменами времен года и погоды, частью по сельскохозяйственным приметам. Желательно бы, чтобы народу внушено было, что неприлично к именам святых приставлять клички; у всякого из них есть свое название, которым он и именуется в святцах: есть св. патриархи, пророки, апостолы, мученики, святители, преподобные. Есть равноапостольные, девственники, столпники, пустынники, бессребреники и пр. лики святых. Этими, а не иными именами и должно их величать, а прибавки, или народные прозвища святых, никогда не были дозволяемы церковью и составляют нарушение церковного благоприличия и уважения к святым угодникам Божиим.

4. Наконец, сделаем несколько заметок о прибавках к праздникам и святым, которые произошли вследствие толкования имен в филологическом отношении. Таких, впрочем, прибавок немного.

На Сретение Господне, по народному верованию, зима с летом встречается. «Солнце на лето, а зима на мороз». Св. великомученик Георгий почитается между прочим покровителем земледелия, очевидно, по значению его имени – земледелец. Святая Параскева-пятница так называется и в церковном месяцеслове. Народ питает уважение не только к св. Параскеве, но и ко всем пятницам, и из них считались священными особенные пятницы, именно: 12 пятниц временных, или именных, так называемых потому, что каждой из них усваивается особое название, напр. пятница благовещенская, пятница успенская и проч. Есть еще пятницы обетные, их девять: 1-я обжорная, 2-я страстная, 3-я спасовая, 4-я временная, 5-я разгульная, 6-я молебная, 7-я кающаяся, 8-я праздничная и, наконец, 9-я просто девятая пятница. Были также пятницкие торги, на которых выставлялся образ св. Параскевы, как покровительницы торговли. Этих торговых пятниц также девять, в продолжение девяти недель, после Пасхи. К памяти св. Параскевы приурочены и воспоминания о языческих праздниках. У некоторых славянских народов пятница зовется Живи, Церес, Венус. Уж не Церера ли это языческая, богиня плодородия? Название пятницы Венерою, очевидно, древнеязыческое, римское. Не оттого ли св. Параскева почитается, между прочим, и покровительницею любви и брачных союзов?

Приноровление сельских наблюдений и обычаев к памяти святых не имеет в существе дела ничего предосудительного. Пусть себе народ считает Георгия покровителем хлебопашества и скотоводства, пусть Сретение почитает временем встречи зимы с весною, пусть, наконец, и св. Параскеву почитает как покровительницу торговли. Но касательно последнего праздника считаем необходимым сделать такое замечание: в праздновании пятниц, т.е. в уклонении от работ по пятницам, очень видно лукавое суеверие. Народ, подчиненный крепостному праву, всячески старался умножить число нерабочих дней. На Юрия не работали, потому что это – народный праздник, посвященный освящению полей с крестным ходом. На Илию и Пантелеимона не работали из опасения пожара от грозы, а пятницы посвящены празднованию, очевидно, для уклонения от работ.

Пора разъяснить народу, что ни Илья не бьет людей молнией, ни Пантелеимон не палит коп. В летнее время, правда, случаются пожары от грозы, но только вовсе не по распоряжению св. Ильи и Пантелеимона, а пятница, как день смерти Господа, должна быть чтима постом и молитвой, но не должна быть оставляема без работ, в ущерб хозяйству.

К. Д.

Содержание статей ежемесячных журналов

Из духовных ежемесячных журналов после «Христианского Чтения» старее других «Православный Собеседник», издаваемый при казанской духовной академии. Переходя к нему, мы из столицы удаляемся в коренную провинцию, от «окна в Европу» уходим в противоположный в географическом смысле пункт духовного просвещения в России. Конечно, в новом месте мы встретим и новые условия издательской деятельности. В общем эти условия, сравнительно с петербургскими, будут далеко менее выгодны для процветания журнала. Далеко от средоточия русского просвещения и от источника важных новых явлений в общерусской духовной и светской жизни, далеко от заграничных стран с их церковными и нецерковными событиями и движениями, мало умственных сил, которые бы своим сочувствием и помощью могли поддерживать литературную деятельность ученой корпорации, – вот что представляет провинция в отличие от столицы. Понятно, что провинциальный духовный журнал не может успешно соперничать со столичными повременными изданиями во многих существенных отраслях журнальной деятельности; особенно трудно ему следить за движениями мысли и жизни образованного общества, на родине и на чужбине. Благо ему, если местность, где он издается, представляет резкие особенности в духовном складе своих обитателей. Благодаря этому обстоятельству, у него есть готовый запас сюжетов для оригинальных статей, готовы и фактические сведения, обеспечено и внимание большого или меньшего кружка читателей.

«Православный Собеседник», однако, обладает этим счастливым условием. Поволжье, да и весь восток европейской России, для которых Казань издавна служит промышленным и торговым центром, в особенности же средоточием просвещения и умственной жизни, в религиозно-нравственном отношении столь же отличаются от центральных местностей России, как и в экономическом и этнографическом. Русский народ расселился здесь между многочисленными инородцами мусульманского и языческого вероисповедания. В числе же русских людей особенно много попало сюда разных сектантов и отщепенцев от православной церкви, для которых в былое время этот край, только что подчинившийся правильным государственным порядкам, представлял надежное убежище от религиозных преследований, беспокоивших их в старых областях России. Очевидно, раскол, да ислам, да язычество финских племен, в их природе и в их отношениях к православию, должны были составить специальность «Православного Собеседника»; тем более, что для исторического изучения одного из этих явлений, именно раскола, имелось в казанской духовной академии богатое пособие в виде рукописей и старинных книг, полученных ею из библиотеки Соловецкого монастыря. Это мы и замечаем в «Православном Собеседнике». В былое время специализация доходила даже чуть не до исключительности, сообщая журналу вид специального сборника. Тогда, однако, заметим, «Православный Собеседник» играл роль важного ученого пособия при занятиях по истории раскола, равно как и вообще по истории русской церкви и русской духовной литературы. Теперь эта роль сделалась достоянием истории; но вознаградилась ли она сделанными журналом успехами в других отношениях, трудно сказать.

Провинциальный журнал наиболее услуг просвещению может оказать именно в пределах своей местной специальности; с нее и приличнее начать обозрение его деятельности.

Изучению ислама и делам раскола в «Православном Собеседнике» минувшего года посвящено было 11 статей: в январской книжке – «По поводу признания раскольничьих браков» Н.И. Ивановского и «Понятия о женщине и быте ее у мухаммедан и у христиан» епископа Викторина; в феврале – заметка «Новое издание по изучению раскола» Н.И. Ивановского; в мае–июне – «Вторая поездка в русское селение Майнос» афонского инока Михаила и «Основание и характер скопческой ереси. Экспертиза по делу о скопцах. По записи Н.Ф. Юшкова»; в июле – «Мухаммеданский пост-рамазан» Н. Остроумова и «Русский раскол с точки зрения иностранца»; в августе – «Поездка на Дунай и в Румынию афонского инока Михаила» и «Характер и влияние ислама». Перевод с английского А. В-ва; в сентябре – «Библия и коран». Перевод с английского А. В-ва; наконец, в октябре и в ноябрьско-декабрьской книжке – «Присоединение из раскола к православию» Н.И. Ивановского и «Беседы со старообрядцами в трех селах казанской епархии» Ивановского же.

Статьи о мухаммеданстве только наполовину оригинальные; так как две последние (в августовской и сентябрьской книжках) составляют извлечение из новейшего сочинения об исламе английского богослова Арнольда. Все, однако, интересны по содержанию и – что особенно замечательно в настоящем случае – все одинаково рассчитаны на удовлетворение практическим нуждам края, все имеют целью дать в руки местным борцам против ислама ряд сильных доказательств истинности евангелия и ложности учения Магомета. Они могут принести пользу и тем духовным пастырям, которым приходится сталкиваться с образованными вольнодумцами, поклонниками, по их словам, точной науки, на деле же нередко «жизнерадостными» поклонниками широкого жития. Людям, признающим в человеке одно тело и одни общеживотные потребности, не может не нравиться религия Магомета, так поблажающая животным и даже зверским инстинктам человеческой природы; понятно, что такие лица, у нас как и в зап. Европе, всеми мерами стараются убелить Магомета и его учение, старательно подбирая доброе, что в нем есть, и с еще большею тщательностью умалчивая о дурном, или же всячески извиняя его, когда оказывается невозможным пройти это дурное молчанием (По отношению к христианству они поступают как раз наоборот). Для того, чтобы вывести их на чистую воду, равно как и для заграждения уст мухаммеданских богословов, как раз пригодно то сравнение по пунктам евангелия и корана, какое встречаем в большей части упомянутых статей.

Благодаря этим замечаниям, при изложении содержания статей об исламе мы можем ограничиться немногими словами. О первой статье нам даже вовсе нет нужды говорить, потому что содержание ее достаточно видно из ее заглавия. Во второй статье – о мухаммеданском посте рамазане – обращают на себя внимание: во-первых, история установления этого поста Магометом и, во-вторых, характеристика его, по сравнению с постами христиан. Из первой, именно из колебаний Магомета при установлении рамазана, между постами иудеев, христиан и арабов-язычников, ясно открывается, что при установлении обрядов своей религии он руководился не убеждением в душеспасительности их, а практическим расчетом, какой обряд может дать ему больше сторонников. В конце концов, Магомет остановился на наименее совершенном виде поста, в котором нет и тени нравственного элемента, играющего преобладающую роль в посте христиан. В самом деле, какое нравственное значение может иметь полнейшее воздержание от всякой пищи и пития, в течении хотя бы целого дня, когда вся ночь затем отдается полному разгулу животных страстей человека? Переводная статья «Характер и влияние ислама» сообщает правдивые, к сожалению очень краткие, сведения о культурном значении ислама. Она указывает, что Магомет, соединив в Коране гражданское и религиозное законодательства и сделав варварские обычаи арабов непреложным законом для всех будущих поколений, положил непреодолимую преграду развитию цивилизации в магометанских странах. Коран своею заповедью о борьбе против неверных возбудил в мусульманах непримиримую ненависть к иноверцам, которая нередко обнаруживалась в зверских сценах резни и убийств последних массами; своею полигамией он уничтожил семью и вызвал множество политических и социальных зол и злодейств; своими политическими идеями сделал мусульман постоянно готовыми к мятежу против немусульманских властей. Мусульманские страны – истинное гнездо восточного деспотизма и религиозной тирании. Ислам, несмотря на свою догматическую немногосложность и даже скудость, дал, однако, начало множеству сект, в междоусобной борьбе которых, особенно на суннитов и шиитов, пролито было столько человеческой крови, сколько вероятно не видало солнце ни в какую иную историческую эпоху. Ислам в 80 лет завоеваний разрушил созданий цивилизации более, чем сколько вызвал к жизни в 12 веков своего существования. Ислам, наконец, обезлюдил и покрыл развалинами все страны, где он утвердился, в чем мухаммеданский историк Ибн-Хальдун прямо обвиняет дикие привычки мусульман, ставшие у них враждебными, как у диких зверей. Всё это очень расходится с теми взглядами на Магомета и его учение, которые успешно распространяли и распространяют в образованном обществе европейских стран и России разные либеральные писатели. Точно так же противоречит этим взглядам, равно как и уверениям мусульманских богословов, то, что высказано в статье «Библия и Коран» о литературных достоинствах последнего и о нравственном характере Магомета. Из показаний древнейшего арабского биографа магометова Аль-Кинди оказывается, что ни коран не был лучшим арабским произведением, ни Магомет, с его разбойничьими набегами во время жизни в Медине и с его известным женолюбием, человеком безупречным в нравственном отношении. Не говорим уже об обнаруженном Магометом невежестве в священной истории и о частых противоречиях его и себе и истине.

Из статей, посвященных делам раскола, обращают на себя внимание только три: заметка Н.И. Ивановского «По поводу признания раскольничьих браков», экспертиза по делу о скопцах «Основание и характер скопческой ереси» и отчет Н.И. Ивановского о своих «Беседах со старообрядцами в трех селах казанской епархии». Первая интересна, как уверение знатока раскольничьих дел, что признание правительством браков записных раскольников не может, при надлежащих гарантиях, причинить ущерба православной церкви. Содержание экспертизы достаточно видно из заглавия. При этом точность и полнота изложенных в ней сведений гарантируется тем обстоятельством, что они сообщены были на суде и не одним, а двумя учеными знатоками истории раскола. «Беседы со старообрядцами» Н.И. Ивановского могут оказать немалую услугу тем священникам, коим приходится вступать в прения с раскольническими начетчиками. В беседах они могут опытно познакомиться с приемами состязания с раскольниками. Но беседы любопытны еще и в ином отношении: они показывают, как трудно истина принимается сердцем, после того как все возражения ума против нее изобличены и опровергнуты. О духовном здравии нужно сказать то же, что говорят о телесном, то есть что оно восстановляется золотниками. И сердце в принятии истины, или отвержении ее, едва ли не более значит, чем ум; потому что люди слишком часто смотрят на вещи сквозь призму своих влечений и страстей и видят в них то, что им нравится.

Наряду со статьями, удовлетворяющими местным практическим нуждам, справедливо будет поставить и ответы на вопросы, волнующие образованное общество. «Православный Собеседник» в минувшем году был, однако, не богат подобными ответами. Собственно говоря, такой характер имеет чуть ли не одна только академическая речь А.И. Гренкова – «Церковь и школа» (ноябрь–декабрь), имеющая в виду возникающий и у нас в образованном обществе вопрос об отношении церкви к школе. Да и этот ответ не прямой, потому что речь г. Гренкова предлагает нам «Исторический очерк западно-европейских идей, по вопросу об отделении школы от церкви». Главное же, ответ вышел уклончивый и неопределенный: не видно ни того, чему сочувствует автор, ни того, где лежит прямой, царский путь к удовлетворительному решению вопроса. Между тем в настоящем случае это было бы особенно важно, так как в борьбе новейшей педагогики с церковью на каждой стороне замечаем и доброе и дурное. Несомненно, например, что педагогика оказала громадную услугу человечеству усовершенствованием приемов образования, но, к сожалению, большинство знаменитостей-педагогов были людьми антирелигиозного направления и старались посредством школы распространять новое, враждебное христианству, мiровоззрение. Не менее прискорбно и то, что реакция последнему явлению со стороны церковной и гражданской властей обрушивалась не только на него, но и на приемы образования, введенные педагогикой, причем, конечно, религия проигрывала одинаково с наукой. Почему бы, думается нам, автору не выставить этого рельефно и не вывести отвечающих делу практических указаний, вместо того, чтобы передавать и доброе и дурное с одной и той же миной равнодушия и безучастия?

Впрочем, интерес современности, ввиду дела старокатоликов, можно усмотреть и в ученой диссертации Н.Я. Беляева «римско-католическое учение о так называемой сатисфакции (satisfactio), или «об удовлетворении, какое должен принести человек Богу для достижения блаженства». В минувшем году печаталось продолжение этого сочинения и заняло довольно страниц в трех книжках журнала (март, май–июнь и ноябрь–декабрь). Из этого можно видеть, что сочинение очень обширно; к чести его нужно прибавить, что оно излагает свой предмет полно и обстоятельно. Оно открывает в римско-католических воззрениях, легших в основание учения о сатисфакции, сходство с обычными воззрениями языческих народов – на бедствия жизни, как месть Божию за грехи человека, и на троякую загробную участь людей по смерти. Оно следит, далее, первые ростки учения о сатисфакции во взглядах некоторых отцов и учителей первенствующей церкви, отчасти греческих (Климента александрийского, Оригена, Григория Нисского), более же латинских (Тертуллиана, Киприана, Августина, Григория великого), из коих последние внесли в учение о грехе и оправдании воззрения римского законодательства на преступление и наказание. Со времени Григория великого частные мнения о сатисфакции на западе постепенно принимают вид церковного учения, которое пришлось очень по вкусу средним векам, усердно трактовалось, развивалось и дополнялось схоластическими богословами и вызвало в свою очередь достаточное количество ложных идей, деморализующих установлений и изуверных подвигов благочестия. Между ними заслуживают упоминания: процессии самобичующих, индульгенции и учение о сокровищнице сверхдолжных заслуг.

Истинно-журнального характера также прекрасное изображение «Немецкой интеллигенции» в февральской, апрельской, августовской и сентябрьской книжках «Собеседника». В литературном отношении это – ряд писем из-за границы, но – писем, составленных по определенному плану и связанных единством предмета и идеи, представляющих поэтому в своей совокупности нечто цельное, единое. Неизвестный автор писем, очевидно, человек философски-образованный, мыслящий и хороший наблюдатель, человек, вдобавок, владеющий опытным пером. На немногих сравнительно страницах он умел изобразить ясно и рельефно движение идей и идеалов в Германии за последний век, движение, одушевленное, к сожалению, антихристианским и даже антирелигиозным духом. Письма поэтому заслуживают внимательного чтения их всеми, кто желает ведать и разуметь знамения времени в духовной жизни европейских народов, тем более, что совершающееся в ней, отражается и у нас – в воззрениях и стремлениях нашего образованного общества. Мы, однако, считаем нужным сделать одну поправку во взглядах автора на причины печального, с христианской точки зрения, направления умов в Германии, потому что они могут подать повод представлять в чересчур розовом цвете, настоящее и будущее развития нашей, русской интеллигенции. Именно мы уверены, что характер протестантства в образовании указанного печального явления играл далеко не первенствующую роль. Конечно, протестантство, с его неограниченной свободою личного разумения, личного, кажется, в делах религиозных, благоприятствовало развитию сектантства, разделения; но почему же бы это сектантство не могло остаться в пределах перетолкования на все лады христианского учения? Очевидно, вмешалась в дело какая-то новая сила, которая направила разделение к согласному отрицанию духовного мiра. По нашему мнению, главная причина зла везде заключается в политико-экономических явлениях. именно – в преобладании в европейских обществах людей, вступивших в жизнь без преданий и сознания наследственных обязанностей, с одною мыслью – о приобретении ценою, возможно более легкого, труда благ жизни, с одним стремлением – к наслаждению. Где установится это преобладание, там неизбежно и падение веры.

Остальные статьи в «Православном Собеседнике» минувшего года имеют специально-ученый характер, что впрочем не мешает некоторым из них представлять не малый интерес для всякого любознательного образованного человека, особенно же из среды духовенства.

К числу их нужно отнести прежде всего «Чтения из истории русской церкви за время царствования Екатерины II» уважаемого нашего историка П.В. Знаменского (книжка – январская, февральская, мартовская, апрельская, май–июнь, август, сентябрь и ноябрь–декабрь). Чтения касаются довольно важного периода в истории нашей церкви, периода отобрания в казну церковных населенных имений, снятия тягла с духовенства и преобразования епархиальной администрации в канцелярском духе. Интерес «Чтений» много затем возвышается учено-литературными достоинствами их. Почтенный автор их, с обычными ему начитанностью и искусством композиции, умел изобразить действующие силы церковной истории того времени: императрицу Екатерину II с ее просвещенным деспотизмом, с ее притязаниями на главенство в церкви, с ее либеральной философией и нередким противоречием между словом и делом; суровую, отчасти клерикальную и фанатическую партию архиереев-малоруссов; молодое поколение архиереев-великоруссов, всем обязанных двору и склонных в уступчивости требованиям его заходить далее, чем сколько позволяли достоинство и благо церкви; первые проблески сознания своего достоинства в белом духовенстве и т. д. С похвальною искренностью автор указывает недостатки внутреннего строя церкви; как, напр., полнота и бесконтрольность власти, сосредоточенной в руках епархиального преосвященного, опьяняла даже довольно добрых по природе лиц и была источником многих некрасивых явлений.

Той же эпохи касается и начало сочинения А. Благовещенского «История старой казанской академии», помещенное в сентябрьской, октябрьской и ноябрьско-декабрьской книжках журнала, только, разумеется, круг предметов, о которых здесь говорится, гораздо уже. Зато тем ближе он сердцу духовенства, так как в историях духовно-учебных заведений живописуется жизнь предков его и излагаются судьбы духовного образования, в том или ином крае нашего отечества. В то же время они подготовляют материалы для общей истории духовенства и духовного просвещения в России. Поэтому можно лишь радоваться появлению исследований этого рода.

К области русской церковной истории относятся еще: статья А.В. Вадковского «О поучениях Фотия, митрополита киевского и всея Руси», современника великих князей Василия Дмитриевича и Василия темного, правителя церкви энергического и умного, но проповедника совсем не самостоятельного (мартовская и сентябрьская книжки), и архимандрита Мелетия сообщение о «церковном соборе в Тобольске, при митрополите Филофее, 1702 года» (апрельская книжка).

Общей церковной истории, равно как и канонике, редакция «Православного Собеседника» с давнего времени оказывает не малую услугу изданием в переводе на русский язык «Деяний вселенских соборов». В минувшем году печатались «деяния» седьмого вселенского собора, из чего можно заключать, что капитальный труд этот приближается к своему завершению. Общая церковная история затем представляется здесь: статьей Я.И. Альфионова «Хилиазм первых трех веков христианства» (май–июнь и июль) – историческим очерком происхождения и развития в первенствующей церкви мнения о тысячелетнем земном царстве Христа во время Его второго пришествия на землю и вызванной им против себя полемики, – диссертацией Е.А. Будрина «Михаил Сервет и его время» (октябрь) и довольно обстоятельной заметкой Н.Я. Беляева о «значении символов в лютеранстве» (февральская книжка).

Кто следил за нашей духовной журналистикой в последние годы, того наверно поразило отсутствие в ней статей, посвященных научно-богословской разработке вопросов христианской нравственности. Почему-то эти вопросы не привлекают к себе умственных сил наших ученых богословов. И это тем более странно, что в светской журналистике проглядывает нередко желание формулировать идеалы нравственного поведения, мало согласующиеся с духом христианства. В минувшем году, однако, они обратили на себя внимание сотрудников «Православного Собеседника», которое и выразилось появлением в журнале двух статей – статьи некоего Г., озаглавленной: «Первоначальное происхождение науки о христианском правоучении и краткая ее история» (апрель) и библиографической заметки А.Н. Гренкова: «Пионер науки о христианской нравственности» (январь). Но чтение их производит странное впечатление; выходит как будто бы, что науки о христианском нравоучении, удовлетворяющей сознанию образованных русских христиан нашего времени, у нас еще не организовано и что в настоящую пору в ней идет речь о самых элементарных вещах. К этому предмету мы возвратимся впоследствии, когда будем говорить об ответе на заметку А.Н. Гренкова, напечатанном в «Православном обозрении».

Между специально-учеными статьями подряд с «Чтениями» П.В. Знаменского нужно поставить философское исследование В.А. Снегирева «Сон и сновидения», трактующее о предмете, для громадного большинства людей всегда имевшем и имеющем важное практическое значение. В нем исторически изложены воззрения народных масс, равно как и мыслителей древнего мiра и средних веков, на сон и сновидения. В частности обращает на себя внимание раскрытие противоположности между обычными народными представлениями об этих вещах и учением св. Писания; не мешает всем православным христианам знать и крепко помнить, что слово Божие, повествуя о пророческих снах, как об особом виде домостроительства Божия, как о чрезвычайных поэтому явлениях, подобно чудесам, на обыкновенные сновидения обыкновенных людей смотрит очень низко и даже прямо запрещает последним обращать внимание на свои сны и следовать их указаниям (Иер.29:8), а сон считает низшей, сравнительно с бодрственным состоянием, формой жизни человека; почему о вере в сны и о снотолковании у христиан не должно быть и речи.

«Православный Собеседник» затем в минувшем году «библиографическими известиями» довольно усердно ознакомлял своих читателей с современным состоянием духовной журналистики.

Не осталась без возделывания и область церковной проповеди. Напечатанные в «Собеседнике» в минувшем году слова и речи принадлежат знаменитому богослову русской церкви, высокопреосвященнейшему Антонию, архиепископу казанскому, и составлены были на разные случаи местной церковной и общественной жизни, как-то на освящение храмов и т. под.

(Продолжение будет.)

А. Розов

1-е

В прошедшие годы я беседовал с вами, добрые мои прихожане, о секте молокан воскресенников⁹, которых среди вас довольно; а теперь хочу поговорить с вами о заблуждениях молокан субботников. В нашем городе хоть мало их, но они живут среди вас и могут иногда похваляться перед вами своею, будто самою древнею израильскою верою, и подчас, пожалуй, кого-нибудь из вас смущать. Поэтому я скажу вам о главных их заблуждениях и вместе покажу, что именно вы, при случае, должны говорить против их заблуждений.

Вот главные заблуждения молокан субботников. – Они, во-первых, не признаю́т Господа нашего Иисуса Христа за истинного Мессию, Спасителя мiра, но, вместе с евреями, Мессию еще только ожидают на землю; во-вторых, признают Мессиею – не самого Бога, а какое-то существо, высшее людей и Ангелов; в-третьих, не верят св. евангелию, повествующему о нашем Спасителе; в-четвертых, не поклоняются, подобно воскресенникам, св. иконам и особенно животворящему Кресту Христову, и в-пятых, отвергают св. таинства и обряды Христовой Церкви. – Что именно нужно говорить против этих заблуждений, я покажу вам в следующих моих поучениях.

Удивительное дело, братие мои! Эти молоканы субботники – природные русские, живут посреди православных своих соотечественников, а между тем веруют по-еврейски, отделяются убеждениями совести от своих родных-русских и прилепляются совершенно к чужим, ко врагам Христовым – жидам, не признавая пришедшего в мiр Сына Божия, нашего Спасителя. Наш долг, православные чада церкви, помолиться о них, чтобы премудрый и милосердый Господь, имиже весть судьбами, просветил их очи; сердечные и спас их от вечной погибели. Аминь.

2-е

Молоканы субботники, подобно евреям, не признаю́т Господа нашего Иисуса Христа за истинного Мессию, пришедшего в мiр для спасения рода человеческого, а Мессию еще только ожидают на землю. Почему же они не признают Иисуса Христа за Мессию? – Во-первых, потому, – говорят они, – что истинный Мессия должен явиться на земле в славе, покорить всю вселенную и царствовать над всеми, по словам Давида: обдержание Твое вся концы земли (Пс.2:8); а Иисус Христос явился и жил на земле в уничижении, нищете, подчинении и безславии. – На это мы должны сказать субботникам: правда, истинный Мессия должен прославиться на земле и царствовать, но прославиться и царствовать не мiрской славою, а славою духовною, именно миром и правдою: мира Его несть предела, велие начальство Его в суде и правде, говорит пророк Исаия (Ис.9:7) и сотворит суд и правду на земли, говорит Иеремия пророк (Иер.33:15). И этой не мiрской, а духовной славы Мессия не иначе должен был достигнуть, как только путем крайнего своего уничижения на земле, по словам Исаии: вид Его безчестен, умален паче всех сынов человеческих (Ис.53:3). Приложим эти пророчества к Господу нашему Иисусу Христу, и увидим, что все они в точности сбылись на Нем. Спаситель наш прославился на земле не мiрскою славою, подобно победителям и обладателям народов, а славою духовной, – как даровавший примирение и оправдание пред правосудием Божиим грешному роду человеческому чрез свое крайнее уничижение, – даже до крестной смерти. Так, еще при самом рождении Иисуса Христа, среди бедности и нищеты, св. ангелы прославили Его: слава в вышних Богу, и на земли мир!, – и волхвы, цари земные, почтили Его, как Бога, хоть и в убогой храмине; во время крещения на реке Иордане, посреди грешников, Бог Отец наименовал Его Сыном возлюбленным и Дух Святой сошел на Него; живя на земле в бедности, не имея, где главы преклонить и на каждом почти шагу встречая ненависть и злословия, Он привлекал к Себе простые сердца высоким учением и чудесами; страдая и умирая позорною смертию, Он помрачил солнце и потряс землю; затем, запечатанный во гробе и стерегомый воинами, воскрес, как победитель смерти и вознесся на небо, как Богочеловек; наконец через двенадцать неученых рыбаков, своих апостолов, несмотря на все противодействия со стороны мiра и ада, покорил вселенную христианской своей церкви, и царствует и будет царствовать вечно правдой, миром и радостию о Дусе Святом (Рим.14:17). В этом именно смысле и Сам Иисус Христос свидетельствует о своей силе и власти: царство Мое не от мiра сего (Ин.18:36) и св. апостол говорит: Иже во образе Божии Сый (Спаситель наш) Себе умалил, зрак раба приим, смирил Себе до смерти, смерти же крестныя. Тем же и Бог Его превознесе, – да о имени Иисусове всяко колено поклонится небесных и земных и преисподних, и всяк язык исповесть, яко Господь Иисус Христос в славу Бога Отца (Флп.2:6–11). Вот истинная слава Мессии, а не та, о которой мечтают субботники и евреи, – будто Мессия земным оружием покорит вселенную и будет славным земным царем.

Во-вторых, субботники не признаю́т Господа нашего Иисуса Христа за истинного Мессию потому, что истинный Мессия, по их понятию, не должен страдать и умирать; между тем Иисус Христос пострадал и умер. Жалкое заблуждение! О ком, как не о Мессии, так ясно свидетельствует пророк Исаия: Той язвен бысть за грехи наша и мучен бысть за беззакония наша… яко вземлет от земли живот Его, ради беззакония людей моих ведеся на смерть, – и Той грехи многих вознесе, и за беззакония их предан бысть (Ис.53:5, 8). И на ком, как не на Иисусе Христе, всё это в точности исполнилось? – Иисус

Христос пострадал и умер за грехи людей, вознесен на крест за грехи многих. Но субботники закрыли глаза свои и не хотят видеть ни ясных слов Исаии о страдании и смерти Мессии, ни исполнения их на Иисусе Христе. Когда им указывают на эти слова Исаии, они говорят, что эти слова не о Мессии, а о каком-нибудь праведнике. Но был ли, и будет ли когда такой праведник, о котором можно было бы сказать, что Он пострадал и умер за грехи людей, а тем более – можно ли к кому, кроме Мессии, приложить слова Исаии, что язвою Его мы исцелехом? Очевидно, это сказал пророк о нашем, пострадавшем и умершем за нас, Господе Иисусе Христе.

Возблагодарим, братие, Господа Бога, что Он даровал нам познать своего Спасителя, силу страданий Его и смерти, и избавил нас от прелести слепотствующих субботников. Аминь.

В настоящее время, когда турецкие славяне истощают последние усилия в борьбе с неверными турками за свою жизнь, свободу и православную веру, когда весь русский народ заговорил, как один человек, за угнетенных славян и оказывает возможное содействие им, когда русское духовенство словом и примером возбуждает пасомых к посильным пожертвованиям на св. дело, – в настоящее время, – говорим, – не излишне будет напомнить себе, что такое турецкие славяне, какое они имеют отношение к нам русским и чем мы им обязаны. Надеемся, что воспоминания о прежних связях наших с турецкими славянами не ослабят нашего сочувствия к ним и только дадут ему разумную, сознательную основу.

I.

Под турецкими славянами разумеются два славянские племени – болгарское и сербское. Принадлежа к общему славянскому корню, оба эти племени поселились рядом одно с другим, в соседстве с византийскою империею, и были посредниками в передаче православной веры и византийской культуры всем восточным славянам.

В этом деле первоначально выступает на сцену Болгария. На месте нынешней Болгарии и Македонии жило некогда чисто славянское, мирное племя. Но во второй половине VII века вторглось сюда через Дунай азиатское племя болгар, дотоле кочевавшее в так называемой великой Болгарии между Волгою и Доном. Оно овладело мирным славянским народом и сделалось его повелителем, но как менее цивилизованное, и само подчинилось духовному влиянию славян. Из смеси победителей с побежденными образовался болгаро-славянский народ, который получил от первых воинственность и любовь к свободе, а от вторых – любовь к труду и славянский язык. Последний сохранил особенную чистоту в Македонии, менее подверженной влиянию болгар. Соединение этих свойств в одном народе скоро подняло его на замечательную высоту политического могущества и внутренней цивилизации. В начале IX в. при болгарском царе Круме, его государство на севере простиралось до Дуная и за него, на юге до Балкан и почти до самого Царьграда, на западе до реки Моравы, и угрожало самой Византии. Но, угрожая Византии, болгаро-славяне в свою очередь, стали подчиняться ее влиянию. С начала IX в. начинает сюда проникать христианство из Византии, а около 864–865 г. царь Борис сам принял христианство из Византии и крестил свой народ. К большему утверждению восточного православия между болгарами послужили изобретение свв. Кириллом и Мефодием славянской азбуки, и перевод Священного Писания и богослужебных книг. Хотя славянские просветители первоначально назначали свой труд для моравов, но, как уроженцы болгаро-славянской Македонии, они по всей вероятности воспользовались для просвещения славян языком своего города и своего округа, языком славян солунских и македонских, чистым и неиспорченным, со всем богатством грамматических форм, которому мы еще и теперь удивляемся во всех древнейших церковно-славянских памятниках. Подтверждением этого служит и то обстоятельство, что не успела славянская грамота появиться на свет, как она быстро воспринимается болгарами и в то же время рано развивается в Болгарии богатая письменность, какой не было в то время у других славянских племен, хотя и раньше просвещенных православною верою. А это значит, что болгары приняли язык славянских просветителей, как свой родной язык, и знакомыми для них звуками возбуждены были к литературной производительности.

Золотой век болгарской письменности начинается при преемнике Бориса болгарском царе Симеоне. В это время она разливается здесь двумя струями: с одной стороны ученики св. Мефодия, бежавшие по смерти его из Паннонии, направились в Болгарию, на родину церковно-славянского языка, и главные труды свои посвятили славянам македонским, в особенности жившим около Охридского озера; с другой – царь Симеон, получив греческое образование при византийском дворе, и сам трудился над переводом с греческого, и собрал вокруг себя кружок способных и просвещенных людей, которым поручал те или другие работы, так что, по свидетельству одного из них, исполнил книгами свои палаты. Вследствие этого явился целый ряд болгарских писателей, известных всему славянскому мiру. Кроме самого Симеона, составившего Златоструй, к числу их принадлежат: Константин пресвитер, Иоанн экзарх болгарский, Григорий пресвитер мних, черноризец Храбр, Климент епископ Словенский или Белицкий и др., не говоря уже о неизвестных доселе болгарских переводчиках с греческого. Из последующего времени насчитывается от 15 до 20 болгарских переводов творений отцов и вообще учительных книг.

Но, несмотря на местный болгарский характер славянского языка свв. Кирилла и Мефодия и первоначальной болгарской письменности, тот и другой имели и общеславянское значение. При ближайшем сродстве болгарского племени с сербами, моравами, паннонцами, хорватами, русскими и др. – церковно-славянский язык, с небольшими изменениями, сделался общим достоянием всех этих славянских племен и проводником к этим племенам болгарской письменности. Казалось, наступала пора, когда вся восточная половина Европы, озарившись светом христианского учения и приняв один и тот же церковно-славянский язык, начнет свою особую, новую цивилизацию. «То же самое время, – говорит один историк славян, – когда латинский язык господствовал в западной Европе, как посредник веры, науки и образования, когда арабский язык распространял свое господство в Азии, Африке и Испании, то же самое время возбуждало ожидания, что и на европейском востоке, наряду с греческим языком и культурою, возникнет, на основании древнеболгарского языка, совершенно новая христианско-славянская образованность».

По видимому эти надежды на новую славянскую цивилизацию не сбылись; потому что одно за другим славянские государства падали, теряли свою независимость и прекращали дальнейшее внутреннее развитие свое. А между тем она действительно развивалась, но только не совместно и не единовременно у всех славянских племен, а последовательно, вспыхивая подобно искре у одного племени и перебегая живым огнем по цепи славянских племен, поочередно выступавших на историческое поприще. С начала своего существования и до настоящего времени славянский мiр, не смотря на частные утраты и потерю самостоятельности отдельных племен, всегда имел своего представителя в истории цивилизации, на которого возлагал лучшие свои надежды и которому записывал свое умственное наследство, так что славянская цивилизация живет и развивается до последнего времени в своих потомках и наследниках. И кто знает, не лучше ли для общего блага славянизма этот способ преемственной передачи раз выработанной культуры от одного народа и племени к другому, отчасти вынуждаемый падением одного из них и возвышением другого?! Государства и народы также эгоистичны, как и отдельные личности, и без крайней необходимости не пожертвуют своим достоянием другому народу. Живым доказательством тому служат поляки, которые, хотя и создали довольно сильное славянское государство, но ничего почти не сделали для славянского мiра и его цивилизации. Напротив, порабощенные славяне, лишаясь внешней политической оболочки, становились общительнее, обнаруживали перед всеми свое внутреннее содержание и делали его доступным для других родственных, более счастливых племен тех.

Первый удар приняла на себя Болгария, бывшая и первой носительницей славянской цивилизации. Падение Болгарии началось уже при сыне и преемнике Симеона Болгарского царе Петре и окончилось в 1019 году покорением ее императору греческому Василию, получившему за это название болгароктона или болгароубийцы. Правда, в 1185 году братья Петр и Асень свергли византийское иго и восстановили болгарское государство, но оно представляло только тень прежнего величия и первое пало под ударами турецкого оружия между 1371–1398 годами. Под турецким игом Болгария оставалась и до настоящего времени.

Ближайшими преемниками умственного и вообще культурного достояния Болгарии были соседи ее сербы. Племя сербское в обширном значении своем не ограничивается пределами нынешней турецкой империи: кроме австрийских сербов, к нему принадлежат также западные сербы – хорваты, кроаты и словинцы, рано оторванные от восточного православия и своих собратий и подчинившиеся политическому и культурному влиянию итальянцев, немцев и венгров.

Что касается собственно сербов восточных, то они выступили на историческое поприще еще в VII в., будучи призваны императором Ираклием для защиты от внешних врагов, заняли нынешнее княжество сербское, старую Сербию, Боснию, Герцеговину и Черногорию, но до конца XII века жили разрозненно и ничем особенным не заявили себя ни в политическом могуществе, ни в цивилизации. Страна разделена была между различными вероисповеданиями и ересями и различными удельными жупанами. Стефан Неманя первый положил основание политическому могуществу Сербии. Опираясь, по мнению Гильфердинга, на православное население Сербии, он сделался из незначительного удельного князя единодержавным властителем Сербии, истребил все ереси в державе своей, земле сербской, и насадил благочестие, т.е. истребил патаренство и католицизм и утвердил православие.

Со времени Стефана Немани собственно начинается и сербская литература. Прежде всего сербы усвоили себе переводную и оригинальную болгарскую литературу, как об этом свидетельствуют немалочисленные сербские рецензии болгарских переводов и оригинальных сочинений, напр. Толкования на Евангелия или Благовестника Феофилакта Болгарского, Шестоднева Иоанна экзарха болгарского и др. Но не довольствуясь готовою болгарскою литературою, сербы и сами делали переводы с греческого и даже латинского языка таких сочинений, которые казались для них пригодными. Эти переводы делались главным образом на Афоне, принявшем с XIV века сильную сербскую окраску. В настоящее время таких переводов насчитывают до 30; но, можно сказать, с каждым днем открываются новые сербские переводы, доселе неизвестные. Так напр., в киев. академии есть сербский перевод XVI в. слов константинопольского иподиакона Дамаскина; между рукописями московского почетного гражданина Хлудова находится сербский список XIV в. жития Макария Римлянина, обретенного близ рая, подлинник которого известен только на латинском языке и др. Наконец, у сербов была и самостоятельная литература, к которой относятся различные монастырские уставы, жития сербских святых, Родослов или царственник, соответствующий нашей Степенной книге, сербские летописи и особенно сербский законник Стефана Душана, и др.

Вся эта сербская литература, не только самостоятельная, но и заимствованная и переводная, имела у сербов значительный местный и национальный отпечаток, свидетельствующий о той живой восприимчивости сербского духа, с какою усвояли они себе чуждые произведения и применяли их к своим духовным потребностям. Мы уже знаем, что в Сербии, кроме православия, существовали патаренская ересь и католицизм. Патарены, между прочим, объясняли происхождение мiра действием двух начал доброго и злого, отвергали Ветхий Завет, кроме разве псалтири и пророков, принимали Новый Завет и читали одну только молитву «Отче наш», имея для нее апокрифическое толкование. В практической жизни по виду они казались аскетами, будучи чужды духа истинного монашества. И вот, в противодействие патаренской ереси, являются в рецензиях или переводах различные шестодневы, объясняющие истинное происхождение мiра, толкование псалтири и Нового Завета, толкование Златоуста на молитву «Отче наш», много аскетических творений, объясняющих внутреннее значение и дух православного иночества, и переводы таких сочинений, в которых содержится история ереси и ее обличение, например «Всеоружество богословия» Евфимия Зигабена. С другой стороны, между сербскими переводами мы видим полемические сочинения восточных отцов и учителей Церкви против латинян, как Григория Паламы и Нила солунских, Германа константинопольского, Михаила Синкела иерусалимского и др. Следовательно, все эти и подобные переводы и списки имели ту же цель, какую имел и Стефан Неманя и его преемники, т.е. уничтожение в Сербии ересей и объединение народного религиозного сознания, то есть цель религиозно-патриотическую. Тем более просвечивает эта цель в оригинальных сербских произведениях, напр. житиях сербских святых, летописях, «Законнике» Душана и проч. Сохраняя в памяти деяния важнейших церковных и политических деятелей своих, трудившихся для блага сербской земли, сербы гордились ими, как народным достоянием своим, а в минуты народных бедствий представляли их идеалами совершенства, с возможным достижением которого должны окончиться и народные бедствия. Таковы жития: Стефана Немани, в монашестве Симеона, св. Саввы сербского, Стефана Дечанского, Драгутина, Милутина, Стефана Лазаревича, Стефана Душана, Уроша, Стефана Штиляновича и др., в большей или меньшей мере отличающиеся искусственностью и панегиризмом. Такого же содержания и характера и сербские летописи, получавшие свой материал из житий, и особенно сербский родослов или цароставник, имеющий в виду не столько историческую точность, сколько прославление отечественных деятелей. Что касается Душанова законника, то он имел в виду упрочить внутреннее, общественное благосостояние Сербии.

К сожалению, сербская цивилизация и литература развивались очень не долго, не более 200 лет, и стали упадать вместе с падением государственной самостоятельности Сербии. После Стефана Душана, царствовавшего с 1336 до 1355 г., при слабых преемниках его она снова распалась на уделы и потому без труда почти вся покорена была по частям и в разные времена турками. В 1389 году произошла известная косовская битва, подчинившая Сербию туркам, которые окончательно покорили ее в 1459 году; в 1463 году убит был турками последний король Боснии Стефан Томашевич, а в 1482 или 1483 г. окончательно завоевана была турками Герцеговина. В 1499 г., в одно из турецких нашествий, бежал в Италию из Черногории последний ее князь Георгий Черноевич; но храбрый черногорский народ, лишившись князя, перенес его значение на черногорских митрополитов-владык и под их управлением отстаивал свою независимость до последнего времени. Таким образом все восточные сербы, за исключением только черногорцев, подчинились невыносимому турецкому игу; но руководимые прирожденным инстинктом свободы, христианскою верою и гениями-хранителями своего народа, они никогда не могли помириться с этим игом и старались или убежать от него, или свергнуть его. В 1690 году до 40 тысяч семейств выселилось из старой Сербии и вместе со своим патриархом Арсением Черноевичем перешло на жительство в пределы Австрии. С 1804 года началось освобождение нынешней Сербии; окончательно упроченное адрианопольским договором России с Турцией в 1829 году.

Впрочем, с падением древней Сербии не пропала бесследно сербская литература. Она потеряла свой исключительно сербский национальный характер, но за то она тем свободнее перешла к другим славянским племенам и сделалась общим достоянием всего славянского мира. Одною из преемниц литературного достояния сербов является Россия, к которой мы теперь и обращаемся.

II.

С падением Византии, Болгарии и Сербии, Россия считалась единственным самостоятельным православным государством, надеждою и опорою всего православия и славянского мiра. «Сия убо вся благочестивая царствия – греческое и сербское, – говорит автор сказания о Цареграде, – басанское (боснийское) и арбаназское (арванитское или албанское, составлявшее часть Болгарии) грех ради наших Божиим попущением безбожнии турки поплениша, в запустение положиша и покориша под свою власть. Наша же российская Божиею милостию, пречистыя Богородицы и всех святых чудотворец, растет и молодеет и возвышается, еже Христе милостивый дажь рости и младети и расширятися и до скончания века».

Как преемница Болгарии и Сербии, Россия воспользовалась и их литературою, сначала болгарскою, а потом и сербскою, которыми и характеризуются два отдела древнерусской письменности: домонгольский и послемонгольский.

С начала христианства в России и почти до нашествия монголов Россия получала просвещение главным образом через Болгарию или из Болгарии. Полагают, что первые наши епископы, священники, диаконы и певчие были болгары, говорившие на языке, понятном для русских. Но особенно влияние Болгарии на русскую письменность должно было усилиться с падением первого болгарского царства в 1019 году, которое должно было побуждать некоторых болгар выселяться в Россию и притом выносить с собою памятники болгарской письменности. Известно, например, что в печерском монастыре около времен Нестора летописца между иноками находились и болгары. С другой стороны и русские часто совершали благочестивые путешествия на Афон, где болгарские иноки занимались переводами греческих творений на славянский язык. Такими путями, перешла в Россию вся известная уже нам болгарская письменность золотого периода ее развития и сохранилась здесь в списках XI–XIII и позднейших веков, не оставив по себе и следа в нынешней Болгарии.

Со времени татарского ига в России замечается некоторого рода застой в движении письменности; но с постепенным свержением этого ига стала постепенно оживляться и русская литература. Оживлению этому много содействовали сербы, к тому времени развившие свою литературу до известной степени, но потерявшие политическую независимость. Сербские иноки часто приходили в московское государство за милостыней, нередко оставались здесь на постоянное житье и приносили с собой сербские книги или сами посвящали свои литературные силы России. Так, напр. митрополит Киприан вывез в Россию из Болгарии и Сербии много рукописей, в 1517 году сербский старец с Афона Исаия, прибывший в Россию за милостыней, поднес великому князю Василию Ивановичу Деметианово житие св. Саввы сербского; в 1654 году сербский патриарх Гавриил Раич привез в поклон царю Алексею Михайловичу и патриарху Никону «письменныя книги типик и сборник патриарха цареградскаго Михаила Кавасилы на латинскую прелесть и житие и повести сербских царей и патриархов, да еще три книги – свиток жития всех святых сербских, откуда изыдет царствие и патриаршество, тетради Кирилла философа и учителя славянсагго и книгу Василия Великаго с тремя напечатанными литургиями». А митрополит Киприан, Пахомий Логофет и черноризец Аникита, Лев филолог лично посвящали свои силы на пользу русской литературы. По образцу сербского родослова или цароставника, Киприан составил степенную книгу для прославления русских отечественных деятелей и житие св. Петра митрополита московского, в котором встречается известная мысль о великом значении Москвы для России, как города, в котором занималась заря спасения славян от татар. Пахомий серб, названный логофетом, написал и переделал целые десятки житий русских святых, проводя в них общерусскую религиозную точку зрения, соответствующую тогдашнему положению России, постепенно объединявшейся. Следов., и на русской почве сербская агиобиография преследует те же объединительные цели, какие она имела в Сербии и содействует религиозному и политическому объединению России, сглаживая прежние областные особенности в житиях русских святых и представляя их сынами одной русской православной церкви.

А сколько было русских людей, которые путешествовали к сербам на Афон и приносили оттуда или сербские книги, или образование в духе афонского иночества?! В XV в. преп. Савва Вишерский был на Афоне и вывез оттуда книги. Арсений Суханов в числе других рукописей привез с Афона и сербские. В Киево-Печерской лавре есть два списка сочинения «Чудеса пресв. Богородицы», переведенного на Афоне сербским монахом Самуилом Бакачичем. Нил Сорский, получивший монашеское воспитание на Афоне, был основателем скитского жития в России и поднял известный в древней России вопрос о монашеских имуществах.

С XVII веком прекращается просветительное влияние сербов на Россию. По-видимому, и они погружаются в такую же умственную спячку, в какой давно уже находились болгаре. Вот как отзывался о тех и других собрат их Юрий Крыжанич, родом Кроат, обращаясь к царю Алексею Михайловичу: «Задунайские славяне уже давно сгубили не только царство, но и всю силу, и язык, и разум, так что уже не понимают, что такое честь и достоинство, и не думают о них, а сами себе помочь никак не в состоянии: им нужна посторонняя помощь, чтобы они могли снова встать на ноги и стать в число народов. Если ты, царь, не можешь в настоящее трудное время пособить им до полнаго поправления их сил и не можешь привести в первоначальный вид и устроить эти царства; то по крайней мере ты в книгах можешь исправить и улучшить славянский язык и открыть им умственные глаза пригодными разумными книгами, чтобы они стали сознавать честь и думать о своем возстании».

Тем не менее и в это время умственного сна восточных славян, преувеличенного, впрочем, Крыжаничем, они оказывали важную политическую и военную помощь России, а в XVIII веке часть восточных сербов, переселившихся в Австрию, достигла такого умственного развития, что оказывала в этом отношении помощь самой России, как, напр., Феодор Янкович фон-Мириево, профессор Стойкович и др.

Политическая и военная помощь России со стороны восточных сербов имела оборонительное и наступательное значение.

Известно, что прежняя русская тмутараканская область досталась некогда крымским татарам, которые в свою очередь сделались вассалами Турции. Таким образом, Россия сделалась ближайшею соседкою Турции, которая в самом конце XVII века овладела Каменец-Подольским и другими южнорусскими городами и расширила свои владения до самой нынешней Киевской губернии. Сторожевым отрядом против крымских татар и турок стояли здесь запорожские казаки, а на помощь им нередко являлись и сербы. В XVII в. сербы служили в войске малорусского гетмана и составляли даже отборную его гвардию. Во главе их стоял знаменитый Иван Сербин, достигший достоинства брацлавского полковника. Известен также атаман Милош Сербин, и др. В 1751–1753 г. вышло из Славонии и южной Венгрии в нынешнюю Херсонскую губернию до 100 000 сербов и образовали здесь военную колонию под названием «Новой Сербии», с обязательством давать 16 000 войска. Выселялись в Россию целыми колониями и болгаре, но они не отличались воинственностью и скоро сливались с русским населением.

Важнее была помощь турецких и отчасти австрийских славян православного исповедания, какую они оказывали России на своей родине. Они постоянно чувствовали и обнаруживали самые глубокие и искренние симпатии к России и готовы были помогать ей всеми силами в ее борьбе с общим врагом. Когда в конце XVII в. предложено было дать сербам особого деспота и воспользоваться их помощью в борьбе против турок, помазанный на деспотское достоинство Юрий Бранкович приезжал в Россию и представлялся московскому государю. Русское правительство ходатайствовало об освобождении этого деспота из австрийской темницы, и Петр I имел даже случай лично беседовать с ним. Не успев освободить Юрия Бранковича, Петр I вошел в сношения с черногорским владыкой Даниилом, побуждая черногорцев к войне с турками. По словам черногорской песни, владыка посылает списки с царских грамот

На всю Босну и Герцеговину,

На все Берда и во плодоносную Зету,

Да христиане поднимут оружье,

Да соединятся с Горой Черной.

Сербы поднимаются. Песня продолжает:

Эх, брат, посмотреть бы тебе было,

Как растет и множится то войско!

Как спешат и Бердяне юнаки,

Герцеговцы, молоды Зетане,

Под знамена царские России,

В одну купу с войском черногорским!

Но несчастный прутский поход заставил Петра I помириться с турками и оставить черногорцев и их союзников лицом к лицу со страшною силою мстительных турок.

Мы не говорим о позднейших случаях участия восточных славян в делах русской политики и войны. Заметим только, что и в спокойном по виду состоянии своем эти славянские массы представляют из себя громадную силу, которая сочувствием своим к России дает сильную опору политическому влиянию русского двора на востоке и вместе с тем страшит не только мусульманскую Турцию, но и европейские христианские державы, особенно Австрию. Нет сомнения, что значительная доля бедствий, каким подвергались эти славяне и теперь подвергаются, зависит именно от их сочувствия к России. Турки режут несчастных болгар и сербов, чтобы истребить в своих владениях этот опасный для них элемент, постоянно тянущий к России, а западная христианская Европа спокойно смотрит на эту резню, во всяком случае ожидая от нее ослабления политического могущества и влияния России. В таких обстоятельствах турецким славянам остается одна надежда на Бога да на Россию, как выразился недавно один из сербских министров. Россия должна вспомнить, что она призвана Богом на чреду служения православной славянской цивилизации, что она получила в свое время от Болгарии и Сербии вместе с православием и ее умственное наследие, что порабощенные наши собратья проливали свою кровь за нас и наше благосостояние, что и теперь они страдают, может быть, за свое искреннее сочувствие и любовь к России, должна это вспомнить и оказать ей помощь хотя бы общественною благотворительностью.

Н. И.

Каждый день газеты приносят нам известия о бедственном положении славян Турции, находящихся теперь в тяжких и страшных обстоятельствах. В этих известиях говорится, что турки в славянских провинциях производят повальное разорение и опустошение. Вспомним недавний рассказ английского корреспондента из Болгарии. Едет он к небольшому городку и видит издали развалины, дым угасающего пожара; на холме разбросаны женские и детские головы; чем ближе к городу, тем чаще разбросанные трупы, то павшие ничком, то брошенные навзничь; конь порой едва пробирается между ними; на площади, в огромной куче, виднеются детские ножки, головки девочек, зарезанных, задушенных, разбитых; далее – целая группа трупов, в полтора аршина вышины; на небольшом пространстве города и кладбища до трех тысяч окровавленных, поруганных, разлагающихся тел напрасно ждет погребения; среди этого ужаса видится какая-то мать, одинокая, которая отыскала головки троих своих деток и сидит над ними в оцепенении¹⁰. Всему этому подвергаются единоплеменные и родные нам по вере славяне от неистовства и кровожадности турок! Если такой вид представлял маленький городок в Болгарии, то что сказать о больших городах и селениях, которых разрушены целые сотни… Одно только бегство служит спасением для беззащитных. Целые тысячи стариков, женщин и детей, лишенные родины, дома, семейства, бегут, куда глаза глядят, по дебрям, лесам и полям, проводя в поспешном бегстве несколько дней без куска хлеба…

Вспомним также «поистине страшные празительственные донесения», обнародованные в «Правительственном Вестнике» и отпечатанные во всех наших газетах, и мы убедимся, что зверства турок в Болгарии неописуемы. Сожигаются люди, дома, бесчестятся почти все женщины от восьмилетних девочек. Разграбление доходит до того, что в селениях нельзя найти ни вилки, ни ножа, ни одеял. Маленьких детей носят на штыках и обезглавливают. Глубокий старик, в одном городе, был подвергнут в церкви невообразимым пыткам и потом сожжен живым на самом престоле. Церкви наполнены гниющими телами. В болоте, канавах, под обвалившимися стенами, под колесами мельниц попадаются кучи человеческого мяса, отдельных членов, прядей волос… В одном месте валяются 130 черепов обезглавленных детей. Подле одного из трупов сидела мать и в жалобной песне оплакивала свое горе; она убрала цветами маленький, обнаженный череп и вложила цветы во впадины глаз… Всё это факты, тщательно проверенные следствием со стороны русского дипломатического агента, доносившего правительству о зверствах турок.

То же самое творится и в Сербии. Вот что, между прочим, пишет высокопреосвященный Михаил, митрополит сербский, редактору «Голоса»: Турки не только наших убитых воинов не позволяют нам брать и хоронить, но обнажают мертвых, секут на части и бросают псам; раненых, изуродовав, убивают зверски; в своих передних укреплениях выставляют жен и детей христианских, чтобы они или гибли от наших выстрелов, когда не знают наши, кто они, или бы наши войска удерживались от нападений на укрепления. Фанатизированные турки мстят и невинным детям, бесчеловечно убивая их пред глазами их родителей. Не стану вам описывать все дикие неистовства, которые совершают изуверы, ибо нельзя говорить о них без сильного возмущения, потрясения и сердечной горести. Судите сами: можно ли дольше терпеть правление таких варваров с их кораном, который исключает и уничтожает всех, не признающих его? Мы ныне переживаем очень тяжелое время. Цветущие некогда земли родины свв. Кирилла и Мефодия, славянских апостолов, разорены и ограблены»¹¹…

Корреспонденция из Белграда, напечатанная в «Московских Ведомостях»¹², и появившаяся уже после письма высокопреосвященного митрополита сербского, представляет положение сербов еще ужаснее. На Балканском полуострове, говорится в ней, ведется не война, а идет настоящая бойня. Турки не ведут войны, но истребляют всё христианское. Они выжигают города и селения, разоряют церкви и превращают их в развалины; сжигают нивы и виноградники, на месте которых является голая пустыня; женщин и малых детей позорят, продают и убивают. Кто может спастись, тот спасается, а кто не может, того зарезывают. Теперь в Сербии находится больше 55000 семейств без крова и хлеба. Если принять в расчет страдальцев Герцеговины, Боснии и Болгарии, то смело можно считать без крова и хлеба до миллиона душ православных. Зима приближается, а с нею почти половине грозит голодная смерть. «Свирепые и неукротимые животные, – говорит преосвященный Феодосий екатеринославский, – тигры, гиены и львы менее люты к своим жертвам, чем турки к православным славянам. Известные исторические вандалы и памятные мiру, по своей злобе и ненависти к человечеству, гунны не столько когда-то мучили и терзали своих «бесправных рабов-побежденных», сколько теперь нечестивые мусульмане глумятся и злодействуют над братьями нашими христианами»¹³.

Что это? Откуда такая ненависть у турок к христианам и избиение православных славян? Более 400 лет, по словам архипастыря екатеринославского, православные христиане-славяне, на юге Европы, страдали и терпели под жестоким игом свирепых фанатиков мусульман; более 400 лет, все права их, божеские и человеческие, все священные верования и убеждения, все житейские интересы и личные трудовые приобретения нагло попирались и нарушались дерзким своеволием изуверных варваров. Но вот, наконец, терпение южных славян истощилось, положение их сделалось невыносимым, и они, предпочитая смерть позорной жизни под игом неверных мусульман, восстали против своих врагов притеснителей, выступили на защиту своих прав и своего человечества, своего рода и своей земли, на охранение своей православной веры и совести. И вот теперь на юге Европы, в Боснии и Герцеговине, в Болгарии и Сербии славянская земля обагряется и преизобильно напаяется токами крови человеческой¹⁴.

Кровь славянская, по словам «Голоса», льется теперь и вследствие особого движения, которое с неудержимою силою охватывает почти весь известный нам мусульманский мiр. Фанатизм турок связан с распространением в среде этой дикой орды страшной, ничем неисправимой ненависти к христианам, а потому и проявляется он теперь в формах самых кровожадных. Враги христианства открыто объявили и ведут священную борьбу за господство мусульманской идеи. «Сердце обливается кровью, – говорит «Голос»»¹⁵, – когда сознаёшь, что все ужасы, сопровождающие борьбу турок с славянами, происходят от бесконечно злой ненависти мусульман к христианам, подданным Турции, и когда знаешь, что жертвы этой ненависти предоставлены самим себе и не имеют нигде и ни в ком серьезной защиты». Из Сараева, – пишет «Киевлянин» со слов иностранной газеты, – по всей стране странствуют дервиши, проповедуя войну против неверных. Главная тема их проповедей заключается в следующем: мы не можем дольше оставаться в Европе, так как все христиане против нас, поэтому мы должны выселиться в Азию. Но до тех пор, пока мы предпримем это странствие, мы должны истребить по возможности большее число неверных, чтобы обессмертить наше пребывание в Европе великим богоугодным делом¹⁶. Ввиду таких понятий неудивительно, что повсюду разгорается фанатизм турок, поджигаемый еще из Ватикана так называемым «непогрешимым наместником Христа». Этот «непогрешимый наместник», из ненависти к России решившийся протянуть руку дружбы калифу и римско-католический крест сдружить с магометанским полумесяцем, благословляет башибузуков на истребление христиан Сербии и Болгарии, а своих епископов и священников обязывает заставить всех католиков сгруппироваться вокруг истины и всеми силами бороться против «московского еретического движения», ложно прозванного славянским»¹⁷.

Всё это происходит в наше просвещенное время, в XIX веке! Повторяется то, что было за целые тысячи лет, во времена Ирода, Нерона, Декия и Диоклетиана! И слышатся с Балканского полуострова безутешные вопли и рыдания! Святая Церковь Христова стонет и вопиет к Богу и людям о помощи и защите!

Мог ли, после этого русский народ не отозваться сочувственно к бедственному положению единоверных и единоплеменных нам славян? Мог ли он оставаться равнодушным к страждущим от мусульманского изуверства православным христианам? Нет, – не таково сердце русское! Везде теперь только и разговоров, что о страждущих братьях-славянах, бьющихся с турками за веру, свободу и независимость. Сочувствие к ним охватило всю Россию, распространилось по всем концам ее и глубоко проникло во все слои русского общества. Нет русского человека, который бы так или иначе не высказал участия к страждущим братьям. Все глубоко принимают к сердцу правое и святое дело славян. Общее настроение, во имя одного общего чувства, связывает людей, даже вовсе не знающих друг друга.

Напрасно некоторые думают, что теперешнее настроение и движение русского общества в пользу славян есть искусственное, напускное и ограничивающееся только некоторыми кружками. Пора бы уже разувериться этим скептикам в своем убеждении. Все факты, приводимые газетами и совершающиеся на наших глазах, служат ясным доказательством, что теперешнее настроение присущее русской натуре, возникает из глубины русского сердца и общее всему русскому народу. Оно высказалось единовременно во всей России еще при самом начале неравной борьбы, поднятой славянами против турецкого ига, и, затем, чем большие размеры стала принимать эта борьба, и чем большее, вследствие этого, явилось количество жертв сострадания, тем сильнее разгоралось и разгорается сочувствие к страждущим. Всякий русский понимает, что борьба, поднятая балканскими славянами-христианами, не есть дело только этих славян, а так или иначе касается целого славянства, что и исторические предания, и единоверие, и наконец, кровное родство налагают на русских священную обязанность – таким или другим образом поддержать славян в этой страшной борьбе на живот и смерть и сколько возможно облегчить неизбежные, тяжелые следствия борьбы.

Чем же выразилось сочувствие к балканским славянам, охватившее теперь Россию? Всюду, куда только проникает весть о кровавой борьбе и страшных страданиях славян в Турции, являются пожертвования в их пользу, которые посылаются на театр борьбы. Люди науки устраивают публичные чтения с благотворительной целью, и выручку с них отдают в пользу славян; люди капитала уделяют для этой цели часть своего капитала; люди, живущие заработком, отделяют часть своих заработков; редакторы и сотрудники

газет и журналов несут свои пожертвования: служащие по разным ведомствам отделяют процент из своего жалованья. Образуются, говорит «Неделя», кружки, члены которых ассигнуют процент со своих доходов, или просто назначают определенные взносы, с обязательством производить их ежемесячно, пока не кончится война. В Петербурге подобные пожертвования сделались уже настолько заметными, что явилась мысль образовать при Славянском Комитете кружок «постоянных жертвователей», под названием «Братская помощь». Доброта русского человека общеизвестна, и если ему чего недостает, так это – инициативы. Но где найдется два-три человека энергических, там наверное успех будет полный. Подписки, приглашения к пожертвованиям, и в последнее время нарочно устроенные для сбора пожертвований кружки, обносимые в местах общественных собраний, – всё это дает возможность жертвовать желающему, и жертвы со всех сторон сыплются щедро.

Из постоянно заявляемых в печати народных чувств и пожертвований, собираемых во всех пределах России для облегчения участи страждущих, видно, что от вельможи до простолюдина, от учащего до учащегося, от богатого до бедного – все приносят посильную лепту; даже раскольники и многие иноверцы – католики, лютеране и евреи не отказываются от пожертвований. Одни жертвуют деньги: кредитные билеты, серебро и золото; другие жертвуют белье и холст полотна; третьи – сапоги; четвертые – корпию, бинты, губки и компрессы для больных и раненых, и проч. Словом, люди всех званий и состояний, полов и возрастов жертвуют в пользу славян всем, чем могут. Не отстают от других и дети. В «Голосе» пишут, что, в саду Аничкова двора, мальчик 11 лет затеял устроить лотерею в пользу славян Сербии и Черногории. Мысль оказалась столь удачною, что в несколько минут все его билеты были разобраны детьми и нянями, по 10 коп. за билет. Лотерея тут же была розыграна и сейчас последовала раздача выигрышей, состоявших из собственных картинок этого мальчика. Собрано было таким образом около восьми рублей. Какой поучительный пример для взрослых! Другой случай пожертвований детей приводится в «Московских Ведомостях». В Симферополе дети собрали 10 рублей и решили отправить их в пользу болгарских детей, в тех видах, чтобы еще несколько суток продолжился такой драгоценный дар, как жизнь, хоть для одного из них.

Кроме того, многие, по живому сознанию долга помочь угнетенным славянам и по чувству нелицемерной любви к ним, сами лично отправились на поле битвы: одни, чтобы собственной грудью помогать тамошним братьям биться с врагом за великое дело славянства и за св. православную веру; другие, чтобы облегчить страдания раненых, принять последний вздох умирающих, осенить крестным знамением, закрыть глаза на веки… Едут туда офицеры, унтер-офицеры, солдаты, приказчики, студенты и проч.; едут доктора, дамы, девицы и даже деревенские женщины, чтобы ходить за больными. И надобно видеть, какое трогательное зрелище представляет прощание с этими «добровольцами» их родных, знакомых и незнакомых! Вокзалы железных дорог, с которых они отправляются в далекий путь на помощь своим братьям по вере и крови, бывают наполнены целыми массами народа. Вот бьет первый звонок. Настают последние минуты прощанья. У одного окна вагона стоит почтенных лет женщина. Она провожает своего сына, офицера, на войну – биться с неверными, защищать крест Христов и свободу славян. Слезы неудержимо текут из ее глаз и с рыданиями провожает она любимое детище. Благословляя его «образом», она говорит: «Да хранит тебя Бог в битве с неверными!» У другого окна отставной унтер-офицер прощается со своею семьей. Жена и его дети навзрыд плачут. «Да не разрывайте, – говорит он своей семье, – мое сердце. Ведь поганые турки уже и так растравили его. Они там мучат наших братьев-христиан! Неужели мы будем все смотреть на эту резню? Не плачьте, дети! Вырастете, так поймете сами теперешнее дело. Прощайте!» И публика провожает поезд громким выражением сочувствия и искренними благожеланиями. А некоторые из присутствующих напутствуют дружины стихотворениями, написанными под наитием всех воодушевляющего чувства¹⁸. Добрый путь вам, скажем мы, самоотверженные братья и сестры! Кто знает? Быть может, и не возвратитесь вы оттуда в свое родное отечество, быть может, суждено вам совершить там высочайший подвиг христианской любви, положить живот свой на брани за други, как многие уже из наших русских и положили его там…; но не забудет русский народ в своих молитвах пред Богом вас, защитники православной веры и свободы славян, не оставит он и ваших семейств без помощи и призрения!

Переходим к другим картинам. 15-го августа получается радостная телеграмма, извещающая о победе сербов над турками. Словно Светлый праздник настает во многих местах нашего обширного отечества: люди бегают из дома в дом, как на первый день Пасхи, с доброй вестью, поздравляя друг друга с победою. Телеграмма быстро распространяется по городу, в нескольких списках носится по домам, приклеивается на столбах, на дверях лавок, приносится в церковь, там ходит по рукам, входит в алтарь… И, склоняясь пред престолом Всевышнего, читают ее пастыри церкви с радостным вздохом и благодарной молитвой. Целые дни не ослабевает радостное настроение, овладевшее всяким, кто выслушал эту весть. «Слава Богу, слава Богу!» – говорят, крестясь, даже те, которые едва не забыли, какой рукою креститься. Вместе с радостью и любовь к сербам разгорается теплее и сильнее, а вместе с этим увеличиваются и пожертвования, которые посылаются теперь со всех концов России к страждущим братьям-славянам.

Нужно ли приводить факты пожертвований, посылаемых к восставшим против турецкого ига славянам? Нет! Мы думаем, что нашим читателям известны эти факты из журналов и газет – светских и духовных. Какие, где и от кого поступили пожертвования в пользу славян – всё это ежедневно печатается на страницах газет. А газета «Современные Известия»¹⁹ даже отделила для этого особую рубрику, под заглавием: «Летопись сочувствия к славянам», где в географическом порядке обозреваются пожертвования, сделанные в губерниях: петербургской, тверской, ярославской, костромской, пензенской, симбирской, самарской, тамбовской, киевской, черниговской, харьковской, полтавской, херсонской, могилевской… Такую же рубрику мы находим и в «Церковном Вестнике» под заглавием: «Летопись всероссийских пожертвований»; там приводится много фактов, характеризующих теперешнее отношение русского народа к славянскому делу.

Вместо этого, мы лучше скажем о том, какое участие принимает и может принять русское духовенство в борьбе наших православных соплеменников против магометанских турок. Предмет этот настолько важен, что мы имеем в виду подробно поговорить о нем в следующий раз, а теперь заметим только, что православное русское духовенство, монашествующее и белое, не только не отстает от русского общества, а идет впереди и предводит христолюбивым движением в пользу несчастных братий и сестер своих по вере и крови. Еще с начала восстания герцеговинцев и босняков, оно дружно отозвалось на пожертвования в их пользу. Теперь же, когда поприще борьбы расширилось, и сербская и черногорская рать ринулись в бой, чтобы вести страшную и кровавую борьбу славянства с исламом, и когда, вследствие этого, вдесятеро увеличилось число страждущих братьев, оно более прежнего воодушевилось благородным порывом к благотворительности несчастным семьям восставших. В лице архипастырей и пастырей, оно своим примером и словом, сказанным с церковной кафедры и при случае, зажигает и поддерживает на огромных пространствах России святой огонь любви к восставшим против турецкого ига славянам. Как ближе других стоящее к народу, оно имеет особенное влияние на него в деле благотворительности. В отдаленных от городов селах и в глухих местностях, куда не достигают печатные воззвания славянских комитетов и приглашения столичных газет, оно делает известным страдания наших братьев-славян под турецким игом, и два–три слова, сказанные прихожанам в порыве воодушевления: «там женщин и малых детей продают и убивают», вызывают слезы у слушателей и побуждают их на посильные жертвы в пользу славян. И мы слышим и видим, что часто наши православные спешат в церковь не только из желания принести искреннюю молитву Богу за освобождение братьев от тяжелых оков рабства, но и затем, чтобы услышать слово пастыря, оставляющее в душе слушателей глубокое впечатление и более всяких воззваний заставляющее их жертвовать всем, чем только они могут в пользу страждущих. Кроме того, сознавая, что одна материальная поддержка еще не составляет всего, в чем нуждаются в настоящее время борющиеся христиане, и что им нужна еще в большей мере поддержка нравственная, благословение Божие их дела, архипастыри и пастыри возносят в св. храмах молитвы ко всеблагому Богу о ниспослании победы борющимся славянам, совершают напутственные молебны отправляющимся «добровольцам» на театр военных действий, а также – молебны благодарственные об успехе сербского оружия, и молятся о положивших жизнь свою русских и славянских воинах за правое и святое дело.

Заключим свои заметки словами «Современных Известий»: «В настоящем движении русского общества в пользу славян Церковь стоит на высоте своего призвания. Открывая глаза народу на зверства, совершаемые турками и противопоставляя им слово высокое, полное гуманного сочувствия к угнетенным, пастыри выполняют свою высокую нравственную задачу»²⁰.

О лечении от водобоязни. В № 10-м Л. Е. В. была помещена статья о лечении от водобоязни, корнем молочайника (Euphorbia). Эта трава не составляет никакого секрета, и давно уже известна. Мы же, пишут в «Сыне Отечества», употребляем более верное средство, именно майку (Meloe majalis).

Настоятель Ляльского прихода, Кс. Лукавский, с большим успехом лечит майкою от укушения бешеными собаками. Из окрестных и даже отдаленных стран к нему обращаются в случаях укушения бешеными животными. В продолжение 20-ти лет он вылечил не одну сотню таких больных. Я сам был свидетелем многих исцелений. Находились на излечении такие больные, которых ноги, руки и лицо были очень сильно изранены бешеными собаками, однако после употребления майки, ни у одного из них болезни не обнаружилось. Были и такие случаи, когда болезнь уже развивалась и наступили симптомы бешенства, но от одного или двух приемов больные выздоравливали. В январе, у одной восемнадцатилетней девушки, от укушения бешеною собакою, явились пароксизмы бешенства, ее держали связанною, но от одного приема майки она выздоровела в одни сутки.

Если кому посредством маек и не удавалось излечить эту ужасную болезнь, то причина неудачного лечения должна была заключаться в неумении приготовить лекарство.

* * *

Средство для лечения от чумы рогатого скота. Как только замечены будут известные признаки появления чумы у скота, следует тотчас отделить его от жилья, сделать в поле для него шалаш, если не деревянный, то из молодых берез, поставить его туда, заняться тотчас же его лечением: взять 2 котла или корчаги так, чтоб один был в употреблении, другой наготове, наложить в них муравейнику, лопатою из куч, которые есть повсеместно. Накрыть сковородою или доскою, плотно обмазать сообщение сковороды с горшком глиною или крутым хлебным тестом, поставить в вольный воздух в печку или развести огонь в поле поблизости шалаша, и когда разуглится, жар разгресть, и поставить на горячую золу эти горшки, поддерживая огонь поблизости от них так, чтоб он горшков не обхватывал, но парил и согревал в них положенное. Когда достаточно муравейник будет испарен, взять рогожу или парусину, наложить на нее не совсем горячего муравейника (чтоб могло терпеть тело), прикладывать на весь живот припарок, переменяя чаще, как только начнет остывать; прибинтовывать можно веревками, завязывая на спину, тут же сделать мазилку: на конце палки намотать ветошь, которую, смачивая в жидкость, осевшуюся от муравейника, мазать ею во рту, в ушах, ноздрях и обтирать глаза, и давать внутрь эту жидкость по ковшу, через час, до тех пор, пока ее очистить мытом. При сибирской язве поступать так же, но только припарки делать на затвердевшем месте, где окажется. После того животное весело берется за пищу и питье. Средство простое, скорое, для всех доступное и верное.

По словам «С.-Петербургских Вед.», со стороны петербургского врачебного начальства последовало уже предписание испытать это средство.

Возлюбленнии, возлюбим друг друга (1Ин.4:7).

Вот слова, которые постоянно повторял наперсник и друг Христов, св. апостол и евангелист Иоанн Богослов, память которого мы празднуем сегодня. Что за причина, побуждавшая его постоянно повторять эти слова? Ужели в самом деле этого наставления достаточно было для пользы слушателей? Такие вопросы часто предлагали Иоанну Богослову ученики его. Апостол Христов всегда отвечал им: «дети мои! Это заповедь Господня». Да, братие, не много слов в наставлении святого апостола, но много значения; весь дух учения Христа Спасителя, которым должно быть проникнуто сердце каждого из нас, заключен в них. Но не одним первенствующим христианам нужно было это наставление апостольское. Оно необходимо и для всех нас, и чем чаще мы будем вникать в смысл слов апостола, тем для нас будет лучше.

Что же это за любовь, заповедуемая нам святым апостолом, и как нам нужно любить друг друга, об этом в честь настоящего праздника и побеседуем.

Заповедуемая апостолом любовь есть такое расположение души, по которому христианин не только не делает другим зла и желает только одного блага, но и деятельно старается способствовать их счастью и совершенству для достижения высокого их назначения во времени и в вечности. Что казалось бы легче и удобоисполнимее этой заповеди апостольской? Все мы дети одного Отца небесного, все имеем одинаковое назначение, все сотворены по образу Божию, все искуплены Христом, все составляем великое семейство Божие, и соединены между собою тесным союзом. Как же нам не питать любви друг к другу! Чем поддерживается обыкновенное семейство? Единодушным и согласным действованием всех членов к общему благу. Перестань действовать согласно с волею хозяина один член семейства, и благосостояние всего дома уже не полно. Не то же ли самое семейство и все мы составляем, имея над собою одну главу Христа, в лице Которого соединены самым тесным и неразрывным союзом? Но что представляет ежедневный опыт, повторяющийся над каждым из нас? Он показывает, что мы мало заботимся о приложении к своей жизни высокой заповеди апостола о любви. Мы живем большею частью только для самих себя, забывая о наших ближних, и часто даже устраиваем свое благосостояние, разрушая благосостояние ближних.

Некоторые из вас, быть может, скажут: «мы искренно желали бы питать ко всем взаимную любовь, но не видим в других любви к себе. Что за необходимость любить нам всех, когда многие из любимых нами платят нам крайней неблагодарностью». Если бы мы любили других потому, что они нас любят, то такая любовь наша была бы корыстная, основанная на чисто внешних расчетах, а не на заповеди и примере любви Христа Спасителя и Его апостолов. Такую любовь и язычники имеют, но ведь мы, христиане, имеем побуждения более высшие. К кому питал любовь Христос Спаситель? Ко всем без исключения. Как люди, любившие Его, так равно враги неблагодарные, обидчики, поносители, ненавистники – все удостоились Его высочайшей любви; за всех Он пострадал и умер на кресте. Что может быть выше этого побуждения оставить все корыстные расчеты и проникнуться любовью к ближним? Но скажете: «пример Христа Спасителя недостижим для нас, нам желалось бы видеть в примере подобных же нам людей».

Вспомним первенствующих христиан, сколь велика была их любовь друг к другу. Она проникала их сердца и выражалась во всей их жизни, и в попечении о бедных, и в незлобии ко врагам, и в благотворительности, так что самые язычники удивлялись ей. Довольно припомнить слова жесточайшего врага христиан язычника Лукиана: «смотрите, – говорит он, – как христиане любят друг друга и ничего не щадят для взаимной любви. Законодатель внушил им, что они братья, они и живут по Его закону. Не мешало бы и нам перенять это качество». Таковы были древние христиане по свидетельству самых врагов их, так верно исполняли они заповедь своего учителя и Господа. А сколь разительный пример подает нам празднуемый ныне святой апостол, Иоанн Богослов. Вся жизнь его была жизнью любви. Сперва она не имела другого предмета, кроме божественного Наставника, а потом распространилась на всех ближних и дальних. У апостола не было врагов; одни враги Иисуса Христа были и его врагами; но не было жертв и трудностей, на которые бы он не решился, чтоб потушить в них вражду против Спасителя и приблизить к Его милосердию. Эта чудная любовь проявлялась во всех поступках, мыслях, желаниях и словах апостола. Эта непрестающая любовь стоит у креста Христова и как бы соревнует другой любви, которой целый мiр ни вместить, ни постигнуть не может – любви Богоматери. Эта пламенная любовь безмолвствует у креста, но язык чувств говорил красноречивее всякого слова, и вот апостол как бы слышит слова Спасителя: «ученик мой возлюбленный! доверяю твоей любви драгоценное мое сокровище, Матерь мою, соблюди его как сын, которым ты видимо достоин называться». Видно велика была любовь его к Спасителю. Эта-то любовь и привлекала к святой Церкви язычников и людей порочных. Припомним сказание одного учителя Церкви о красивом юноше, которого вверил святой апостол эфесскому епископу для научения закону и христианским добродетелям. Этот юноша был научен епископом истинам веры, но, воспользовавшись его небрежением, сблизился с развратными людьми и сделался жестоким. Что сделал с ним возлюбленный апостол? Прибыв в Эфес, он требует у епископа залог ему вверенный, и когда тот ответил, что он уже умер для Христа, то св. Иоанн Богослов стремится отыскать погибшего. Он видит этого юношу с оружием в руках; но юноша обращается в бегство. Забыв свою старость и слабость, Божественный апостол стремится к нему и говорит: «сын мой, для чего ты бежишь от безоружного старца? Сжалься надо мною. Можешь раскаяться, не отчаивайся. Я буду отвечать за тебя Иисусу Христу и готов отдать свою жизнь за тебя. Остановись, верь мне. Я послан Христом». При этих словах молодой человек бросает оружие и слезно просит прощения. Святой апостол постится и молится с ним и за него, и расстается с ним лишь по примирении его с церковью и допущении к таинству причащения. Вот яркий луч святейшей любви апостола к людям! Вникнем в святое Евангелие и послания св. Иоанна Богослова, – как они исполнены чувств человеколюбия! Это поистине проповедь о любви, почерпнутая из лона Господа нашего, на перси которого он некогда преклонял свою голову. В этой дивной проповеди апостол является и посланником Божиим, и высоким наставником, и отцом, и другом, и братом. Что же мы можем сказать в оправдание себя, имея пред глазами столько примеров взаимной любви?

Братие! Прославим ныне возлюбленного ученика Христова и молитвенника нашего пред Богом, – спросим себя самих, насколько мы воспитали в себе чувство чистейшей любви, находясь под покровительством ученика и друга Христова. Он был учеником Христовым, его неотъемлемым свойством была искренняя любовь, она же потребуется и от нас, и горе нам, если наша совесть, или наблюдения других покажут нам, что мы проникнуты духом самолюбия, а не любовью друг к другу. Аминь.

И. А.

В минувшем 1874 году в пределах отечественной церкви, соответственно ее потребностям, была широка и разнообразна деятельность пастырей церкви и, как мы видели, не безуспешна. Но, чтобы благотворнее могло быть пастырское действование на массы народа, нужны лица высокого духовного просвещения и строгой евангельской нравственности. С целью приготовить таких лиц путем школы, несколько лет тому назад, приступлено было к преобразованию духовно-учебных заведений. Реформа духовно-учебных заведений настолько подвинулась, что в отчетном году совершился полный четырехгодичный курс в академиях – с.-петербургской и киевской, а в московской и казанской приближался к концу; из общего числа 52 семинарий было преобразованных 41, а из 186 училищ – 146.

Состояние высших духовно-учебных заведений, вполне преобразованных по началам нового устава и потому имевших возможность воспользоваться добрыми последствиями реформы, очень утешительно. Преосвященный Макарий, архиеп. литовский, обозревший в отчетном году две академии – киевскую и казанскую, замечает вообще, что «хотя пять лет прошло, как начал действовать в академиях новый устав, но нельзя не видеть, что он ощутительно повлиял на усиление занятий в академиях, поставил как ученую, так и учебную и воспитательную часть на прочных основаниях и в лучшее положение, чем это было до преобразования этих заведений». Из годичных отчетов, представленных в св. Синод с.-петербургской и московской духовными академиями, также усмотрено, что состояние их в отношении учебной и воспитательной части вполне удовлетворительно и соответствует целям высших духовно-учебных заведений.

В новую благоустроенную жизнь вошла и бо́льшая часть семинарий, особенно преобразованных несколько лет тому назад. Науки семинарского курса преподаются по программам, утвержденным св. Синодом, и по руководствам, одобренным высшим духовным правительством. В методах преподавания наставники следуют указаниям приложенных к программам объяснительных записок, также разъяснениям и замечаниям членов-ревизоров Учебного Комитета. В частности, преподавание богословских предметов, т.е. основного, догматического и нравственного богословия сопровождается критическими объяснениями мнений инославных обществ – социниан, рационалистов, янсенистов и др. Чтение св. Писания идет по-славянски с переводом славянского текста на русский язык; в некоторых семинариях при чтении книг ветхозаветных объясняются ученикам разности текста еврейского и славянского; изъяснение же новозаветных книг сопровождается чтением текста на греческом языке. При изучении литургики преподаватели изъясняют смысл, значение и историческое происхождение церковных служб, обрядов и молитвословий и знакомят воспитанников с богослужебными книгами, чтобы ученики впоследствии, при вступлении на служение церкви, без труда могли пользоваться ими во всех случаях пастырской практики. Преподавание гомилетики направляется к тому, чтобы воспитанники подробно познакомились с образцовыми произведениями знаменитых наших духовных ораторов и приобрели навык к свободному устному сказыванию проповедей экспромтом.

Не менее оживленно и со знанием преподавателями своего дела идет обучение и другим богословским и общеобразовательным предметам. Из общеобразовательных предметов изучение педагогики соединяется с практическими занятиями в воскресной школе. Все воскресные школы, при значительных денежных вспоможениях от Министерства Народного Просвещения, снабжены всеми классными принадлежностями, учебными руководствами и книгами для чтения, книгами и брошюрами для раздачи обучающимся в награду. Кроме начального обучения грамоте в воскресных школах объясняются евангелие и молитвы, преподается арифметика, при чем ученики знакомятся с употреблением счетов; в виде отдельных рассказов сообщается свящ. история. При обучении священной истории употребляются картины, которые невольно завлекают детей и в значительной степени помогают им запоминать библейские события. Этот метод преподавания может быть очень пригодным и для законоучителей в сельских народных школах. Вообще учебная часть в преобразованных семинариях, по замечанию отчета обер-прокурора, организована сообразно с требованиями нового устава и ведется с видимым успехом.

Воспитание учащегося юношества в семинариях также постепенно возвышается. «Требования нового устава относительно поведения учеников, – говорит отчет обер-прокурора, – подкрепляемые разъяснениями, внушениями и мерами взысканий, вводят учащихся на новый путь жизни и развивают в их среде лучшие, сравнительно с прежними, нравственные убеждения и навыки, так что поведение и нравственное настроение воспитанников за отчетный год было вообще доброе и благонадежное». Физическое и эстетическое воспитание и вообще материальный быт учеников значительно улучшается. При всех почти заведениях имеются вполне благоустроенные больницы. Устроенные классы итальянского и церковного пения и рисования, поощрение в музыке способствуют развитию эстетического вкуса и чувства у учащихся, на что прежде мало обращалось внимания. Гимнастические упражнения, совершенно необходимые при усиленных учебных занятиях в семинариях, направлены к развитию и укреплению физических сил у учащихся. Чтобы эти упражнения вполне достигали своей цели, они исполняются обыкновенно в свободное от уроков время и под наблюдением учителя и по советам врача.

В духовных училищах, устроенных на новых началах, преподавание ведется правильно, дает не только сведения учащимся, но и способствует их развитию. При совместной усиленной заботливости смотрителей и правлений училищных об успешном ходе преподавания предметов училищного курса и успехе учеников по замечанию отчета обер-прокурора Св. Синода «ход весьма утешительный». Для вполне правильного и целесообразного ведения воспитательной части в училищах обращено особенное внимание на устройство общежитий для помещения всех учащихся.

Менее благоустроенным оказывалось учебное и воспитательное дело в семинариях и училищах только что преобразованных и особенно в ожидающих преобразования. В своем движении на пути улучшения они встречали некоторые неблагоприятные условия, к устранению которых высшее духовное правительство предприняло в отчетном году общие и частные меры. Так, в некоторых семинариях и училищах недоставало требуемого по штату числа преподавателей и смотрителей училища с академическим образованием. Этот недостаток, конечно, не мог без вреда отражаться на общем ходе учебного дела и потому в отчетном году вызвал новое постановление относительно замещения вакантных должностей в духовно-учебных заведениях. До 1874 года учительские и смотрительские вакансии замещались посредством сношения семинарских и училищных правлений с советами академий и на основании рекомендации советами академий способных кандидатов на вакантные должности в семинариях и училищах. Такой порядок замещения вакантных должностей в семинариях и училищах соединен был с обременительною перепискою по духовному ведомству, со значительною проволочкою времени в назначении и определении кандидатов на вакантные места, а отсюда с ущербом для учебного дела в семинариях и училищах. Ввиду столь затруднительного и для учебного дела неблагоприятного порядка замещения учительских и смотрительских вакансий, св. Синод в минувшем 1874 году распорядился, чтобы все сведения о вакантных местах, открывавшихся к концу учебного года или открывающихся среди учебного времени, а равно о воспитанниках, оканчивающих курс в академиях или прежде окончивших и не получивших места, были сосредоточены в Учебном Комитете. На основании таких сведений Учебный Комитет назначает кандидатов на учебные должности и представляет на утверждение Обер-прокурору св. Синода. Благодаря такой мере все вакантные места, открывшиеся к концу учебного года, могут быть замещены оканчивающими курс еще до начала следующего учебного года, а дальнейшие вакансии, открывающиеся среди учебного времени, могут быть без всякого промедления заняты теми из воспитанников, которые по окончании курса не получили места в духовно-учебном ведомстве и обращены в епархии.

Важным препятствием для успешного обучения в некоторых непреобразованных семинариях и училищах служило и то обстоятельство, что некоторые преподаватели семинарий не имели педагогической опытности и не были достаточно требовательными при поверке и оценке занятий учеников, а училищное начальство было крайне снисходительно к желающим обучаться в училище и принимало детей слабо подготовленных для следования за училищным курсом. От педагогической неопытности и недостаточной требовательности учителей при поверке и оценке занятий учеников зависела, разумеется, малоуспешность последних. Но этот недостаток устранен во второй половине отчетного года замещением вакансий вполне подготовленными к преподавательской должности и своевременными указаниями членов-ревизоров Учебного Комитета и особыми распоряжениями Св. Синода, согласно заключениям Учебного Комитета. Прием в училище детей со слабою домашнею подготовкою служил значительным тормозом для успешного хода учебных занятий. Чтобы не поступали в училище дети со слабою домашнею подготовкою, высшее духовное правительство обратило внимание местных епархиальных преосвященных и духовенства на устройство приготовительных классов, которые уже существуют почти при всех преобразованных училищах.

Устраняя неблагоприятные условия, замедляющие правильное движение учебного дела в духовно-учебных заведениях, высшее духовное правительство предпринимало средства и способы к лучшей постановке обучения в семинариях и училищах. В деле обучения очень важное значение имеют для преподавателей дельные учебные пособия, а для учащихся хорошие учебники; между тем до 1874 года по многим предметам не было вполне удовлетворительных учебников и дельных пособий. Посему Учебный Комитет в отчетном году вызвал деятельность специалистов по тем предметам, по которым существующие руководства не соответствовали требованиям семинарских и училищных курсов. Так, по предложению Учебного Комитета проф. с.-петербургского университета Коссович составил еврейскую грамматику по руководству Гезениуса, выдержавшему в Германии более двадцати изданий; известный знаток древнего пения проф. московской музыкальной консерватории протоиерей Разумовский и проф. той же консерватории Ларош подробно рассмотрели сочинение члена общества древнерусского искусства при московском музее Н. Потолова под заглавием: «Руководство к изучению древнего церковного пения»; Василий Игнатович составил грамматику к французскому языку приспособительно к объему семинарского курса; Н. Гербач, учитель письма в гимназии при Императорском историко-филологическом институте, представил руководство для учащих письму и прописи русские, греческие, латинские, французские и немецкие для учеников. Все эти учебные руководства, как составленные специалистами своего дела и вполне удовлетворительные, были приняты взамен прежних, оказывавшихся непригодными.

В то время как по одним предметам семинарского и училищного курса не оказывалось пригодных учебных руководств, по другим, напротив, являлись год от году новые, более или менее удовлетворительные. Ввиду такого положения дела Учебный Комитет, не отменяя существующие учебные руководства, нашел необходимым рекомендовать и вновь издаваемые, имеющие свои достоинства. Так, по физике вновь вышедшая книга проф. московского университета Любимова и по греческому языку первая часть курса изучения греческого языка Григоревского приняты в качестве учебников совместно с существующими. Преподавателям семинарий и правлениям училищ предоставлено по своему усмотрению вводить в употребление то или другое из рекомендованных руководств, впрочем не иначе, как постепенно, начиная с того класса, где учащиеся только что приступают к изучению предмета. Рекомендация высшим правительством духовно-учебным нескольких учебников по одному и тому же предмету, а отсюда частая перемена принятых учебников может быть несколько обременительною для учеников бедных родителей. Учебный Комитет, без сомнения, знает об этом, но устранять от употребления вновь выходящие учебники, имеющие несомненные достоинства, находит не рациональным, так как постоянное устранение вновь издаваемых учебников отняло бы всякую охоту к составлению новых руководств и произвело бы таким образом застой в учебной литературе.

Кроме учебников, были указаны и новые учебные пособия как для преподавателей, так и для воспитанников средних и низших духовно-учебных заведений. Таких пособий в отчетном году было рекомендовано семь для семинарий и 15 для училищ. Приобретение пособий, необходимых при научных занятиях учителей и при развитии познаний учащихся, представляло новый предмет заботливости как высшего духовного правительства, так и местных преосвященных и духовенства. В 1874 году хозяйственное управление, по распоряжению св. Синода, выслало физические кабинеты в симбирскую, ярославскую и могилевскую семинарии на сумму до двух с половиной тысяч, разослало книг и учебных пособий для снабжения бедных учеников на сумму около одиннадцати тысяч. Местное духовенство некоторых епархий принимало деятельное участие в обогащении библиотек духовно-учебных заведений. Напр. съезд духовенства тамбовской епархии внес в пользу ученической библиотеки местной семинарии 500 рублей и открыл подписку о пожертвовании на усиление средств этой библиотеки. Съезд депутатов кавказской епархии постановил сделать распоряжение, чтобы все церковные причты ежегодно вносили из своих средств по 10 коп. на улучшение ученической библиотеки семинарской, и на собранную сумму выписывать книги для снабжения казеннокоштных и своекоштных воспитанников. Пример, заслуживающий одобрение и сочувствие со стороны всех, для кого дорого воспитание юношества в наших духовно-учебных заведениях. Чтение учениками книг, выписываемых по усмотрению педагогических правлений в семинариях и училищах, значительно обогащает их сведениями по преподаваемым наукам, способствует их развитию и влияет на выработку ими правильной русской речи.

В предыдущей статье²¹ мы коснулись того участия, какое принимает духовенство в деле славян. В настоящий раз мы хотим подробнее поговорить об этом предмете.

Известно, что славяне турецких областей ведут жестокую войну с турками не за одну свободу и другие человеческие права их, но и за крест Христов, за сохранение в их крае св. православной веры нашей. Это видно, – говорит высокопреосвященный Платон, архиепископ донской и новочеркасский²², – из слов верных свидетелей – главного вождя сербского воинства, генерала Черняева и сербского архипастыря, высокопреосвященного Михаила, из коих последний говорит в своем воззвании к русскому народу, что «турки желают истребить и уничтожить православный сербский народ на балканском полуострове», а с тем вместе, без сомнения, умышляют истребить и православную веру, исповедуемую сим народом. Это видно из того еще, что свирепые турки, преследуя православных болгар, всего более стараются истребить их священников, учителей и других образованных людей, дабы не было между ними таких лиц, которые бы могли обучать народ св. вере и утверждать его в ней. А что будет, если мусульмане достигнут своей пагубной цели? «Тогда, – говорит архипастырь, – на Балканском полуострове место православных исповедников Христовых займут поклонники Магомета, и – там, где ныне христианские храмы, будут стоять турецкие мечети; где ныне прославляется истинный Бог, там будет величаться лжепророк, и таким образом царство света и истины сократится, а область тьмы и заблуждения расширится. Христос победится Велиаром и честный крест Его будет попран полумесяцем».

В присланном в Россию благодарственном адресе белградской думы, обращенном ко всем русским, между прочим, читаем следующее: «Турция притащила из средней Азии против нас бесчисленные орды диких и зверских народов и раздула в них фанатизм для истребления христиан. Кровь слабомощных жен и невинных детей христианских каплями падает на их зверские души, и они, пропитанные ненавистью, грозно опустошают всё, что попадается им на дороге. Несчастные и многострадающие братья переносят адские мучения от этих диких безбожников. Фанатизм настолько увлекает их, что они, как хищные гиены, обрызганные кровью невинных христиан, с мечом и огнем в руках опустошают несчастные земли, которые когда-то были цветущими и свободными». Далее в этом адресе говорится: «не первый раз теперь защищают сербы святую православную веру и свою священную родину от этих грозных врагов… Наши отцы погибали, как мученики, защищаясь от зверства диких азиатов; и разве мы, потомки их, упадем духом и оставим великое, ими предпринятое дело? Нет, мы этого не сделаем, а будем бороться до последнего за великое и священное дело… И в этой священной борьбе нашего народа за свое существование братья русские приобрели право на вечную нашу благодарность»²³.

Ясно, что в современных событиях, совершающихся на Балканском полуострове, участвует религиозная идея корана. Турецкие муллы ежедневно проповедуют в мечетях священную войну против гяуров и призывают правоверных к поголовному истреблению всего туземного христианского славянства. Отсюда фанатизм, овладевший турками, питающий страшную и ничем неисправимую ненависть к христианству, заставляет их вести борьбу за господство мусульманства. Под влиянием религиозной идеи, они бросаются на славян с яростью кровожадного зверя и совершают над мирными жителями невообразимые истязания и злодейства. Мало того, что турецкие изуверы проповедуют поголовное истребление славян в пределах турецкой империи, они, под влиянием идей корана, освящающего убийство христиан, проносят свою фанатическую пропаганду, как видно из газетных известий, к своим мусульманским единоверцам на Кавказе и в Крыму. Вот что корреспондент «Одесского Вестника» сообщает из Ялты: «недавно в одну татарскую деревню, находящуюся возле Судака, пристала турецкая кочерма с софтами, которые стали проповедовать там священную войну против христиан, возбуждая фанатизм мусульман. А в другой деревне софты будто носили зуб, часть бороды и зеленый плащ Магомета, призывая татар восстать против неверных русских»²⁴.

Могло ли русское православное духовенство, как представитель религиозной идеи евангелия, проповедующего любовь ко всем людям, остаться равнодушным к своим братьям-славянам, восставшим против зверства фанатических турок, чтобы отстоять своею собственною кровью свободу и положить свои головы за св. православную веру? Следя за ходом священной войны, духовенство еще с самого начала восстания славян против турецкого ига и зверства поклонников Магомета сочувственно отнеслось к своим братьям по вере и крови. В настоящее же время оно более, чем когда-либо, проникнулось до глубины души братскою любовью к воплям страждущих.

Во главе сочувствия русского православного духовенства к славянам стоят архипастыри. По словам «Орловского Вестника», преосвященный Макарий, епископ орловский и севский, руководимый чувствами сострадания к бедственному положению Болгарии, систематически истребляемой башибузуками и черкесами, а также в виду заявлений жителей города Орла оказать посильную помощь семействам несчастной страны, пригласил представителей различных сфер общественной деятельности в этом городе, 21 июня, к себе в дом для обсуждения мер, какими удобнее было бы достигнуть этой благой цели. Преосвященный архипастырь обратился к собравшимся с глубоко прочувствованной речью, в которой изобразил бедственное и тяжкое положение жителей Болгарии и указал на необходимость принести посильную жертву страждущим. На собрании решено было открыть сбор пожертвований в орловской епархии. Для начала этого доброго дела присутствующие собрали 704 рубля. «Вот просвещенная и плодотворная деятельность, – говорит «Церковно-Общественный Вестник», – истинно достойная высокого епископского сана и прекрасно отвечающая святому призванию настоящего времени. Архипастырь призывает представителей общественной деятельности к деятельному участию и действительной помощи бедствующим славянам и обсуждает с ними необходимые и лучшие меры. Можно быть вполне уверенным, что почин и призыв архипастыря, которому вверено водительство миллионного населения, внесет горячее участие в его среду и выразится соответствующими жертвами»²⁵.

С благословения высокопреосвященнейшего Исидора, митрополита новгородского и с.-петербургского, первоиерарха русской церкви, напечатано в «Церковном Вестнике» обращение к православному русскому духовенству, чтобы оно и своим примером и словом возбуждало и поддерживало сочувствие в русском обществе к народам, родным нам по вере и крови, и не оставляло бы их своею помощью. При этом указывается на пример покойного митрополита московского Филарета, который десять лет назад, по поводу событий в Крите (по нынешнему Кандии), совершенно тождественно с настоящими, писал воззвание к православной России о вспомоществовании бедствующим православным критянам. Вследствие этого воззвания московского святителя, был сделан благотворительный сбор, который в короткое время достиг нескольких сотен тысяч. Выражая благую мысль высокопреосвященнейшего Исидора, «Церковный Вестник», обращаясь к архипастырям и пастырям, – говорит: «вы имеете за собою высокий пример святителя, который с горних обителей благословляет вас на этот святой подвиг христолюбия и братолюбия. Поспешите помощью несчастным!»

В том же «Церковном Вестнике» мы находим архипастырские распоряжения о сборе славянам. Так, преосвященный Павел, епископ кишиневский, сделал предложение всем благочинным подведомой ему епархии о сборе пожертвований в пользу славян, с препровождением к ним нескольких экземпляров своего послания к «духовенству и пастве кишиневской епархии»; преосвященный поручил им разослать эти экземпляры по церквам каждого благочиннического округа и употребить всё старание к тому, чтобы сбор в пользу страждущих славян начат был немедленно.

Преосвященный Тихон, епископ саратовский, от 21 июля 1876 года, всем настоятелям и помощникам настоятелей приходов, монастырей и женских общин саратовской епархии вменил в обязанность, чтобы они не переставали с церковных кафедр напоминать своим прихожанам и временно посещающим их храмы богомольцам о единокровных и единоверных нам славянах Балканского полуострова, с указанием на их вопиющие нужды и страдания, а пожертвования доброхотных дателей отправляли через консисторию в славянский благотворительный комитет.

Преосвященный Савва, епископ харьковский, еще в октябре месяце минувшего 1875 года сделал распоряжение о приглашении харьковской паствы к пожертвованиям в пользу жителей Герцеговины и Боснии, угнетаемых турками. Но, ввиду усилившихся теперь бедствий славян Балканского полуострова, вторично предложил всему духовенству харьковской епархии – усугубить свои пастырские убеждения к прихожанам и расположить их к усиленным на этот раз пожертвованиям, дабы оказываемые ими благодеяния доведены были до конца борьбы славян за освобождение их от турецкого ига, а не остановились в то время, когда в этих благодеяниях ощущается наибольшая потребность. При сем приложил в пользу страждущих болгар 100 рублей.

Астраханский преосвященный, давший предложение духовенству о сборе пожертвований на славян еще в начале восстания их против турецкого ига, снова пригласил духовенство астраханской епархии – возобновить по церквам воззвания к пожертвованиям на нуждающихся и страждущих православных южных славян, объясняя кратко положение их в настоящее время и испытываемые ими лишения и бедствия.

Преосвященнейший Антоний, архиепископ казанский, от 30 июля текущего года, препроводивши в консисторию несколько экземпляров воззвания от московского славянского благотворительного комитета о помощи бедствующим славянам, предложил ей немедленно разослать их по казанской епархии к приходским пастырям, дабы они, пользуясь всяким удобным случаем, и в домашней и в церковной проповеди, разъясняли прихожанам своим, в каком крайне жалком и плачевном состоянии находятся наши братья по вере и крови – славяне, стонущие уже несколько веков под тяжким игом поклонников лжепророка, а в последнее время подвергшиеся почти поголовному истреблению в некоторых областях Турции, и вместе с тем приглашали к посильным пожертвованиям в пользу несчастных во имя Господа Иисуса Христа, заповедавшего в Евангелии истинным своим последователям не только любить друг друга и делиться с ближними своим достоянием, но и готовыми быть и душу свою положить за них, как и Он положил душу свою за нас. Высокопреосвященный архипастырь казанский предложил также консистории разослать экземпляры воззваний и по монастырям, с приглашением их к посильным пожертвованиям как от братских, так и от монастырских избытков. При сем приложил 50 рублей от себя и столько же от экономии архиерейского дома, всего 100 р.

Мы привели факты архипастырских распоряжений, извлеченные нами только из двух номеров «Церковного Вестника» (именно из № 33 и 35-го). Но и эти немногие факты свидетельствуют о том, что наши архипастыри стоят во главе духовенства, обнаружившего деятельное участие в положении славян. Мы уверены, что и по всем епархиям нашей обширной России архипастыри предводят христолюбивым движением в пользу страждущих славян, если не печатными воззваниями, то своим личным участием в пожертвованиях и другими средствами. Приводим на это факты. По словам «Московских Епархиальных Ведомостей», высокопреосвященнейший Иннокентий, митрополит московский, пожертвовал 1000 рублей в пользу бедствующих славян, пригласил духовенство московской епархии к сбору пожертвований и разрешил делать их из церковных сумм.

Высокопреосвященный Леонид, архиепископ ярославский, сделал распоряжение, чтобы печатные экземпляры воззвания славянского комитета о помощи страждущим славянам Балканского полуострова были разосланы по всем настоятелям церквей ярославской епархии, с целью усилить денежные сборы в пользу несчастных жертв восстания на полуострове. Распоряжение, по словам корреспондента «Нового Времени», мотивировано бывшим в 1875 году распоряжением самого Святейшего Синода о сборе пожертвований «в пользу пострадавших от магометан в Боснии и Герцеговине»²⁶.

Преосвященный Сергий, епископ курский, от 20 июля сего года сдал в консисторию тысячу экземпляров воззвания от московского славянского комитета и предложил ей предписать священникам курской епархии, чтобы они приглашали прихожан к пожертвованиям в пользу православных христиан, страждущих на Балканском полуострове.

1-го августа в отделе «Одесского общества попечения о раненых и больных воинах», где присутствовали высокопреосвященный Иоанникий, духовные главы других исповеданий, гражданские и военные чины и другие почетные лица города Одессы, по почину высокопреосвященного Иоанникия потребованы были подписные листы для сбора пожертвований. Прелат католической церкви, пастор лютеранский и раввин присоединились к этому и были снабжены от местного управления подписными листами под красным крестом за скрепою местного управления. Таких листов тут же в заседании выдано было двадцать пять²⁷.

6-го августа в нижегородском ярмарочном соборе, с благословения преосвященного, совершено было духовенством молебствие о победе сербов над турками и отслужена панихида о воинах, павших на полях сербских за веру христианскую. В соборе состоялся сбор в пользу сербов. Блюдо, на которое клались пожертвования, высоко наполнилось кредитными билетами разного достоинства. А 22 августа сам преосвященный с многочисленным духовенством совершил в Нижнем Новгороде в соборе литургию и панихиду по убитым на сербских полях воинам. После этого совершено было на площади молебствие за победы славян. При многочисленном стечении народа в соборе не было даже места; такая же толпа стояла на площади с обнаженными головами²⁸.

29-го августа, в день усекновения главы Иоанна Крестителя, высокопреосвященный Макарий, архиепископ литовский и виленский, совершил божественную литургию в Свято-Духовской монастырской церкви. По окончании литургии, в 12 часов, высокопреосвященный отправился в Александровскую часовню, что на Георгиевской площади, и со старшим городским духовенством отслужил здесь панихиду о православных наших воинах и всех, за веру и отечество на брани убиенных, о единоверцах и единоплеменных нам славянских воинах, за веру и отечество на брани живот свой положивших, и за братий наших славян, бесчеловечно избиенных от зловерных агарян («Церковно-Обществ. Вестник» 1876 г. № 97).

4-го сентября, в 12 часов утра, в киево-печерской лавре отслужен был напутственный молебен, по случаю выезда из Киева в Сербию походного лазарета. При этом освящена была икона Спасителя, напутствующая лазарет и переданная врачу-директору лазарета. Затем лица, отправляющиеся с лазаретом, вместе с присутствовавшими при молебствии, перешли в покои высокопреосвященнейшего митрополита Филофея, где и были представлены владыке председателем общества попечения о раненых и больных воинах. Выразив упование на милосердие и покровительство Всевышнего святому делу помощи страждущим и поручив его предстательству св. печерских угодников Божиих, высокопреосвященнейший Филофей благословил всех лиц, отправляющихся с лазаретом, богатою иконою Успения Богородицы, которую и вручил врачу-директору. При выходе из покоев толпа народа буквально загородила дорогу и с воодушевлением провожала отправлявшихся («Киевлянин» 1876 г. № 107).

А как живо и действительно слово архипастырей, сказанное в пользу славян с церковной кафедры или при случае! В Новочеркасске, 12 июля, высокопреосвященный Платон, архиепископ донской и новочеркасский, по окончании божественной литургии в кафедральном соборе, обратился к молившимся с воззванием относительно подаяния помощи нашим христианским братьям, страдающим под игом мусульман. Это воззвание, энергически провозглашенное с архиерейской кафедры, произвело потрясающее впечатление на казаков, большинство которых в разные годы не раз убеждалось воочию, какова жизнь несчастных болгар и других христиан под турецким игом. Несколько строчек из этого воззвания архипастыря мы привели выше. Затем, такое же сильное впечатление произвело воззвание о вспомоществовании православным славянам, сказанное 22 июля архипастырем донским, по случаю открытия в Новочеркасске дамского комитета для вспоможения страждущим ныне от восстания в турецких областях.

В селе Сергиевском, крапивенского уезда, тульской губернии, Никандр, архиепископ тульский, освящал храм во имя преподобного Сергия, 21 июля. В это время им произнесена была краткая, но живая речь, вызвавшая восторженное сочувствие к семействам христиан, пострадавшим на Балканском полуострове. После этой речи сам высокопреосвященный первый положил почин благотворительности, и не более как в пять минут на пособие для страждущих христиан собрано было 600 рублей²⁹.

В Пензе, при церемонии поднятия на соборную церковь поновленных глав и крестов, преосвященный Григорий, пользуясь многочисленным стечением народа, напомнил ему о единоплеменных и единоверных славянах, страждущих под турецким игом. Народ тотчас отозвался на призыв своего архипастыря, и тут же, на соборной площади, собрано было в пользу славян 228 рублей³⁰.

В Вятке, 22 июля, в день тезоименитства Государыни Императрицы, преосвященный Палладий напутствовал благословением сестер милосердия, отправлявшихся на место военных действий в Турции. Утром в кафедральном соборе отслужена была литургия с молебствием, после которой преосвященный произнес речь, начатую словами: «Ни что так не приближает нас к Богу и не уподобляет Ему, как благотворящее милосердие». Во время своей речи преосвященный, тронутый чувством сострадания к несчастным христианам и самоотвержением сестер милосердия, стоявших перед ним, не мог удержаться от слез и заплакал, так что несколько раз останавливался и прерывал речь; сестры милосердия также плакали. Минуты были самые трогательные! Все предстоящие в соборе с глубоким вниманием слушали слово архипастыря, и многие не могли удержаться, чтобы не пролить слез. По окончании речи преосвященный благословил сестер милосердия иконою Божией Матери, присланною преосвященным Аполлосом, который сам лично не мог присутствовать при торжестве. Вместо обыкновенного сбора на церковь, в этот раз по окончании слова, вручены были сестрам две особые кружки для сбора пожертвований в пользу славян, с которыми они и обошли церковь³¹.

В день памяти особо чтимого в городе Тамбове святителя Питирима, 28 июля, преосвященный Палладий, епископ тамбовский и шацкий, сказал сочувственное слово о положении страждущих славян в настоящей борьбе с турками. После этого, по приглашению преосвященного, высшие сановники г. Тамбова пошли с тарелками среди молящихся за сбором доброхотных даяний в пользу страждущих славян и собрано было 471 р. Затем, 1-го августа, с разрешения преосвященного, в церквях г. Тамбова происходили сборы денег в пользу больных и раненых славян Балканского полуострова; собрано 645 р. 46 к.³².

Преосвященный Феодосий, епископ екатеринославский и таганрогский 8-го августа совершал на площади общественное молебствие ко всеблагому Богу о даровании победы южным славянам. Произнесенная им в соборе пред выходом на площадь речь произвела такое впечатление на многочисленную массу народа, что во время молебствия собрано было в пользу страждущих христиан до 250 рублей одною мелкою монетою³³.

Все эти факты, насколько нам удалось извлечь их из духовных и светских изданий, ясно свидетельствуют о том глубоком участии, какое принимают архипастыри в положении славян, находящихся теперь в тяжких обстоятельствах.

Вслед за архипастырями и вместе с ними наше монашествующее и белое духовенство горячо приняло к сердцу страдания и вопли славян, бьющихся против турецкого ига. Начиная от архимандритов, иеромонахов, протоиереев, священников и оканчивая монахами, послушниками и псаломщиками – все дружно откликаются на призыв своих архипастырей и приносят посильную лепту в пользу славян. Вот что, между прочим, пишет в «Голосе» к митрополиту сербскому Михаилу настоятель Троицко-Сергиевской пустыни, архимандрит Игнатий: «сочувствие к страждущим славянам усиливается с каждым днем на св. Руси. Это особенно видно из постоянно заявляемых в печати народных чувств и помощи, собираемой во всех пределах Руси для облегчения страждущих… Мы уверены, что рука дающих не оскудеет не только во время вашей борьбы, но и после нее, пока не заживут кровавые раны ваши. Со своей стороны и монастыри наши не отстают, в этом добром приношении, от всех православных. Наша святая обитель тоже принимает все возможные для того от нее средства, и все, лично нами жертвуемое и собираемое, посылается, куда следует, для доставления на полуостров». Далее он говорит, что с отрадою замечается горячее сочувствие к славянам Турции во всех богомольцах, посещающих обитель. «Пусть хотя это братское сострадание послужит пока утешением нашим братьям, несущим теперь такое тяжкое испытание, посланное им по неисповедимым судьбам Божественного Провидения. Будем надеяться, что оно не допустит своих верных пасть в чрезмерном искушении. Господь убожит и богатит, мертвит и живит, низводит и возводит»³⁴. При этом настоятелем и братиею Сергиевской пустыни пожертвовано 2000 рублей. Кроме того, при разделе братской кружки каждый из монашествующих заносит свою лепту на подписной лист, причем о. архимандрит Игнатий подает братии прекрасный пример.

Не одна Троицко-Сергиевская обитель отозвалась сочувственно к страждущим славянам. Известно, что, по приглашению высокопреосвященнейшего Филофея, митрополита киевского и галицкого, живущими в Киево-Печерской лавре монашествующими и послушниками пожертвовано в пользу южных славян 2160 руб. 75 к.³⁵. Известно также, что и Александро-Невская лавра пожертвовала в пользу страждущих славян 5000 рублей³⁶. Многие обители и лавры, кроме своих личных пожертвований, устроили у себя тарелочный сбор в пользу славян. Так, от Киево-Братского монастыря с тарелочного сбора за 5 месяцев текущего года поступило в пользу славян 54 рубля. В особенности пожертвования бывают велики в тех обителях, куда стекается большое число богомольцев. Богомольцы, слыша от монашествующей братии о положении славян, о их вопиющих нуждах и страданиях, не жалеют уделять, под влиянием религиозного чувства, посильную лепту в пособие страждущих. Доказательством этого, между прочим, служит сбор пожертвований, произведенный в Киево-Печерской лавре 15-го августа, в самый торжественный день престольного праздника, когда бывает в лавре многочисленное стечение народа. Сбор произведен был по особому разрешению высокопреосвященнейшего Филофея, митрополита киевского и галицкого, членами киевского отдела славянского благотворительного комитета. В сборе приняли участие четыре профессора киевской духовной академии и инспектор киевского института. Столик с кружкою стоял на пути течения православного люда из великой церкви к святым воротам. Сбор начался в 8½ часов утра и окончился после вечерни. Крестясь, с благоговением, клали богомольцы медные и серебряные монеты в кружку, опоясанную красно-черной лентой. Слова: «в пользу христиан, страдающих от турок», или: «на раненых и на сирот христиан, убитых турками», производили особенное впечатление на проходивших. Большинство после этих слов возвращалось к столику и приносило свою лепту. «Помоги им, Господи! Дай-то им, Господи!» – говорили многие из опускавших деньги. Когда первая кружка переполнилась, и на место ее принесли другую, подошел к столику пожилой человек, в скромной монашеской, или страннической одежде и стал просовывать в отверстие кружки свой дар, завернутый в бумажку; но отверстие оказалось слишком малым, и собиравшие вынуждены были разорвать обертку, чтобы вложить в кружку ассигнации одну за одной: то было пять сотенных кредитных билетов. Не успел один из собиравших опустить первую ассигнацию в кружку, а другой произнести несколько теплых выражений благодарности жертвователю, как скромный черноризец быстро удалился»³⁷.

Мало этого, многие послушники из Киево-Печерской лавры лично отправились в Сербию на поле битвы – жертвовать жизнию за правое и святое дело славян. В корреспонденции из Киева, напечатанной в «Современных Известиях», говорится, что 14-го августа «около пятнадцати послушников хлопотали в полиции о паспортах для проезда в Белград. На вид это лучшие послушники из лавры: худые и серьезные лица, с ясным присутствием мысли, смирение с сознанием трудности предстоящего подвига – приятно поражали каждого»³⁸. «Ослябя и Пересвет повторяются на наших глазах через 5 веков», – замечает «Киевлянин» по поводу выхода в Сербию послушников из Киево-Печерской лавры³⁹.

Что касается до белого духовенства, то оно, и по собственному убеждению, и по призыву архипастырей принимает самое живое участие в деле помощи славянам и оказывает этому делу великие услуги своими словами и поучениями, произносимыми с церковной кафедры, своими воззваниями к пожертвованиям, сбором пожертвований, собственными посильными приношениями и, наконец, молитвами о вечном упокоении во брани убиенных и об успехах христианских воинств. Как всё это выражается на деле и какова дальнейшая задача православного русского духовенства по отношению к славянам, об этом скажем в другой раз.

Вятского епархиального начальства – о благоговейном предстоянии священнослужителей при архиерейском и вообще соборном служении литургии. – Некоторые из священнослужителей при архиерейском и вообще при соборном служении литургии, по принятии Животворящего Тела Христова для приобщения, отходят с ним позади прочих священнослужителей, приступающих к принятию сего пребожественного дара, и иногда в разные стороны – одни в левую, другие в правую. Это непорядок немаловажный. Се входит Царь славы… Царь царствующих и Господь господствующих приходит датися в снедь верным… А иные священнослужители как бы забывают, упускают из внимания, где и кому предстоят. Какая была бы дерзость, если бы подданный не только не сторонился пред шествующим царем, а еще обращался бы к нему спиною? Когда принявший пречистое Тело Христово отходит с оным, прочие священнослужители с благоговением должны отступить, давши ему место пройти подле престола с левой стороны его. Конечно, это не исполняется по неведению. Но неведение тем менее извинительно, когда происходит от невнимания. Указание на то, как поступать в этом случае, содержится в самом служебнике и приложенном к нему учительном известии. Приступающий к приобщению св. Христовых Таин диакон (или священник при соборном служении, кроме первенствующего) приемлет святый хлеб… и отходит созади святыя трапезы, приклонив главу (Служебн.). Егда иерей служай на длань своя десницы Божественное Тело возлагает… над престолом да держит (Учител. Извет.) А в чиновнике архиерейского священнослужения сказано: Архиерей вземь… маргарит честнаго тела Христова, полагает в руки приходящаго архимандрита или иерея… И целовав руку и рамо архиерея, отходит на едину страну. Нужным считаю заметить и относительно другого непорядка. Случается, что священнослужители, по самозабвению и невнимательности во время богослужения, от утомления наваливаются на престол или опираются на него руками. Кто в присутствии царя дерзнул бы опереться на царский трон? Пусть священнослужители всегда держат в мысли, что св. трапеза в алтаре есть престол Божий, на ней невидимо присутствует Сам Господь Вседержитель. После неоднократных частных замечаний по этому предмету, которые, конечно, известны немногим, напоминаю об этом всем священнослужителям.

* * *

Тамбовского епархиального начальства – о нехранении благочиннических библиотек в домах священно-церковно-служителей. – Из отчета о ревизии благочиннической библиотеки в 4-м лебедянском округе усмотрено, что та библиотека не мало пострадала от того, что помещаема была в домах оо. благочинных прежде служивших, а не в церквах, и что над нею не было установлено правильного контроля. Вследствие сего тамбовская духовная консистория, с утверждения его преосвященства, преосвященнейшего Палладия, предписала духовенству того округа избрать один пункт в центре округа и туда снести весь запас книг благочиннической библиотеки, поручив наблюдение за оным избранному духовенством лицу, которое бы находилось под непосредственным контролем благочиннического совета, вместе с сим предписала духовенству всей епархии, чтобы благочиннические библиотеки находились в церквах, а не в домах священно-церковно-служителей.

3-е

Молоканы субботники не признаю́т Господа нашего Иисуса Христа за истинного Мессию, как потому – сказали мы, – что Он жил на земле в уничижении, пострадал и умер, так и потому еще, что и современники Иисуса Христа не признали Его за своего Мессию. «Возможно ли, – рассуждают субботники, – чтобы современники Иисуса Христа не узнали в Нем истинного Мессию, когда они жили с Ним и всегда могли видеть Его? А как они не признали в Нем Мессию, то значит, Он и не был Мессией». – На такое неосновательное рассуждение субботников мы должны отвечать так. – Правда, большая часть современников Иисуса Христа не признали в Нем своего Мессию, но почему не признали? Одни потому, что, по слепоте своего ума, не разумели св. писания о Лице Мессии, и потому не могли правильно приложить смысла писания к лицу Иисуса Христа, – не знали, наприм., откуда Мессия должен был явиться, отчего и говорили об Иисусе Христе: сего вемы, откуда есть; Христос же егда приидет, никтоже весть, откуда будет; а также не разумели, что Мессия должен был умереть на земле, отчего рассуждали: мы слышахом от закона, яко Христос пребывает во веки: како ты глаголеши, вознестися подобает Сыну человеческому (Ин.12:34). Другие из современников Господа не хотели признать в Нем Мессию своего потому, что, по развращению своего сердца, завидовали высокому Его учению и преславным чудесам и ненавидели Его за то, что Он обличал развращение их и пороки. А бо́льшая часть из них не признали Иисуса Христа за Мессию потому, что, по крайнему пристрастию своему к мiрским благам, не встретили в Иисусе Христе того, чего ожидали себе от Мессии, – первенства и господства во вселенной и всяких земных удовольствий; Иисус же Христос заповедовал своим последователям не первенство, а – аще кто хощет быти первый, да будет всем раб, и учил терпению и отречению от пристрастия к земным удовольствиям.

Но были многие и из современников Иисуса Христа, которые искренно признавали Его за Мессию и открыто говорили: Сей есть воистину пророк, грядый в мир; Сей есть Христос (Ин.7:40–41). Почему эти признали Его? – Потому, что смотрели на Него с чистым сердцем, без всяких предубеждений, и видели исполнение на Нем пророчеств. Если бы и прочие современники именно так смотрели на Иисуса Христа, то и они все не могли бы не признать Его за своего Мессию. Так и субботники, если бы без предубеждений вникли в пророчества о Мессии, и добросовестно сличили их с жизнью Иисуса Христа, то и они, конечно, познали бы Его, потому что всякое пророчество о Мессии во всей точности сбылось на Иисусе Христе. Так, наприм., о рождении Мессии Исаия сказал, что Мессия родится от Девы (Ис.7:14), а Михей – что родится в Вифлееме (Мих.5:2): и Иисус Христос родился от Девы Марии, в Вифлееме иудейском.

О высоком учении Мессии и славных чудесах говорит Исаия (Ис.61:1–5): и это сбылось на Иисусе Христе. Софония и Захария говорили, что Мессия торжественно на осляти въедет в Иерусалим (Соф.3:14–15; Зах.9:9): и Спаситель наш так въехал в Иерусалим за неделю до своих страданий и смерти.

О страданиях и смерти Мессии за грехи людей, как мы уже видели, предсказал Исаия: и это вполне сбылось на нашем Господе.

О воскресении Мессии из мертвых говорил Давид: не оставиши души моей во аде, ниже даси преподобному твоему видети истление (Пс.15:10), и о вознесении Мессии на небо он же сказал: взыде Бог в воскликновении, Господь во гласе трубнем (Пс.17:11): и Спаситель наш воскрес из гроба и вознесся со славой на небо.

Иеремия предсказал, что Мессия даст людям новый завет веры: сей завет, – егоже завещаю дому Израилеву, дая законы Моя в мыслях и сердцах их (Иер.31:33): и Спаситель наш даровал нам новый завет в св. Своем евангелии.

Словом: всякое пророчество о Мессии, во всех подробностях, исполнилось на Иисусе Христе.

Надобно закрыть глаза, чтобы не видеть эту истину! Но как евреи, современники Иисуса Христа, хотя видели Его перед собой, с Его учением и чудесами, но не хотели признать в Нем своего Мессию; так и субботники, хотя могут познать Его из пророчеств, но не хотят; поэтому, что сказал Господь через Исаию о евреях, то относится и к субботникам: одебеле сердце людей сих, и ушима тяжко слышаша, и очи свои смежиша, да некогда увидят очима, и ушима услышат, и сердцем уразумеют, и обратятся (Ис.6:9–10). Аминь.

4-е

Субботники, совершенно не понимая цели пришествия в мiр Мессии, не понимают и личного достоинства Мессии, т.е. – кто именно Он должен быть: они ожидают Мессию не Бога, а какое-то существо, низшее Бога, но высшее людей и ангелов. Ложно воображая, что Мессия явится для одного земного счастия людей, они представляют его чем-то средним между Творцом и тварью, каким-то полубогом; и этот полубог, по их понятию, начнет существовать только с того времени, когда всемогуществом Божиим родится на свет от девы и будет, никогда не умирая – подобно смертным людям, вечно царствовать на земле для блага людей. Одебеление сердца не дает субботникам уразуметь ясных слов пророка Исаии, что Мессия не есть какой-нибудь полубог, получивший начало, а есть вечный Бог, – Бог крепкий, Князь мiра, Отец будущаго века, и есть вместе смертный человек, – отроча, рожденное от Девы, которому имя Эммануил (Ис.7:14; 9:6, 7), с нами Бог, или Богочеловек. – Вот личное достоинство Мессии. А вот и цель пришествия Его на землю. – Так как все люди, в лице прародителей своих Адама и Евы, сделались грешными и виновными пред правосудным Богом и подлежали вечному отвержению от Бога, а между тем сами собою никак не могли удовлетворить за свой грех, за свою вину правосудию Божию: то Единородный Сын Божий, вечный Бог, благоволил родиться на земле истинным человеком, но так, что не переставал быть и Богом, и, как истинный Богочеловек, пострадал и умер за грехи и вины людей, и тем вполне удовлетворив за них правосудию Божию, избавил их от вечного отвержения Божия, или от вечной погибели. Этой тайны искупления рода человеческого субботники не хотят понять и обыкновенно возражают: «зачем Мессии страдать и умирать за грехи людей, когда милосердый Бог и – так может простить грешников». – Но правосудие Божие так простить грехи людей не могло, а требовало удовлетворения, и удовлетворения именно только от вечного Божественного лица: оскорблен человеческими грехами вечный Бог, вечный же Бог и мог только заплатить за это оскорбление: и вот вечный Сын Божий Иисус Христос и заплатил за это оскорбление своими страданиями и смертью на кресте. Отец небесный, за эти заслуги правде небесной Сына Своего, простил грешников и даровал им мир, свою любовь и блаженную вечность. В этом смысле и говорил Исаия о нашем Искупителе, Иисусе Христе: Той язвен бысть за грехи наши, – ради беззаконий людей Моих ведеся на смерть, и проч. (Ис.53:5, 8). И истинно, един только есть Ходатай Бога и

человеков, человек Христос Иисус, давший Себе избавление за всех (1Тим.2:5), есть Сый над всеми Бог, благословенный во веки (Рим.9:5). Аминь.

Еще в глубокой древности составилось и утвердилось мнение, что музыка есть одно из самых могучих образовательных средств. Это мнение лучших людей древности о значении музыки и, в частности, пения в настоящее время на западе Европы сделалось общим достоянием всех образованных людей. Там «теперь – как выражается один из современных немецких писателей – уже никто не оспаривает значения пения и музыки, никто не сомневается в их благотворном влиянии на юношество». И в самом деле, как сомневаться в их образовательной силе, в могущественности их благотворного влияния как вообще на каждого человека, так и, в частности, на воспитывающееся молодое поколение, когда есть такое множество фактических доказательств в пользу этого? Примеров подобного рода множество; они бросаются в глаза каждого, не лишенного наблюдательности. Кому, напр., не приходилось испытывать, как стройное церковное пение возбуждает то порывы священного восторга, то чувства печали, грусти, смотря по тому, бывает ли оно торжественно-радостным или печальным? Кому также не доводилось видеть, как в те моменты Богослужения, когда церковное пение бывает особенно торжественно (напр. во время Херувимской песни, Верую, Милость мира и др.), все присутствующие в храме, даже люди, обыкновенно, рассеянно, без внимания стоящие, внезапно становятся серьезными, принимают молитвенное положение, начинают креститься? Не о том же ли свидетельствует всем известная история жизни еврейского царя Саула? Не говоря уже о классических высокохудожественных музыкальных произведениях, даже самые простые, безыскусственные, подчас очень не затейливые музыкальные произведения, каковы, напр., народные песни, или звуки военной походной музыки, – и те, как свидетельствует опыт, действуют на человека благотворно, или воодушевляя его к подвигам самоотвержения, или ободряя, поддерживая его в тяжелом труде: всякий знает, что под звуки песни самая тяжелая работа делается легче, самые утомительные походы совершаются бодрее и быстрее.

Музыка и пение, – говорят, – язык чувства, и – справедливо. В них, в их произведениях, человек выражает по преимуществу волнующие его чувства, симпатии и антипатии, стремления и желания; даже слова, обыкновенно служащие обозначением понятий и представлений, и те в музыкальных произведениях – песнях служат прежде всего выражением чувств, а не продуктов умственной деятельности. А как язык чувства, музыка и пение оказывают благотворное влияние главным образом на сердце человека, на всю совокупность его чувств, в силу известного правила, что чувство возбуждается в человеке скорее и легче всего проявлениями чувства же. Притом, служа выражением чувств человека во всём их разнообразии, музыка и пение в силу этого содействуют всестороннему развитию сердца; они благотворно влияют на развитие чувства и религиозного, и нравственного, и социального, не говоря уже об эстетическом, что само собой понятно. Впрочем они действуют образовательно не на одно только сердце, но и на волю и на ум и даже на тело. Известно, что воля находится в прямой зависимости от сердца: мы желаем и хотим только того, что нам приятно, т.е. что возбуждает чувство удовольствия, отвращаемся же, не желаем того, что возбуждает чувство неудовольствия, – и притом стремимся и к приятному только в том случае, когда чувствуем недостаток его, когда испытываем чувство неудовлетворительности, лишения. Таким образом неизменным предшествующим и последующим каждого акта воли всегда бывает чувство. Поэтому понятно, что, возбуждая и направляя сердце к предметам достойным, утверждая его в этом направлении, через это самое мы развиваем и волю, даем ей массу хороших мотивов в противовес дурным и, усиливая первые вопреки последним, утверждаем ее в добром направлении. А ум разве не упражняется и не развивается при изучении музыки и пения? При изучении музыки и пения, содержания песен, при образовании навыка правильно и искусно играть и петь разве не требуется размышление и не изощряются зрение и слух? Даже тело при этом не остается в проигрыше, если только при занятиях музыкой и пением оно не насилуется.

В подтверждение сказанного мы сошлемся прежде всего на вышеприведенные факты. Если же нужны новые доказательства, то мы можем указать на наблюдения людей, близко стоявших к этому делу и имевших случай и время наблюдать результаты образовательного влияния музыки и пения на изучавших их. «Обучение пению, – говорит один из таких свидетелей, – образует сердце, укрепляет волю, пробуждает и оживляет национальное чувство, делает дитя восприимчивее к благородной радости, возвышает его религиозную жизнь». Другой наблюдатель, корреспондент одной лондонской газеты, имевший случай видеть благодетельные результаты занятия музыкой рабочих одной фабрики, между прочим, свидетельствует, что «музыка много смягчила и улучшила нравы рабочих, сделала их простыми, мирными людьми и, наполнив досуг изящным содержанием, привязала к дому, к семье, отучила от таверн и кабаков. В продолжение нескольких недель, которые – продолжает тот же корреспондент – я провел в горах (среди рабочих), я не слыхал между ними ни брани, ни ссор и нигде не встречал драк. Работник по возвращении домой, обыкновенно, вымывается, надевает другое платье и, окруженный семьей, садится за свой скромный ужин. После ужина он идет в гости к соседу, или принимает у себя нескольких приятелей, и они беседуют о новостях и обо всём, касающемся до их состояния. Посещая многие дома их вечером, я встречал много подобных сходбищ, и только однажды мне случилось видеть, что работники пили пиво, и то это было по особому случаю. Один из работников переехал в этот день в новый чистенький домик, куда и собрались к нему гости справлять новоселье».

После всего сказанного становится понятным, почему музыка и пение сделались столь распространенными на западе Европы, особенно в Англии, Австрии и Германии, – почему там не только правительство, но и само общество, даже иногда преимущественно последнее, как, напр., в Англии, так усиленно заботятся о распространении музыкального образования: то основывают для этого особые школы, как это, напр., в Англии, то вводят пение и музыку как обязательные предметы обучения в курс существующих школ и не только народных и соответствующих им учительских семинарий, – как это сделано в Австрии, где в народных школах обязательно пение, а в учительских семинариях и пение и музыка, – но и всех общеобразовательных средних учебных заведений: и городских и реальных училищ и гимназий, как это мы находим в Германии, где пение как обязательный предмет обучения входит в курс всех общеобразовательных учебных заведений и низших и средних, за исключением учительских семинарий, в которых к пению присоединяется еще музыка. С этой же целью там составляются хоровые общества любителей пения, каковых обществ особенно много в Швейцарии, где почти каждая деревенька имеет свой хор и участвующих в хорах еще в 1824 году было до 20000 человек, – затем учреждаются музыкальные общества, открываются консерватории. Мало того: по почину некоторых фабрикантов и землевладельцев обучение пению и музыке вводится между рабочими⁴¹. Таким образом без преувеличения можно сказать, что на западе Европы, особенно в некоторых государствах, музыка и пение получили право гражданства не только в школе, но и в жизни и сделались популярными не только в высшем сословии, но и в среднем и низшем.

Теми же, конечно, вышеуказанными побуждениями руководилось и наше правительство, когда оно в последнее время в курс народных школ и учительских семинарий ввело пение как обязательный предмет⁴² обучения наравне со всеми другими, а в курсе других светских общеобразовательных средних учебных заведений: реальных училищ, мужских и женских гимназий и институтов пение (в мужских) и музыку (в женских) поставило как предметы, обучение которым было бы желательно. На том же основании, разумеется, а также и по некоторым другим, вполне понятным и разумным, практическим побуждениям и наше высшее духовно-учебное начальство в ныне действующем уставе средних и низших духовно-учебных заведений усилило значение церковного пения в ряду обязательных предметов обучения как в духовных училищах, так и в семинариях, а занятие музыкой рекомендовало как такое, которое должно быть поощряемо и распространяемо между учащимися. Но, вероятно, по скудости материальных средств, а также и по другим уважительным причинам, оно в период времени составления настоящего устава духовно-учебных заведений не могло дать музыке и пению как учебным предметам постановки, вполне отвечающей и современным педагогическим требованиям, и практическим нуждам духовенства.

В современной постановке пения и музыки в наших духовных училищах и семинариях существенный недостаток, по нашему мнению, заключается в неполной определенности положения первого и в отсутствии последней в числе обязательных предметов обучения. Все другие учебные предметы, входящие в курс наших училищ и семинарий, за исключением гимнастики, имеют, как известно, определенные нормальные программы, в которых в прилагаемых при них объяснительных записках ясно и точно указываются задача, метод и план преподавания каждого предмета и даже учебные руководства и пособия как для учителя, так и для учащихся. Для каждого из них отводится определенное количество недельных уроков. Преподавателям их назначается определенная плата за годовой урок и предоставляются известные права по службе. Но ни того, ни другого, ни третьего не сделано в ныне действующем уставе духовных училищ и семинарий по отношению к пению. Для церковного пения как обязательного предмета обучения, как в духовных училищах, так и семинариях не имеется ни определенной нормальной программы с указанием цели, метода, плана и руководств, ни определенных, точно обозначенных, за исключением первых 2-х классов училища, недельных уроков; преподавателям его полагается плата за уроки не одинаковая с преподавателями других предметов и не дается одинаковых с другими прав по службе. Такое и неопределенное и приниженное положение церковного пения в ряду других предметов учебного курса духовных училищ и семинарий, естественно, не может неблагоприятно не отозваться на успехах воспитанников: само собой понятно, что при таком положении пения о блестящих результатах речи также не может быть.

Против сейчас сказанного некоторые из читателей, пожалуй, возразят, что для воспитанников духовных училищ и семинарий как будущих пастырей церкви преимущественно среди простого народа, в предстоящей им практической деятельности вполне достаточно знания так называемого обиходного церковного пения; а для этого, – скажут, – нет нужды ни в особой программе, ни в особых строго определенных для всех духовно-учебных заведений часах для занятий, или в специально образованных преподавателях, а тем более нет нужды в изучении воспитанниками теории музыки и искусства игры на каком-либо музыкальном инструменте. – Конечно, если смотреть на это дело так, то есть если считать достаточным для будущих пастырей церкви в их пастырской деятельности знание обихода, то настоящая постановка церковного пения в духовных училищах и семинариях будет вполне достаточной. Но в том-то и дело, что пастырю церкви и готовящимся быть пастырями для успешного выполнения своей высокой просветительно-христианской миссии мало такого музыкального образования, каково знание обихода и уменье петь по нему; им нужны более основательные знания по музыке и пению, нужно иметь, по крайней мере, элементарные сведения из теории музыки и пения и кроме уменья петь владеть еще искусством играть на каком-либо музыкальном инструменте, – то есть такие знания, которые необходимы для всякого, кто хочет или должен быть руководителем, учителем пения.

Читатели, конечно, знают, что для осуществления своего призвания каждый пастырь церкви в своем распоряжении, за исключением примера собственной жизни, имеет два, собственно говоря, средства: проповедование и священнодействование или богослужение, – и притом такие, которые для него и обязательны. Пастыри церкви должны употреблять их и употреблять так, чтобы они вели к той цели, для которой они избраны и даны церкви и ее служителям Самим Божественным ее Основателем и Его непосредственными преемниками – апостолами, а за ними и вселенскими соборами, – то есть так, чтобы они воспитывали вверенных пасомых в духе веры и благочестия и оказывали такое спасительное действие всегда, в каждом частном случае, каждой своей частью, из которых они состоят. В составе же одного из этих дарованных пастырям церкви спасительных средств – Богослужения – видное место, как существенная часть его, занимает пение. Само собой понятно, что если пастырь обязан употреблять для осуществления цели своего служения вообще все богослужение, то он обязан пользоваться для этого и пением как необходимой составной частью богослужения, – тем более, что оно есть одно из самых сильных и надежных воспитательных средств, – и пользоваться тоже, разумеется, целесообразно. Таким образом на каждом пастыре церкви лежит, между прочим, обязанность заботиться и о том, чтобы пение при Богослужении было стройным, по возможности, художественным, – таким, чтобы оно вместе с другими частями богослужения возбуждало в предстоящих верующих и укрепляло религиозное, молитвенное настроение, заставляло их все более и более проникаться духом веры и благочестия и жить и действовать сообразно с требованиями христианской веры и нравственности.

Не то мы видим, к сожалению, в современной практике церковной. Как ни неприятно, но должно признаться, что современные пастыри церкви городские и особенно сельские недостаточно и, в иных местах, даже очень недостаточно пользуются сейчас указанным нами прекрасным средством для благотворного влияния на своих пасомых, несмотря на то, что это их дело, их священный долг. Всякий знает, что церковное пение в наших православных храмах при Богослужении, вообще говоря, стоит не всегда на надлежащей высоте. Пение не совсем стройное и гармоническое в наших церквах не только сельских, но иногда и городских слышать, вероятно, случалось многим и из читателей. Хоры певчих существуют у нас лишь при немногих церквах; в большинстве же случаев поют при Богослужении дьячки, которые подчас бывают певцами не вполне искусными. Трудно после этого пастырям церкви со всею пастырскою строгостью относиться к своим пасомым за то, что многие из них во время Богослужения стоят в церкви не благоговейно, когда совершаемое в храме Богослужение и, в частности, пение церковное не возбуждают и не поддерживают в их душе религиозного настроения и духа молитвенного!.. Не естественным ли вполне, хотя и ненормальным, после этого должно показаться также и то всем городским жителям знакомое явление, что тогда как церкви, в которых при Богослужении поет стройный хор певчих, бывают переполнены желающими присутствовать при Богослужении, в них совершаемом, другие, где поют при Богослужении дьячки без надлежащего уменья, бывают бедны посетителями их Богослужения?!..

Впрочем, этим мы не хотим сказать того, что всё это зависит исключительно от того, как совершают Богослужение и, в частности, как поют в церкви во время совершения его, и что во всем этом виновато духовенство; нет. Многое здесь, напротив, зависит от духа времени: мы знаем, что многие из неблагоговейно стоящих в храме при Богослужении и наполняющих церкви, имеющие хоры певчих, являются на Богослужение церковное не для молитвы. Но и при всём том разве пастырь церкви не должен бороться с духом времени и вместо него воспитывать в душах с подавленной, слабой религиозной потребностью дух веры и благочестия? Разве не в том его честь и слава, чтобы и в этих слабых и холодных к делу религии и церкви людях зажечь искру христианской веры, пробудить подавленную религиозную потребность и мало-помалу направить их на путь христианской веры и нравственности?

Неудовлетворительное состояние пения в наших православных храмах при Богослужении, по нашему мнению, есть необходимое следствие недостаточности музыкального образования нашего духовенства. Поэтому прямым средством к устранению этого грустного явления может быть, очевидно, лишь возвышение этого образования в духовных училищах и семинариях. В самом деле, как могут все дьячки и псаломщики петь хорошо, когда они в школе не получают достаточного музыкального образования и когда их руководители – пастыри церкви – также не всегда имеют возможность приобрести необходимые – уменье и знание для того, чтобы научить их причт хорошему пению? Иное дело, если бы сами священники все приобретали в школе и искусство пения и знания, необходимые для учителя пения; тогда они при надлежащей ревности к своему делу смогли бы научить стройному пению и членов причта, и некоторых, более способных к этому, из своих прихожан и таким образом составить при своей церкви порядочный хор певчих, а потом мало-помалу, – разумеется, после долговременных трудов, – даже воскресить древний прекрасный обычай совокупного пения всех присутствующих при Богослужении. Конечно, всё это потребует труда, но не непосильного; священнику в этом случае могут быть хорошими помощниками достаточно знакомые с делом члены причта. Временем, вполне приличным для таких занятий священника со своими членами причта, а потом, при помощи последних, и с прихожанами могут быть дообеденные и вечерние часы в воскресные и праздничные дни. Совершая это доброе дело, священник исполнит и свою обязанность, чтобы всё в церкви было благообразно и по чину, и отвлечет многих из своих прихожан от неприличных и грубых развлечений и вместо этого даст им занятие вполне сообразное со временем. Да, много хорошего мог бы сделать священник для религиозного, нравственного и эстетического развития народа, если бы он владел только тем, чем должен владеть учитель пения в первоначальной школе!

Но и кроме указанного есть еще основания, которые говорят также в пользу необходимости более основательного, чем теперешнее, музыкального образования для православного духовенства, – в пользу необходимости иной, чем теперь, более серьёзной и определенной постановки дела обучения пению и музыке в наших средних духовно-учебных заведениях. Здесь мы укажем, прежде всего, на то, что священники и члены причта, псаломщики нередко бывают вместе и учителями в сельских школах, а уже всегда непременно законоучители. Как учителя в сельских школах, они должны, и согласно требованию нормального курса народных школ и ввиду важного образовательного значения музыки, учить крестьянских детей и пению. Да и как законоучителям в народных школах, им, по нашему мнению, было бы более кстати быть учителями пения, чем светскому преподавателю народной школы, по тесной связи пения со стороны содержания со сферой религии и нравственности. Но как им учить пению в школе, когда у них нет достаточной подготовки к этому делу?

В заключение не лишним будет сослаться и на ту несомненную пользу, какую может оказать знание музыки и пения пастырю церкви в его личной жизни, особенно живущему в деревенской глуши без общества образованных людей и вне почти всякого общения с образованным мiром. Ведь жизнь пастыря и его деятельность не всегда идут гладко и ровно; и в них бывает много скорбного и печального. Пастырю церкви, как и каждому человеку, приходится не только радоваться, но и скорбеть, ослабевать, даже подчас и падать духом и последнее приходится испытывать, может быть, даже в большей мере и чаще, чем кому-либо другому. Само собой понятно, что в такие минуты ему, как и всякому человеку, нужны сочувствие, поддержка. Но кто поможет ему, поддержит его ослабевающую, падающую энергию и ревность, кто разделит с ним всякую его радость и всякое горе, если около него нет одномыслящих, сочувствующих ему людей? В эти-то именно минуты, особенно в минуты скорби и уныния, музыка и пение и могут оказать ему незаменимую услугу. В них найдет он и исход для своей, не передаваемой другим, радости, и успокоение и смягчение для своей скорби, и возбуждение и поддержку для своей ослабевающей энергии; наконец из них же он найдет для себя в минуты отдыха от трудов и треволнений своей пастырской общественной деятельности чистое, успокаивающее и возвышающее его дух, развлечение.

Вот те мотивы, по которым, по нашему мнению, следует возвысить музыкальное образование, даваемое теперь в наших духовных училищах и семинариях, и на которые мы желали указать нашим читателям – пастырям церкви с целью обратить их внимание на это и побудить их к благоприятному практическому разрешению этого вопроса. Возлагать и в этом случае все на высшее духовно-учебное начальство значит просто обременять его. Ни для кого из наших читателей, вероятно, не тайна, что у нашего высшего духовно-учебного начальства материальных средств очень не много, тогда как нужд и настоятельных, наоборот, много. Между тем в данном случае всё дело зависит главным образом от материальных средств. Где же взять их? – Очевидно, только духовенство, заинтересованное ближайшим образом в этом деле, может и должно дать их, – духовенство, разумеется, и черное и белое. Что касается высшего духовно-учебного начальства, то оно, мы уверены, к подобному доброму почину духовенства отнесется с полным сочувствием и не замедлит оказать внимание, поддержку и посильную помощь там, где она будет нужна, напр. при выяснении и определении учебной стороны этого дела, при выработке нормальной программы для этих предметов обучения, при определении нормального количества уроков, в деле отыскания способных и достаточно подготовленных преподавателей и пр. Как именно в частности нужно поставить обучение музыке и пению в наших духовных училищах и семинариях и какого рода нужны для этого материальные средства, – это предоставляем решить людям более компетентным и опытным в подобных делах.

N. N.

Необходимость для человека развития умственного, нравственного и религиозного до такой степени очевидна, что нет нужды доказывать это. Важность такого развития признается всеми образованными народами. Для этой цели существует весьма много средств, которые в руках опытных воспитателей содействуют правильному развитию детей. Одни из этих средств, как напр. учебные книги, ученые и литературные сочинения способствуют развитию ума, а другие, определяющие образ жизни и поведения детей, дают направление нравственному и религиозному развитию. Но развитие чувства изящного, или способности сочувствовать всему прекрасному, нередко оставляется воспитателями без внимания, считается чем-то прибавочным и даже лишним в воспитании детей.

Обыкновенно думают, что чувства, или сердечные настроения существуют и развиваются сами собой, без помощи вспомогательных средств, и что вся забота воспитания должна сосредоточиваться единственно на том, чтобы не давать им слишком сильного развития. Такое мнение имеет свою долю правды. Действительно, чрезмерное развитие чувств может иметь вредные последствия. Как тело не может быть названо здоровым и сильным, если оно имеет весьма раздражительную нервную систему при слабой системе костей и мускулов, так и душа не находится в нормальном состоянии, если в ней более господствуют мягкие, сердечные настроения, чем отчетливые мысли и энергические стремления. На человека, в котором преобладает сердце, по замечанию Диттеса, нельзя полагаться, потому что нельзя знать, как при известных обстоятельствах он будет судить и действовать. «Люди, – говорит он, – которых описанием несчастий или назидательными проповедями легко растрогать до слез, или которые восторженно выходят из себя при блеске красоты, истины и добра, далеко не всегда принадлежат к числу лучших людей. Упиваясь некоторое время своим настроением, они наговорят много прекрасных слов, дойдут до похвальных намерений и, при благоприятном случае, решатся даже на какое-нибудь моментальное предприятие; но, как только упоение их прошло, они не трогаются с места и оставляют всё по-старому».

Соглашаясь с мнением Диттеса, нельзя однако не сказать того, что люди без сердца, в которых не развиты чувства, нисколько не лучше тех, в которых преобладает сердце. Нужно заметить, что людей без сердца гораздо больше, чем людей с сердцем. Их всегда можно узнать по их равнодушному, холодному и сухому отношению к жизни. Эти люди всегда отличаются однообразием своих суждений. Если они решаются на что-нибудь, то руководятся в этом случае или тщеславием, расчетом, эгоизмом, или увлекаются к тому другими. Можно заранее предугадать их мысли и наперед сказать, как они поступят в известном случае. Никогда их сердце не соединится с нашим в одном общем сочувствии, которое может иногда сблизить даже с врагом. Недостаток чувствительности мешает им быть приятными и лишает их возможности быть счастливыми. Это «люди без души», как обыкновенно говорят о них.

Понятно само собою, что как чрезмерное развитие сердца, так равно и невнимание к его развитию не должны быть допускаемы при воспитании детей. Что же касается до развития сердца вообще, то правильное его развитие столь же важно и необходимо, как развитие ума и воли. Сердце есть средоточие внутренней душевной жизни. Всё, чему должно совершиться в нас и через нас, должно пройти через область чувствований. Чувства, поэтому, имеют могущественное влияние на умственную и нравственную деятельность человека. В самом деле, что дает уму человека наибольшую силу, красноречию его увлекательность, как не чувства? Что дает возможность посредственным и даже слабым умам убеждать других, как не воодушевление? Что заставляет человека энергически стремиться к совершению благородных поступков, как не сердечное влечение к ним?

Нет сомнения, что первое место в этом отношении принадлежит религиозно-нравственному чувству, которое оживляет ум и придает воле энергию; но это чувство находится в неразрывной связи с чувством изящного, которое нравственно и религиозно по своей сущности и имеет весьма благотворное влияние на жизнь человека. Без чувства изящного человек был бы привязан к земле, к материи, и не возвышался бы духом над грубой чувственностью. Оно пробуждает в нем чистые и возвышенные настроения, укрепляет высшие потребности и стремления, отвлекая взор и мысли его от ежедневной прозы жизни и заставляя его стремиться в чистую и возвышенную область духовных созерцаний, в светлый мир идеалов; оно пробуждает и поддерживает в душе человека чувство свободы, заставляя ее искать удовольствий вне области себялюбия и тщеславия; оно расширяет и улучшает сердце, рождает в нем общественность, устанавливает мирное согласие между нами и нашими ближними и возносит нашу мысль к Богу, как к Высочайшему Творцу природы и духа. Короче сказать: в ком развита истинная любовь к изящному, тот стремится ко всему благородному, высокому и вечному, – в том умолкают низшие побуждения, влекущие человека к чувственным удовольствиям.

Можно сказать, – замечает М.Б. Чистяков, – что один только народ в целом мире понимал во всей полноте значение развития чувства изящного для жизни человека, – это древние греки. Домашняя утварь, посуда, кувшины, могильные урны, лампады, костюмы, щиты, шлемы воинов – всё у них отличалось прелестью линий, стройностью формы. Гимнастика у них назначалась не только для развития и укрепления тела, но и для того, чтобы дать ему красоту, приучить к естественности, легкости и грациозности положений и движений. Необходимую принадлежность воспитания греческого юношества составляли как поэтические произведения знаменитых поэтов, напр. Гомера и других, так равно декламация, пение, игра на лире и флейте. Во время пиршеств греки украшались цветами и виноградными кистями; хозяин и гости перебрасывались импровизациями в стихах; тут же читали стихи и в виде аккомпанемента играли на лире. Религиозные процессии и обряды у них сопровождались изящною торжественностью. Афинская площадь, школы, сады были уставлены статуями богов, богинь, поэтов, философов, героев. Народные певцы греческие, переходя из города в город, из дома в дом, увеселяли греков песнями, в которых пели про старину, про славные события и проч. Даже философы греческие, подобно народным певцам, странствовали по Греции и излагали в изящных стихотворениях свои идеи о Боге, природе, человеке, о нравственных свойствах души, напр. справедливости, великодушии, твердости в несчастиях и т. д.».

В настоящее время, когда после греческого образования прошло уже более двух тысяч лет, когда сделаны такие открытия и изобретения, которые показались бы древним чудесами, когда глубоко исследованы явления природы и души человеческой и когда христианство открыло народам высшие идеальные потребности, всё еще при воспитании не обращается должного внимания на развитие у детей чувства изящного. А между тем это чувство, по своему значению для жизни человека, имеет право на развитие, как чувство и религиозное и нравственное.

Если бы воспитание оставляло без внимания развитие чувства изящного, то оно не достигало бы своей цели. Воспитание должно гармонически развить все силы и способности человека, полученные им от природы, и дать им надлежащее направление. Стремление же к изящному в природе человека, – оно врождено ему. Врожденность человеку отклика на изящное могла бы быть опровергнута лишь тогда, если бы было доказано, что поэты выдумали поэзию, музыканты музыку, живописцы живопись и проч., чтобы заняться таким делом, которое человечество, по своему усмотрению, может отменить или забыть. Может быть и было время, когда человек не имел поэзии, но это время – доисторическое, о котором всякий может говорить всё, что ему угодно. История же показывает нам, что в человечестве явилась прежде всего поэзия и поэты, чем мыслители или исследователи и наблюдатели явлений природы и жизни человеческой.

Врожденность стремления к изящному только людям видна из того, что ни одно животное, при самых точных наблюдениях, не обнаруживает в себе малейшего его следа. Оно не делает различия между красивым и уродливым и равнодушно относится ко всему, что мы называем красотой, а потому никогда не старается придать себе красивый вид или окружить себя прекрасными предметами.

В личной ловкости соперниками человеку являются многие животные. Только в стремлениях к изящному и в создаваемых им изящных искусствах человек единственный и полный хозяин. Если дикарь истязует себя, продевая сквозь нос и губы тяжелые медные кольца; если восточная женщина чернит себе зубы и красит ногти; если персиянин или турок видимо наслаждается музыкой, в которой нашему уху не слышится ничего, кроме режущих слух дисгармонических звуков; то всё это служит выражением у них стремления к изящному. Песни, танцы, цветные наряды, убранство жилищ, искусственное расположение садов и проч. – суть также обыкновенные выражения чувства изящного у отдельных лиц и народов, на какой бы низкой ступени умственного развития ни стояли они.

Впрочем, и в жизни бессловесных животных есть явления, как будто показывающие на существование в них стремления к изящному. Одно из таких явлений представляет нам котенок, играющий мячиком или висячими лентами и усиливающийся поймать их. Другое подобное явление находим между некоторыми птицами. Соловей, напр., если завидит блестящий предмет, спускается со своей ветки прямо к этому предмету, и жаворонок притягивается отражением в зеркале. Но такие явления не служат, однако, доказательством того, чтобы стремление к изящному действительно было присуще животным. Эти явления объясняются очень просто: котенок, играющий мячиком и старающийся поймать его, привлекается к этому его движением, которое представляется ему или мышью или признаком ее присутствия, и он старается преследовать свою добычу; соловей, опускающийся к блестящему предмету, и жаворонок, притягивающийся отражением в зеркале, подчиняются в этом случае действию ослепительного блеска и, может быть, надеются найти себе пищу. Вообще для животных только то хорошо и приятно, что годится им для пищи, питья, помещения, что их греет и дает удобство и простор ходить, бегать, летать, словом, чего требует их организм. Они не испытывают чистого удовольствия, свойственного только людям; только люди восхищаются прекрасными предметами природы и искусства, привязываются к ним, узнают их, когда опять видят, и любят их до страсти.

Если же некоторые из людей бывают совершенно равнодушны ко всему прекрасному, то это объясняется тем, что они хотя и получили от природы необходимые способности для восприятия впечатлений прекрасного, но эти способности остались у них неразвитыми и были заглушены неблагоприятными впечатлениями. Чувство же изящного для своего развития требует благоприятных условий. Известно, что все знаменитые композиторы были дети музыкантов, все знаменитые живописцы были дети живописцев и т. д. Они с раннего детства слушали музыку, видели живопись. Отсюда существуют целые поколения музыкантов и живописцев. Таланта мы не можем привить человеку; но если мы доведем воспитанника до того, что он научится наслаждаться прекрасными произведениями, если эти наслаждения сделаются для него потребностью, то цель наша будет достигнута.

Всё, доселе сказанное, приводит нас к тому убеждению, что чувство изящного должно быть развиваемо в детях. Как же развивать это чувство? Какие для этого есть средства?

Так как чувство изящного возбуждается посредством впечатлений от предметов, действующих на внешние чувства, именно – на зрение и слух, которые служат проводниками изящного в душу, то воспитатели и должны иметь это в виду при заботе о развитии у детей чувства изящного.

Скажем прежде всего о впечатлениях, воспринимаемых зрением, которые имеют влияние на развитие чувства изящного.

К первым впечатлениям, содействующим развитию у детей чувства изящного, относится всё то, что дети видят в тех комнатах, в которых они живут. Поэтому прежде всего необходимо позаботиться о лучшем устройстве детских комнат. Родители и воспитатели, обыкновенно, очень мало обращают внимания на этот предмет; для детей назначаются едва ли не самые худшие комнаты во всём доме или квартире, где-нибудь подальше от гостиной, дабы никто из посторонних лиц не зашел в детскую и не увидел разбросанных там лишних вещей. Но не так должно быть, если взять в расчет условия, от которых зависит правильное физическое, нравственное и эстетическое развитие. Имея в виду это последнее развитие, мы заметим только, что в комнатах, в которых живут дети, должно быть всегда чисто, опрятно и светло. Опрятные и светлые комнаты производят на детей самое лучшее впечатление; они для них то же, что улыбающиеся лица. Прекрасным и притом дешевым украшением детской комнаты могут служить цветы; только не нужно оставлять их в этой комнате на ночь, если дети в ней спят, так как цветы ночью выделяют из себя вредные испарения.

При этом необходимо позаботиться, чтобы опрятность сделалась второю природою детей; для этого весьма полезно приучать их к некоторой самодеятельности в этом отношении, напр. дети сами могут мыться, чесаться, мести полы, вытирать пыль и т. п. Со временем, когда они подрастут, у них и тетради, и книги, и работы, и рукоделия будут более или менее безукоризненны. Если же в дитяти замечается небрежность по отношению к опрятности, то, чтобы отучить его от этого, лучше всего поднести его к зеркалу и показать, как много теряет его наружность от неопрятности. То же самое можно делать, чтобы отучить детей от гримас и резких телодвижений, которым они научились от кого-либо из лиц, их окружающих. Полезно также приучать детей всегда просто и к лицу одеваться. Привычка эта, развивая в детях чувство изящного, внушает им уважение к своему человеческому достоинству, некоторую благородную смелость в обращении и содействует приобретению ловкости и грации телодвижений; только всегда нужно иметь в виду приспособление одежды к играм и занятиям детей. Не нужно при этом забывать и природных свойств детей. Известно, что девочки щедрее наделены от природы чувством изящного, чем мальчики. Они даже в детстве любят чистоту, чувствительны ко всему, что может возбуждать отвращение, с ранних лет приобретают скромность в манерах, умеют придать себе грациозность и ловкость в обращении даже в том возрасте, когда молодой человек еще не ловок. Но, к сожалению, эти природные свойства девочек иногда искажаются тем, что их внимание обращают на наряды и вообще на пустые украшения. Сравнительно слабее наделены чувством изящного мальчики; но за то оно гораздо реже в них искажается, чем у девочек.

Далее, прекраснейшим материалом для развития у детей чувства изящного служат произведения и явления природы. Будучи выражением бесконечной силы, мудрости и гармонии, природа представляет нам бесконечное разнообразие предметов прекрасных и величественных. Цветущий луг, зелень, отраженная в чистой зеркальной воде, разбросанные по холмам домики, ясное звездное небо, блеск солнца в каплях воды и проч. – всё это своим игривым разнообразием или величием производит на нас приятное впечатление, возбуждает и удовлетворяет чувство изящного. Нам нравится также согласное соединение цветов в букете или венке, красота деревьев, рек, гор, степей и проч. Точно также в человеке мы любуемся свежестью лица и согласием во всех чертах его, стройностью в движениях, крепостью, здоровьем и физической силой; если этот человек наделен к тому же умом, выразительными глазами, а также выразительною речью, то он еще более производит на нас приятное впечатление.

Влияние явлений и произведений природы на детей начинается с первой деятельностью чувства зрения; только впечатления зрения у них бывают иные, чем у взрослых людей, и чувство изящного в разные возрасты человека проявляется различным образом. Поэтому при развитии этого чувства необходимо обращать внимание на различие детских понятий о прекрасных свойствах в предметах. То, что дети называют прекрасным, может быть вовсе не прекрасно для нас. Испытываемое детьми удовольствие при взгляде на те или другие предметы, можно сказать, имеет характер чувственного ощущения. Им нравится всё яркое, блестящее, разноцветное, фантастическое; они любят украшать себя цветами, ожерельями и разного рода погремушками. В этом отношении они подобны народам, оставшимся до сих пор в диком или полудиком состоянии. Замечательно при этом, что они поражаются блеском и красотою какого-либо отдельного предмета, но не в силах уловить целого, постигать гармонию. Величественная красота, по нашим понятиям, предполагает одно общее впечатление, одно целое, составившееся в нашем уме из всех предметов, вызывающих в нас чувство восторженного удивления. Этого мы никогда не встретим у детей. Для нас тот предмет прекрасен, в котором находится полная гармония между его идеей и формой, а для них в этом смысле красоты вовсе не существует. Подробности, каждая отдельно, производят на них, свое впечатление, но понятия о целом им недостает. Они сами составляют собою собрание отдельных чувствований и свойств; всё в них бессвязно, разбросано: радость и печаль, добро и зло, склонности и отвращения. Детский возраст походит на раннюю весну, чарующую наше зрение самыми веселыми оттенками, но представляющую все предметы порознь, без всякой связи между собою. В это время мы видим и свежую зелень, и сухие ветки деревьев, с особенною резкостью оттеняемые зеленью, и красивые цветы, и голую землю. Подобно тому, как весною бывает холодно, бывает жарко, но нет продолжительной приятной погоды, так точно и в детях не может установиться прочное состояние душевного спокойствия. Это состояние образуется мало-помалу под влиянием времени и размышления.

Хотя дети не могут, подобно взрослым людям, вполне понимать красоту явлений и произведений природы, но тем не менее они находят в ней множество удовольствий, которые мало-помалу развивают в них способность постигать всё ее очарование. У некоторых детей даже с младенчества пробуждается сочувствие к произведениям природы. Так, напр., рассказывают, что Линней, шведский натуралист, будучи еще колыбельным младенцем, высказывал внимание и сочувствие к растениям. Когда он начинал чего-нибудь беспокоиться и плакать, ему давали ветку или цветок, и он успокаивался и начинал улыбаться. Дети, в особенности живущие в деревне, с особенною любовью смотрят на маленьких насекомых, животных и птичек, с которыми могут играть; они любят бывать в саду, на огороде, в поле, в лесу, любят сажать семена, копаться вокруг растений и т. п. Всё это само собою, без всякого усилия с их стороны и со стороны воспитателей, производит глубокое впечатление на их душу и вызывает в них сочувствие к природе. При таком отношении детей к природе, воспитатель имеет множество случаев действовать на развитие в них чувства изящного. В беседе о природе он укажет им на стройное соответствие частей в растениях и животных, на красоту сельских видов, на нежность и стройность очертаний в пере птицы, в крыле бабочки, в листе дерева, на прелесть красок и оттенков в зелени, в голубом небе, в прозрачной воде и проч. Узоры, какие на стекле рисует мороз, сияние солнца в снежинках инея, вид белого, покрытого снегом поля, – всё тут может напоминать о прекрасном.

Летняя прогулка с детьми по лесу и полю считается полезной для их здоровья и приятной, но она вместе с тем должна быть и поучительной для них. Пусть дети рвут цветы, плетут из них венки, подбирают букеты и украшают ими свой незатейливый наряд. Только прогулка детей не должна быть обращаема в классный урок. Многие воспитатели, при излишней заботливости о развитии детей, во время прогулок с ними, беспрерывно говорят им: посмотри на то, посмотри на это; они считают занимательным для детей всё то, что для них самих занимательно; между тем было бы лучше, если бы воспитатели обращали внимание на то, на чем сами дети останавливаются, что интересует их и привлекает, что они сами считают прекрасным. В этом случае на все детские вопросы должны быть даваемы ответы ясные и определенные, с указанием на те стороны в предметах, которых сами дети не замечали, дабы таким образом увеличивать занимательность предмета. После этого можно переводить беседу и на другие предметы, на которые дети почему-либо не обращают внимания. Несомненно, что дети, под влиянием беседы воспитателя, заинтересуются и такими предметами, которые они прежде упускали из виду, потому что многие из предметов природы не той, так другой стороной имеют доступ к их душе.

Заметим при этом, что дети вообще любят цветы. Эта любовь их может быть направлена к занятию цветоводством. Пусть дети сажают цветы, поливают их и ухаживают за ними. Это занятие развивает в них вкус и понимание относительно гармонии цветов или красок и приучает их видеть в произведениях природы символы, или знаки нравственных качеств человека. Так, напр. темно-пурпуровые пионы, гранаты и полные розы служат нам символами царственного великолепия; нежные, темные цвета полузакрытых фиалок, анютиных глазок – символами скромности. Белая лилия – символом невинности и проч. С развитием понимания этого аллегорического языка, в детях развивается чувство изящного. Кроме того, забота о цветах имеет нравственное значение. Оказывая любовь, защиту и участие цветку, дитя вместе с этим привыкает подобным образом относиться и к людям.

5-е

Субботники не хотят верить нашему св. евангелию, которое ясно и определенно повествует о Спасителе мiра, Господе нашем Иисусе Христе, так что нельзя из него не видеть, что Иисус Христос есть тот самый Мессия, которого ожидали на землю все ветхозаветные праведники и которого тщетно ожидают теперь субботники с евреями; потому что в евангелии наглядно указывается, что все пророчества о Мессии точь-в-точь сбылись на Иисусе Христе и что Он есть истинный Бог и истинный человек, или одно лице – Богочеловек, Искупитель рода человеческого. Почему же субботники не верят св. евангелию? – Единственно по своему упорству. Они не хотят читать св. евангелие, не хотят даже в руки взять, по жидовскому своему фанатизму. Но если бы они внимательно и без всяких предубеждений прочитали всех четырех евангелистов, то не могли бы не поверить истине св. евангелия, потому что нужно отказаться от здравого смысла, чтобы не поверить таким свидетелям, каковы св. евангелисты. Все четверо, Матфей, Марк, Лука и Иоанн, писали св. евангелие в разное время и в разных местах, а между тем написали его совершенно согласно, без всяких разноречий; и хотя все они были люди простые, неученые, но верно и точно изложили то, что самолично видели и слышали и что святой Дух внушал им. И св. евангелие, написанное этими неучеными, но богодухновенными мужами, столь сильно и могущественно, что покорило вере христианской вселенную: во всю землю изыде вещание апостолов Христовых, и в концы вселенныя глаголы их (Пс.18:5). Да и неудивительно, потому что учение евангельское есть учение не земное и человеческое, а небесное и божественное, – учение в высшей степени нравственное и совершенно согласное с духовными потребностями человека. Что может быть выше и нравственнее, наприм., следующего евангельского учения: любите враги ваша, благословите клянущия вы, добро творите ненавидящим вас и молитесь за творящих вам напасть (Мф. 5:44), – или, что ближе к душе человека и естественнее разумению его, как не наставление евангелия: якоже хощете, да творят вам человецы, и вы творите им такожде (Лк. 6:31). Ведь так учить мог только сам Бог, или Единородный Сын Божий, положивший свою душу за грешных людей, Своих оскорбителей, и создавый сердца человеческия (Пс.32:15). Но могли ль сами евангелисты, простые рыбаки, преподать мiру столь высокое учение, если б св. Дух не внушал им его именно так, как они лично слышали о нем от самого Господа Иисуса Христа?!

Субботники, при столь очевидных признаках истины св. евангелия, не хотят верить ему, несмотря на то еще, что оно засвидетельствовано целыми веками и народами: не ясно ли выходит, что они намеренно закрывают себе очи и добровольно остаются в своем неразумном упорстве и фанатизме, влающеся и скитающеся всяким ветром учения, во лжи человечестей и в коварстве козней лщения (Еф.4:14). А вы, православные христиане, будьте тверды и недвижимы от упования благовествования, еже слышасте, проповеданное всей твари поднебесней (Кол.1:23), с благоговением преклоняйтесь пред св. евангелием, и с любовью целуйте его, как залог вечного нашего спасения. Аминь.

6-е

Субботники отвергают, подобно воскресенникам, св. иконы и особенно животворящий крест Христов. – Они говорят, что Бог строго запретил людям рукотворенные образа, и обыкновенно указывают на следующие слова писания: не сотвори себе кумира, – не сотворите себе образов рукотворенных, ниже изваянных, – не сотворите себе самим подобия ваяния мужеска пола, или женска (Исх.20:4; Лев.26:1; Втор.6:16). – И: кому уподобисте Господа, и коему подобию уподобисте Его (Ис.40:18)? Но мы спросим субботников, – что такое значит, что вот здесь запрещает Бог рукотворенные образа, а в других местах писания повелевает делать рукотворные образа? Так пророку Моисею Он ясно заповедал сделать херувимы в скинии свидения, и золотые, и чеканные и вышитые на завесах скинии (Исх.25:18–20); также Им заповедано и Соломону украсить новосозданный храм многими, большого размера, херувимами (3Цар.6:23–28). И опять, как понять, что в одном и том же месте св. писание говорит: рукотворное проклято есть, и – благословенно древо, им же правда бывает? Нельзя ли видеть из этого, что, когда Бог запрещает образа, тогда запрещает Он собственно идолов, бездушных истуканов, которых язычники почитали за самое божество и дальше которых они не простирали своих мыслей, желаний и молитв; и когда Бог сам повелевает творить образа, тогда повелевает Он священные изображения, или св. иконы, каковыми и были у евреев херувимы и другие; так же и проклятым деревом св. писание называет идолов, а благословенным св. иконы. Кроме херувимских образов, у евреев были еще образа престола небесного и самого Бога: храм их был образом престола небесного, а кивот завета был образом самого Бога, которые устроены по воле же Божией (1Цар.1:3,4; 2Цар.6:2; Исх.25). Субботники говорят еще, что хотя у евреев были священные образа, но кланяться этим образам не велено было. – Но как же не велено-то, когда из писания мы видим, что Моисей и Аарон поклонялись пред скинией и херувимами в ней и пред ковчегом: и прииде Моисей и Аарон пред двери скинии свидения, и падоша ниц (Исх.20:6); псалмопевец Давид говорит: вниду в дом Твой, поклонюсь к храму святому Твоему (Пс.5:8); так же и сынове Израилевы видяху сходящ огнь и славу Господню на дом (храм Соломонов), и падоша ниц на землю, и поклонишася (2Пар.7:3). – Не велено было кланяться идолам, а не св. образам; об идолах сказано: не поклонишися им и не послужиши им; а св. образам не только велено было кланяться, но и служить пред ними, или чтить их возжжением пред ними светильников и курением фимиама: и егда вжигает Аарон светило с вечера, да кадит пред ним (ковчегом) (Исх.30:8). Видите ли, христиане, что употребление св. икон и почитание их поклонением, возжжением пред ними светильников и каждением, заповедано еще в древности самим Господом Богом, и нет ни малейшего основания сомневаться в том, что всё это законно и благочестно соблюдается и в православной нашей церкви, – и тем более, что сам Спаситель наш Иисус Христос, св. апостолы и первенствующие христиане ходили для молитвы в храм Соломонов, где были образа херувимов и где горели пред образами светильники и курился фимиам. –

Этот пример для нас христиан – неоспорим и непреложен. И мы, православные, воздавая достодолжное почитание св. иконам Господа, Богоматери, ангелов и святых угодников, не боготворим их, т.е. – не почитаем самые иконы за Бога, – нет, а поклоняясь пред ними, своими мыслями и сердцем возносимся к тем лицам, кои на них изображены и к коим собственно мы и относим свое почитание. Аминь.

В виду небывалого доселе у нас сочувствия, высказываемого Россиею турецким славянам и охватившего все без изъятия классы народа и общества, литература наша, как духовная, так и светская, сообщавшая прежде известия об этом сочувствии, теперь в числе вопросов ставит и такой вопрос: «где истинный источник нынешнего общественного возбуждения в пользу славян?» Посмотрим, как решается этот вопрос.

Перед нами два номера: один духовной газеты, а другой светской. Берем духовную газету. В передовой статье «Церковного Вестника» (№ 34), профессор Барсов, задаваясь вопросом: «можно ли нам не любить братьев славян?» – говорит: «мы присутствуем при чудном и величественном явлении – при могучем и грозном подъеме народного русского духа, – того духа, который был источником всего великого и славного в нашей истории, который спасал престол, честь и благо отечества и в усобице князей, и в эпоху татарского владычества, и в годину нашествия иноплеменных». Где же источник этого явления? Отвечая на этот вопрос, г. профессор замечает: «русский человек есть по преимуществу человек чувства и порыва религиозного. Давно уже и не нами сказано, что русский народ – самый религиозный в мiре. Он если и не сознаёт, то чувствует, что «аще кто о своих, паче присных, не радит, веры отвергся и невернаго горший есть»; а он знает, что южные славяне его не только единокровные, но и единоверные братья, которым он обязан величайшим своим благом – православием».

Светская газета «Неделя» (№ 30), желая указать на истинный источник сочувствия русского общества славянам, говорит: «материал для этого сочувствия существует в России издавна; это, с одной стороны, политические традиции, а с другой – единство религии. Первые заставили наше правительство еще в прошлом году торжественно заявить, что «сочувствия России к славянам не могут быть принесены в жертву никаким европейским союзам»; второе заставляет массу народа видеть в славянах своих братьев по Христу и во имя религии сочувственно отзываться на их страдания от неверных. Но и то и другое есть не более, как благоприятные условия для развития сочувствия, – условия, конечно, очень важные, но по самому существу своему чисто отрицательные, пассивные».

Выходит, что не в этом заключается истинный источник общественного возбуждения. Где же он? Кто явился положительным, активным двигателем, кто воспользовался благоприятными условиями и расколыхал эту громадную многомиллионную массу? На этот «истинный источник, активный двигатель» указывает «Неделя»; но только она сама не знает, как назвать его. Вот ее слова: «не все в России знают, где истинный источник нынешнего ее одушевления; и в этом нет ничего удивительного, потому что этот источник вовсе не такого рода, чтобы в него можно было ткнуть пальцем и сказать: «вот он». Этот источник – нечто такое, для чего не найдено еще вполне точного названия; это – то особенное настроение интеллигентной части общества, которое начало замечаться в России всего каких-нибудь два года назад и которое мы назвали однажды сознанием необходимости самобытного национального направления в разных сферах деятельности».

На это мы скажем, что источник, найденный «Неделею», не вызвал бы такого дружного и единодушного сочувствия к славянам, какое обнаруживается теперь у нас повсюду.

Мы признаём главным источником нынешнего общественного возбуждения религиозную идею, которою воодушевлен теперь русский народ, жертвующий и своим достоянием, и жизнию в пользу славян. На это есть множество фактов. Отметим важнейшие из них. Вот напр. отправляется в Сербию из Москвы, Киева и других городов партия добровольцев для борьбы с врагами веры Христовой; эта партия главнейшим долгом своим считает помолиться Богу и выслушать напутственный молебен. Многочисленное стечение народа, провожая этих добровольцев, осеняет их крестным знамением и благословляет в путь-дорогу словами: «Дай Бог вам успеха, защитники святого Креста!» Вот отправляется походной лазарет на театр военных действий; лица, сопровождающие его, получают благословение Церкви и напутствуются иконами. Вот сестры милосердия решаются посвятить свою жизнь на уход за больными и ранеными воинами, сраженными в борьбе с неверными; они спешат в храм Божий, и после молитвы в нем со знаменем креста идут на ратные поля облегчить страдания новых мучеников за Христа. Вот служится в церкви или на площади молебен за победы славян или панихида за убиенных во брани с неверными, и русский народ, без различия званий, состояний, полов и возрастов, спешит на общественную молитву. Вот приходские священники или члены славянского благотворительного комитета приглашают доброхотных дателей к пожертвованиям, и многие из жертвователей, опуская в кружку свою лепту, осеняют себя крестным знамением и говорят: «помоги им (славянам), Господи! Дай-то им, Господи!» Слова: «в пользу славян» не производят на народ особого впечатления; слова же: «в пользу христиан, страждущих от турок», «в пользу христиан, сражающихся с турками за веру Христову», или: «на раненых и на сирот христиан, убитых турками» – производят на него особенное впечатление. Пастыри церкви, говоря слова и речи народу, в которых изображают бедственное положение страждущих славян, наибольший успех в сборе пожертвований имеют в том случае, когда указывают на них, как на мучеников за веру Христову. В России всё теперь слилось в одно чувство, в одну молитву за славян.

Видя в нынешнем движении русского народа проявление религиозной идеи и сознавая, что в деле помощи славянам более других могут помочь представители религии – пастыри церкви, литература наша, как духовная, так и светская, призывает духовенство руководить христолюбивым движением нашего народа. «Поспешите помощью несчастным», – говорит духовная литература, обращаясь к пастырям церкви. «Пусть простой, темный народ, – говорит светская литература, – в церквах услышит то воззвание, на которое всегда охотно откликнется русский народ: «пожертвуйте, православные, на всемiрную свечу Господу Богу! Всемiрная свеча, которую хочет загасить Европа, это – славянская семья, добрая, угнетенная, мягкая, словно восковая свеча, тающая от враждебного европейского дуновения. Пожертвуйте же, русские люди, на всемiрную свечу!»⁴⁵

Пастыри церкви дружно отзываются на этот благой призыв. Они и сами жертвуют свои столь дорогие им рубли на «всемiрную свечу» и убеждают к пожертвованиям на этот предмет и своих прихожан. Но не теперь только они принимают деятельное участие в помощи славянам; еще с самого начала восстания славян против турецкого ига, они горячо приняли к сердцу их нужды. В одной редакции «Церковного Вестника» собрано в течении десяти месяцев 17000 рублей и из одной рязанской епархии прислано 7000 р. В редакцию «Церковно-Общественного Вестника» прислано от духовенства еще до августа месяца слишком 3000 рублей. В курскую духовную консисторию до 1-го августа поступило пожертвований, собранных духовенством, до 13000 рублей. Считая излишним приводить все цифры пожертвований, какие делаются со стороны духовенства и руководимых им прихожан, мы скажем вообще, что эти пожертвования в пользу страждущих славян бесчисленны. К тому же трудно подвести итог всем пожертвованиям, потому что они посылаются не только в консистории, но и во все славянские комитеты, а также в редакции газет и журналов, открывших у себя прием пожертвований, или прямо отправляются в Белград на имя высокопреосвященного митрополита сербского Михаила, или на имя «отдела общества Красного Креста».

Обширная и многоплодная деятельность духовенства в пользу славян известна всем и каждому, кто читает газеты. В самом деле, что говорят нам газеты об отношении духовенства к славянскому делу? Берем ли мы столичную газету или берем провинциальную – и в той и в другой находим сочувственный отзыв о деятельности духовенства по этому делу. Так, в петербургской газете «Новое Время», г. Ор. Миллер, говоря о том, что в настоящую пору все без исключения слои нашего общества откликнулись на братский призыв от наших угнетенных единоверцев, замечает: «самый обильный и постоянный сбор, идущий в пользу страждущих славян, это – сбор церковный, неустанно производимый не только по городам, но и по селам и деревням, при теплом участии, принятом нашим белым, по преимуществу уездным и сельским, духовенством». По поводу этого «Церковно-Общественный Вестник» говорит: «теплое участие сельского и уездного духовенства в этом деле справедливо заслуживает ему величайшую честь и самую глубокою благодарность славянства и всей православной России».⁴⁶

В Петербургской газете, конечно, говорится об участии духовенства в сборе пожертвований на славян, выразившемся на севере России. Посмотрим, как выражается это участие на востоке России. В корреспонденции из Казани от 28 августа, напечатанной в «Церковно-Общественном Вестнике» (№ 97), между прочим, читаем следующее: «духовенство казанской епархии с самого начала балканской смуты энергично возбуждало своих пасомых к пожертвованиям в пользу братьев – многострадальных славян. Кроме теплых воззваний, казанское, особенно сельское, духовенство собственным примером показывало, как нужно любить своего ближнего и помогать ему. Оно уделяло из своих тощих карманов последние рубли на святое дело. Слышно, что всех пожертвований от духовенства казанской епархии и прихожан поступило в здешнюю духовную консисторию до 8 тысяч рублей. Такая солидная цифра добровольных приношений тем более заслуживает внимания, что казанское духовенство обеспечено в материальном отношении весьма скудно».

Такое же участие духовенства в сборе пожертвований на славян выражается и в юго-западном крае. В одной корреспонденции из этого края говорится следующее: крестьянские общества селений и местечек относятся с истинно-братским сочувствием к положению славянских народов, изнемогающих от неслыханного варварства турок; руководит же ими в этом деле духовенство. Вот подлинные слова корреспонденции: «местное духовенство, проникнувшись до глубины души мученическими воплями страдальцев, на время забыло свои домашние интересы и явилось горячим проповедником христианских чувств к своим кровным братьям. Нет того богослужения, чтобы священник, перед выходом из церкви, не распространялся пред крестьянами о жестокостях варваров и страданиях христиан. И нет той частной сходки крестьян в селе, при которой бы не присутствовал священник, приглашая своих прихожан к пожертвованиям». Далее говорится, что церковные кружки, назначавшиеся прежде лишь для сборов на нужды церкви, теперь обращены в пользу балканских славян. Каждый священник селения или местечка, избрав из среды своих прихожан человека честного и назначив при нем грамотного мальчика, для записывания пожертвований, рассылает их по всем концам своего прихода, с кружкою в руках, для испрошения посильных приношений. Всё собранное, при посредстве священника, отсылается куда следует⁴⁷.

Подтверждение известий корреспондента из юго-западного края мы находим почти в каждом № «Киевлянина». Здесь, с одной стороны, говорится о том влиянии, какое имеет духовенство на народ, когда объясняет ему положение страждущих славян и приглашает к пожертвованиям, а с другой – воздается ему благодарность за его деятельное участие в деле помощи славянам. Из списков пожертвований, печатаемых на страницах этой газеты и в отдельных приложениях, видно, что сбор, производимый при участии духовенства, достигает значительной цифры.

Берем ли мы «Одесский Вестник» – и там находим такие же известия о деятельности духовенства, как и в других газетах. «Не много нужно труда каждому из местных деятелей, – говорит корреспондент «Одесского Вестника», – чтобы сделать с народа сбор в пользу славян. В числе таких деятелей ближе всех стоят к народу наши сельские священники. Стоит только сельскому священнику сказать прихожанам с церковной ли то кафедры или при случае слово о положении братьев славян, страждущих под турецким игом, и пригласить к пожертвованиям, и народ дружно дает свою посильную лепту⁴⁸.

Кроме всего этого, есть известия, что некоторые причты по примеру служащих в различных сферах общественной деятельности, решили жертвовать в пользу страждущих славян Балканского полуострова по одному проценту со всех своих доходов, не исключая и жалованья. А из других известий видно, что некоторые лица из белого духовенства даже сами лично решились ехать на театр военных действий, чтобы послужить святому делу славян – одни пастырским служением, а другие оружием. Так, в «Церковном Вестнике» говорится, что 5-го сентября отправился в Сербию со своею женою протоиерей города Острова, псковской губернии, чтобы служить в походной церкви, предавать земле тела убитых христиан и с св. крестом в руках воодушевлять сербское воинство на битву с мусульманами. При отъезде о. протоиерей сказал слово, в котором между прочим высказал, что его побудило ехать в Сербию тоже самое сочувствие, какое обняло весь русский народ. Духовенство и горожане провожали о. протоиерея с полным воодушевлением⁴⁹. В «Сыне Отечества» пишут, что псаломщик полтавской Сретенской церкви, 20 лет от роду, оставив очень выгодное для себя место и уволившись из епархиального ведомства, отправился на свой счет в Белград, чтобы поступить волонтером в ряды сербского войска, для защиты православных христиан. Примеру его последовали еще шесть молодых людей в Полтаве.

Из всего сказанного нами следует, что духовенство относится к славянскому делу с самым теплым участием.

Но, несмотря на всё это, есть однако люди, которые, стараясь набросить тень на духовенство, упрекают его в равнодушии к славянскому делу. Вот что мы читаем в фельетоне «Киевлянина», под заглавием «Уездные толки»:

Входит однажды член приходского попечительства в дом протоиерея одного уездного города и говорит ему:

– Я к вам, отец протоиерей, с просьбой: позвольте в следующее воскресенье пойти по церкви с кружкой для сбора на раненых.

– Не могу; это нам не разрешено.

– Да ведь сбор давно уже Высочайше разрешен.

– Об этом нам не сообщали.

– Да по другим же городам сбор производится.

– Полагаю не духовенством.

– Уж не знаю, наверно, кем, – но и священники в церквах читают воззвания.

– Вольному воля.

– И попечительство наше согласно произвести сбор в церкви.

– Это не его дело. Мы потолкуем об этом с церковным старостой.

– Потолкуйте, батюшка; а в церкви скажите народу слово, перед обедней, как Златоуст делал; а мы и пойдем меж народом.

– Нельзя – я вам сказал. Да теперь и народу нет в церкви – пора рабочая.

– Ну вы сами пожертвуйте что-нибудь.

– Теперь не могу.

– Что вы, батюшка!

– А вы что? Понуждать никого не подобает. Не хочу – и конец. Это не ваше дело.

Редакция «Киевлянина», печатая этот разговор, сделала такое примечание: «судя по тому, что вокруг нас творится, мы полагаем, что автор несколько пессимистически относится к делу» (№ 99-й). А в следующем за тем № (100-м) в передовой статье «Киевлянин» прямо говорит, что «автор некрасивых картинок, вследствие минутного, случайного раздражения, в закопченные очки посмотрел на действительность». Мы с намерением выписали этот разговор целиком, чтобы наши читатели могли видеть всю его несостоятельность относительно правды и самого тона, в каком он передается.

Затем, в других светских изданиях, а также и в устных разговорах приходилось встречать неблагоприятный отзыв о духовенстве, будто бы холодно относящемся к делу славян. Лица, высказывающие такие отзывы, или указывали прямо на епархии, или, не именуя их, заявляли, что не всё духовенство сочувственно относится к славянам. Они говорили, будто в одних епархиях духовенство не делало никаких воззваний и приглашений к пожертвованиям, а в других – не служило, по просьбе общества, панихид за убиенных на брани и молебнов за победы славян. Мы не будем указывать епархий, на которые сыпались упреки, а скажем, что из этих же епархий мы читали корреспонденции совершенно противоположного свойства, в которых говорится о горячем участии, принимаемом духовенством в славянском деле. Что же касается до того, будто не всё духовенство сочувственно отзывается на нужды славян, то это ничем не оправдывается; факты и вблизи нас и вдали от нас говорят совсем другое. Не распространяясь более об этом предмете, мы заметим только, что лица, высказывающие такие взгляды, никогда не интересовались распоряжениями епархиальных начальств, помещаемыми на страницах духовных изданий, и пожертвованиями, собранными духовенством, о которых они, как видно, ничего не знают. Кроме того, подобные лица, вероятно, закрывают глаза, когда приходится читать известия светских газет о том деятельном участии, какое принимает духовенство в положении славян.

Заканчивая свои заметки об отношении духовенства к славянскому делу, мы хотим обратить внимание еще на один вопрос: должно ли русское духовенство, столь горячо принявшее к сердцу дело креста Христова в борьбе с мусульманством и уже оказавшее ему большие услуги, считать свою деятельность оконченной и успокоиться, слушая только и читая известия о ходе борьбы христиан с неверными? Нет, – не такова мысль архипастырей, призывающих духовенство к участию в этом святом деле, не такова мысль и самих пастырей, откликающихся на этот призыв. Архипастыри, как мы видели в предыдущей статье, высказывают ту мысль, чтобы духовенство своими пастырскими убеждениями располагало прихожан к пожертвованиям до тех пор, пока окончится борьба славян за освобождение от турецкого ига, и не останавливалось бы в то время, когда в этих пожертвованиях ощущается наибольшая потребность. Так точно понимают свою высокую нравственную задачу по отношению к славянам и пастыри церкви, не ослабевающие в своей деятельности в их пользу. Но только они сознаю́т, что для большего успеха их деятельности среди прихожан не достает в настоящее время очень важного условия, именно не достает брошюры-книжки о балканских славянах, которая помогла бы народу ближе ознакомиться с славянством.

Теперь священники говорят слова и речи своим прихожанам, в которых излагают бедственное положение славян, при разных случаях: то в храмовые праздники, то в день памяти какого-либо святого, то после панихиды или молебна за славян, то прямо на тексте: блажени милостивии, яко те помилованы будут. Другие священники или сами лично или при участии причта по вечерам, в народных школах, куда собираются прихожане, читают им газетные известия о зверствах турок.⁵⁰

Но как слова и речи, так и газетные известия всегда более или менее отрывочны и не представляют вопроса во всей ясности и полноте. Вследствие этого является сильная потребность в отдельной книжечке, в которой бы языком общедоступным и преимущественно для крестьян изложена была история угнетения славян, обстоятельства, как предшествующие, так и сопровождающие войну, жестокости и изуверства, какие употребляют турки по отношению к христианам. Интерес к такой книжечке в нашем простом народе огромный, между тем он принужден довольствоваться по этому предмету только сведениями, сообщаемыми священниками, и всякими темными слухами, почерпаемыми Бог знает из каких источников.

Нередко простолюдины спрашивают: «где те места, где губят христиан, далеко ли от Иерусалима? Правда ли, что святую гору Афонскую взяли турки в плен?» Если бы существовала указываемая нами книжечка, то подобных вопросов меньше бы приходилось слышать. Не нужно забывать, что по селам теперь уже очень много грамотеев, есть умеющие читать школяры. Стало быть, есть много охотников почитать что-нибудь интересное. Нет сомнения, что книжечка с простым и понятным изложением славянского вопроса имела бы огромный круг читателей в среде простого народа и принесла бы несомненную пользу.

Кроме того известно, что наш простой народ любит слушать и читать что-либо «божественное». Одна из любимейших книг, столько веков читаемых народом – это Четья-Минея. Страдания мучеников отдаленных времен христианства особенно трогают сердце народа и воспитывают его религиозное чувство. Но вот он открывает книжку и к удивлению своему узнает, что жестокие гонения на христиан возобновились, и в наше мирное время являются мученики за веру Христову. «Такая книга, – говорит «Церковно-Общественный Вестник» (№ 92), – будет драгоценною книгою для народа и, отвечая коренной особенности его духа, будет иметь высоковоспитательное значение, и с тем вместе будет представлять собой лучшего проповедника и миссионера славянской идеи». А пастыри церкви, особенно уездные и сельские, с душевным удовольствием распространят ее в народе, как книгу содействующую им в выполнении высокой нравственной задачи по отношению к славянскому делу.⁵¹

И. Л.

В то время, как наши архипастыри, лица монашествующие и белое духовенство, проникаясь живейшим сочувствием к бедствующим единоплеменным и единоверным нам славянам, употребляют все доступные меры к облегчению их страданий и поддержанию их мужества, принося пожертвования от себя и возбуждая в народе горячее усердие к посильным приношениям, в то время, когда это истинно-евангельское стремление, со дня на день усиливаясь и проявляясь в самых разнообразных формах, невольно увлекает за собою живущих среди русского народонаселения пасторов протестантского исповедания, даже раввинов еврейских, и располагает их с своей стороны оказывать помощь бедствующим единственно во имя прав человечества и непререкаемой справедливости, – в это самое время посмотрим, что делает святой отец католической церкви, величающий себя преемником ап. Петра, даже наместником самого И. Христа на земле, почти девяностолетний старец, непогрешимый папа Пий IX.

По свидетельству Ватиканской хроники (Gazzetta d’Italia), сообщенному от 14 августа, святой престол ввиду Русского движения, угрожающего Востоку, отправил категорические и весьма настоятельные инструкции нунцию в Вене, апостолическому викарию в Константинополе и епископам, имеющим епархии в оттоманской империи, в которых указывает им, что, на основании самых формальных сведений, полученных в Риме, южно-славянское движение против Турции нисколько не самостоятельно и не вытекает из истинных нужд и стремлений этих народов, но составляет следствие интриг России, которая желает овладеть Константинополем и утвердить в нем свое владычество, чтоб уничтожить церковь Христову, заменив ее фотиевским расколом и поклонением грубой силе, что поэтому необходимо отказывать во всяком покровительстве, поддержке, прямом содействии этим вероломным и разрушительным намерениям. Вследствие этого католики турецкой империи приглашаются совершенно воздерживаться от движения, вовсе не славянского, но московского и схизматического, которое безнаказанно водружает в настоящий момент знамя греческого раскола, бросая оскорбление папе и католической Европе в своих прокламациях и газетах. Не может быть большого несчастья, – говорит святой отец, – как успех этих адских намерений; торжество схизматического креста, воздвигнутого на Босфоре, было бы истинною гибелью для церкви, для Европы и для цивилизации. Католические епископы и священники должны, всеми мерами убеждения, просвещать введенных в соблазн и заблудшихся верных и показать им, что дело идет не об освобождении восточных христиан от мусульманского ига, а о подчинении их русскому игу, несравненно более тяжкому и более опасному. Епископы и священники обязаны отвращать верных от великого возмущения против власти султана и довести их до того, чтоб они положили оружие, поднятое ими за дело, которое не составляет ни дела папы, ни дела церкви, ни дела национальности и свободы, но лишь дело Петербургского Царя и фотиевского раскола. Ввиду громадной опасности, которою Россия, в союзе с революцией, угрожает церкви и мiру, обязанность всех католиков – собраться вокруг амвона правды и бороться всеми находящимися в их власти средствами против московского и схизматического движения, ложно называемого славянским.

Таково содержание инструкций, сообщенных духовным представителям святого престола и католической веры, как в Турции, так и в странах, пограничных с оттоманской империей.

Было время, когда папы старались двинуть целую Европу против поклонников Магомета, овладевших восточными христианскими странами; около 200 лет они всюду рассылали проповедников крестовых походов в святую землю, изливая свои благословения на тех, которые становились под знамя креста, и поражая проклятиями тех, которые отказывались от этого подвига или замедляли в исполнении данных на то обещаний. Никакие неудачи и потери крестоносцев в святой земле не могли ослабить ревности пап к возбуждению новых и новых крестоносных ополчений. Что лежало в основании этой ревности? Папы, через крестовые походы европейцев на востоке, успевали удалять от себя воителей, опасных для их могущества, забирали под свою опеку движимое и недвижимое имущество ополченцев и утверждали свою неограниченную власть над христианскими странами Европы, обращая владетельных особ в своих покорных слуг; а в то же время они мечом крестоносцев распространяли свое владычество и в восточных странах, насильственно обращая в латинство православные племена этих стран. В наши же времена, когда восточные православные христиане, столько лет страдавшие от мусульманства и, наконец, выведенные из терпения неслыханными жестокостями и бесчеловечием своих притеснителей, проявили усилие к свержению тягостного ига, папы возвышают свой голос в защиту поклонников Магомета и убеждают христиан, подчиненных св. престолу, чтобы они не только не сочувствовали движению православной восточной церкви, но и всеми мерами старались ему противодействовать.

Кому не известно, что во время крымской компании папа Пий IX благословлял оружие французов и сардинцев, ополчавшихся в защиту оттоманской империи против России, искренно желавшей положить конец страданиям восточных христиан от изуверства мусульман и на востоке доставить евангелию торжество над кораном?

А теперь тот же самый папа Пий IX, как показывают вышеизложенные его инструкции, даже выступает из среды европейцев передовым деятелем против стремлений России к защищению ее единоверных страдальцев и видимым образом покровительствует враждебной евангелию оттоманской империи. Что же за причина столь дружелюбных отношений св. отца к заклятым врагам Христовой Церкви, которых сами папы в древние времена так усиленно старались стереть с лица земли?

В основании этих отношений лежат те же нечистые побуждения, которые в былые времена порождали и поддерживали ревность пап к собранию и отправлению в св. землю крестоносных ополчений. Турки, после безуспешных усилий уничтожить христианство на востоке, поняли, что лучшее средство к тому – поселить религиозную рознь и вслед затем взаимную ненависть между подвластными им восточными христианами; в этих видах они с одной стороны постепенно усиливают притеснения православных, а с другой оказывают покровительство тем из них, которые переходят в католичество или унию, давая разные льготы последним и почти уравнивая их в правах с поклонниками Магомета.

Следовательно, турки теперь помогают римской пропаганде вербовать приверженцев папы на востоке из славян, греков, сирийцев и других племен, исповедующих православную веру, а через то открывают возможность папе утверждать могущество на востоке и стеснять православную восточную церковь, хотя, конечно, далеко не в таких размерах, как это делали некогда крестоносные ополчения. Понятно после сего, почему папы так дружелюбно теперь относятся к этим поклонникам Магомета и даже готовы возбудить в Европе движение в защиту враждебной евангелию оттоманской империи. Так усердно заботятся они о поддержании своего могущества и неразлучных с ним мiрских выгод, что из-за этого готовы закрыть глаза перед неслыханными истязаниями страдальцев, заградить слух от их стенаний и воплей и перейти на сторону врагов христианства и человечества! Немало опозорили себя при настоящих событиях на Балканском полуострове англичане своим сочувствием и поддержкою оттоманской империи, но те купцы, издавна связанные с великою блудницею, сидящею на водах Босфора, Эвксинского понта и на водах многих, и разбогатевшие от великой роскоши ея (Откр.18:3); в случае падения ее они готовы восплакать и возрыдать о ней, потому что товары их не будут иметь сбыта (Откр.18:11). Но для святого отца связь с этою блудницею – какой позор!

Картины по священной и церковной истории. Выпуск 1-й. Главнейшие праздники православной церкви. Под редакцией священника В.Я. Михайловского, рисовал Барвитов, резал на дереве Герасимов. С.-Петербург, 1876 года. Предпринимая настоящее издание, о. Михайловский имел в виду дать школам и семействам пособие для наглядного преподавания священной истории, составленное в духе строго-православном, в рисунках возможно верных исторической действительности, удаливши «излишние и неуместные мечтания» иностранных художников. Действительно картины о. Михайловского представляют не мало существенных отличий в сравнении с изображениями священных событий и праздников, обычными в заграничных изданиях, употребляемых у нас, например, с известными картинами Шнорра и Шрейбера, – отличий, по нашему мнению, вполне, уместных. Исчислим некоторые из них.

В картине введения во храм Пресвятой Богородицы архиерей изображен с еврейской надписью в головном облачении: «святыня Господня»; число ступеней на лестнице, ведущей в храм – пятнадцать, как и было действительно по преданию. Но фигура первосвященника изображена, по нашему мнению, слишком согбенною и помещена слишком высоко, в верхнем углу с правой стороны.

В картине Благовещения архангел изображен не коленопреклоненным с цветком в руке, как часто рисуют даже на иконах, а стоящим; Пресвятая Дева представлена не коленопреклоненною или стоящею в царственной позе, а со смиренно преклоненною главою – внимающею в недоумении дивным словом божественного вестника; в горнице ее нет аналоя с лежащей на нем книгою современного вида, вместо него на столе лежит развернутый свиток, на котором виднеются еврейские слова из книги пророка Исаии, только что прочтенные Пресвятой Девой: «се Дева во чреве приимет». Такое изображение действительно лучше, вернее; но скромная горница Богоматери изображена, по нашему мнению, со слишком роскошною обстановкой.

В картине Богоявления Иисус Христос изображен погруженным в Иордан глубже, чем как обыкновенно его изображают; Предтеча нарисован не коленопреклоненным, а несмело простершим свою руку к крещающемуся; следуя словам церковной песни, художник изобразил присутствующими при крещении и ангелов.

В картине Сретения Симеон, по нашему мнению, изображен не на столько старым, на сколько ему следовало быть изображенным по евангелию.

В картине Входа Господня в Иерусалим шествие направляется с востока на запад (как и следует: от горы Елеонской в Иерусалим), а не с запада на восток, как у Шнорра и Шрейбера. Лицо Иисуса Христа изображено скорбным, несмотря на восторженные клики народа: осанна! что действительно больше соответствует истории.

Картина Воскресения Христова не представляет тех аксессуаров, не вполне уместных, с какими оно обыкновенно изображается: в руках Иисуса Христа нет победного знамени, с каким его обыкновенно изображают; гроб, из которого он выходит, не современной нам формы (как это у Шрейбера), а обыкновенная восточная усыпальница; нет ангела, отваливающего камень с большим напряжением (как это изображается во многих рисунках воскресения), так как Иисус Христос воскрес раньше, чем отвален был камень; Иисус Христос выходит не полуобнаженным, а облекшимся в свой обычный образ, без напряжения ног к полету, с простертыми, благословляющими руками. При гробе изображены испугавшиеся стражи, жены-мироносицы (в отдаленной перспективе) и ликующие два ангела, встретившие мироносиц.

Особенность картины Вознесения Господня состоит в изображении фигуры Спасителя без усиленного упирания его ног о воздух, а царственно-спокойно возносящегося без всякого изменения в положении тела.

В картине Сошествия св. Духа на первом плане – фигура св. апостола Петра, проповедующего в открытую дверь или окно к собравшемуся народу, причем виднеются физиономии и азиатские, и африканские, и еврейские с соответствующими отличиями в костюмах; за Петром – фигура Богоматери с Иоанном-юношей. В горнице присутствуют не одни апостолы (над которыми блистают огненные языки), а и много лиц кроме их, так как, по сказанию книги Деяний, в момент сошествия св. Духа, верующих в собрании было 120 человек.

В картине Успения Богородицы Иисус Христос с сонмом ангелов предстоит одру, готовый воспринять ее душу, а не держащим уже в руках эту душу в виде младенца, что нам случалось много раз видеть на иконах; Иоанн Богослов изображен уже маститым старцем, а не юношей; при успении присутствуют не одни апостолы, как это обыкновенно видим почти во всех картинах этого события, а и женщины.

Наконец, в картине Воздвижения св. креста патриарх изображен без митры и в фелони древнего образца и в омофоре, стоящим прямо на земле, а не на ковре, а царица Елена изображена уже старицей; всё это более верно исторически, чем во многих других изданиях.

Вообще картины о. Михайловского производят приятное впечатление и в то же время наводят на раздумье о судьбе нашего иконописания. Скоро ли по крайней мере иконописные святцы Ф.Г. Солнцева войдут в общее употребление, если не в домашнем быту всех православных русских людей, то по крайней мере в храмах? Скоро ли жалкие продукты суздальских «богомазов» будут заменены истинно живописными произведениями или по крайней мере произведениями метахромотипии, в том и другом случае по подлинникам, строго оцененным компетентными в священной и церковной истории людьми?!

Первый выпуск издания о. Михайловского состоит лишь из двенадцати картин в формате большого листа. Издатель обещает не замедлить выпуском еще нескольких серий священных картин, которые будут иметь своим содержанием предметы из воскресных и праздничных евангелий, а также вообще события священной истории. В настоящем издании на каждой картине имеется внизу или с боков объяснительный текст, и кроме того девять листов примерных уроков, обнимающих все двенадцать праздников, изображенные на картинах, составленных с тем знанием дела, какое свойственно вообще о. Михайловскому. Цена издания (1 руб. 75 коп. без пересылки, с пересылкою 2 руб.), хотя, может быть, и соразмерена строго со стоимостью издания, нам кажется довольно значительной ввиду того соображения, что о. Михайловский назначает свое издание, между прочим, и для школ, сельских и других, для которых дешевизна издания – первое и необходимое условие его приобретения. Впрочем, издатель, как он заявляет в предисловии, приготовил и другое издание своих картин (в числе ста) меньшего формата и вполне доступное по цене и для сельских школ. Пока не вышло это издание, мы, разумеется, ничего сказать о нем не можем.

Н. Барсов

7-е

Субботники, отвергая св. иконы, особенно гнушаются животворящим крестом Христовым. – Как для иудеев он служил соблазном (1Кор.1:23), так особенно молокане субботники соблазняются им, никак не в состоянии понять и уяснить себе, чтобы Мессия мог умереть такою позорною смертию, какова смерть на кресте. Они обыкновенно говорят нам христианам: «в писании сказано: проклят всяк, висяй на древе (Втор.21:23). Если проклят повешенный на древе, то что сказать о самом древе, а вы таковому дереву воздаете почтение!» – Так рассуждают субботники о честном древе креста потому, что совершенно не понимают, – как мы говорили – для чего Мессия должен был явиться в мiр; они ждут Мессию не для того, чтобы Он своими страданиями и смертью искупил грешный род человеческий от вечной погибели, а единственно для того, чтобы Мессия, завладев вселенною, бесконечно царствовал на земле среди счастливейших своих подданных; о каких-либо страданиях Мессии, а тем более – о Его смерти, у них и мысли нет.

Но нам, христиане, крест Христов честен и вожделенен. – Как нам не преклоняться пред древом креста и не лобызать его, когда Мессия, Господь наш Иисус Христос, добровольно пострадав на нем и умерев, взял на Себя наше проклятие, сделал нас свободными от проклятия пред Богом и приобрел нам благословение оправдания от праведного Бога, по словам св. апостола: Христос искупил ны есть от клятвы законныя, быв по нас клятва (Гал.3:13). Животворящий крест служит для нас, христиан, образом самого Мессии, Иисуса Христа; поклоняясь пред ним, мы живо воображаем, что поклоняемся пред самим Спасителем, висящим, страждущим и умирающим за нас на древе креста. Животворящий крест Христов есть для нас, христиан, по слову апостола Павла, Божия сила (1Кор.1:24), а по слову св. Кирилла иерусалимского, «есть великое предохранение, – это благодать Божия, знамение верных и страх для злых демонов». Поэтому св. отец учит нас везде и во всяком случае ограждать себя честным крестом: «со дерзновением да изображаем рукою знамение креста на челе и на всем: на хлебе, который вкушаем, на чашах, из которых пьем. Да изображаем его при входах, при выходах: когда ложимся спать и встаем, когда находимся в пути и отдыхаем» (Огласит. поуч. 13, 36). Аминь.

8-е

Субботники отвергают св. таинства и обряды Христовой Церкви. Они говорят, во-первых, что в древности сам Бог установил было разные жертвы и обряды, но Сам же после и отменил их, не нашел, значит, нужными для человека; а христианские таинства и обряды не Богом установлены, но придуманы самими христианами, почему они и не обязательны для человека. Неправду говорят субботники, будто христианские таинства и обряды не от Бога, а от людей: св. писание не то показывает нам. Из св. писания мы видим, что ветхозаветные жертвы и обряды прообразовали собою новозаветные таинства и обряды и должны были существовать только до явления в мiр Мессии Христа, Который вместо них должен был установить и установил новозаветные таинства и обряды, отменивши ветхозаветные жертвы и обряды. Об этом отменении предсказано было пророками. – Так, Даниил говорил: когда потребится помазание (– Мессия), тогда отъимется жертва и возлияние (Дан.9:27). – Это значило: когда Мессия потреблен будет страданиями и смертью, тогда прекратятся ветхозаветные жертвы и обряды. –

Иеремия говорил: се дние грядут, глаголет Господь, и завещаю дому израилеву и дому иудину завет нов, не по завету, егоже завещах отцам их, – яко тии не пребыша в завете моем, – яко сей завет, глаголет Господь, дая законы в мыслях их, и на сердцах их напишу я (Иер.31:31–34). Это значило: с явлением Мессии, Иисуса Христа, явился новый завет, с новыми уставами св. таинств и обрядов. А что эти новозаветные установления св. таинств и обрядов были прообразованы ветхозаветными жертвами и обрядами, это видим тоже из следующих мест св. писания. – Например, в книге притчей Соломоновых было предсказано: Премудрость созда себе дом и утверди столпов седмь: закла жертвенная своя и раствори в чаше вино, и уготова свою трапезу (Прит.9:1–2). По этому прообразованию и сбылось. – Иисус Христос, вечная Премудрость, создал на земле христианскую Церковь – дом Божий, утвердил в ней семь таинств – как семь столпов, учредил спасительные обряды, как жертвы духовные, которые мы обязаны приносить Богу живому, и уготовал нам трапезу св. причащения, где растворил в чаше вино – тело и кровь свою. Это же великое таинство св. причащения прообразовал и Агнец пасхальный у евреев, как объяснил нам св. апостол: избавистеся честною кровию яко Агнца непорочна и пречиста Христа (1Пет.1:18–19). Св. крещение также прообразовано было ветхозаветным обрезанием, что объяснено тоже апостолом: обрезани бысте обрезанием нерукотворенным в совлечении тела греховнаго плоти, в обрезании Христовом, спогребшеся Ему крещением (Кол.2:11–12). Таким образом св. писание показывает, что св. таинства и обряды в христианской церкви не произвольно кем-либо введены, а установлены самим Мессиею, Иисусом Христом; ветхозаветные жертвы и обряды установлены были Богом на время, только до явления в мiр Мессии Христа, и назначены были прообразовать собою новозаветные установления таинств и обрядов: и явившийся в мiр Господь наш Иисус Христос прообразовательные ветхозаветные учреждения отменил, а прообразованные ими таинства и обряды установил.

Напрасно же говорят субботники, будто святые таинства и обряды в христианской церкви выдуманы людьми и не обязательны для человека; как же они не обязательны, когда еще в ветхом завете были прообразованы и затем установлены самим Господом? Для нас, христиане, св. таинства, как проводники благодати Св. Духа, и свящ. обряды, как средства к благочестию, – дороги и необходимы, для вечного нашего спасения. С полной верой будем участвовать в св. таинствах и со спокойной совестию исполнять спасительные обряды Христовой Церкви. Аминь.

Немало озабочено было высшее духовное правительство усовершенствованием и воспитательной части духовно-учебных заведений. В деле воспитания учащихся семинарское и училищное начальство обязано руководствоваться теми педагогическими началами, которые изложены в самом уставе духовно-учебных заведений. Требования же устава относительно воспитания и поведения учащихся, а равно меры взысканий за проступки выражены в виде общих положений. Поэтому как семинарское, так и училищное начальство должно вникать в смысл устава и общие положения воспитательные восполнять частнейшими, выработанными из круга своей педагогической деятельности. Чтобы облегчить дело воспитания и дать училищному начальству подробное и обстоятельное руководство воспитательное, Учебный Комитет в минувшем 1874 году составил подробные указания относительно инспекторского надзора вообще, оценки поведения учеников, педагогической дисциплины и наконец исключения учеников. Все эти указания Учебного Комитета, согласно определению св. Синода, циркулярно разосланы к руководству по духовным училищам. Из воспитательного руководства, составленного для училищного начальства Учебным Комитетом, видна между прочим заботливость высшего духовного правительства предотвратить печальные случаи увольнения учеников из училищ. Учебный Комитет вменяет училищному начальству в обязанность предупреждать постепенную испорченность учеников, делающую их нетерпимыми в училище, строго наблюдать, чтобы исключение не имело вида произвола и допускалось по испытании всех исправительных мер, начиная с вразумления и увещания до последней принятой в заведении степени наказания; при том исключение должно происходить вследствие достаточных причин – совершенной безуспешности в науках по лености или бездарности, продолжительной самовольной отлучки из заведения, неуживчивости и грубого обращения с товарищами, дерзкого ослушания и явного неповиновения начальству и наконец важных проступков, не терпимых не только в учебном заведении, но и даже в обществе, как-то: воровства, нетрезвости и пр.

Материальное положение беднейших учеников духовно-учебных заведений вообще обеспечено учреждением казенно-коштных вакансий. Но в некоторых семинариях и училищах штатный оклад содержания казенно-коштных воспитанников оказывается недостаточным по случаю возрастающей дороговизны на жизненные продукты. Поэтому св. Синод, по представлению местных епархиальных преосвященных, разрешил в отчетном году увеличить штатный оклад содержания казенно-коштных воспитанников до 135 рублей в двух семинариях – с.-петербургской и тифлисской и до 110 р. в рижской семинарии. С отеческою попечительностью отнесся св. Синод к улучшению материального быта и своекоштных беднейших учеников. По ходатайству рязанского преосвященного, св. Синод определил 38 беднейшим своекоштным воспитанникам рязанской семинарии, достойнейшим по успехам и поведению, производить пособие в размере не свыше половины штатного оклада казенно-коштных воспитанников, т.е. по 45 р. в год; по удостоверению донского преосвященного о крайней недостаточности положенных для бедных учеников новочеркасского и усть-медведицкого училищ окладов содержания по 75 рубл., св. Синод увеличил прежние оклады для бедных учеников этих училищ до 120 рубл. Духовенство и частные лица также спешили на помощь бедным воспитанникам и вообще благосостоянию духовной школы.

Замечательно, что в числе частных лиц, сделавших значительные пожертвования на учреждение стипендий и пособие бедным ученикам, были некоторые священники. Так священник подольской епархии, Маршалковский, представил капитал в 5000 р. на учреждение стипендий в подольской семинарии, в тульчинском мужском и тульчинском женском духовных училищах, по одной в каждом из этих заведений; священник с. Костина Отдельца борисоглебского уезда тамбовской епархии, Василий Голубев, внес капитал в 2350 р. с тем, чтобы проценты с этого капитала были обращены на стипендии в тамбовских – семинарии, втором мужском и епархиальном женском училищах; протоиерей рязанской епархии, Иоанн Тихомиров, отказал по духовному завещанию в пользу тамошней семинарии 2000 р. с тем, чтобы проценты с этой суммы были употребляемы на ежегодные пособия беднейшим и благонравнейшим ученикам этой семинарии.

Вообще, по замечанию отчета Обер-Прокурора, «никогда не выражалось так очевидно сочувствие духовенства и частных лиц к состоянию духовно-учебных заведений, как в настоящее время, по преобразовании их на новых началах. Убеждаясь, что эти начала вводят новый строй в жизнь учебных заведений и направляют духовное просвещение к благотворной цели, – духовенство и частные лица с редкою готовностью несут свои приношения на пользу духовной школы, на расширение способов духовного образования. Одновременно с благоустройством духовно-учебных мужских заведений, высшее церковное правительство принимало все меры к возвышению уровня образования и воспитания дочерей православного духовенства. Всех женских училищ духовного ведомства в отчетном году числилось 44, из них 11 имеют счастье состоять под Высочайшим покровительством Ее Величества Государыни Императрицы; 20 устроены были согласно уставу 1868 года и 13 еще не были преобразованы и имели частный характер. Благосостояние женских училищ, состоящих под Высочайшим покровительством Ее Величества Государыни Императрицы, возвышается с каждым годом. В отчетном году св. Синод усилил из своих сумм средства содержания некоторых из этих училищ, возвысив оклады содержания для казеннокоштных и своекоштных воспитанниц и ассигновав добавочные денежные пособия на удовлетворение других нужд училищных. Состояние епархиальных женских училищ, обревизованных по поручению св. Синода членами Учебного Комитета, найдено удовлетворительным во всех отношениях. По отзыву ревизоров учебная часть ведется правильно, усердно и успешно; нравственно-религиозная сторона воспитанниц безукоризненна; все помещения женских училищ содержатся чисто и опрятно. Нельзя не порадоваться, что организация учебно-воспитательного дела в женских училищах направлена к тому, чтобы дать дочерям духовного ведомства истинно-христианское воспитание, соответствующее их положению и достаточное для предположенной цели образования. Во всех заведениях обучают девиц необходимым в быту домашним рукодельям, а в некоторых – даже живописи и рисованию. Знание рукоделий принесет девицам несомненную пользу в жизни. Сведения, сообщаемые о приемах и методах преподавания, и упражнения в практическом начальном обучении могут служить полезною подготовкой для девиц к будущему прохождению ими должности учительниц. И действительно, значительное число воспитанниц, оканчивающих курс, поступает на места учительниц в сельских школах и исполняют свои обязанности, по замечанию отчета, «с похвальной исправностью и знанием дела». Безукоризненное поведение, похвальная исправность и знание дела духовных воспитанниц, занимающих места сельских учительниц, вызвали сочувственное внимание сельских обществ и земств к женским духовным училищам.

По заявлению инспектора училищ в г. Туле и председателей некоторых земств, сельские общества постановляют приговоры, чтобы в их школы назначали учительниц из местных епархиальных училищ женских; а земства, ввиду прямой пользы, приносимой делу народного образования учительницами из воспитанниц духовных училищ, начинают принимать участие в материальной поддержке епархиальных женских училищ. Из отчета Обер-Прокурора Св. Синода видно, что курское земство дает пособие местному епархиальному женскому училищу; тульское же земство заявило преосвященному тульскому обещание принять участие в поддержании тамошнего женского духовного училища. Нечего говорить, как должны быть дороги женские духовно-учебные заведения для самого духовенства; думать же об учреждении стипендий на счет епархиальных сумм в светских женских училищах едва ли не будет ошибкой. Учреждение стипендий на счет епархиальных сумм в светских женских училищах может быть не только тягостно для духовенства, но будет сопровождаться излишними расходами со стороны родителей; мало того, начальство светских заведений со временем будет стесняться в приеме дочерей духовного ведомства. Предвидя все это, духовенство кавказской епархии в отчетном году сочло за лучшее открыть шестиклассное женское училище в г. Ставрополе и устроить при училище общежитие.

Преобразование и постепенное усовершенствование всех духовно-учебных заведений возбудило и оживило религиозно-ученую деятельность, которая и за отчетный год отразилась в немалом количестве ценных духовно-учебных и литературных произведений. К серьезным ученым трудам, появившимся в течение 1874 года должно отнести прежде всего перевод пророческих книг на русский язык, – это продолжение перевода всех священных книг ветхого завета на русский язык, предпринятого с 1867 года членами св. Синода. Из других ученых трудов, отчет Обер-Прокурора св. Синода перечисляет только более важнейшие, а именно: третий том «Толкового евангелия» проф. (ныне ректора) московской академии архимандрита Михаила; «Отношение греческого перевода LXX толковников к еврейскому мазоретскому тексту, в книге прор. Иеремии» приват-доцента с.-петербургской академии Якимова; «Происхождение ныне существующей у старообрядцев так называемой австрийской или белокринницкой иерархии» проф. московской академии Субботина; «Нравственный идеал буддизма в его отношении к христианству» препод. казанской семинарии А. Гусева; «Древне-языческое учение о странствованиях и переселениях душ и следы его в первые века христианства» магистра Милославского; вторую половину 5-го выпуска «великих Макарьевских миней» (с 4 по 18 октября), изд. проф. с.-петербургской академии и членом археографической комиссии, М. Кояловичем; третий том церковной истории (с 325–381 гг.) известного парижского ученого и поборника православной церкви, священника и доктора богословия, Владимира Гетте. Кроме отдельно изданных ученых сочинений, религиозная литература в 1874 году обогатилась переводами памятников древне-христианских, «зрелыми трактатами и дельными статьями», помещенными в «Православном Собеседнике», «Христианском Чтении», «Трудах Киевской духовной академии» и «Православном Обозрении». Между трактатами и статьями, помещенными в этих духовных журналах, отчет Обер-Прокурора отмечает и такие, которые, по нашему мнению, имеют ближайший практический интерес для пастырей церкви. К трактатам и статьям этого рода мы относим речь проф. Ивановского, читанную в годичном собрании казанской академии «о происхождении и характеристике главных беспоповщинских сект старообрядческого раскола» и «историю происхождения и развития мохаммеданского учения о пророках»; первая показывает всю духовную и нравственную неурядицу раскола; вторая представляет очень полезный труд по местным религиозным потребностям казанской епархии; обе помещены на страницах «Православного Собеседника». Заслуживают полного внимания пастырей церкви и речи «о нуждах единоверия», произнесенные в обществе любителей духовного просвещения протоиер. Васильевым и проф. с.-петербургской академии Нильским, как выясняющие истинный взгляд на клятвы собора 1667 г. и потому имеющие очень важное значение в полемике с раскольниками; эти речи можно читать в «Христианском Чтении». Что касается других трактатов и статей, помещенных в «Православном Собеседнике», «Христианском Чтении», «Трудах Киевской академии» и «Православном Обозрении» и перечисленных в отчете Обер-Прокурора за 1874 год, то они представляют специальный научный интерес и требуют от читателей специальной подготовки, и потому мы не упоминаем о них, чтобы сухим перечнем чисто-научных исследований не утомить внимание своих читателей.

Вообще упомянутые журналы, говорит отчет Обер-Прокурора, «по преимуществу служат органами науки духовной и литературы» и, добавим с своей стороны, кажется, имеют в виду ограниченный круг специалистов.

Другие же духовные журналы, как-то: «Чтения в обществе любителей духовного просвещения», «Руководство для сельских пастырей», «Душеполезное Чтение» и «Странник», хорошо ознакомившись в довольно продолжительный период своего существования с умственными и нравственными потребностями своих читателей, удовлетворяют этим потребностям и, выражаясь словами отчета Обер-Прокурора св. Синода, «приносят значительную пользу назидательными статьями и практически-христианскими наставлениями».

Епархиальные ведомости, отводя в неофициальном отделе место хорошим проповедям, описаниям древних обителей и церквей и сведениям об истории местной епархии, содействуют назиданию верующих и собирают материал для истории, археологии и статистики отечественной церкви. С увеличением разных религиозных потребностей православного общества и развитием богословского образования, умножается год от году и число духовно-литературных периодических изданий. В отчетном году св. Синодом разрешено издавать новые журналы: «Миссионер» – православному миссионерскому обществу, «Братское Слово» – московскому братству св. Петра и «Вестник религиозно-общественный» – проф. харьковского университета Лебедеву. Как видно, богословская наука приняла у нас жизненное направление, готова отвечать на запросы времени и удовлетворять всем нуждам и потребностям религиозным православного-русского общества.

П. З-ин

Кроме произведений природы, лучшим средством для развития у детей чувства изящного служат произведения искусств. Но детям нужны такие искусства, которые совершенно приспособлялись бы к их возрасту и степени умственного развития. К таким искусствам прежде всего относятся игрушки, даваемые детям в возрасте от 2-х до 7-ми лет. Вопрос о детских игрушках в педагогическом отношении представляет чрезвычайную важность. Игрушки, с одной стороны, служат средством правильного упражнения внешних чувств, а с другой – под влиянием их, незаметным для нас образом, складывается то или другое направление в духовном развитии ребенка. А между тем, кажется, нет ни одного предмета, касающегося до детского быта, на что бы так мало обращали внимания, как на игрушки, не только у нас в России, но и у других образованных народов Европы. Бо́льшая часть игрушек не возбуждает ни эстетического, ни нравственного чувства: они до того дурны, что невольно отталкивают от себя, – нет в них ни пропорции в частях тела, ни типа, ни часто даже характеристического костюма. Иногда нарочно делают карикатурные, уродливые игрушки, которые привлекают внимание детей и покупаются воспитателями; к таким игрушкам относится напр. фигура человека с огромной головой и огромным туловищем на коротких ногах и проч. Относительно этого нужно заметить, что никак нельзя думать, что для дитяти всё равно, чем бы его ни занимали и чем бы оно ни играло. Карикатуры всякого рода, лепные или рисованные, безобразные или необыкновенные по цвету и форме, которые в наше время так усердно даются для забавы детям, никогда не приносят им пользы, а только приносят вред. Дети, привыкая часто видеть смешное и безобразное, более или менее свыкаются с ним, и взор их притупляется, т.е. они делаются мало способными понимать простое, естественное, непреувеличенное, и таким образом в них замедляется и затрудняется развитие способности наслаждаться прекрасным. Кроме того, карикатуры, представляющие предметы в смешном виде, вредны и в нравственном отношении: они развивают в детях насмешливое, сатирическое направление, увеличивающееся с годами.

Как нельзя занимать детей карикатурными игрушками, так точно не следует давать им игрушек великолепных, во всех отношениях тщательно отделанных. Детская фантазия не нуждается в таких игрушках; слишком определенный и отчетливый характер игрушки только стесняет ее, без нужды подавляет ее творческую силу. Поэтому великолепные игрушки, обыкновенно, занимают детей недолго, несколько дней, а потом забываются ими. Также не нужно давать детям слишком много игрушек. По природе своей ребенок доволен очень малым; свежая и сильная его фантазия способна самую простую вещь превратить для него в занимательную. Веревочка, палка, сломанная вещь и проч. забавляют и привлекают детей надолго, если только они дают возможность разыграться детской фантазии и представляют удобный материал для деятельности. Имея перед собою много вещей разнообразных, дитя, не останавливаясь ни на одной из них с должным вниманием, скоро утомляется этим разнообразием, и они скоро надоедают ему: «в слишком обильной действительности, – говорит Жан-Поль Рихтер, – вянет фантазия».

Пусть игрушки ребенка будут таковы, чтобы они своим внешним видом ласкали его зрение, а своим содержанием будили бы его мысли и чувства. К таким игрушкам относятся прежде всего красиво сделанные погремушки, потом знакомые детям предметы, напр. мебель, столовые, чайные и кухонные приборы, группы людей, напр. поселян, работающих на ниве, стадо овец с пастухом и проч. Что касается до кукол, то ими преимущественно любят заниматься девочки; кукла для них живое существо, ей они передают наставления, которые слышат от своих матерей; одевая и раздевая куклу, они учат ее опрятности и в нарядах ее высказывают собственный вкус. Хороши также для умственного и эстетического развития детей Фребелевские игры и занятия, получившие обширное распространение во всех образованных государствах и составляющие теперь принадлежность детской каждого более или менее образованного семейства.

Что касается до произведений изящных искусств, то все они имеют благотворное и многостороннее влияние на развитие у детей чувства изящного. Скажем прежде всего о произведениях живописи, или о картинах. Картины, виденные нами в детстве, пробуждают у нас воспоминания о самых лучших и счастливых днях наших. Этим сильным влиянием изящного на молодую душу воспитатели слишком мало пользуются. Так, например, почему бы не иметь в детской комнате несколько более или менее прекрасных картин, содержание которых было бы не только доступно, но и близко, так сказать, сродственно детям? Живопись, развивая у детей чувство изящного, имеет на них и влияние глубоко-нравственное.

«Я сам, – говорит один педагогический писатель, – припоминаю из первого детства моего две картины, оставившие неизгладимые следы в моей душе. Картины эти вовсе даже не отличались художественными достоинствами, а между тем они никогда не изгладятся из моей памяти. Одна из них представляла мальчика и слепую старуху в самом жалком, нищенском виде, просящих милостыню у богато одетой дамы, которая, не слушая их, приказывает своему слуге прогнать их. Помню, как бабушка объясняла мне эту картину, как глубоко затронула она мое сострадание к бедности и к несчастью вообще, и как часто, даже много лет спустя, если мне, за неимением при себе денег, приходилось отворачиваться от протянутой руки, в моем воображении мгновенно воскресала эта картина, а с нею и прежнее чувство». Другая картина представляла мальчика в матросской куртке, с кошечкою на плече, отправлявшегося на корабле в дальнее путешествие. На берегу стоят его родители и горько плачут о разлуке с своим единственным сыном. Сюжет этот взят из какого-то немецкого рассказа, в котором говорится, что корабль после долгих странствований прибыл наконец в какое-то тридесятое царство, кажется в Африку, где короля и всех подданных его одолел страшный враг – крысы. Мальчик в матросской куртке получает за свою кошечку баснословные суммы, возвращается домой богачом, осчастливливает своих старых родителей и делается благодетелем многих семейств. «Я мало тогда, – говорит он, – рассуждал об истине факта, но идея осчастливить со временем и моих родителей, доставить им спокойствие, безбедное существование, была любимою моею мечтою, и по целым часам я сидел перед картиной, фантазируя на эту тему».

У нас теперь с каждым днем распространяются книги с небольшими хорошенькими картинками, бывают художественные выставки и существуют картинные галереи. Особенного недостатка в картинах, которые могли бы рассматривать дети, не ощущается. Только мы заметим при этом, что картины, изображающие природу, или здания, или человека, назначенные для рассматривания детям, не должны превышать их умственного развития. Но одним рассматриванием картин нельзя ограничиваться; нужно, чтобы воспитатель, в особенности детям более взрослым, объяснял художественность, изящество картины. Объяснения его должны касаться как внешней формы картины, так и содержания ее или идеи. Недостаточно указать детям на правильность рисунка, на соразмерное расположение в частях изображаемого предмета, на верность света, тени и проч., необходимо также навести их на то выражение, которое заключается в целом и дает больше или меньше чувствовать основную идею, которая просвечивается во всех частностях. Лучше всего в один раз рассматривать только одну картину, особенно, если она состоит из многих фигур, а потом уже через несколько дней переходить к другой, дабы впечатления, ничем не заслоняемые, могли лучше углубиться в душе. При этом полезно, чтобы дети пересказывали содержание виденной картины; а если они умеют излагать свои мысли на бумаге, то пусть опишут эту картину и выскажут то впечатление, которое она произвела на них. Тогда мысли для них получат большую ясность и дольше и отчетливее сохранятся в их памяти.

Если дети умеют уже рисовать, то было бы полезно заставлять их набрасывать хотя некоторые частности картины, которые больше всего поразили их. Говоря это, мы имеем в виду детей взрослых, уже учащихся в школе, где в настоящее время дается большое применение искусству живописи и рисования, при изучении напр. географии, истории и проч. Что же касается до маленьких детей, живущих еще под кровом родительским, то для них едва ли полезное занятие представляет раскрашивание картин, к которому стараются заохотить их воспитатели, покупая им различные краски. Такое занятие вообще нравится детям, но редко имеет какое-нибудь образовательное влияние на них, потому что они обыкновенно располагают краски самым безвкусным образом, обрисовывают неточно, пачкают свою работу, а между тем убеждены, что сделали невесть какое чудо. Если иметь в виду, чтобы раскрашивание картин доставляло детям пользу и удовольствие, то пусть они прежде научатся отчетливо и чисто раскрашивать одной краской и притом не рисунки, а самые простые фигуры. Когда они научатся раскрашивать одной краской, можно дать им две, потом три краски, затем присоединить еще по одной тени и т. д. Таким образом раскрашивание сделается рядом последовательных упражнений, развивающих вкус и весьма полезных в известных случаях, напр. при вышивании и проч.

Другие ветви искусства, вращающегося в мiре форм и образов, напр. скульптура и архитектура, также имеют важное значение для развития у детей чувства изящного. Дети задолго до того, как начинают учиться рисованию и живописи, уже в состоянии созидать формы и фигуры из песка, глины, воску, дерева, бумаги, палочек, кирпичиков, карт, кубиков, книг и проч. Эту врожденную способность детей к созиданию должно по возможности развивать, заставляя их от простейших форм переходить к более и более сложным, дабы таким образом обогатить их творческую фантазию. Хорошее применение в этом случае можно сделать из Фребелевских игр и занятий, содействующих умственному и эстетическому развитию детей. По мысли Фребеля, дети должны заниматься постройкой подобия различных предметов, дабы это развивало в них творческие способности и эстетический вкус. С этой целью, кроме мячиков, окрашенных в радужные цвета, шара и цилиндра, даются постепенно детям деревянные кубы, из которых один разделен на 8 кубиков, другой на 8 кирпичиков, третий на 27 кубиков, четвертый на 27 кирпичиков. Из соединения этих кубиков и кирпичиков дети скоро научаются делать самые разнообразные и красивые формы и подобия предметов, как-то: столбики, башенки, скамейки, стулья, столики, стенки домика, кресты, лестницы и прочее. После этого следует ряд занятий, составляющих незаметный переход от игры к учению, приучая детей мало-помалу к самостоятельному труду. Занятия эти совершенно сходны с предыдущими. Сперва детям даются плоскости в виде тоненьких пластинок, и из них дети составляют различные фигуры. Для того, чтобы эти занятия могли способствовать развитию изящного вкуса, пластинки должны быть разных цветов. За пластинками следуют линии в виде тоненьких спичек, а затем точки, заменяемые какими-нибудь зернами. Употребление этих спичек и зерен такое же, как и кубиков: из них делаются постройки различных фигур. Затем следует черчение на бумаге фигур, составленных линиями и точками, вырезывание их из бумаги, клейка из картона и, наконец, лепка из глины или из какой-нибудь другой массы. Эти образовательные занятия, развивающие в детях воображение, фантазию, творческие способности и чувство изящного, разнообразятся еще плетением различных вещей, например, ковриков, коробочек и прочего из цветных бумажных полосок, и складыванием различных изящных фигур из проволочных колечек и дуг.

Одновременно с попытками детей в созидании фигур, полезно для них рассматривание статуй и прекрасных зданий; в особенности же – рассматривание храмов Божиих. Впрочем, относительно этого заметим, что величие или характер архитектоники какого-либо здания и храма не обращают на себя особенного детского внимания; дети скорее всего интересуются тем, что встречают в доме или храме. Когда дети посещают, например, храмы Божии, отличающиеся богатым и изящным убранством, то они по преимуществу останавливают свое внимание на ангелах и святых, изображенных на иконах, на стенах и сводах храма, на золотой и серебряной церковной утвари и на множестве других предметов, созданных искусством для благолепия и блеска церковных служб. Воспитателям необходимо воспользоваться этим вниманием детей ко всему тому, что они встречают в храме Божием, дабы развить в них религиозное и эстетическое чувство. А этого они достигнут тогда, когда почаще будут посещать с детьми храмы Божии, в которых, можно сказать, сосредоточиваются все искусства. Торжественность богослужения, великолепие и красота храма Божия, поражая чувство и воображение детей своею особенностью от всего, что они видят дома, естественно приучат их смотреть на церковь, как на рай и небо на земле, где невидимо обитает сам Бог.

Кроме зрения, чувство изящного, как мы сказали, возбуждается в душе при посредстве слуха, а потому укажем, каковы должны быть условия эстетического развития детей в этом случае. Слух у детей, можно сказать, пробуждается прежде всех других внешних чувств, и дитя уже на второй неделе своей жизни делается способным воспринимать звуки. По причине тесной связи слуха с органами речи, первая воспроизводительность детей выражается звуками, лепетом и произношением слов. Имея это в виду, воспитателям необходимо обращать особенное внимание на то, чтобы грубою речью не извращался слух у детей и не подавлялось у них чувство благозвучия. Если грубый голос производит на взрослых неприятное впечатление, а голос мягкий и гармонический вызывает в нас ощущение приятное, то тем более нужно сказать это о детях. Приятный и гармонический выговор звуков, когда соблюдаются в речи переходы от тонов более высоких к тонам более низким и мягким, оказывает на детей чрезвычайное влияние, и они сами стараются подражать такому выговору. Это чувствуют матери и няни, любящие детей, которые, обращаясь к ребенку, смягчают звуки и говорят совсем другим голосом, чем как обыкновенно разговаривают со взрослыми.

Необходимо также на первых порах развития слуха и детской речи обратить внимание на правильный, чистый и отчетливый выговор звуков и слов. Известно, что человек, при изучении иностранных языков, привыкающий к дурному выговору, впоследствии с большим трудом отвыкает от него. Тоже самое нужно сказать и о родном языке. Воспитатели вообще бывают невнимательны к первым опытам малюток произносить слова, и художественная часть произношения слов ими почти вовсе упускается из виду. Если бы они, с самого начала, давали возможность детям слышать чистую, образованную речь, то у детей не наживались бы такие недостатки, как напр. неправильное произношение слов по ударениям, несоответствующая интонация, смешные жесты и т. п. Но так как первоначальный детский выговор, состоящий в неточном, невнятном и торопливом произношении слов, в пропуске некоторых букв и слогов, почти совершенно предоставляется случаю, то художественный элемент языка гибнет нередко в самом зародыше. Дети, не научившиеся в раннем возрасте говорить правильно, когда у них голосовые органы бывают мягче, чем у взрослых, почти никогда впоследствии не достигают чистоты и верности произношения. Если они в зрелом возрасте посвящают себя обязанности, необходимо требующей безукоризненной, тщательной речи, напр. учительству, ораторству и проч., то изучение и разработка языка обыкновенно стоят им больших и не всегда удачных усилий. Очевидно, что пренебрежение художественным элементом речи в первоначальном воспитании может иметь неблагоприятное влияние на позднейшие годы жизни.

Другое весьма благотворное влияние на развитие у детей слуха и чувства изящного имеет музыка вообще. По сильному влиянию музыки на дух и сердце наше, она составляет прекрасное воспитательное средство и, можно сказать, стоит во главе эстетического образования. Важное значение музыки сознавалось даже в отдаленной древности; так, у греков музыка входила, как существенный элемент, в общее воспитание граждан. Не говорим уже о нашем времени, когда музыкальное образование больше и больше входит в круг предметов обучения как домашнего, так и школьного. Музыка, даже в младенческом состоянии ее, действует на человека сильнее всех других искусств. Доказательством этого служат песни разных народов, которые для человека, даже не получившего никакого образования, никогда не теряют своей свежести и прелести, потому что возбуждают в нем лучшие стремления и высокие чувства. Так, работник, преданный механическому труду, не возбуждающему мышления, поет песню, и под ее влиянием живет в лучшем мiре, нежели тот, на который направлены его руки и глаза. Пением женщина прогоняет пустоту, в которой она находится во время своего мелкого рукоделья; ей не скучно, она не ищет общества и удовольствий и сидит дома. Крестьянин, проходя ночью один через густой лес, невольно затягивает песню, которая прогоняет тяжелое чувство, гнетущее его во время гробового молчания и могильной тишины, царствующей в лесу. Короче сказать: песня печальному сердцу приносит утешение и примирение; сердцу, пораженному страхом, возвращает мужество; сердцу, потерявшемуся в мелочах жизни, помогает собраться и испытать нужду лучших стремлений.

Известно также, что у всех почти народов существуют рассказы о могущественном влиянии музыки не только на человека, но и на окружающую его природу. Так, например, у древних народов существовали предания об Аполлоне, пленявшем пастухов звуками своей флейты, об Орфее, укрощавшем лютость диких зверей пением, об Арионе, который звуками своей лиры очаровывал рыб и морских чудовищ. У народов романских есть предание, что католический брави (разбойник), заслышав песни о Мадонне, невольно опускает руку, поднявшуюся на убийство. Наш народ рассказывает, что подобным же образом детская колыбельная песня матери над засыпающим дитятею останавливает несчастного, готовящегося совершить преступление. Существует также рассказ о девушке, которая, заслышав вдали раздающееся церковное пение, отступает от бездны, куда она уже готова была броситься. Известный путешественник по Африке, С. Беккер-паша, в описании своего путешествия в центральную Африку с целью прекратить торговлю невольниками, говорит, что с органом на плечах можно совершенно безопасно пройти всю Африку. В этих и множестве подобных рассказах выражается та глубокая истина, что музыка смягчает сердца и нравы и в состоянии укротить самые дикие существа, самые грубые наклонности и страсти.

Действуя на взрослых, музыка столь же сильно действует и на детей. Простая, безыскусственная песня матери, которая раздается над колыбелью ее младенца, быть может, первая полагает начало добра в душе дитяти, заставляя малютку забывать капризы, несвоевременные желания и воспитывая в нем мягкое и кроткое чувство симпатии. Беззаветная любовь матери воплощается в этой песенке, и оттого-то так дорога нам эта песня и долго, долго хранится в душе ее отзвук, и даже в пожилом возрасте, заслышав ее напев, мы переносимся в далекое прошлое, в давно пережитое и забытое нами детство, к самым лучшим и светлым дням нашего существования.

Пение птиц, при поэтической обстановке, напр. в прелестную летнюю ночь, производит чарующее влияние на душу всякого человека, без различия возраста. Но особенно могущественное влияние на детей производит религиозное пение, которое входит в состав христианского богослужения. О значении религиозного пения для детей Жан-Поль Рихтер выражается следующим образом: «Чем удобнее, – говорит он, – можно овладеть умом ребенка, когда он еще только произносит простые слова, как не звуком голоса, звуком задушевным, который в молитве является как бы звучащим необыкновенною силою, достигшею небесной славы?» Религиозное пение, которое дети слышат при богослужении, дает им не только понимать, но и непосредственно испытывать или ощущать, что значит торжество, радость, печаль, преданность, любовь и т. д.

В больших городах Европы в школах, учрежденных с целью призрения, исправления и воспитания подбираемых с городских улиц детей, развратившихся и огрубевших, пользуются религиозным пением, как самым лучшим воспитательным средством. Директоры этих благодетельных школ не могут достаточно описать той силы, с какою религиозное пение возбуждает совесть несчастных детей и сообщает им все новую и новую энергию к самоисправлению.

Такое могущественное влияние музыки вообще и в частности пения должно вызывать сочувствие к этому искусству и к применению его на деле. Когда посредством музыки слух дитяти получит развитие, правильное направление и несколько укрепится, тогда можно его самого начинать обучать музыке. Но для достижения этой цели необходимо ограничиться прежде всего музыкою безыскусною, доступною детскому пониманию и сердцу. Такою музыкою могут служить для него на первых порах чистые звуки колокольчика, вызывающие детскую радость, потом детские песни, а затем и другие, отличающиеся простыми мотивами. Начинать обучение ребенка музыке с пения имеет то преимущество, что при этом его органы дыхания находят надлежащее упражнение; кроме того, звуки, осмысленные понятными словами, делают самое пение для него приятным занятием. Конечно, уроки пения не должны заходить слишком далеко; нужно при этом ограничиваться приучением ребенка управлять своим голосом настолько, насколько это необходимо для того, чтобы он мог выполнять несложные мотивы. Хорошим для этого средством считаются детские игры, соединенные с пением. Когда же у дитяти не окажется особенных природных дарований к усовершенствованию в пении, то можно перейти к обучению его инструментальной музыке. Выгода подобной методы состоит в том, что дитя, привыкши петь маленькие пьески, уже в состоянии будет находить соответствие между звуками и содержанием, а потому в нем легче, при обучении его инструментальной музыке, разовьется способность понимать музыку, сознательно относиться к тому или другому сочетанию звуков. Само собою разумеется, что воспитаннику необходимо доставлять случаи слышать удовлетворительное исполнение пьес, а особенно тех, которые он сам начинает изучать; это даст ему возможность вернее судить о характере пьесы, а следовательно и самого его приучить к более безукоризненному исполнению.

Вместе с этим благоприятно развивающее действие на чувство изящного производят гармонические стихи, произносимые с искусством воспитателями. В этом случае стихи с рифмами производят гораздо большее впечатление, чем стихи, так называемые, белые. Как Линнея, когда он плакал, успокаивали и радовали ветки и цветы, так иных детей успокаивают и делают веселыми и радостными гармонические звуки, еще в том возрасте, когда они со словами не соединяют ни понятий, ни образов. Когда дети начинают уже читать сами и несколько понимать то, что читают, то следует наблюдать за тем, чтобы они произносили отчетливо каждое слово, каждый слог и каждый звук. Если они разовьются на столько, что в состоянии будут сочувствовать содержанию того или другого стихотворения, то весьма полезно заставлять заучивать наизусть стихотворения и как можно чаще декламировать их. Но изучение наизусть стихотворений не должно быть смешиваемо с так называемым «зазубриванием», когда дитя, не понимая заучиваемого и не обдумывая его, буквально передает только слова. Заученные таким образом стихи и произносимые потом по требованию воспитателей перед гостями, как это часто бывает, только вредят мышлению и чувствам. Дитя произносит их механически, невесело и непонятно, оно только лепечет звуки, ничего при этом не чувствуя, и в смущении глотает слоги и слова. При изучении стихотворений нужно сообразоваться со вкусом детей и с симпатией их к тому или другому стихотворению. Пусть они сами собою, без приказания, одни или вместе с другими детьми, в виде забавы, будут повторять его. Заучивание наизусть и декламирование стихотворений полезно продолжать и в дальнейшем возрасте, когда изучение их получит уже другое, более многостороннее образовательное значение.

Дальнейшее развитие чувства изящного довершается поэзией. Поэзия, составляя высшую ступень, до которой может достигнуть человеческое искусство, и делая слово высшим выражением духовного настроения и чувства, укрепляет и расширяет в нас чутье к истинно высокому, облагороживает наше сердце и вводит нас в мiр идеальный, т.е. мiр лучший, совершеннейший; мiр нравственный и проникнутый чистыми побуждениями. Отзываясь на всё, что от начала мiра волновало дух человеческий горем и радостью, наслаждением и страданием, она своими живыми образами и тою прекрасною формою, в какую облекает идеи, действует на наше сердце сильнее всех других искусств и всяких теоретических рассуждений. Поэтому поэзия и чтение поэтических произведений представляются в такой тесной связи с воспитанием как всего человечества, так и отдельных лиц, что заботиться о чтении и выборе книг есть долг каждого, кому дорого воспитание и образование детей. Должно по возможности чаще читать детям что-нибудь поэтическое, но непременно образцовое. При этом необходимо сказать: чем благодетельнее действует на нас поэзия и чем глубже ее влияние, тем разборчивее и умереннее мы должны ею наслаждаться, т.е. нужно читать поэтические произведения с выбором.

Говорят, что не следует давать детям для чтения отрывков, отдельных сцен, хотя бы они были и художественны, так как они неспособны создать в воображении детей полного типа героя, выяснить характер действующего лица; поэтому статьи, помещенные в хрестоматиях, очень могут помогать при преподавании литературы, но не могут служить тем же при развитии у детей чувства изящного, потому что красота отрывка может дать понятие о поэтической картине только уже развитому чувству изящного, которое в таком виде трудно предположить в детях. По нашему же мнению, чтение поэтических отрывков содействует развитию чувства изящного, хотя и не в такой мере, как чтение цельных произведений. А в иных случаях чтение отрывков даже полезнее, чем чтение цельных произведений, в которых бывает иногда нечто такое, что может, хотя косвенно, подавлять нравственное чувство. В хрестоматиях это нечто обыкновенное и не печатается. К тому же в лучших хрестоматиях, вышедших в свет в последнее время и служащих пособием при изучении литературы, отрывков мало, да и эти отрывки, при пособии преподавателя, дают детям более или менее ясное представление о герое и характере действующего лица.

Но мы совершенно согласны с тем мнением, что не следует давать детям для чтения карикатурных, сатирических сочинений, а также сочинений, изображающих пошлость жизни, потому что подобные книги могут развить в них мрачный взгляд на жизнь и людей, разочаруют их рано в тех верованиях, которые составляют силу и мощь юношеского возраста, и сверх того разрушительно подействуют на чувство изящного. Это чувство требует для своего развития образцов идеально-прекрасных, и только когда оно надлежащим образом окрепнет под влиянием положительно прекрасного, можно подвергать его влиянию и отрицательно прекрасного.

Также вредно, хотя и в другом отношении, действует на развитие чувства изящного торопливое чтение романов, даже самых прекрасных и нравственных. Обыкновенно дети, читая романы, следят только за ходом содержания и пропускают разговоры, все описания местности, все рассуждения автора, следовательно всё то, что составляет сущность хороших произведений. С жадностью, торопливо перевертывает дитя страницу за страницей, чтобы скорее добраться до интересного места. Иногда, прочитав заглавие, дети украдкою заглядывают под конец книги, чтобы узнать развязку романа. Такое чтение не должно быть допускаемо; оно делает детей рассеянными, неспособными к усидчивой работе и серьезным занятиям, и приучает их поверхностно относиться ко всему и стремиться пользоваться приятным без труда. В жизни из таких детей выйдут люди, гоняющиеся за удовольствиями и ненавидящие труд. Кроме того, вредно действуют на детей произведения незрелые, исполненные фразерства и пустоты. Преувеличенность, напыщенность образов и картин только извращают у детей чувство изящного, а потому такие произведения не должны быть даваемы детям для чтения. Заметим при этом, что весьма важное влияние на развитие у детей стремления к изящному имеет вполне художественное чтение поэтических произведений воспитателем или учителем. Умение хорошо читать решительно покоряет детей, заставляет их всей душой проникаться благородными мыслями, чувствами и прекрасными образами.

Вместе с указанными нами средствами, содействующими развитию у детей чувства изящного, воспитатель должен следить за тем, насколько это чувство приобрело способность оказывать влияние на их характер и поведение. Это он может определять по костюму их, по степени их опрятности, по манерам, по походке, по отношению к книгам и вещам, по исполнению заданной им работы и, наконец, по степени деликатности их в обращении с другими лицами. Но чтобы дети проявляли чувство изящного в своем поведении, воспитатель должен доставлять им известную долю свободы и самодеятельности. С этой целью можно предоставить самим детям сделать костюм по своему вкусу; далее, если воспитатель замечает у детей некрасивые, резкие манеры, то должен указать им на это и приучить самих исправлять их, а не вырабатывать посредством особенной дрессировки, что делается так нередко; потому что в последнем случае усвоенные детьми манеры остаются принадлежностью внешности и не имеют внутреннего основания в их эстетическом чувстве.

Для окончательного развития чувства изящного необходимо знакомство с историей изящных искусств; должно знакомить воспитанника с биографией великих художников и показывать ему в оригинале или в копиях и рисунках замечательнейшие произведения искусств всех времен и всех стран, и при этом должно указывать на сущность изящного, на разнообразие, гармонию и единство изящных предметов. Изучение эстетики, основных законов изящных искусств, дополняет развитие чувства изящного.

И. Л-в

О предосторожностях против пролития св. чаши

Самарская духовная консистория слушала дело о пролитии Св. таин в одной церкви, вследствие небрежности состоящих в приходе священников. Из дела сего усматривается, между прочим, что причиною пролития св. Даров было то обстоятельство, что священники допускают при совершении богослужения разные беспорядки, вошедшие у них, по-видимому, в обычай. Именно: а) они приобщают младенцев не в обычное время литургии, а по окончании оной, во избежание будто бы давки и тесноты; б) служивший священник, не потребив св. Даров, отправляется молебствовать из церкви со святыми иконами, и даже после молебствия, когда иконы уже принесены и поставлены на свое место, священник этот всё занят и его нет у жертвенника, а между тем, самым первым и важным делом его должно было быть, по возвращении из молебствия, приступить немедленно к жертвеннику, для потребления св. даров; в) св. иконы, стоящие около жертвенника, несмотря на то, что на нем стоит потир со святыми дарами, берутся с места и поставляются опять на оное не диаконом, не причетником, а крестьянами, следствием чего было падение иконы на потир и пролитие св. даров. Приказали, между прочим: через пропечатание в Самарских Епарх. Ведомостях предписать всем священникам епархии, чтобы младенцев, равно как и взрослых, приобщали за литургиею, в обычное время, а не по окончании оной, кроме случаев особенных, и чтобы служащие священники, прежде всяких требоисправлений, прямо по окончании литургии потребляли св. дары, а не отлагали бы этой важной обязанности до того времени, как они исправят различные требы. (Самар. Епарх. Вед.).

К чему, братие, может быть теперь для вас самое благоприятное время? К тому, чтобы вы подумали, как подобает православным христианам, о душе своей и о спасении ее. В продолжение весны и лета все ваши заботы и попечения устремлены были на работы полевые; целые дни, часто и ночи, вы проводили в поле; к бесчестию вашему сказать, не почитали и великих праздников церковных, когда в эти святые дни не в храм Божий спешили для молитвы и прославления Господа, а отправлялись на свои нивы, так что редко-редко, бывало, придет кто из вас на благовест церковный; многие же из вас и за всё лето ни разу не посетили святой церкви.

Да, братие: целых пять месяцев вы трудились для одной только своей телесной жизни, оставя все попечения о душе! Теперь рабочая, трудная для вас, пора миновала; хлеб убран с полей и лежит в амбарах, подати уплатить есть на что, семья и скотина на зиму не будут голодны. Значит, необходимые потребности житейские справлены, только нужды душевные оставлены в небрежении: вот потому-то я и говорю, что теперь настало для вас самое благоприятное время позаботиться о душе, о ее нуждах, о них-то и время подумать.

Что же нужно, братие, сделать для этого? Нужно обратиться к своей жизни, к своим делам и поступкам и разобрать – много ли тут доброго и путного и сколько негодного и беспутного.

Вот пришла осень; вместе с нею настало для вас и свободное время. На что же употребляете вы это время? Не хотелось бы, но справедливость требует, сказать, что вы почти всё осеннее время проводите в самом постыдном деле – винопитии.

– Осенью мы отдыхаем, – говорите вы.

Хорош отдых, когда дни, вечера и ночи зачастую проводите в кабаках и пьяных компаниях. Осеннее время по преимуществу время ваших свадеб, и что же? Как справляете вы свои свадьбы? Каждая свадьба отнимает у вас больше двух недель на одно вино. Вот в деревне в одно время справляется три–четыре свадьбы; народ с раннего утра до глубокой ночи толпами снует по улице: одни идут, обнявшись друг с другом, и поют срамные песни; другие уже не в силах идти твердою поступью, на каждом шагу спотыкаются, падают в грязь, снова встают и опять падают, сопровождая всё это всевозможными ругательствами, а некоторые, потеряв всякое сознание, так и уснули на грязной улице. Трудно представить себе картину, более позорную для православных христиан. Но и этого мало. Вы стараетесь ко всему придраться, чтобы только пить вино; даже устраиваете для сего свои праздники. Например, с наступлением осени вы, каждое селение особо, празднуете родительские субботы. Скажите на милость, для чего вы поступаете таким образом? Почему не творите поминовения по своим умершим сродникам все вместе, целым приходом, одновременно, в так называемую субботу дмитровскую? И тут вы преследуете постыдную цель. Благочестивое дело – поминать, т.е. молиться Господу Богу за умерших братий наших; но в чем состоит ваш-то помин? Наварите вы пива, закупите вина и целых три дня бражничаете. Входите в дом соседа и так приветствуете хозяина: «с родителями вас!» Что это за поздравление? Ведь оно равносильно у вас словам: поднеси-ка мне, хозяин, стакан-другой вина. В церковь же Божию для молитвы по умершим придут только одни старухи. Идет благовест, призывающий вас к божественной литургии, а на улицах уже слышны веселые и шумные голоса подгулявших. Это ли, братия, поминовение? Не кощунство ли это над священною обязанностью живых – молиться Господу Богу о спасении умерших?..

А время идет, и осень на половине. Что же приносит она вам, или точнее, что доброго сделали вы за это время? Доброго-то ничего, а негодного много. Вместо того, чтобы воздержанием и менее трудовою жизнию укрепить и восстановить растраченные летней порой силы, – разгульною жизнию вы еще более их расстроили и надорвали свое здоровье. Вместо того, чтобы на долгую зиму обеспечить семью куском хлеба, многие почти уже очистили свои амбары на вино, и зиму придется голодать или кое-как перебиваться изо дня в день с горькою нуждою. Так-то, братия, вы каждогодно проводите осеннее время. Потому, чтобы отвлечь вас от такого постыдного времяпровождения, я в начале настоящей беседы и просил вас позаботиться о душе. Уже ли для вас вино дороже жизни и ради его вы готовы навсегда погубить свою душу? А ведь это непременно случится, если будете продолжать такой образ жизни. Что же делать нам, скажете? Не много, братие! Стоит только расстаться с вином. Станете вы людьми трезвыми, придет вам на ум позаботиться и о спасении своей души. Трезвость заставит вас отвлекаться от нечистых помыслов; она же побудит к любви и добрым делам относительно своих ближних. Трезвые вы не забудете и храма Божия и станете стекаться в церковь для общей молитвы и прославления Господа в дни праздничные и воскресные. А всё это и составляет заботу о душе. Такая жизнь душеспасительна, угодна и приятна Богу. Как вино есть источник многих пороков, так трезвость побуждает человека к добродетельной и благочестивой жизни. Когда будете вести жизнь трезвую, то, спасая свою душу, не расстроите и своей домашней жизни: станете хозяевами домовитыми, отцами благоразумными, мужьями кроткими и любвеобильными.

Повторяю, братие, время теперь благоприятно; пользуйтесь им, чтобы поправить свою прежнюю непотребную жизнь. Не губите свободных дней на всепогубляющее вино, а старайтесь проводить их благопристойно: одни часы уделяйте на дела по домашнему хозяйству, другие – на присмотр и попечение за детьми; оставляйте время для молитвы и служения своим ближним. И посмотрите, как легко всегда будет чувствоваться на душе вашей; даже самая смерть, если бы даже она и постигла кого из вас, не устрашит вас. А то смотрите – пройдет осень, минет зима, наступит весна, а за нею лето – и снова погрузитесь вы в свои поля и нивы, а душа опять забудется. Жизнь же наша не вечна, и – избави Бог – придет время, когда и хотелось бы позаботиться о спасении своей души, да будет поздно!

Священник Иоанн Полканов

На днях полученный нами VII отчет Высочайше утвержденного общества для распространения свящ. писания в России, за прошлый 1875 год, представляет новое доказательство, что предпринятое обществом дело осеняется благословением Божиим.

Хотя финансовый результат отчетного года на первый взгляд представляется менее благоприятным, чем в 1874 г. – именно: долг общества не только не уменьшился, а еще несколько увеличился, но в существе дела это нимало не свидетельствует о неблагоприятных обстоятельствах общества, напротив, более говорит о его успехах; ибо это зависело от того, что с расширением сношений расходы на управление и рассылку книг неизбежно должны возрастать: теперь еженедельно поступает в правление общества до 40 бумаг, столько же нужно писать на них ответов, не считая циркуляров, что очевидно требовало усиления канцелярии; с другой стороны, с распространением сведений об обществе являлись требования на книги из отдаленнейших областей России, куда доставка книг по почте, принимаемая обществом большею частью на свой счет, обходится конечно очень дорого, – нередко до 30% стоимости самых книг. Если в финансовом результате представляется что-либо действительно неблагоприятным, то только уменьшение суммы пожертвований на дело общества, но это, по весьма справедливому замечанию отчета, естественно могло происходить от того, что в 1875 г. приношения отвлечены были на другие дела человеколюбия. Однако ж и эта тень, набрасываемая на успехи святого дела исчезает в виду пожертвований, имеющих для общества особенную понятную цену… Так нижние чины 4-й батареи 18-й артиллерийской бригады собрали между собою и прислали в правление 6 р. 70 коп. Священник 134 пехотного полка прислал 60 коп. – добровольную лепту некоторых нижних чинов, как выражение благодарности за присланные им свящ. книги. Крестьянин гор. Далматова Пермской губернии прислал 17 р. частью своих, частью собранных им. Отчет упоминает несколько и других фактов в этом роде, живо напоминающих евангельскую вдовицу, которую сам Спаситель за две лепты, опущенные ею в церковную кружку, превознес пред богачами, делавшими большие вклады на церковь.

За исключением указанных нами темных сторон в VII отчете общества, которые, как мы заметили, в существе дела вовсе не темные, все прочие стороны этого отчета представляются в высшей степени светлыми.

Прежние усерднейшие деятели общества, члены книгоноши, которые в минувшие годы показали столько самоотвержения для успехов святого дела, продолжают трудиться с неослабевающею ревностью, по-прежнему проходя значительные пространства, и все вместе, семь книгонош, успели в течение года распространить 14458 экз. свящ. писания, – на 3098 экз. больше против предыдущего года. Общество обрадовано в отчетном году приобретением еще нового усердного книгоноши, отставного солдата Ст. В-ва, который видимо призван был к этому делу самим Промыслом, так как по принятому обычаю правление совершает избрание в эту должность с крайней осторожностью. По словам отчета, он еще в полку, случайно купив книгу свящ. писания, проводил в чтении ее иногда целые ночи, и тогда еще решился отдать себя на дело распространения евангелия в народе. Эта решимость не ослабевала в нем по выходе в бессрочный отпуск при двухлетних сельских занятиях и заставила его наконец переселиться в Москву на заработки для того, чтобы удобнее там разузнать об обществе, о котором дотоле были у него, как видно, только смутные понятия. И здесь-то, как только узнал, куда обратиться, он тотчас же побежал предложить свои услуги. Продолжительный искус в Москве и вслед за тем удовлетворительные ответы в Петербурге в собрании членов общества на разные вопросы относительно содержания свящ. писания утвердили за ним давно желанное им звание книгоноши, которое он и не замедлил оправдать немалым успехом, распространив более 3000 экз. свящ. писания в разных друг от друга отдаленных местностях.

Московский склад книг свящ. писания, открытый в конце 1872 г. в виде опыта и порученный старейшему книгоноше А.Б. Форгаммеру, кроме того что успел выслать и продать в отчетном году значительное количество книг, гораздо больше против прежнего года, еще весьма много послужил делу общества, возбуждая и поддерживая интерес к нему в Москве. Это выразилось в том, что число московских членов общества в отчетном году увеличилось почти наполовину. Притом московские члены, имея под руками склад, проявили особенную энергию в изыскании новых мер к распространению свящ. книг в Москве и ее окрестностях, а именно: между богомольцами у часовен и монастырей и между рабочими на фабриках. Нам положительно известно, что одна из таких мер в текущем году уже приведена в исполнение. Благодаря ревности и находчивости московских членов, склад уже имеет свою палатку, которую раскидывает по праздникам при тех монастырях и церквах, где бывает особенно большее стечение народа, привлекаемое годовыми молебствиями или крестными ходами⁵⁵. Обращая внимание на московский склад и тесно сгруппировавшееся около него общество московских членов, нельзя не остановиться на одном достопримечательном факте. Поступивший в течении отчетного года в число членов-сотрудников г. прокурор московской синодальной конторы предоставил для повременных собраний московских членов мироваренную палату в московском кремле. Эта палата, из которой на всю почти Русскую землю льется благодать, возвращающая в жизнь духовную, сделалась теперь и источником евангельского света, долженствующего быть неразлучным с этой благодатью. Не служит ли это предвестником, что вместе с потоками св. мира, повсеместно отсюда разливающегося, обильно потечет в сердца Русского народа и та живая вода, которая заключается в слове Божием!

Расширились также сношения с разными властями и учреждениями. Еще в 1874 году общество ходатайствовало о содействии главного штаба для распространения в войсках сведений о правлении этого общества, чтобы желающим указана была возможность выписывать священные книги непосредственно из правления. Ходатайство было принято благосклонно, и в конце 1874 г. около 300 экз. последнего годового отчета вместе с каталогами свящ. книг и адресом правления препровождены были в главный штаб, а оттуда разосланы были в разные воинские части. С подобным же ходатайством и столь же успешно общество обратилось и в главное артиллерийское управление. Вследствие этого, с самого начала отчетного года стали поступать многочисленные требования на свящ. книги от разных воинских частей, преимущественно от управлений батарейных и уездных воинских начальников. Таким образом в 110 разных воинских частей доставлено было 3162 экз. книг свящ. писания. При этом многие воинские части брали пересылку книг на свой счет вполне или отчасти, в виде пожертвования на дело общества.

Губернаторы ковенский и тобольский, торопецкий уездный предводитель дворянства, начальники гродненской и седлецкой учебных дирекций, директор народных училищ калужской губернии, начальник округов с.-петербургского воспитательного дома, некоторые училищные советы и некоторые земские управы вытребовали из правления значительное количество свящ. книг. А начальник тамбовской губернии и данковская уездная земская управа пожелали устроить при содействии общества небольшие склады свящ. книг, первый при публичной библиотеке, а вторая в своей камере, для продажи грамотным крестьянам и ученикам через законоучителей и наставников училищ. Кроме железнодорожных управлений, уже несколько лет бесплатно выдававших билеты членам-книгоношам и разрешавшим бесплатную пересылку книг в определенном количестве, некоторые железнодорожные управления в отчетном году вновь оказали такую же услугу обществу, как наприм. управления земской тамбовско-саратовской жел. дороги, балтийской ж. дороги и финляндской.

Состав общества сравнительно с прежним годом значительно увеличился, именно: избрано было 89 новых членов-сотрудников и сотрудниц – вдвое более, чем в предшествующем году; в числе их есть некоторые лица высокопоставленные.

Всех книг свящ. писания в течение отчетного года распространено 42932 экз. – более против предыдущего года на 9559 экз. Бывали годы, в которые общество распространяло значительно большее число книг, как наприм. в 1871, 72 и 73 гг. Но надобно заметить, что в прежние годы итог распространенных книг не имел надлежащей точности и определенности: общество считало распространенными и все те книги, которые разосланы были им комиссионерам, не справляясь, на сколько сии последние распродали из отпущенных им книг. Теперь же итог представляет собою книги действительно распроданные народу, так как еще в 1874 г. общество вменило в обязанность всем своим комиссионерам – в определенные сроки представлять в управление сведения: сколько распродано книг и сколько осталось, и сверх того постановило отпускать книги на комиссию не иначе, как в определенном количестве – для живущих в Москве на 20 р., а вне Москвы – на 10 р., в силу чего книги уже не могут долго залеживаться у комиссионеров.

Но самое отрадное явление в отчетном году то, что в течение его с особенною силою выразилось участие русского духовенства в св. деле общества. Из 89 вновь принятых членов, 39 лиц принадлежат к духовенству нашей церкви; а в целом составе общества лица духовного звания составляют теперь почти четвертую часть. Увеличение числа духовных членов в отчетном году, не в пример прежним годам, по мнению правления общества, не мало зависело от рассылки по всем епархиальным архиереям циркулярного письма с приложением записки о деятельности общества за 12 лет (1863–1874 гг.) и с просьбою ознакомить с содержанием ее подведомственное духовенство. Действительно, как мы знаем, по распоряжению преосвященных упомянутая записка перепечатана была почти во всех епархиальных ведомостях. Отчет не показывает, насколько увеличилось число комиссионеров общества из лиц духовного звания, но по множеству ссылок на обширную корреспонденцию лиц этого звания можно судить, что и число комиссионеров из духовенства значительно возросло.

В отчете не исчисляется, сколько именно экземпляров свящ. книг успели распространить в течение года члены-сотрудники и корреспонденты общества из священников; но если выделить ясно обозначенные итоги книг, распространенных книгоношами, проданных из московского склада и высланных по требованию разных правительственных мест и учреждений, то с достоверностью можно сказать, что из общего итога – 42932 экз., распространенных в отчетном году, около трети приходится на долю духовенства. Да и успехи книгонош, как можно судить по некоторым данным, иногда не мало зависели от содействия духовных лиц. Особенно священники помогли книгоноше С–ву, трудившемуся в отчетном году в кубанской области, взяв у него несколько экземпляров на комиссию или на наличные церковные деньги и поручив церковным старостам распродавать их при церквах, а также поставляя правилом для новобрачных, даже неграмотных, приобретать евангелие. Вообще в VII отчете деятельность пастырей в деле распространения свящ. писания выступает так выпукло, что их уже можно назвать передовыми деятелями общества; большая часть отчета посвящена описанию этой деятельности.

Мы неоднократно в нашем журнале высказывали мысль, что духовенству более, чем кому-либо, естественно заняться распространением в народе книг священ. писания и никто из светских лиц не может совершить этого с таким удобством и легкостью, как лица духовные, именно – по причине их тесной связи с народом и сильного на него влияния. VII отчет, по преимуществу описывающий деятельность духовенства, представляет многочисленные факты в подтверждение нашей мысли: священник отдаленной заравшанской области пишет, что он в один день продал все высланные ему 200 экз. нового завета. «Все полученные мною книги я продал в волостном правлении в два часа, – пишет другой священник из средних губерний, – покупатели крестьяне, бывшие на сходе, были в восторге от дешевой цены евангелия и хорошего переплета. Желающих приобрести св. книги было очень много, но на сей раз я удовлетворил только некоторых». Священник одной из приволжских губерний пишет: «член книгоноша общества, бывши недавно в нашем краю, случайно предложил мне на комиссию оставшиеся у него от продажи экземпляры книг свящ. писания разных форматов и цен, на что я с сердечным удовольствием изъявил согласие. Дав знать о сих книгах ученикам вверенной мне от земства школы и некоторым из моих прихожан, я имел утешение видеть, как наперерыв друг пред другом те и другие спешили раскупить у меня книги, коих по числу желающих приобрести оные, к прискорбию моему, оказалось очень мало. В несколько минут все книги были распроданы; желающих же иметь у себя книги свящ. писания, как ветхого, так и нового завета, оказалось многое множество». Из земли Войска Донского один священник сообщает: «всем, коим я успел предложить божественные книги и которые не имели возможности ранее приобрести их, с большой охотой и искренней радостью спешили запастись ими». Из этого видно, что распространение книг свящ. писания между народом для нашего духовенства не составляет особенного труда. А сколько трудов при этом испытывают нарочито содержимые обществом книгоноши, когда они должны переходить значительные пространства и даже переносить неприятности при столкновении с необразованным народом! А как дорого обходится обществу содержание нарочитых книгонош, на которых, как видно из отчета, истрачивается более двух тысяч р. в год! Если приходится нашим пастырям употребить какой-нибудь труд при распространении свящ. книг, то разве только тот, чтобы людям темным, не имеющим понятия об этих книгах, растолковать их важность и убедить в приобретении их. Но и это только на первый раз – при самом начале продажи книг. Один священник после первых опытов такой продажи пишет правлению общества: «дело распространения свящ. книг с помощью Божиею идет пока успешно. Теперь уже нет надобности каждому предлагать свящ. книги и убеждать в необходимости изучать их, как главнейший источник веры и закона Христова; потому что те, которые успели раньше приобрести св. книги и прочесть их, с чувством живейшей радости рассказывают об этих книгах своим знакомым, как о чем-то чудесном, святом и до сих пор неизвестном им, и таким образом располагают многих к приобретению св. книг. Вследствие чего некоторые сами приходят в дом с просьбою продать им св. евангелие».

А вот и простые меры, которыми священники располагали прихожан к приобретению свящ. писания, когда у последних само собою не раскрывалось расположение к тому. Эти меры не сопряжены ни с какими затруднениями и доступны всякому приходскому священнику. Один из священников в своей корреспонденции заявляет обществу: «книги свящ. писания распространял и распространяю следующими приемами: 1) кладу книги в церковь, где свечи продаются, и при покупке свечей прихожане мои охотно берут св. писание в святом месте; 2) прошу некоторых моих прихожан разносить по еженедельно бываемому у нас базару; 3) предлагаю детям в училище при чтении закона Божия; предлагаю знакомым при встрече». Другой священник, случайно узнавший о существовании общества и сделавшись его членом, в своей корреспонденции, между прочим, говорит: «в праздник Введения во храм Пресвятыя Богородицы я сказал в церкви простое поучение о блаженстве слушающих и соблюдающих слово Божие, направляя мысль свою к интересовавшему меня предмету – необходимости для каждого верующего иметь у себя в доме св. евангелие – драгоценнейшее с неба письмо к нам от вселюбящего нас Отца Небесного и Сына Его Единородного и Св. Утешителя Духа о том, что и как мы должны делать, чтобы счастливо, в любви Божией, прожить на земле и за гробом вечное блаженство получить. При этом упомянул о существовании общества и о намерении своем просить его о присылке св. евангелия для распространения в своем приходе. Простое сердечное слово произвело свое действие: во взоре слушателей я видел радость и желание иметь пресладкую божественную книгу. После обедни, быв в доме одной прихожанки старушки-барыни, слышу от нее, лишь только кончила она обычное приветствие: «Батюшка, уж вы непременно уделите мне св. евангелие, когда получите». Несколько детей-школьников принесли и деньги вперед. Слава Богу! Уповаю, что Сладчайший Господь Иисус, не хотящий смерти и одного грешника, но всем хотящий спастись, поможет мне и далее – деятельно и ревностно продолжать столь высокое святое дело».

Нельзя еще не остановить внимания на простых и общедоступных приемах одного священника в этом деле, которые увенчивались весьма утешительными результатами. «Заметил я, – пишет он, – что у людей пробуждается особенная охота к приобретению св. книг, когда предлагаешь их публично, при большом собрании народа; узнавши, какие это книги и увлекаясь примером понимающих важность и значение их, все наперерыв спешат покупать божественные книги. Например, совершая крестный ход по полям, я во время отдыха собирал около себя народ и, наперед давши краткое понятие о происхождении и содержании нового завета, прочитывал из него несколько глав, и, затем, вызывал желающих иметь эти книги и дома самому читать их, – после чего обыкновенно раскупались все имеющиеся при мне св. книги. Не один раз пришлось испытывать мне это». Как удачен этот прием, тот же самый священник имел случай еще убедиться при посещении острога, где, как известно, по большей части, собраны люди крайне испорченные в нравственном отношении и притом почти ничего не имущие и где, следовательно, менее всего можно было ожидать успешной продажи книг.

«В остроге за один раз, – пишет он, – я продал книг Нового завета более чем на 5 рублей. Утешительно было видеть, как заключенные давали друг другу деньги взаймы на покупку св. евангелия. Между прочим, я заметил, что один из арестантов всё время, пока я был в остроге, не отходил от меня, со вниманием рассматривал книги и, видимо, желал приобрести св. евангелие. Когда я предложил ему купить четвероевангелие в 12 коп., то он с горечью сказал, что с радостью готов бы купить, но у него нет ни копейки, так как содержится в остроге более четырех лет. Мне не хотелось лишить этого бедного человека единственной, может быть, радости чтения св. книги, и я сначала предлагал ему взять новый завет с тем, чтобы деньги за него уплатил, когда будет в состоянии; но он на это не согласился, сказав: едва ли когда мне придется расплатиться! Тогда я решился подарить ему четвероевангелие и обещал заплатить свои деньги; услыша это, один из арестантов, не говоря ни слова, подходит и отдает мне деньги за подаренную книгу. Сколько я ни упрашивал его взять деньги назад, он не согласился. Вообще арестанты были весьма рады св. книгам и благодарили мне за то, что я принес их».

Неоднократно также в нашем журнале высказывалась мысль, что приходские священники, распространяя в народе св. книги, могут в то же время благотворно влиять на религиозно-нравственное развитие его, и в этом отношении никакие другие члены общества никогда с ними сравниться не могут. Книгоноши и другие члены общества из светского звания, вручив простолюдину свящ. книгу, конечно, не могут следить, как он воспользуется ею, не могут поддерживать в нем постоянное усердие к чтению, содействовать его просвещению через это чтение, или предохранять его от неправильного толкования и разумения некоторых мест писания. Их главная задача – вручить свящ. книги сколько возможно большему числу лиц. А кто не согласится, что только вручить простолюдину свящ. книгу – далеко недостаточно. Может статься, что иногда простолюдину св. книга не принесет пользы, особенно когда в душе его посеяны кем-либо ложные учения или когда он изберет себе неблагонамеренного руководителя при чтении св. книги. Ведь сектанты свое лжеучение основывают тоже на священном писании. Совсем другое, когда св. книги распространяются посредством священников, которые имеют возможность наблюдать за тем, как читаются и понимаются эти книги. В этом-то отношении благотворное влияние священников при распространении св. писания со всею ясностью и раскрывается в разбираемом нами VII отчете общества.

«Еще недостаточно и малополезно то, что все грамотники имеют евангелия», – пишет один священник. – Заметил я, что они св. евангелием мало интересуются и мало читают. Как помочь горю? Как возбудить в грамотниках охоту читать св. евангелие? Средство к тому в руках приходского священника. Испытано мною, что после чтения св. Евангелия на утрени и литургии полезно прочитывать евангелие по-русски с кратким изъяснением и нравоучением, приглашая и грамотников, чтобы они в это время держали в руках свои русские евангелия и следили по нем читаемое и объясняемое. Здесь выходит самая простая и бесхитростная, завлекательная и назидательная церковная священная беседа, лучшая всякой проповеди. От этого и дома грамотные больше читают и больше интересуются св. евангелием, а неграмотные просят и даже заставляют грамотных читать св. евангелие. Тут является у прихожан своя духовная беседа. Отсюда у них является много недоумений и обращение с ними к своему священнику. Такой прием мною начат недавно, – сначала для всех он как-то дик и непривычен, но надеюсь, что впоследствии освоится. Средство это к усилению чтения св. евангелия я намерен сообщить собратьям своим на съезде».

В корреспонденциях, получаемых в последнее время обществом, по словам отчета, находится множество подобных фактов, свидетельствующих, как благотворно для умственного и нравственного усовершенствования народа распространение в нем книг св. писания – именно через священников. Руководя простолюдинов в чтении свящ. писания, пастыри скоро убеждаются, сколь сильное влияние производит это чтение на возбуждение веры и нравственности. Сельский священник одной из-под московской губернии ученикам школы вменил в непременную обязанность иметь св. евангелие, тоже внушал он и отцам их – и посещая домы прихожан, по вечерам после дневной работы, имел утешение видеть в руках их св. евангелие, вместо «Бовы королевича» или другой подобной книжонки, и часто слышать такой отзыв: «Благодарю тебя, батюшка, что нам растолковал. Мы ведь люди темные»…

Самым благодетельным действием священников при распространении книг св. писания, поистине может быть признано то, что они начинают вводить евангелие в употребление в школах, заставляя детей, как говорится в отчете, прочитывать из евангелия несколько мест перед уроком по «закону Божию». В начале текущего года Владимирские епархиальные ведомости высказывали весьма основательное мнение, что евангелие должно сделаться учебной книгой в народных школах и заменить собою издревле употреблявшуюся при обучении детей псалтырь, которая по высоте мыслей и неудобопонятности некоторых мест не может быть столько доступною для детского ума. Мы вполне разделяем это мнение и от души желаем, чтобы наше духовенство усвоило его. Евангелие, сделавшись учебною книгою в школе, будет самым плодотворным пособием при обучении закону Божию, подготовляя в умах и сердцах детей почву к утверждению истин веры и благочестия. Через школу же оно скорее всего может перейти и в домашнее употребление у народа, как это и подтверждается положительными свидетельствами VII отчета.

Перечитывая многочисленные заявления отчета об усилившемся содействии обществу со стороны духовенства, невольно останавливаешься на тех отрадных фактах, которые показывают, в какой степени духовенство наше проникается сознанием, что дело распространения свящ. писания есть именно дело пастырей, есть их священный долг, что с этим делом не разлучен успех всей пастырской деятельности и что поэтому духовные лица должны быть главными членами-сотрудниками общества. «Я убедился, – пишет один священник киевской губернии, – что никому так не должна быть дорога высокая и святая цель общества распространения свящ. писания, как пастырю церкви, в особенности сельскому. При теперешнем стремлении простого народа к грамотности, на ком лежит более всех обязанность, как не на пастыре, дать выучившемуся грамоте простолюдину первую полезную из полезнейших книг? Но этого-то мы и не можем сделать, не имея возможности приобресть по доступной для простого народа цене книги св. писания. Общество же распространения свящ. писания в России как нельзя лучше может удовлетворять этой нужде». «Воистину пора приходско-сельскому духовенству пробудиться от душевного сна, – пишет другой священник архангельской губернии; – многое от него ныне требуется. В этих мыслях и чувствах спешу откликнуться на зов и покорнейше просить общество принять меня в число сотрудников распространения книг св. писания».

«С радостью принимаю на себя сие святое дело, – писал сельский священник тамбовской губернии, – и готов служить ему, сколько будет возможно с моей стороны». «Душевно радуюсь, – писал еще один сельский пастырь, – что могу выполнить давно желанное намерение послужить тому делу важному и святому, для которого посвятило себя общество. Это святое дело есть собственно дело пастырства, и повторяю, что я весьма рад послужить ему».

Само общество, передавая в своем отчете столь многочисленные факты живого сочувствия к себе со стороны духовенства и заявляя о его деятельном участии в деле распространения св. книг, выражает искреннюю радость. «Мы думали, – говорит оно на первых же страницах VII отчета, – что благое дело распространения в нашем отечестве слова Божия тогда лишь станет твердо и поведет к нравственному обновлению народа, когда в деле сем примет теплое и деятельное участие наше духовенство; и потому мы искренно радовались, видя, как с каждым годом число духовных лиц, вступавших в это общество, умножалось. Особенно счастлив был в этом отношении настоящий отчетный год. Наше общество желало быть лишь посредником между Синодом, издающим св. писание, и духовенством, предлагая св. книги в прочном и приличествующем достоинству книги переплете, по возможно дешевой цене, принимая для желающих и пересылку на свой счет и отпуская наконец книги на комиссию или в кредит, что особенно нужно для небогатых средствами сельских священников, столь близко стоящих к народу, но не имеющих весьма часто возможности выписывать св. книги на наличные деньги. Общество наше может почитать себя счастливым, что могло послужить в этом случае нашим достопочтенным пастырям».

Имея перед глазами убедительные факты, что наше духовенство год от году всё более и более проникается сочувствием к достопочтенному обществу и увеличивает собою число его деятельных сотрудников, мы надеемся, что наконец настанет то благодатное время, когда всё наше приходское духовенство проникнется таким сочувствием и вступит в состав общества. Мы надеемся также, что настанет время, когда в каждой приходской церкви, вместе со свечами, венчиками и разрешительными молитвами для покойников, будут продаваться и экземпляры евангелия и других св. книг, когда каждый приходской священник будет и распространителем этих книг и руководителем при их чтении и когда, стало быть, для каждого члена православной церкви открыта будет возможность иметь при себе свиток слов Божиих, носить его с собою на всём пути земного странствования до самых дверей гроба, как это было в обычае в первые времена христианства. Тогда все светские члены общества будут только содействовать духовенству в этом святом деле своими приношениями, своими ходатайствами, своими советами и опытностью. Но когда же настанет это благодатное время? Всякому ревнующему о благе церкви, конечно, желательно, чтобы это время наступило как можно скорее; этого требуют та алчба и жажда слова Божия, которыми томится наш простой народ, как видно из бесчисленных заявлений отчетов общества. А между тем число деятелей из духовенства, трудящихся в распространении св. писания, хотя и возросло в последнее время, но, в сравнении с численностью всего русского православного духовенства или даже – одних приходских священников, оно тоже, что капля в море. Если число членов общества и корреспондентов из духовных лиц, сравнительно с отчетным годом, ежегодно будут увеличиваться вдвое, втрое, даже вдесятеро, – и то потребуется много лет, чтобы настало желаемое время.

Что же значит, что это многополезное, можно сказать, бесценное дело подвигается вперед так медленно? Из многих заявлений VII отчета видно, что священники, изъявлявшие желание поступить в число членов общества, большею частью делали это вследствие случайного ознакомления с существованием и деятельностью общества: или повстречавшись с каким-нибудь книгоношей или через отчет, случайно попавший в их руки. Отсюда естественный вывод: если священники приходские не присоединяются к обществу и не содействуют ему, то именно от того, что не знают о нем. Но такое объяснение имело силу непререкаемой истины в применении только к прежним годам деятельности общества, а никак не к отчетному году. Еще в половине этого последнего года общество просило преосвященных ознакомить с ним подведомое епархиальное духовенство, и преосвященные, как выше мы сказали, распорядились разосланную им записку отпечатать в епархиальных ведомостях. Правда, этот факт еще не может свидетельствовать, что всё духовенство непременно теперь знает об обществе и его деятельности. В первой половине текущего года один священник рязанской епархии просил редакцию «местных епархиальных ведомостей» уведомить его, где находится правление этого общества, несмотря на то, что упомянутая редакция давно уже и несколько раз сообщала обстоятельные сведения об обществе. Но если не все духовные лица прочитывают рассылаемые им епархиальные ведомости, то у большей части этих лиц без сомнения всё напечатанное в епархиальных ведомостях не остается непрочитанным; следовательно, всё-таки большая часть нашего духовенства непременно знает об обществе распространения св. Писания и о всех удобствах, какие оно предлагает духовенству для распространения этих книг между прихожанами. Нам положительно известно, что действительно очень многие из духовных достаточно знают об этом обществе, а не те только, которые состоят его членами или корреспондентами. Но почему же все знающие не пользуются его услугами? Почему не просят его о высылке книг и не стараются заводить хотя малые склады экземпляров св. Писания при церквях? Оттого, что наше духовенство, особенно сельское, привыкло действовать по заведенному порядку, идти по протертой дороге; для всякого нового начинания, как бы ни была очевидна его польза, священники нуждаются, так сказать, в санкции со стороны епархиальной власти, без чего таковое начинание представляется им делом, превышающим предоставленные им права. Кратко сказать, священники, строго следуя правилу апостольскому: «пресвитеры и диаконы, без воли епископа ничего да не совершают» (прав. 39), по большей части не смеют выступить на новый подвиг, не имея руководства со стороны своих архипастырей.

Иным может показаться несправедливым такое суждение, но нужно спуститься в среду сельского духовенства, нужно проникнуться атмосферою этой среды, в которой оно родилось, выросло и продолжает действовать, чтобы почувствовать всю справедливость высказанного суждения. Что касается до наших архипастырей, то они всей душой сочувствуют благим стремлениям общества. Распоряжение их привести во всеобщую известность разосланную им от общества записку служит очевидным доказательством тому. Да и из отчетов общества видно, что всегда, как только распространителям свящ. книг приходилось обращаться к преосвященным или встречаться с ними, они всегда удостоиваемы были милостивого архипастырского внимания и пользовались весьма важным содействием со стороны их. Несколько таких случаев описывается и в рассматриваемом нами VII отчете. Книгоноша С., плывя по р. Вологде на одном пароходе с преосвящ. Феодосием, епископом вологодским, получил от него благословение и пожертвование в кружку. Преосвященные казанский и астраханский, приняв благосклонно того же книгоношу, также преподали ему благословение и сделали пожертвование в пользу дела общества; а преосвященный симбирский кроме того взял у него и некоторое количество книг. В кишиневском архиерейском доме даже устроен довольно значительный склад экземпляров св. книг с особенными обязательствами в отношении к обществу. Преосвящ. Нафанаил, епископ новомиргородский, уже несколько лет сам состоит членом общества. Мы надеемся, что сочувствие обществу наших преосвященных послужит примером и для всех приходских пастырей церкви.

П. Р-в

Горки было село большое, двухкомплектное. В причте – много молодых девушек и семинаристов. Хозяйство у сестры было прекрасное. Люба скоро в гостях совсем ожила и пополнела. Настали святки, с их весельем, развлечениями разного рода; съехались семинаристы из московской и вифанской семинарий, между которыми был и Горянский, намеревавшийся, как оказалось, поступить в московскую академию. Прежнее, случайное знакомство с ним Любы возобновилось более близким образом.

По возвращении из Горок молодая девушка нашла в своем семействе ту же бедность обстановки и озабоченность насущным пропитанием. Отец наконец прямо объявил, что нужда уморит его, что нужно приискать другое место, потому что здесь более 70 рублей в год не придет. Начались путешествия в Москву, в консисторию, излишние траты на прожитие в Москве, но дело не подвигалось вперед: лучшего места не оказывалось. Раз дело до того дошло, что истрачены были последние копейки и приходилось ночевать хоть на улице. К счастью, один встретившийся знакомый помог горю: свел дьячка к своему приятелю отцу Иринарху, ризничему одного из московских монастырей, который приютил бедняка в своих теплых кельях и помог одеждой и деньгами. Заметим кстати, что тип о. Иринарха, выведенный писательницей, по намеченным в нем чертам, может служить образцом для других, подобных ему собратий. «Таких людей, – рассказывал отец в своем семействе, по возвращении из Москвы, – я мало видывал. Весь живет для добра. Да и какая деятельная натура! Он самоучкой выучился делать часы, шкатулки, футляры и другие изящные вещи. За что ни примется, так дело в руках у него и кипит. И стал он много зарабатывать денег. Как только придет от монастырской службы, так и примется за работу и пойдет у него шум, визг, стук станков и подпилков, а сам поет псалмы и величания Богородице. Всегда и всем доволен. Выдал двух сестер замуж, одну за священника, другую за дьякона, и дал приличное приданое. Мать похоронил на свой счет великолепно. Отец у него еще жив, старик радуется и благословляет Бога; да как и не радоваться на человека, у которого всякий несчастный находит приют и душевный привет? А как служит! Да вот услышите, Бог даст, когда вас перевезу под Москву, в Колодино».

Переезд в это новое село имел собственною целью не действительное улучшение быта наших горемык, а приближение к Москве и через это большую возможность наведываться в консисторию о новом, лучшем месте. Вот как обрисовывает свою обстановку в Колодине Люба: «трудно дать понятие об этой убогой хижине, которая состояла из одной восьмиаршинной горницы, разделенной на две половины тонкой перегородкой. В одной из них жил пономарь, а другая предназначалась для нашей семьи. Этот обветшалый домишко, с перекосившимися окнами, почти врос в землю. В нашей комнате, шириною в три аршина, длиною в восемь, помещалась русская печь, подле которой поставили большую кровать, а в переднем углу, под иконами столик; тут на ночь для нас, детей, стлалась постель на полу. В трех окнах, с сгнившими рамами, уцелело несколько стекол, остальные же залепили бумагою. Как на беду, в ту ночь небо покрылось тучами, и ветер засвистел во все щели, обрывая бумагу с окон. Кроме того, больнехонько приходилось нашим бокам лежать на перекосившихся половицах покоробленного пола. С потолка висели клочья бумаги, и сыпался сор. Однако все с дороги очень крепко уснули. Вдруг, в довершение удовольствия, ночью пошел проливной дождь; в испуге, вскочив с постели, мы не знали, в какой угол сунуться. Крыша была, как решето, худая. Мы продрожали до утра; влезли было на печку, да и там не спаслись от ливня. Утром отец с матерью отправились в село, в надежде нанять у кого-нибудь из крестьян квартиру. Но село было бедное, народ беспечный, строение ветхое, и в избах разная чернота и неурядица. Трудно было ожидать такой мерзости под Москвою. Во многих избах хозяин дома бурлил пьяный, лежа на лавке, а хозяйка в Москве шаталась с продажей; у ворот играли оборванные, полунагие ребятишки, до того заброшенные и грязные, что все рученки у них покрыты были коростою. От пьяного хозяина трудно было добиться толку. Поглядели наши родители, поохали, да и воротились домой, волей-неволей решаясь остаться в нашей лачуге. Два окна заколотили снутри и снаружи досками и соломой, осталось одно, в которое проникал к нам дневной свет; да и то до половины заклеено бумагою, так как рамы от древности не могли держать стекол. Занялись и потолком, клочья бумаги примазали; но эти труды были напрасны, при первом дожде всё рушилось и снова проливал дождь. Время подходило к осени, дожди шли беспрестанно, не успевали мы подставлять посуду, оберегая в особенности кровать. Пол приходилось мыть чуть не каждый день, при этой страшной тесноте; но отец не терял бодрости духа и часто, размеривая шагами нашу лачугу, с важностью распределял: вот у меня гостиная, вот кабинет, это спальня, а это детская, а это кухня. Чего еще? Как не жить? Жаль одного, что на каждое отделение приходится по аршину, а на иное и того меньше. У Шереметева, я думаю, попросторнее палаты. Вы что смеетесь, девчонки? – И мы расхохочемся. – Двора у нас не было никакого, так и стоял наш дворец на юру. Зимою дети, бывало, выбегут на улицу, вдруг слышен рев. Что же? В сугробе девушки завязли по уши».

Так-то неприглядна была обстановка домашней жизни Сергея Филиппыча. На новосельи их навестил желанный гость о. Иринарх и привез для детей различных гостинцев. Но положение от этого, разумеется, нисколько не улучшилось. Другой причетник, товарищ дьячка, записывал годовой доход и сообщил, что всего-навсего придется в год каких-нибудь 30 рублей. Нужно было придумывать какие-либо другие средства к сколько-нибудь сносному существованию. Бедняки прослышали, что за Москвой есть чулочное заведение, где раздают на дом работу, и немедленно отправились туда; заведение это содержал один англичанин и оно было в большом порядке. Они видели тут благородных дам, которые также брали работу, отдавая в залог свое дворянское свидетельство. Но в продолжение 3-х месяцев им постоянно отказывали.

«Отправляясь в Москву, – говорит Люба, – я брала с собою несколько воротничков и оборок и предлагала купить в мелочных лавочках, а когда это не удавалось, то приходилось останавливать на тротуаре проходящих дам и набиваться с шитьем. Не было, кажется, в моей жизни более тяжких минут, – продолжает молодая девушка, – чтобы решиться на это, мне надобно было вспоминать о голодающей матери и маленьких сестрах, которые ждут, что я принесу им несколько фунтов хлеба: только эта мысль придавала мне некоторую смелость и заставляла всё побеждать. Когда я возвращалась домой, сестры выбегали мне навстречу и сквозь слезы спрашивали, не несу ли я что-нибудь поесть. Выну я им из кармана калач, и они весело поделят между собою и побегут объявить маменьке, что я иду. Так прошло три месяца: мы уже семь раз были в чулочном заведении, но нам всё отказывали в работе». Наконец, после разных затруднений, работа была доставлена. «Тут, – говорит Люба, – закипела у нас деятельность. Я с сестрами рубила рубцы у чулок, маменька сшивала пяточки, отец обирал петли и приготовлял нам к отделке. Мы все пятеро сидели вокруг стола. Труд оказался благодарным; мы могли зарабатывать от 40 до 50 коп. в день и благодарили Бога, что не терпели уже голода. Матери, впрочем, мало приходилось сидеть за работой. Она готовила пищу, мыла белье и таскала воду. Англичанину очень понравилась наша работа, и он давал нам на срок заказные чулки. Маленькие крошки разделяли с нами этот труд, с такой же заботливостью, как и большие. Десятилетняя Наташа вскакивала в 5 часов утра и торопливо будила Сашу: «Вставай, вставай! Не успеем дошить, маменька и Люба давно сидят за работою». Никто, однако, никогда не принуждал детей к этому. Приготовленную работу старшая дочь относила на фабрику пешком, иногда отвозили на крестьянской лошади.

Но, к неописанному горю, и это небольшое подспорье вскоре рушилось: в Москве в это время были страшные поджоги и фабрика англичанина сгорела дотла. Семейство Сергея Филиппыча лишилось последнего средства к пропитанию. Избалованные подмосковные прихожане редко даже посещали и церковь; от земли, на дьячковскую долю, приходилось всего 15 рублей. Дошло до того, что некоторые из более усердных прихожан, понимая крайнее положение семьи дьячка, подавали в окошко ночью тайную милостыню, состоявшую, впрочем, ни более, ни менее как в краюшке хлеба. В это время скончалась жена помещика, владельца села Колодина. Ее, с великолепной процессией, привезли погребать в родовое имение. Слышно было, что помещик, муж ее, очень богат; говорили, что у него в лондонском банке находится 3 миллиона рублей. Удрученный невообразимой бедностью, дьячок вздумал обратиться к барину с просьбой о поправке жилища.

– Мне теперь не до того, но я ответ мой передам через деревенского старосту, – сказал помещик.

Через несколько времени Сергей Филиппыч узнал, что помещик велел старосте приторговать для причетников два 10-аршинные сруба. На этом дело и остановилось. Даже сорокоуста по усопшей барыне в церкви не заказал. Когда священник напомнил ему об этом церковном обряде, тот отвечал: «моя Верочка была на земле таким ангелом, что не нуждается по себе в молитвах».

Во время вторичного приезда в село помещика, дьячок, вынужденный стужею, подал ему просьбу на бумаге о том, чтобы он хоть сколько-нибудь обеспечил их отоплением. На прошении барин написал следующее решение: «позволяю пользоваться мелколесьем по расчистке Дяглинской пустоши». Эта пустошь, – говорит Люба, – отстояла от нас на пять верст. Помещику было выгодно сделать такое благодеяние. Вырубая кустарник, мы очищали место, которое готовилось под распашку. Несмотря на неудобство подобного средства к отоплению, нужда заставляла нас ходить за пять верст и таскать на плечах вязанки сырого хвороста. Со священником же, продолжает рассказчица, барин после похорон поступил гораздо милостивее: он выстроил ему новый 12-аршинный дом; впрочем, священник исправлял у него должность конторщика. Крестьяне очень возмущались этим. Действительно, священнику было не до паствы. Торговля, конторские дела поглощали всё время пастыря – и волк расхищал овец его. Присвоив себе светскую власть, он, не стесняясь, распоряжался барским добром, пользовался сеном, хорошими дровами и проч., вероятно, по желанию помещика; но тем не менее крестьяне говорили, что вовсе не желали бы иметь земского в лице священника; теряя терпение, они роптали и хотели идти к архиерею просить настоящего священника; но священник смягчал их ласковым обращением и заискиванием их дружбы».

Положение семьи Сергея Филиппыча вообще нисколько не улучшилось. Картины домашнего быта, рисуемые Любой, поистине достойны сожаления.

«Снова приблизилась зима, вторая зима, – говорит Люба, – а места всё еще не выходило. Снова нам предстояло замерзать в нашей лачужке. Бедность наша с каждым днем увеличивалась, а здоровье маменьки приметно ослабевало. Мы буквально терпели голод. Часто приходилось всем пятерым пообедать полуфунтом черного хлеба. Нальем, бывало, в миску горячей воды, накрошим туда несколько кусков хлеба и этим слегка утолим голод. Часто отец и мать почерпнут из этого блюда не более двух ложек, чтобы нам побольше досталось. Один раз, получив несколько дохода, отец купил, по случаю, две меры ржи. Но как мельница была далеко, за 15 верст везти туда рожь было бы дорого, мы побились, побились, да и стали есть не молотую. Попарим ее в горшке, да и питаемся, как куры. Хорошо еще, если случится помазать ее постным маслом. Так прошло ровно три недели. Маменька заболела от такой пищи. Наконец, когда вышла вся рожь, мы ровно два дня оставались вовсе без пищи. Сквозь лихорадочный бред, не помню как прошла ночь других суток. Утром Господь обрадовал нас: лавочница крестьянка прислала нам два фунта баранок, в день своих именин. Бог ее надоумил. Это дало нам передышать. Мать, со своей обычной кротостью, тихо молилась и не теряла надежды, что Господь не оставит нас; но у меня день ото дня всё более накипало в душе отчаяния, и ропот не раз вырывался из груди моей».

Для поправления домашних обстоятельств, родители решились отдать меньших дочерей своих в Москву, к одной модистке. Но там, в магазине, они встретили такие цинические сцены в разговорах и образе жизни, что отец счел за благо поскорей взять их оттуда обратно. Пробыв шесть недель в магазине, девушки воротились домой терпеть прежнюю бедность. Бедность эта бывает столько горька особенно в духовном быту, что нередко вводит детей в такие поступки, за которые лишаются места отцы их. Подобное обстоятельство случилось с соседом Сергея Филиппыча, тоже дьячком, который лишен был места за дурное поведение дочери, вследствие крайней бедности.

Но как всякому летом всегда несколько легче живется на свете, так и мы, говорит Люба, как мухи ожили после суровой зимы. Зацвели поля, березовая аллея, которая вела к барскому дому, оделась зеленью, и запели в роще нашей соловьи. В это время, к некоторому утешению возобновилось прежнее знакомство Любы с Горянским, уже студентом духовной академии, который приехал в Колодино на недельку погостить к своему товарищу, учителю в доме графини В. Сергей Филиппыч даже раз пригласил его в свои «чертоги», как он выражался, и академист нисколько не поцеремонился, заметив, что его удивить этим нельзя, потому что сам вырос в селе, вместе с ягнятами. Были с Горянским у Любы встречи и несколько романического характера, но они оканчивались довольно обыкновенными любезностями, хотя Горянский в своих отношениях к молодой девушке высказывал несколько и более простого знакомства… Но где же мечтать об чем-либо ином, бедной простой сельской девушке – по отношению к академисту!..

Эти небольшие проблески счастья для Любы были омрачены страшным несчастьем, постигшим всё семейство Сергея Филиппыча. Надломленное беспрерывными трудами и заботами здоровье матери сильно пошатнулось: у нее опухли сначала ноги, открылась лихорадка и затем злая чахотка, которая скоро и свела ее в могилу. Можно представить себе положение осиротевшего семейства дьячка! Участие к нему было общее, но, большею частью, – на словах. Денег на похороны у отца не оказалось ни копейки. Отправился он в Москву, к о. Иринарху добывать денег, но, к несчастью, не застал его в городе. Вернувшись как туча и припав к телу умершей, дьячок в голос заплакал: «Дорогая ты моя, и за гробом тебя преследует бедность!» На силу его оттащили от покойницы. Сергей Филиппыч решился идти к священнику и, упав ему в ноги, просил одолжить тремя рублями, обещаясь возвратить их при первом доходе.

– Какие у нас доходы? – возразил священник. – Теперь, ты знаешь, в несколько месяцев не придется на весь причт и пяти рублей. Ты же всё норовишь выходить на другое место. – Тем не менее, когда дьячок с отчаяния грянулся у его крыльца на землю, священник сжалился и дал деньги.

– Слава Богу, – сказал несчастный, возвратясь домой, – на гроб и на свечи достал, а могилу пойду сам вырою.

И пошел он ночью сам рыть могилу…

После сорокового дня Сергей Филиппыч снова стал ходить в Москву добиваться места. Наконец, после 3-х летнего пребывания в селе Колодине, ему удалось, при помощи знакомых отца Иринарха, получить место соборного причетника в городе N. Когда дьячок пришел в консисторию за получением указа, с него, по обычаю, потребовали 15 рублей и то по бедности; с другого бы, говорили, за такое место взяли непременно 30. Сергей Филиппыч по чести отдал 3 рубля и то занятые у о. Иринарха.

Отправляясь на новое место жительства, Люба пошла проститься на могилу своей матери, и здесь, к своему удивлению (да и к нашему впрочем), встретила – Горянского.

– Как вы здесь очутились? Княгиня переехала в Москву и вашего товарища нет.

– Я не для него, а собственно для вас приехал сюда.

– Для меня?

– И вы должны решить мою судьбу. Я уже переговорил с вашим батюшкой.

Люба молчала, потупясь в землю и не ясно понимала, что он хочет сказать.

– Вы не отвечаете?.. Ваше сердце может быть не свободно… и другой кто-нибудь…

– О нет!..

– Так что же? Скажите… да, или нет?

– Конечно, да. Но это слишком великое счастье для меня.

«Точно огонь захватил мне дыхание, – говорит Люба. – Я чуть не лишилась чувств; он горячо целовал мне руки и восторженно повторял: «ты будешь моею женой, моя бесценная Люба!» В эту минуту подошел к нам отец, счастливый и радостный. Платон бросился к нему, говоря: «она согласна!» И они крепко обнялись. Отец утирал слезы и сквозь слезы с улыбкой радости взглядывал на меня. Мы все трое пошли домой. Я не смела верить моему счастью, и каким дворцом показалась мне теперь наша бедная лачужка! Пробыв у нас до сумерек, Платон простился с нами, сказав отцу, что будет стараться о священническом месте, но не ручается, чтобы это было скоро. «Может быть, надо будет ждать с год и больше»…

Отец сказал:

– Будем надеяться и молиться.

Таким образом жизнь бедного сельского дьячка и его семейства, после различных превратностей и испытаний, устроилась как нельзя лучше. Отец получил хорошее место, с квартирой в прекрасном церковном доме. Горянский, женившись на Любе, поступил в священники в город Д., но, как академист, только на время, с тем, чтобы впоследствии перейти в Москву. Третья дочь Наташа выдана замуж за дьякона и за младшую Сашу стали уже свататься женихи. Старик отец еще живет, да радуется на своих детей.

Этим и заканчивается «повесть из духовного быта» княгини Натальи Шаликовой.

Мы позволим в заключение сделать несколько замечаний по поводу этой небольшой, но оригинальной повести. Прежде всего нельзя не поблагодарить писательницу за ее неподдельное сочувствие к загнанному и униженному быту того класса общества, который носит название «сельских причетников». Конечно, никакое звание и состояние не высоки и не низки сами по себе; и в самих низших слоях общества можно найти всегда личностей вполне честных, трудолюбивых и добрых; тем не менее, с высоты аристократического величия, спуститься в такую среду, в которой другие не привыкли ничего находить, кроме грубости и невежества – признак очень добрый и показывает в писательнице благородное сердце.

Мы заметили еще в начале, что наши светские писатели, любящие выводить на сцену в своих произведениях крестьянскую жизнь, относятся к ней часто с большим сочувствием, стараются найти в ней добрые человеческие черты. Григорович, Потехин и др., как известно, написали целые романы, взятые из крестьянского быта.

На долю нашего бедного дьячковства и пономарства, к сожалению, не досталось этой симпатии не только со стороны светских, но даже и некоторых духовных писателей. Начиная с Фонвизиновского Кутейкина, наши дьячки и в действительной жизни и в произведениях литературных играют всегда самую жалкую роль, представляются способными будто бы только читать «помилуй ми Боже», петь аллилуйя, да пожалуй плясать «в обмочку» под веселый час. А между тем, при более близком и внимательном знакомстве с делом, оказывается, что между нашими простыми причетниками могут встречаться и встречаются личности очень почтенные, не скажем образованные, но с большими задатками к умственному развитию, во всяком случае достойные лучшей участи. В этом отношении подмеченный и выставленный на вид писательницей факт расположенности Сергея Филиппыча к чтению порядочных книг и вообще достаточной развитости его не подлежит никакому сомнению. Всё это известно по опыту.

Надобно сказать, что общие черты семейного причетнического быта изображены в повести нашей уважаемой писательницы довольно верно, и эта любовь к чтению, и эта бедность обстановки дьячка, существующего из-за куска хлеба, и это перехождение с места на место, и это скитальчество в консисторию, с постоянными отказами, – нам представляются вообще естественными и правдоподобными, хотя в изображениях и встречаются некоторые штрихи, напоминающие идеализацию семинарской жизни в «Баритоне» г. Хвощинской. Но есть некоторые другие черты в повести, которых без ущерба сочувствию к изображаемым личностям, можно было бы, кажется, избежать.

Зачем, напр., понадобилось писательнице знакомство Любы с Горянским, студентом духовной академии? Люба была «орел девка – звезда восточная», по словам отца; но конечно так можно было называть ее только отцу и то в шутку. Что она была действительно по природе не глупая девушка – в этом мы согласны; но порядочного умственного развития она не могла уже получить по тому одному, что ей некогда было развиваться: она почти всегда была занята усиленной домашней работой. Чем же могла завлечь такая девушка молодого студента академии, человека конечно достаточно развитого, которому, как студенту и москвичу, представлялся большой выбор невест? Денег у нее не было, а одной внешней красоты здесь недостаточно.

Вообще это обстоятельство нам представляется не совсем понятным; мы полагаем, что здесь писательница взяла фальшивую ноту… Мы очень хорошо знаем быт студентов московской академии, их симпатии и стремления и поэтому можем допустить подобный факт только в виде редкого исключения. А исключения не совсем уместны при общей характеристике изображаемого быта. Далее, к чему эти романические встречи в лесу и потом на могиле матери? Горянский явился, как будто из земли выросши на могиле, затем именно, чтобы здесь окончательно объясниться в любви и предложить молодой девушке свою руку? Можно бы, кажется, этих сцен вовсе избежать и вообще устроить судьбу Любы попроще, выдав ее замуж за приличного сельского дьякона, или священника. Впечатление от повести при этом осталось бы лучше.

Н. Калинников

Лечение ожогов холодною водою. В «Ведом. С.-Петерб. Градонач.» напечатан д-ром Вакуловским ряд опытов, убеждающих в благотворном действии холодной воды при ожогах. Опыты эти именно свидетельствуют, что самые страшные ожоги всего тела не влекли за собою смерти, благодаря единственно тому, что получившим их было подано тотчас пособие, заключающееся в холодной ванне, или в завертывании в мокрые холодные простыни, или в прикладывании к обожженным местам прохладительных компрессов. Употребление которого-либо из этих видов пособия д-р Вакуловский советует продолжать до тех пор, пока перестанут жгучие боли. Так, один обожженный с головы до ног, при взрыве пороха, унтер-офицер был обертываем в мокрые простыни, беспрестанно переменяемые по мере согревания, в продолжении 16-ти часов; затем одна дама, обваренная опрокинувшимся на нее самоваром, была выдержана в ванне более суток времени. По прекращении жгучих болей начато было в этих случаях, конечно, рациональное лечение, при пособии которого больные и получили совершенное выздоровление. Приводим сказанное д-ром Вакуловским в заключение описанных им опытов употребления воды, как первоначального пособия при ожогах:

«Какова бы ни представлялась степень ожога, холод, проводимый в виде холодных компрессов, холодных обертываний в мокрые простыни, есть и всегда будет надежнейшее, лучшее и единственное средство после случаев ожога. Ничто так благотворно не может в первое время ожога влиять на гибельные часто от него последствия, как холодная вода. Она почти мгновенно и во всяком случае лучше всяких других средств унимает боли от ожогов, ограничивает последующее воспаление, умеряет лихорадку, освежает потерпевшего ожога, успокаивает от неизбежного испуга и потрясения нервов. Во многих случаях, кроме холодных компрессов, ничего не бывает и нужно при ожогах. Натяжение кожицы и кожи на обожженных местах под компрессами происходит быстро и правильно. Перемена компрессов всегда удобна и легка: холодная вода везде отыщется. Притом врачу, призванному к потерпевшему ожогу, при всякой его степени, будет всего удобнее осмотреть больного, когда ему употребляемы были только холодные компрессы, легко снимаемые и не усиливающие страданий больных».

«Считаю необходимым присовокупить для сведения публики, что последующее лечение важных ожогов должно быть непременно предоставлено врачу, который в науке и опытности своей найдет всегда рациональный образ действий к пользе и исцелению своего пациента. Должно помнить, что оставляемые значительными ожогами язвы выполняются и заживают медленно. При эмпирическом лечении, без наблюдения и советов врача, язвы эти часто принимают неблагоприятный ход, который нередко оканчивается смертью в таких случаях, где миновала вся первая опасность от ожога и где уже сохранению жизни по-видимому не угрожала ни малейшая опасность».

* * *

Целебное свойство огурцов. Огурцы имеют свойство прохлаждать и освежать. В соленом виде огурцы предохраняют желудок от излишнего притечения желчи. Бывали случаи, что рассол их служил верным средством от желчной горячки. Если соленые огурцы разрезать и прикладывать к рукам (где бьет пульс), они облегчают жар. Во время угара, их, в разрезанном виде, полезно прикладывать к вискам. Р. Ог. (Мiрск. Слово).

* * *

Яичный белок – средство против болезни ног от ходьбы. Чтобы предотвратить страдания ног во время продолжительных переходов летом, натертые сапогом и потому болящие места намазываются белком куриного яйца. После этого в пораженном месте вскоре исчезает жар и неприятное ощущение. (Мiрск. Слов. 1876).

* * *

Простое средство от опухоли. При опухоли, и особенно при опухолях с воспалением, находят весьма полезным прикладывать гороховую муку. Она, говорят, и смягчает опухоль и жар унимает. Р. Ог. (Мiрск. Слово).

Многие из нас, братие, часто жалуются на то, что им трудно жить на сем свете. Вот пожили бы мы в Турции на месте христиан одного с нами славянского племени и одной с нами православной веры, – и уж подлинно мы узнали бы, какова трудная жизнь на сем свете. Несчастнее этих христиан, кажется, нет нигде. Это не жители сего света, а мученики от колыбели до гроба. Живут они мученической жизнью, и умирают мученической смертью. Кто же причиной всего этого? Причиной всего этого народ злой и варварский – турки, под владычеством которых одноплеменные и одноверные с нами христиане находятся вот уже пятьсот лет.

Много, много горьких слез и невинной крови пролито в эти пятьсот лет, тем более, что неверные турки ненавидят христиан за их веру и обращаются с ними хуже, чем со скотиной. Дом и всё имущество христианина принадлежит не ему самому, а его господину – турку. Турок волен в христианине и во всей его семье; а при таких безбожных правах чего доброго ожидать от злого турка? Он бьет христиан, тиранит их, мучит, предает злой смерти, а также неволит их отречься от Христа и принять нечестивую магометову веру. Выведенные из терпения, христиане в некоторых местах решились отстоять свою веру и свободу и поднялись войной на турок, – и вот вся обширная христианская страна залилась мученической кровью. Кровопролитие на войне – дело неминуемое; но знаете ли, братия, как поступают турки с христианами мирными и беззащитными? Засеянные христианами поля мнут и топчут; сады их ломают и истребляют; города и селения пожигают и разрушают; жителей бьют, режут, давят, жгут и предают лютой смерти. Христианские храмы или обращают в мечети, или позорят и разрушают: в алтарях совершают срамные дела, подвергая христиан мучениям; на св. престолах жгут живых людей, священников и почетных старцев. Беременным женщинам распарывают животы и выкидывают еще не родившихся младенцев. Живых младенцев вскидывают вверх, и на обратном лету принимают их на штыки и копья. Детей христианских жарят на медленном огне, нарочно при виде их родителей, которых потом принуждают есть детское мясо, а потом подвергают участи детей и самих родителей; а иных детей, также в присутствии родителей, рубят на куски и бросают голодным собакам. Многих христиан живых закапывают в землю; иных сажают на кол; иных, в насмешку над христианской верой, распинают на крестах и т. п. Пленных христиан подвергают страшным истязаниям: мучат их каленым железом, отдирают ногти у рук и ног, протыкают железными и деревянными прутьями, сдирают с живых кожу, а потом палят на огне и т. п. Правда, и турки иногда оставляют жизнь христианам при своем варварском на них нападении, но не иначе, как или разоривши их в конец, или бросивши их в тесные и смрадные тюрьмы, или изувечивши их самым жестоким образом в роде выкалывания глаз, выбития зубов, отрезания языка, отнятия руки, ноги и т. п. В продолжение одного настоящего года погибло таким образом лютой смертью от турецких рук несколько тысяч христиан, не считая брошенных в тюрьмы и изувеченных; а сожжено и истреблено в различных местностях до тысячи городов и селений христианских. Можете вообразить, сколько вдов, сирот и увечных скитается теперь в странах христианских без хлеба и без крова! Сколько узников томится в душных турецких тюрьмах! А помочь им там некому: турки умеют только мучить и разорять христиан; а оставшиеся в живых христиане все более или менее разорены и, ожидая с часу на час для себя страшной участи, завидуют тем, которые отмаялись от горькой жизни.

Истомленные в трудах и лишениях воины, сражающиеся за веру Христову, в числе которых много наших русских, раненые и больные воины в лазаретах, толпы исхудалых христиан, бродящих на пространстве сотен верст около развалин своих прежних жилищ без хлеба, без обуви, без одежды, тысячи изморенных и истерзанных невинных узников в турецких тюрьмах, тысячи бежавших с родины от турецкой лютости христианских семей, – все эти труженики и мученики из далеких стран простирают свои руки к нам, русским, с мольбою о помощи. Поможем же им, братия, и поможем с щедростью христианскою. Не станем указывать на то, что Россия велика и помогающих много. Если много помогающих, то много и несчастных, нуждающихся в нашей помощи: эти несчастные считаются не сотнями, а целыми тысячами, да и разорены-то они так, что им оставлены только душа да тело.

Действительно, несчастным христианам в Турции, нашим соплеменникам, требуется от нас помощь великая; поспешим же, братия, своею помощью несчастным. Наша помощь будет для них значительна, для нас нисколько необременительна, а Богу в высшей степени угодна и душам нашим в высшей степени спасительна. К кому относятся следующие слова праведного Судии – Иисуса Христа: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте царство, уготованное вам от создания мiра? Не к тем, которые безучастно относятся к чужим нуждам и бедствиям, а к тем, которые питают голодных, поят жаждущих, скитальцам доставляют приют, нагих одевают, больных и находящихся в темницах утешают (Мф.25:34–35).

Не дадим же, братия, помирать голодной и холодной смертью единоплеменным и единоверным с нами народам, которые переносят ужасные страдания не за какую-либо вину свою, а единственно за то, что они христиане. Это точь-в-точь такие же мученики, о которых каждый из нас читал или слышал в житиях святых, при чем сердце наше не раз обливалось кровью. Не нужно оставлять без помощи нуждающихся ближних наших братий; но и к дальним нашим братиям должны быть теперь направлены наши благотворения. Ведь где больше нужды, там должна быть и большая помощь. Наше житье – сущий рай в сравнении с житьем дальних наших братий: наши бедняки – богачи перед ними; наши несчастные – перед ними счастливцы. Чем же мы можем достойно возблагодарить Господа Бога за нашу сравнительно счастливую участь на сем свете? Именно нашею помощью тем нашим братиям, на долю которых выпала участь наиболее несчастная. Поможем, братия, поможем беспримерно несчастным нашим соплеменникам, простирающим к нам издалека свои руки с мольбою о помощи. Аминь.

Сельский свящ. Петр Красовский

Катихизические поучения о надежде – Катихизические поучения о блаженствах – Поучения на заповеди закона Божия – Поучения о богослужениях православной церкви – Поучения на повседневные молитвы. Сельского священника Андрея Лядского. Харьков. 1876 года⁵⁷.

Заглавие этих брошюр указывает не только предмет, о котором говорится в каждой из них, но и форму, в которой он изложен. По форме поучения о. Андрея Лядского разделены на два рода: катихизические поучения – о надежде и о блаженствах и просто поучения – на заповеди закона Божия, о богослужениях и на повседневные молитвы. Почему автор дал своим поучениям такие названия, т.е. одни назвал катихизическими, а другие просто поучениями – мы не видим никакого основания. Ни по объему, ни по предмету, ни по методу изложения они не различаются между собою: по объему все кратки; предметом всех их служат существенные догматы православной веры, изъясняемые обыкновенно в катихизисах; изложены все методом эротематическим, т.е. в вопросах и ответах и имеют форму классных уроков, т.е. в последовательном порядке кратко излагают христианское учение. По нашему взгляду все поучения о. Лядского ничем существенно не отличаются между собою и потому вернее могут быть названы одним каким-либо именем – или просто поучениями, т.е. краткими, или же катихизическими поучениями, но ничуть не так, как это сделал сам автор, разделив их по форме на два рода и назвав поучения о надежде и блаженствах катихизическими, а на заповеди закона Божия, о богослужениях и на повседневные молитвы – поучениями просто.

Каковы же по своему достоинству поучения о. Лядского? Вопрос о содержании в катихизических поучениях не имеет особенного значения, так как содержание это наперед определено и указано в катихизисе. Следовательно, оценка катихизических поучений должна касаться только изложения этого содержания со стороны внутренней и внешней, или иначе – логической и грамматической стороны поучения, как сочинения вообще, с прибавлением, разумеется, некоторых особых черт, отличающих собственно церковную проповедь от всех других видов литературных произведений.

Рассматриваемые со стороны внутренней, логической, поучения о. Лядского не всегда отличаются естественной последовательностью мыслей и той простотой и, так сказать, прозрачностью плана, какая более всего необходима поучениям, предназначаемым для сельского, простого народа. Автор, видимо, не довольствовался тем, чтобы просто, без затей, изложить основные истины христианской веры, как они излагаются в катехизисе; ему захотелось провести в своих поучениях высший, философский взгляд. В иных случаях это удается ему довольно легко, без больших натяжек в выводах одной мысли из другой; но в иных – желание это, при всех с его стороны усилиях, плохо исполняется. Напр. в катехизических поучениях о надежде, на молитву Господню, о. Лядскому захотелось провести одну мысль, во всех семи прошениях, и он достиг этой цели, благодаря особому способу сочетания мыслей. Сущность всех его поучений на молитву Господню изложена в заключительном, одиннадцатом поучении; поэтому мы и сошлемся на него, как на доказательство верности своего взгляда.

Разделив молитву Господню так, как она разделяется в катехизисе, т.е. на призывание, семь прошений и славословие, проповедник говорит: «и так, призывание научает нас тому, с каким расположением и настроением духа мы должны приступать с молитвою, или со своими прошениями к Отцу небесному. А о чем мы должны молиться и просить Отца небесного, – научает вторая часть, или, так называемые, прошения молитвы Господней. И вот прежде всего мы должны просить: да святится имя Твое, т.е. должны просить того, чтобы святое имя Божие святилось и славилось в нас и через нас в других людях. Созданные для блаженства вечного и для славы Божией, мы должны стараться достигнуть путем нравственного усовершенствования предназначенной нам цели, от которой уклонились добровольно; а для этого нужно стараться умом нашим познавать Бога Творца своего, сердцем веровать в Него, надеяться на Него и любить Его, устами нашими исповедовать и прославлять Его и вести жизнь добродетельную и благочестивую так, чтобы и другие, смотря на нашу жизнь, прославляли Отца нашего, Иже на небесех (Мф.5:16). Но поскольку мы с возрастом приобретаем навык ко злу и заглушаем в себе семена добра, – утрачиваем и дары Духа Св., сообщенные нам в таинстве св. крещения (?), так что для нас становится совершенно невозможным исполнение закона и достижение высоты нравственной добродетельной жизни без благодати Божией: то мы поэтому и должны просить Отца Небесного очистить нас от грехов в таинстве покаяния и снова даровать, утраченные нами, дары Св. Духа, или то Царствие Божие, которое, по слову апостола, есть правда и мир и радость о Дусе Святе (Рим.14:17), должны просить, чтобы Отец Небесный Сам вселился в нас и руководил нас к достижению высоты нравственного совершенства и к Царству славы в будущей блаженной жизни. Этого мы и просим, когда читаем второе прошение молитвы Господней: «да приидет Царствие Твое». А удостоившись благодатного общения и единения с Богом Отцом своим, мы, естественно, должны отказаться от своей греховной свободы и предаться Ему всецело – должны покорить свой ум, свою волю и все силы своей души Его всесвятой воле, так чтобы Он был в нас действуяй и еже хотети и еже деяти о благоволении (Флп.2:13), и исполняли бы Его св. волю так, как исполняют ее святые ангелы на небеси. Поэтому, когда мы говорим: да будет воля Твоя яко на небеси и на земли: то этим просим Отца небесного, – чтобы всё, что мы делаем, и что с нами случается, происходило не так, как мы желаем, по своим человеческим греховным расчетам, но – как угодно Ему, – по Его св. воле.

– Соединившись с Богом, мы должны возобновить те обеты и клятвы, какие давали Ему при св. крещении; должны отречься от диавола, от всех дел его и от служения ему, а должны служить одному Богу. И, получив благодатные дары Духа Св., или царство Божие, должны стараться сохранять и беречь его от врагов своих: от мiра, плоти и диавола. Как сохранить свое сокровище от мiра – научает нас четвертое прошение молитвы Господней. Как сохранить благодатное царствие Божие от другого врага – от плоти, – научает нас пятое прошение молитвы Господней. Наконец, как сохранить нам свое благодатное сокровище – Духа Св. (?), или царствие Божие от третьего врага, от диавола – научают последние два прошения – шестое и седьмое⁵⁸…

Мы намеренно опустили в последних прошениях, начиная с четвертого, доказательства, которыми пользуется автор для своего взгляда. Думаем, что читатели нашего журнала – пастыри церкви сами догадаются, каким образом в четвертом, пятом, шестом и седьмом прошениях молитвы Господней мы просим Бога сохранить благодатное царство Божие от трех главных врагов своих: от мiра, плоти и диавола.

В катехизических поучениях о блаженствах о. Лядский замечает (в первом), что блаженства или евангельские заповеди расположены в таком же порядке, в каком расположены прошения молитвы Господней, и составляют как бы лествицу, возводящую христианина постепенно к нравственному совершенству и к достижению царствия небесного. Первые научают, чего и как мы должны просить у Отца небесного, чтобы получить просимое; а другие научают тому, как мы должны поступать и что делать, – чтобы удостоиться получить то, чего просим. В десятом своем поучении он кратко повторяет сущность прежде сказанного и проводит следующую параллель между прошениями Молитвы Господней и блаженствами евангельскими.

Первое прошение Молитвы Господней научает нас просить того, чтобы в нас и через нас святилось или славилось имя Божие; а первое блаженство евангельское учит, – что мы для этого непременно должны быть нищими духом.

Второе прошение научает нас просить у Отца небесного благодатного оправдания, благодатных даров, или благодатного царствия Божия; а второе блаженство учит, что мы тогда можем получить это, когда раскаемся в грехах, когда омоем их своими слезами и решимся вести жизнь добродетельную.

Третье прошение научает нас всегда и во всём покоряться воле Божией; а третье блаженство учит тому, что с покорностью воле Божией, или с христианскою кротостью мы наследуем землю, т.е. получим все блага и в этой, и в будущей жизни: на земли живых, как говорит псалмопевец (Пс.26:13).

Далее, четвертое прошение научает нас просить прежде всего благ, необходимых для души, не заботясь слишком о приобретении благ временных, полагаясь во всём на промысл Божий; а четвертое блаженство евангельское уверяет, что алчущие и жаждущие духовных благ, или духовной пищи, – алчущие и жаждущие правды, или оправдания, освящения и единения с Богом, посредством таинств и слова Божия, насытятся.

Пятое прошение молитвы Господней научает нас просить Отца небесного об оставлении грехов или долгов наших; а евангельские блаженства (какие?) говорят, что мы тогда можем надеяться получить себе прощение грехов и милость Божию, когда сами будем прощать своих ближних и будем к ним милостивы и сострадательны, когда не только сами не будем гневаться на ближних и не будем мстить им, но когда будем всеми мерами стараться водворять мир и согласие между другими враждующими. Последние два прошения – шестое и седьмое – научают нас просить отца небесного о том, чтобы он не допустил нас до искушения, но чтобы избавил своею всесильною благодатию от исконного врага-диавола и не дал бы ему погубить нас. А последние два евангельские блаженства уверяют в том, что если по воле Божией постигнут нас искушения, бедствия и несчастия и мы перенесем и претерпим их как должно – с покорностью воле Божией, с христианскою твердостью и с любовью к Отцу небесному, то получим за это вечное блаженство в жизни будущей и мзда наша будет многа на небесах.⁵⁹

Эта параллель между прошениями молитвы Господней и блаженствами евангельскими ясно говорит об искусстве о. Лядского доказывать всякими способами, с сильнейшими натяжками свои теории. Прошений семь, а блаженств девять; однако у искусного проповедника – вышло по видимому одинаковое количество и тех и других. Сначала, до четырех, он считал арифметически прошения и блаженства, с пятого прошения блаженства означил общею фразою – «блаженства говорят», не определяя какие, хотя и приводил содержание пятого и седьмого блаженств; последние два прошения – шестое и седьмое поставлены в параллель с восьмым и девятым блаженствами (они названы общим именем – двумя последними, без обозначения порядка тех и других), о шестом блаженстве, которого никак нельзя было притянуть никуда, – благоразумно умолчал. Можно думать, что эта параллель не малых трудов стоила автору ее, хотя нельзя не видеть всей ее искусственности, неестественности. Стоит сопоставить только между собою одни тексты св. писания, без толкований, и всякий увидит, на сколько здесь естественной связи. Да святится имя и Нищие духом, Да приидет царствие и плачущие; Да будет воля Твоя и кроткие и проч. Едва ли всё это само собою, по внутреннему сродству, вяжется. Да и к чему эти сопоставления предметов разнородных? Что они придают проповеди? Какое значение они имеют для слушателя? Мы думаем, что они свидетельствуют только об искусстве автора, проповеди же и слушателям ничего не прибавляют, а наоборот – первую лишают естественности, а вторым затрудняют понимание.

Подобные сопоставления, только не искусственные, а вполне естественные, можно употреблять в проповеди в таком случае, когда они способствуют к лучшему уяснению предмета и легчайшему усвоению его слушателями; но не иначе. В противном случае автор рискует испортить всё дело, которое стоило ему немалых трудов: проповедь утратит одно из лучших своих достоинств – простоту и естественность, и слушатели будут затруднены в понимании содержания проповеди. Не касаясь достоинства подобных теорий, мы думаем, что они не практичны в поучениях к сельским прихожанам. Впрочем справедливость требует заметить, что высшие, философские взгляды встречаются только в трех брошюрах поучений о. Лядского, в поучениях о надежде, о блаженствах и на заповеди закона Божия, а в остальных двух – о богослужениях и на повседневные молитвы дело ведется проще и естественнее, почему и самые поучения яснее и удобопонятнее. Особенно это надобно сказать о поучениях на повседневные молитвы. Они должны быть признаны самыми удачными, сравнительно с прочими.

Язык поучений о. Лядского не везде прост и вразумителен; иногда он походит на школьный, напоминающий философские уроки, а иногда прямо запутанный и с трудом понимаемый. В седьмом, напр., поучении на слова молитвы Господней мы читаем следующее: «наш ум, как высшая познавательная способность, естественно стремится к своему первообразу, к познанию Бога, к отысканию вечной непреложной истины и конечной причины всего сотворенного… В нашей воле есть нравственный закон или совесть, которая именем существа высочайшего и святейшего требует от нас действий святых и богоугодных и наказывает нас за пороки и преступления… В сердце нашем есть желание счастья, желание блаженства и любви совершеннейшей и святой»⁶⁰. Нередко также можно встречать в поучениях сельского священника к простому народу и такие выражения, что Бог есть вечное добро, неизменяемая истина, высочайшая красота и источник всякого добра и всякой истины⁶¹.

Трудность понимания зависит иногда от того, что автор соединяет в один пункт несколько мыслей, которые должны бы быть отделены одна от другой. Мысли главные выражаются в форме придаточных предложений и должны потерять свое надлежащее значение. Напр. «стало быть наша любовь к Богу главным образом должна проявляться в исполнении заповедей закона Божия, которых числом десять и которые самим Богом и Спасителем разделены на две части так, что в первой части, или в первых четырех заповедях говорится о любви к Богу, а в остальных шести – о любви к ближним. И вот первая заповедь закона Божия читается так»⁶².

Видно впрочем, что автор понимал, что слушателям его не легко понимать его речь и потому старался кое-где пояснять одни выражения не совсем понятные другими более ясными, или же примерами и сравнениями, хотя и нельзя сказать, чтобы удачно. Напр. мы должны отречься от диавола, от мiра и от всех греховных дел; должны оставить всё греховное и плотское; должны распять плоть свою со страстями и похотями; должны очистить себя в таинстве покаяния от всякой скверны плоти и духа, – умертвить в себе ветхаго, плотскаго, греховнаго человека с деяньми его; должны искоренить в себе похоть плоти, похоть очес и гордость житейскую. Словом – должны умереть греху⁶³. Это не объяснение, а набор слов, которые сами требуют объяснения.

Взаимное отношение между верою, надеждою и любовью о. Лядский поясняет своим слушателям след. сравнением. «Представьте себе, – говорит он, – человека, который отправляется в далекий неизвестный ему край для получения сокровищ. Он не видел их, а только слышал от других, что есть эти сокровища. На основании слов других, разумеется, достойных вероятности людей, на основании некоторых очевидных фактов и собственных соображений, он совершенно верит и убеждается в том, что есть и должны быть сокровища. От этой уверенности у него рождается надежда получить эти сокровища и завладеть ими; и он, уверенный и воодушевленный надеждою, решается отправиться, и на самом деле отправляется в далекий путь за сокровищами, не опасаясь тех трудностей и препятствий и даже самой смерти, которые могут ожидать его впереди. Подобное бывает и с христианином при взаимном отношении, при взаимной тесной связи трех христианских добродетелей веры, надежды и любви»⁶⁴.

Сравнение это не только не может уяснить связи христианских добродетелей, но пожалуй еще более запутает понятия слушателей и затемнит предмет. Нам думается, что подобное сравнение, как неудачное, не объясняет дела, тем более, что автор замечает: подобное бывает с христианином при взаимном отношении трех христианских добродетелей. Признаемся, что трудно понимать это подобное… Так неопределенно и темно автор выразил свою мысль!

Сюда же следует отнести и те образные выражения, которые приводятся о. Лядским в его поучениях, правда, чужие, не ему принадлежащие, но во всяком случае не отличающиеся особенною ясностью, которые могли бы быть гораздо легче и лучше заменены другими. Напр. в доказательство и в пояснение той мысли, что Бог не может вселиться в нас, если мы не умрем греху, проповедник приводит слова св. Григория Синаита: «ибо всеобъемлющая и соединительная сила Духа не обыкла к новой ризе благодати восполнения пришивать рубище ветхих страстей»⁶⁵. Следовало бы привести слова св. писания: кое общение свету ко тьме – и предмет уяснился бы не хуже, а вышло бы авторитетнее и след. доказательнее.

Относительно текстов, приводимых в поучениях о. Лядского, нужно сказать, что они приводятся то по-славянски, то по-русски, и что особенно странно, так это то, что так приводятся, на разных языках, тексты в одном месте; нередко тексты из евангелия – яснейшие приводятся по-русски, а из посланий апостольских – более трудные и требующие объяснения – по-славянски. А один раз текст приведен в таком виде, что не имеет даже грамматического смысла, состоя из одних придаточных предложений с опущением главного предложения (см. поуч. о надежде стр. 4 последние три строки).

Говоря вообще, поучения о. Лядского не чужды многих недостатков как с внутренней, логической, так и с внешней стороны, со стороны выражения. Изложение вообще отличается сухостью и отвлеченностью. Проповедник излагает своим слушателям истины христианской веры так, как это бывает только в школе, употребляя, хотя и редко, даже школьные приемы: «рассматривая молитву Господню, я говорил вам… или: в свое время мы рассмотрим то, что содержит в себе молитва Господня». Это замечание впрочем относится не ко всем поучениям в равной мере, но к одним более, к другим менее; более к тем, которые говорены прежде, а менее к тем, которые говорены после. Видно, что любовь автора к исполнению своего долга проповеднического не пропала даром; последние поучения его лучше первых и потому можно надеяться, что со временем новые опыты поучений о. Лядского будут вполне удовлетворительны.

И.

Уже несколько лет издаются Святейшим Синодом книги священного писания в русском переводе, то новозаветные, то ветхозаветные, но долго не было полного собрания их в переводе на общепонятный язык. Летом 1875 г. издан был последний выпуск св. книг Ветхого Завета. Таким образом русский народ впервые теперь получает Библию на родном языке. По свидетельству VII отчета общества распространения св. писания в России, уже предпринимается св. Синодом совместное издание книг Ветхого и Нового Завета в русском переводе, – в одном томе, т.е. издание собственно русской библии. Судя по тому усердию, с каким у нас народ покупает переведенные евангелия, псалтири и др. св. книги, при всяком случае, когда только среди его появляется какой-нибудь распространитель этих книг, особенно священник, – можно надеяться, что многие пожелают иметь и полную русскую библию. А когда в больших размерах разовьется грамотность у народа и прогрессивно, при содействии духовенства, будет возрастать охота к чтению свящ. писания, то можно надеяться, что если не у всех русских, то по крайней мере у большей части их, русская библия сделается настольною книгой; особенно на это можно будет надеяться, если к такому изданию присоединен будет указатель церковных чтений Ветхого и Нового Завета на все дни года, подобный тому, какой припечатывается ныне к русскому Новому Завету, и который, по заявлениям общества распространения св. писания в России, более и более входит в народное употребление. Если принять во внимание приверженность нашего, особенно простого, народа к богослужению, то можно утвердительно сказать, что полная библия с таким указателем будет сильно привлекать читателей к чтению слова Божия, приводя их в общение с церковным богослужением дня.

Но по мере того, как в народе будет развиваться охота к чтению свящ. писания и это занятие будет становиться обычным в его домашнем быту, – более и более будет усиливаться движение умов, более и более будут возникать в них разные вопросы, с которыми, конечно, народ не замедлит обратиться к своему ближайшему наставнику – пастырю церкви. А так как во многих местностях русскому народу приходится иметь столкновение с иноверцами – евреями, магометанами и даже язычниками, которые обыкновенно хвалятся божественным происхождением источников своего вероучения, то очень легко ожидать священнику и серьезных вопросов со стороны простолюдинов и не простолюдинов о преимуществах библии перед источниками других вероучений, выдаваемых за божественные. К этому следует присоединить рационалистические толки, унижающие достоинство свящ. книг или приравнивающие их к человеческим произведениям, – толки, так легко у нас увлекающие всякого полуобразованного человека, а иногда через непризванных учителей проникающие в среду простого еще темного народонаселения, возбуждая в нем недоумения и колебля его хотя горячую, но неутвержденную на прочном основании веру. Если когда, то именно в настоящее время приходский священник должен быть готовым к ответу всякому вопрошающему и иметь в запасе крепкое оружие для предохранения своих пасомых от всяких вредных влияний, могущих поколебать их веру. Правда, каждый приходский священник получил достаточное богословское образование. Но кто не знает, что это образование, в сельской глуши оставаясь без надлежащего продолжения и поддержки, с течением нескольких лет может оказаться и недостаточным. Положим, в настоящее время есть у нас прекрасные и пространные руководства почти по всем богословским наукам: но всякий ли сельский священник, всякая ли сельская церковь в состоянии приобрести их? Да и там, где они есть под руками у священников, опять требуется не мало времени и труда, чтобы извлечь из них полное, обстоятельное решение вопросов, особенно таких, которые могут поднять в умах иноверцы, а тем более рационалисты.

В видах доставить сельским пастырям наиболее пригодное им оружие против ожидаемых недоумений и прекословий, мы на страницах нашего журнала от времени до времени помещали богословские статьи, содержащие научные исследования, направленные против таких недоумений и прекословий, которые скорее всего могут возникать в современном обществе. В этих же видах мы и теперь печатаем статью под заглавием: «характеристические признаки, отличающие свящ. писание от других мнимо-откровенных религиозных памятников». Статья эта в кратком, но полном очерке представляет то, о чем и имеются в нашей богословской литературе обширные трактаты.

Все почти народы древнего и нового времени имеют свои священные книги, в которых излагается учение о Божестве, о его отношении к людям, о творении мира и о последней судьбе человека. Такими священно-религиозными памятниками считаются у китайцев – сочинения Лао-цзы и Конфуция, у индийцев – Веды, у персов – Зенд-Авеста, у греков – творения Гомера и Гесиода, у магометан – Аль-Коран, и под. Каково же учение содержится в этих книгах? Древние и новейшие писатели, не увлеченные духом нетерпимости и фанатизма, признаю́т, что в древних памятниках, считаемых различными народами за священные, есть известная доля истинных представлений о Боге и о мiре. Такое мнение они основывают на словах апостола Павла и на учении отцов церкви. Ап. Павел прямо говорит: «Бог не оставил язычников несвидетельствованными⁶⁶ (т.е. без откровения), Он недалеко отстоит от каждого из нас, так что ищущие Его могут скоро находить и даже осязать Его»⁶⁷. В другом месте тот же апостол свидетельствует: «Бог ибо явил им»⁶⁸. Явление и откровение Бога язычникам обнаруживалось в видимой природе, как говорит об этом апостол Павел⁶⁹, и некоторым образом проявлялось в творениях некоторых образованных мужей – поэтов, философов и законодателей. Такое мнение высказывалось отцами и учителями церкви, основательно знакомыми с греко-римскою образованностью. У св. Иустина мы находим следующий отзыв об учении, содержащемся в произведениях Платона: «философия Платона, – говорит он, – есть не что иное, как философия христианства…, ибо слово Божие, присущее всему роду человеческому, открылось, хотя и не вполне, лучшим из язычников». Поэтому, без сомнения, св. Иустин всех тех, кои жили по разуму в мiре языческом, называет христианами до Христа⁷⁰. Климент Александрийский считает Перворожденного наставником язычников в философии⁷¹. Философия, по его мнению, дана была грекам Божественным Провидением для той же цели, для какой и закон иудеям⁷²; в ней Господь преподал грекам, как и в законе иудеям, первоначальные заповеди; посему философия приготовляет путь к царственному учению, устрояет нравы и располагает душу к принятию веры⁷³. Подобное же мнение отцы и учители церкви высказывали и о других произведениях язычников. Читая так называемые священные книги древних народов, мы видим, что все они стараются разгадать высокие вопросы о Боге, Его отношении к мiру, о душе человеческой, ее происхождении и будущей судьбе. Само собою разумеется, что подобные вопросы, мало доступные разуму естественного человека, разрешаются в так называемых священных памятниках не с одинаковою верностью и истинно, а потому у человека глубоко-религиозного и образованного неизбежно является потребность знать: какое священное произведение должно служить для всех людей истинным правилом веры и деятельности? Какие должны быть отличительные признаки, что одно писание вполне истинно и достоверно, а другое нет?

I.

Желая узнать достоверность известного священного произведения, мы по необходимости прежде всего смотрим на него, как на произведение своего времени, как на литературный памятник того или другого народа, происшедший под известными историческими обстоятельствами. С этой стороны мы обязаны признать вполне истинным то священное произведение, в котором исторические рассказы передаются во всей целости и неповрежденности. Если же при передаче исторических событий употребляются поэтические прикрасы, мифологические сказания – это ослабляет в нас силу доверия к известному произведению и мы не можем принять его за верное и истинное. Тем более мы не можем признать истинно-священными тех произведений, в которых встречаются исторические несообразности и неверности, очевидные с первого взгляда. Так в священных книгах индийцев, персов, китайцев мы встречаем много мифологического и вымышленного, в них говорится например, о происхождении богов, их борьбе, первоначальной жизни на земле и под., что, очевидно, ни с чем несообразно и выдумано праздною фантазиею.

По словам одного исследователя, так как эти писания представляют много неверного и неопределенного, то их можно назвать только поэтическими произведениями, заключающими много символического и выдуманного»⁷⁴.

«Религиозное учение браминов, – говорит историк, – сокрыто под аллегориями и мифами и достигает слуха и чувства народа уже в непонятном виде»⁷⁵.

В Коране Магомета мы встречаем много исторических несообразностей. Для примера укажем на некоторые: в нем повествуется например, что Авраам и Измаил построили храм в Мекке⁷⁶, что Соломон свержен с престола коварством сатаны⁷⁷, что св. Дева Мария, матерь Господа И. Христа, была сестра Аарона и т. п.⁷⁸.

Такие рассказы ослабляют наше доверие к подобного рода произведениям, выдаваемым за священные и заставляют считать их не только неистинными и не божественными, но даже прямо ложными и вымышленными. Но еще менее мы должны иметь доверия к таким произведениям, в которых, по собственному признанию почитателей их, содержится много басней. Рассудительные последователи новоиудейской религии признаются, что в их священных произведениях (Талмуде и Каббале) – много басней, которые противоречат и здравому смыслу, и самим себе, и совершенно не достойны ни Бога, ни человека⁷⁹.

Если же мы обратим свое внимание на свящ. писание Ветхого и Нового Завета, то увидим, что здесь все сообразно с исторической истиной. История рассказывается Моисеем и другими богодухновенными писателями просто, без всяких прикрас и вымыслов, так что всякий здравомыслящий признает подобное произведение несомненно историческим и вполне достоверным. Критические изыскания подтверждают подобное заключение. Новейшие ученые вполне согласны с повествованием Моисея о начале мiра, его происхождении от высочайшего Творца-Бога, об образовании его в 6 дней и под., так что даже сами геологи дорожат историей Моисея о начале мiра и подтверждают ее многими новейшими открытиями. Повествование Моисея подтверждается также преданием всех народов древности. В персидской космогонии рассказывается почти от слова до слова библейский порядок мiротворения. В 1-й день, говорится в Зенд-Авесте, сотворен Ормуздом свет, во 2-й – вода, в 3-й – земля, в 4-й – деревья, в 5-й – животные, в 6-й – человек, а в 7-й был отдых⁸⁰. То же мы встречаем в древнем индийском законе Ману, у Конфуция, Гесиода, в египетских и других космогониях⁸¹.

Повествование Моисея о потопе подтверждается, как изысканиями современных геологов, так и преданием других народов. У вавилонян мы находим сказание о потопе, во многом сходное с повествованием Моисея. Бероз, жрец храма вавилонского, передает о построении Ксизутром ковчега, в который вошел он с друзьями, взяв с собою и животных. Наступил потоп, по окончании которого выпущена была птица, возвратившаяся домой: только третья птица не возвратилась, почему узнали об осушении земли. По выходе из ковчега Ксизутр принес Богу благодарственную жертву⁸². Если мы находим повторение сказаний Моисея в преданиях других народов о таких предметах, каково сотворение мiра, человека, потоп, то нечего и говорить, что рассказы Моисея и других ветхозаветных писателей о народе еврейском, его жизни и нравах признаются за несомненно-достоверные многими языческими писателями. Еще Иосиф Флавий, в подтверждение рассказа Моисея об Аврааме, его жизни и деятельности, приводил повествование о том же самом Бероза, Николая Дамасского и др.⁸³. О несчастной судьбе, постигшей Содом и Гоморру, говорят Страбон⁸⁴, Тацит⁸⁵, Диодор⁸⁶ и Плиний⁸⁷. Немало подобных сказаний можно находить у языческих писателей о Моисее и его времени⁸⁸, и о дальнейшей судьбе еврейского народа, описанной в Библии. Самое летосчисление Моисея признается достоверным новейшими критиками. Преосвящ. Филарет в «Начертании Церковно-библейской истории» приводит свидетельство древних христианских писателей и соображение Флавия, руководившегося Воссием, в доказательство того, что счет Моисеев, заимствованный из разных сказаний, представляет почти совершенное тождество с их счетом за немногими различиями⁸⁹. Сказание Моисея о долголетии патриархов, по-видимому, противоречащее современной жизни, вполне объясняется тогдашними условиями жизни и настоятельными нуждами того времени – почему оно и признаётся несомненно верным⁹⁰. Напротив, хронология индийцев и китайцев считается новейшими учеными недостоверною; о первоначальной судьбе жителей этих стран нельзя сказать ничего исторически-определенного, всё здесь затемняется мифологическими и аллегорическими сказаниями.

Еще более известна историческая достоверность новозаветных книг. Они писаны современниками, видевшими, слышавшими о всех событиях, происходивших вокруг них⁹¹, почему все повествования евангелистов и апостолов признаю́тся за несомненные не только христианскими, но даже и языческими писателями. Так, Халкидий, философ 3-го века, говорит о явлении особенной звезды, возвестившей нисшествие Бога на землю и приведшей мудрецов халдейских к колыбели Богомладенца для поклонения и принесения Ему даров⁹². Затмение солнца при страдании Спасителя описано у Флегона. В Талмуде и Коране мы встречаем многие обстоятельства жизни Богочеловека, хотя уже искаженные. Иосиф Флавий в 18 кн. «Древностей» с уважением говорит об учении Иисуса Христа, Его страдании, воскресении и о происшедших от Него христианах⁹³. Самые топографические подробности, встречающиеся в евангелии, представляют точную и верную картину тогдашнего времени и тогдашних местностей⁹⁴.

Очевидно, думаем, и из этих немногих сопоставлений сказаний христианской библии с священными книгами других народов, что подлинность и историческая достоверность первой имеет несомненное преимущество перед последними; почему мы обязаны хранить во всей целости и чистоте все библейские сказания и учение веры, должны принимать их с глубоким почтением как истинно-священными и исторически-верными.

II.

Рассматривая известное священное произведение со стороны чисто-человеческой, разбирая его историческую достоверность, мы должны обратить внимание и на образ изложения его. Язык писания, назначаемого руководством для человека, должен быть понятен всем и каждому, а не одним только избранным. Так учение Богочеловека излагалось просто, наглядно, приспособительно к понятиям народа, в простых формах и образах выражения. Потому-то учение Спасителя имело в свое время поразительное влияние на слушателей и приобретало более всего последователей в среде простого народа. И в настоящее время мы видим, с какою жаждою и благоговейным вниманием слушается или читается простое, но глубокое слово евангельское всяким простолюдином. Между тем учение напр., браминов, китайцев и друг. народов изложено в словах непонятных для простых людей и доступных только одним избранным. Несообразность такого изложения понимал реформатор браминского учения Будда, который старался передавать свое учение языком удобопонятным для всех людей без различия происхождения⁹⁵. Таким образом и со стороны изложения и выражения христианское св. писание имеет неоспоримое преимущество перед другими произведениями, выдаваемыми за священные.

В подтверждение исторического и вообще литературного достоинства священных книг древнего мира – мы считаем нужным привести мнение Баура об этом предмете. «Памятники народов древности: ассириян, вавилонян, персов и других, – говорит Густав Баур, – передают нам загадочными письменами о давно минувшем величии, между тем произведения еврейской письменности драгоценны для нас, как свидетельства о внешних событиях. Египетские памятники, правда, сообщают еще более древние сведения об отдаленных фактах; но исторические книги евреев представляют начало связной историографии, и в этом отношении стоят одиноким примером на протяжении нескольких столетий. По ним проходит непрерывная нить верной хронологии, начиная почти за тысячелетие до Рожд. Христова, и даже о некоторых событиях времен еще более отдаленных мы находим здесь достоверные сведения».

«Поэтический интерес ветхозаветных писаний, – продолжает тот же ученый, – столь же велик, как и исторический. Настоящее поле еврейской поэзии там, где дело идет об отношении конечного духа к бесконечному, о том духовном процессе, который совершается в сокровеннейшей глубине человеческой души. Возьмем, напр., выражение сознания связи Божественного с человеческим, или чувства благодарности к Богу, или виновности пред Ним, или же впечатление, произведенное на душу представлением о Бесконечном, Неисповедимом Боге: обладает ли древность чем-либо, что могло бы сравниться с псалмами в простой ясности, задушевности, глубине и благородстве! Какое произведение поднимает со дна души такие серьезные вопросы и решает их таким возвышенным образом, как книга Иова? В какой еще литературе столько поэзии, вместе с высокою нравственностью и с убедительным красноречием, вылившимся в художественно-могучее слово, как, напр. в книгах пророков?»⁹⁶ Как же после этого, можем мы, не отдать предпочтения этим книгам перед всеми другими и как не считать их истинно-высокими и священными?!

III.

Обращая внимание на историческую достоверность известного священного произведения, на самое его изложение, мы должны обратить преимущественное внимание на лицо, проповедовавшее известное учение, заключенное в том или другом священном памятнике. В этом случае мы обязаны проверить историческими данными: не смог ли тот или другой проповедник излагать новое учение естественными чисто-человеческими средствами? Может быть обширные познания и сведения известного реформатора были причиною, что он, возвысившись над сознанием других, составил новую религию, гораздо совершеннейшую прежней? Нет ничего удивительного, если Аполлоний Тианский проповедовал народу новое, по-видимому, божественное учение. Он провел много времени в путешествии по малой Азии, Греции, Риму, Индии и др. образованным странам. Кроме того он был посвящен в тайны жрецов. Учение его действительно было ново для народа, но оно и прежде было известно жрецам. Не удивительно, если он от многих своих современников получил название языческого Христа⁹⁷. Но может ли быть какое-нибудь сравнение между этим смертным и Богочеловеком? И. Христос был человек не ученый, не образованный в обыкновенном смысле сих слов; а между тем Он приводил в недоумение и удивление своими вопросами и ответами образованнейших людей своего времени архиереев, книжников и фарисеев. Учение Его было действительно новое не только для народа еврейского, но и для всего мiра; оно обошло все концы земли, – везде и всех изумляло своею высотою, глубиною и всесторонностью; оно существует более 18-ти с половиною веков, несмотря на то, оно и до сего времени удовлетворяет потребностям не только простых, но еще более образованных и для всех служит правилом веры и деятельности. Не очевидно ли для всех, что подобное учение не есть произведение простого смертного ума, а произошло от самого Бога?

Говоря о лице известного законодателя и учредителя религии, мы должны обращать внимание на то, не увлекался ли этот человек мечтами разгоряченного воображения и какими принципами руководился он в своем учении и в своей деятельности? Ибо как мы можем признать божественным то учение, автор которого руководился политическими и личными расчетами и с мечом в руках старался распространять свое учение (как Магомет)? Как доверить учению того проповедника, который ложно выдает себя за божественного посланника, уже бывшего? Например, Манес выдавал себя за Параклита, сошедшего на апостолов еще в 50-й день по Воскресении Христа. Один еврей ложно выдавал себя за Моисея, вторично посланного Богом, но обман его вскоре открылся⁹⁸. Само собою понятно, что и религиозные системы таких лиц не могут иметь для нас обязательной силы и не могут приниматься за истинные и верные.

Наконец при исторической оценке того или другого лица, проповедующего новое учение, мы должны обращать внимание, как смотрели на него в разные времена не только последователи его учения, но и лица сторонние, признавали ли они его простым человеком или же необыкновенным. Так многие из современников Манеса признавали его обманщиком – царь персидский велел содрать с него живого кожу за то, что он, вопреки обещанию, не исцелил его сына⁹⁹. Напротив Моисея даже языческие писатели признали истинным законодателем и божественным посланником. Херемон, египетский писатель времен Августа, говорит о Моисее, как о священном писателе¹⁰⁰. Диодор сицилийский (около 45 г. до Р. Х.) называет Моисея законодателем евреев, производившим свои законы от самого Бога Иеговы, давшим своему народу религию, совершенно отличную от религий других народов¹⁰¹. Страбон (род. за 50 л. до Р. Хр.) отзывается с особенной похвалой как о Моисее, так и о самом его учении¹⁰². Так же говорят о нем египетские, греческие и римские писатели¹⁰³. Мы не будем говорить, что о лице И. Христа сохранились самые высокие отзывы даже в среде его жестоких противников, каковы были Цельс, Юлиан-отступник и другие¹⁰⁴.

Итак, если мы после подробного и основательного исследования увидим, что лицо проповедовавшее какое-либо учение, действительно возвещало учение новое, дотоле неизвестное, что оно имеет о себе многочисленные добрые отзывы, то мы обязаны признать такое учение вполне истинным, священным и исторически-верным, словом божественным. Таково только и есть учение Моисея и других пророков ветхозаветных, как равно и учение И. Христа и его апостолов.

Учителю благой, что сотворив, живот вечный наследую (Лк.18:18).

С таким вопросом обратился однажды к Иисусу Христу знатный богатый юноша. Беседа с ним Спасителя представляет много в высшей степени назидательного, как для всякого христианина вообще, так преимущественно для вас, юные чада этой церкви. Прислушаемся же не ушами только, но и сердцем, к тем глубоко поучительным правилам жизни и нравственности, какие предлагают нам евангельские повествования об этом событии.

Вопрос о жизни будущего века, желание достигнуть вечного блаженства должны настолько занимать всякого, насколько загробная жизнь выше, важнее настоящей, насколько вечность необъятнее короткого, временного существования человека на земле. Но так ли бывает в действительности? Посмотревши кругом, прислушавшись к тому, что волнует общество, оглянувшись на самих себя, что мы видим и слышим? Где те прекрасные, светлые юноши, которые спрашивали бы себя и других: что сотворю, да живот вечный наследствую (Мк.10:17)? В наше время, под влиянием отрицательных стремлений науки, усиливающейся отвергать бытие Божие, а людей низвести на степень животных, подчиняясь практическому направлению осуетившегося помышлениями своими общества, когда везде каждый шаг почти всех его членов сводится к удовлетворению низших потребностей, когда задачею деятельности ставится пожить в свое удовольствие, среди людей душевных, неимеющих духа (Иуд.12), – многие юноши всецело погружены в заботы суетного света, все силы их души тратятся на мелочные, часто совершенно ничтожные вопросы дня, вопрос же о вечности, загробной жизни оставляется большею частью без всякого внимания. Это вопрос не модный, не современный…

Над сознательными или безотчетными юношескими порывами к истине и добру теперь смеются; возноситься умом и сердцем в заоблачные страны не принято, все пресмыкаются на земле; не видно высоких идеалов юности, а вместе с тем, можно сказать, нет и самой юности; всюду холодность, всюду мертвый расчет; с детства человек всем своим существом погружается в омут практической жизни и вертится в нем до конца дней своих, не в силах будучи выглянуть на свет Божий… Современное юношество не преклонит колен пред учителем веры, не преклонит пред ним гордой главы своей и с искренним стремлением к нравственному совершенству не спросит: что сотворив живот вечный наследствую? Между тем юность – это такой период жизни человека, когда он особенно восприимчив к высоким идеям, когда в нем окончательно складывается умственная и нравственная личность, когда он приучается быть господином своих убеждений. И горе ему, если даже в это время его не волнуют вопросы веры и нравственности! Юность не повторится, не возвратится свежесть ума и чувства, а горькое сознание, что лучшие силы истрачены на пустое, никогда не изгладится. Только путем тяжелой борьбы с самим собою, путем жестокой внутренней ломки человек в состоянии будет отчасти загладить невозвратно потерянные дни юности.

Но если для всякого так важно в юношеском возрасте выяснить себе вопрос: что сотворив живот вечный наследствую, то для вас, юноши, готовящиеся быть пастырями церкви, это еще важнее. Вам будут вверены самые высокие, самые святые интересы народа – интересы религиозные, вы должны со временем сделаться руководителями людей на пути к небу; на каждом шагу вашей пастырской деятельности вы должны быть готовы дать вразумительный ответ на вопросы о спасении; вы должны теперь разрешить их и для себя, и для других, – для будущих духовных детей своих. Где же найдете вы разрешение этих вопросов? Откуда почерпнете силы на свой высокий труд?

В слове Божием, в преподаваемых вам науках и собственной нравственной жизни по Боге.

Св. Писание откроет вам истины, могущие всех умудрить во спасение; Святый Дух, глаголавший через пророков и апостолов, научит вас, яже подобает рещи (Лк.12:12); Сын Божий даст вам уста и премудрость, ейже не возмогут противитися или отвещати вси противлящиися вам (Лк.21:15). Поэтому изучайте св. писание с полным усердием и внимательностью; Библия должна сделаться краеугольным камнем вашего развития, самой классической книгой нашего образования. Слово Христово да вселяется в вас богатно, во всякой премудрости учаще и вразумляюще себе самих (Кол.3:16), чтобы вы были в силах представить всякаго человека совершенна о Христе Иисусе (Кол.1:28). Изучайте, насколько позволяют ваши способности, и все науки, которые разъясняют вопросы веры, религиозной, нравственной, умственной и общественной жизни народов, способствуют пониманию внутренней природы человека, его стремлений и наклонностей, развивают собственные ваши силы; но блюдитеся при этом, да никтоже вас будет прельщая философиею и тщетною лестию, по преданию человеческому, по стихиям мiра, а не по Христе (Кол.2:8). Вам предстоит быть светочами православия в наше, колеблющее религиозные и нравственные основы, смутное время; сего ради не бывайте несмысленны, но разумевайте, что есть воля Божия (Еф.5:17).

Цель ваших настоящих забот и трудов – выработать себе стройное, правильное мiросозерцание, чтобы достойно служить церкви, и, если кто-либо из вас, отуманенный духом времени и увлеченный ложным блеском так называемых светских наук, пренебрежительно относится к знаниям, умудряющим во спасение, пусть помнит он, что слово Божие истина есть (Ин.17:16) и что только в согласии с ним можно найти прямой взгляд на жизнь.

Но недостаточно знать условия спасения, необходимо жить сообразно с требованиями воли Божией.

На вопрос юноши Спаситель ответил: заповеди веси: не прелюбы твори, не убий, не укради, не лжесвидетельствуй, чти отца твоего и матерь твою (Лк.18:20) и возлюби искренняго твоего яко сам себе (Мф.19:19). Юноша сказал: вся сия сохраних от юности моея (Лк.18:21). Иисус же, воззрев на нань, возлюби его, и рече ему (Мк.10:21): аще хочеши совершен быти, иди, продаждь имение твое, и даждь нищим; и имети имаши сокровище на небеси; и гряди в след за Мене (Мф.19:21).

Мы знаем заповеди, которые Иисус Христос указал юноше. Но может ли кто-либо из нас, положа руку на сердце, прислушавшись к голосу совести, сказать: вся сия сохраних от юности моея? Не любовью осветился бы лик Богочеловека, если бы Он всевидящим оком своим заглянул нам в душу, а омрачился скорбью и праведным гневом. Не прелюбы твори, – говорит Спаситель. Но теперь блуд многие не считают пороком. На него смотрят как на необходимое удовлетворение естественной потребности. Развратом часто готовы хвалиться. Забывается, что он расстраивает здоровье, ослабляет умственные силы, лишает возможности быть хорошим семьянином, направляет помышления на злое, делает неспособным к нравственному совершенствованию. Церковь требует от принимающих священство чистоты тела и души потому, что только сохранивший цвет юности человек может ощущать внутри себя присутствие Божие, в сердце своем узреть Бога.

Обагривший руки в крови ближнего не может быть служителем алтаря Господня. Заповедь не убий в виде насильственного отнятия жизни человека нарушается не часто. Но иногда достаточно лишь слова, чтобы испортить всю его будущность и убить его не сразу, а путем медленного томления, продолжительной агонии довести до гроба; достаточно отнестись без внимания, теплого участия и слова сочувствия к переживающему горе брату, чтобы в эти мрачные минуты душевной невзгоды зародилась в нем мысль о самоубийстве; достаточно словом или незначительным поступком подать пример искреннему своему, чтобы толкнуть его на широкий путь порока, влекущий к смерти душевной и телесной, к погибели временной и вечной. Кто же из нас, слушатели, может быть уверен, что он сохранил заповедь не убий? А юношеская быстрота и неосторожность в речах и действиях не дает ли особенной возможности ее нарушить?

Нарушение заповеди не укради, как простое воровство или грабеж, явление тоже довольно редкое, особенно среди образованных классов общества. Но утонченные нравы рождают утонченные пороки; развились люди, развились страсти. Жажда наживы охватывает человечество всё сильнее и спешнее. Поэтому от обыкновенного вора, грабителя теперь все отворачиваются с презрением, его казнят; но взять большое вознаграждение за ничтожную работу, за мелкую услугу, отдать ничтожную плату или совершенно не заплатить за труд до кровавого пота не всегда считается кражей, грабежом. Уменье воспользоваться чьим-либо незнанием юридических тонкостей и заставить поплатиться за это, называют доказательством ума. Ловкий практический делец, крадущий у других собственность, имущество, труд, мысли, всё, что им дорого и мило, нередко пользуется уважением общества, – ему удивляются, его хвалят, ему завидуют, его ставят образцом молодому поколению. Избави нас, Боже, от увлечения такими примерами! Нажитое неправдой рано или поздно погибнет; среди богатства и почета, который оно дает, сквозь золото придется слезы лить. Нужно очень низко пасть, чтобы окончательно подавить в себе вопли совести; нужно вполне извратить свою природу, чтобы внутренний голос правды совершенно замер…

Не лжесвидетельствуй, говорит небесный Учитель. По этой заповеди искренность и правдивость должны быть отличительными чертами деятельности каждого. Между тем, как трудно достигнуть этого, вращаясь среди общественной жизни настоящего времени, где всяк человек ложь, где, думая одно, говорить другое, будучи убежденным в истинности известной мысли, соглашаться с утверждающими противоположную, где лгать не краснея, чтобы пощекотать самолюбие полезного для каких-либо целей лица, где казаться не тем, что ты на самом деле, изменять себе всегда и во всём – считается признаком благонадежности. Особенно склонен человек изменять правде, когда в нем заговорит чувство самолюбия или ложно направленной любви к другим. Он не щадит ничего, чтобы скрыть свои недостатки и пороки, святая правда попирается, выступает ложь, клевета, лжесвидетельство. В учебных заведениях увлечение неправильно понятым чувством товарищества возводит иногда ложь на степень добродетели. Искусство обмануть своих наставников и воспитателей часто считается среди учеников большой заслугой; требованиями правды они жертвуют желанию скрыть свои проступки и неисправности, не желая понять, что эта ложь, потворствующая злу, препятствует разумными средствами искоренять его в самом начале, давить в зародыше. Всякая неправда есть грех (1Ин.5:17), и всякий лжец становится подобным отцу лжи – диаволу, который, чтобы посеять на земле порок, лжесвидетельствовал на Господа Бога. Не будем же никогда говорить ложь, даже тогда, когда она по-видимому не может принести вреда.

Венец нравственной жизни юношества составляет почитание родителей. Если в наши дни юность так часто бывает злополучна, если теперь она дает больше горя, чем радости, – одна из главнейших причин этого заключается в том, что заповедь чти отца твоего и матерь твою не исполняется, а соединенное с нею непреложное обетование Божие забывается. Любовь к родителям, почитание их есть первое обнаружение, первое проявление нравственного чувства в человеке, и в ком с детства оно не разовьется, кто юношей не воспитает его в своем сердце, тот не будет способен ни к чему хорошему. Любовь, яже есть соуз совершенства (Кол.3:14), для него не будет существовать. Если человек не любит отца и мать, с которыми его связывают узы кровного родства, он не в состоянии будет возлюбить ближняго своего, как самого себя: не любящий же брата своего, котораго видит, как может любить Бога, котораго не видит (1Ин.4:20)? Сын Божий, сделавшись Сыном человеческим, показал пример исполнения этой заповеди: и Он бе повинуяся названному отцу и пречистой Матери своей (Лк.2:51). Подражайте высокому примеру Богочеловека, да благо вам будет и долголетни будете на земле. Когда мы исполним все эти заповеди, егда сотворим вся повеленная нам, скажем, яко раби неключими есмы: яко еже должны бехом сотворити, сотворихом (Лк.17:10). Для нас останется еще более высокий подвиг христианского совершенства: еще единаго не докончал еси: вся елика имаши продаждь, и раздай нищим и гряди во след Мене (Лк.18:22), скажет нам Спаситель. Не вси вмещают словесе сего, но имже дано есть (Мф.19:11); не все чувствуют в себе достаточно сил для полного отречения от собственности, для всецелого посвящения себя Богу; и Он не требует этого от всех: могий вместити, да вместит (Мф.19:12). Он требует только, чтобы заботы о земном не приковывали нас совершенно к земле. Честно трудиться для увеличения своего богатства можно и должно; но не следует ставить это задачей своей жизни, руководящим началом своей деятельности, предметом лучших своих надежд и чаяний. Если евангельский юноша, будучи такой нравственно чистой, светлой личностью, не мог расстаться с благами мiра сего, если он, слыша призыв к отречению от собственности, опечалился, потому что был богат (Лк.18:23), и опечалил тем Иисуса Христа; что же будет с нами, если мы все помышления свои сосредоточим на приобретении имущества? Не только трудно, но невозможно будет нам войти в царствие Божие…

Не потребует Всевышний полного отречения от собственности и у вас, юноши, при вступлении вашем на великое поприще служения церкви. Вы будете людьми семейными, а потому заботы о материальном благосостоянии для вас неизбежны. Бог и церковь будут требовать от вас, – чтобы дело веры, дело спасения и благочестия было вам дороже дел человеческих, чтобы блага небесные вы ставили выше благ земных, чтобы вы смотрели на свое пастырское звание и призвание, как на святое, высокое, а не как на средство добыть себе верный порядочный кусок хлеба; чтобы никто из врагов веры и церкви не мог сказать, указывая на вас, – это не служители алтаря Господня, не слуги Божии, а жрецы золотого тельца, жрецы Ваала.

Итак, благочестивые слушатели, поставив себе вопрос о спасении и нравственном совершенстве, будем трудиться над его разрешением; а для этого будем тщательно изучать св. Писание, будем стараться исполнять заповеди Господни, искоренять нравственную порчу и воспитывать семена добродетели. Вам, юноши, особенно необходимо исполнить это, и ваш возраст, ваше настоящее положение дают полную к тому возможность. Вы не можете заблуждаться, не зная писаний (Мф.22:20); слово Божие всегда открыто перед вами. Греховные наклонности составляют еще слабую, не пустившую глубоких корней, былинку, которую легко, без сильной боли можно выдернуть из сердца. Не то будет, когда они превратятся в крепкое колючее терние; тяжело станет, когда сама жизнь начнет ломать въевшиеся уже в природу пороки и страсти. Трудно перерабатывать себя, да и не для всякого возможно; только сильные натуры способны к этому, слабые же падают и падают так, что больше не встают. Не имея в уме и сердце светлого взгляда на жизнь, трудно будет дать христиански мудрый, проникнутый знанием и пониманием души человеческий ответ на те разнообразные вопросы веры и благочестия, которые предложат вам, как пастырям церкви. Явится к вам неудовлетворенный собственною религией, жаждущий света Боговедения, иноверец; вы увидите перед собою смиренно верующего, но не знающего, не понимающего своей веры простолюдина; на вас обратит внимание представитель западной богословской науки, надеясь при вашем содействии разъяснить свои религиозные недоумения. Предстанет пред вами и ловкий адвокат современного неверия, глаголющийся быти мудрым, книжник нашего времени, гордый, совопросник века сего, и человек только колеблющийся в вере, в душе которого зародились сомнения. Богач, который в течении многих лет пил, ел и веселился, пресытившись удовольствиями и не найдя в них удовлетворения душевных потребностей, спросит вас: есть ли в мiре счастье; то же повторит и убитый горем бедняк, утративший всякую надежду восприять благая в животе своем. От украшенного сединами, стоящего одною ногой в гробу, старца, который при вашем участии и содействии будет подводить итоги всему пережитому, вы должны будете отправиться к отчаянному, который, содрогаясь от холодного веяния неизбежной смерти, в ужасе от страшной темноты могилы, хотел бы, но не в силах, найти потерянный им смысл жизни. Окруженная детьми любящая мать остановит на вас взор свой с полною надеждой услышать живую речь об истинном благе. Осужденный преступник, все надежды, все чаяния которого разбиты, представляя себе ожидающую его мрачную жизнь отверженного члена общества, среди душевных мук и терзаний будет искать у вас утешения и поддержки. Словом, – у вас всегда и всюду должен быть ответ на всякий вопрос о вере и спасении, должен быть отклик на всякое движение души человека к небу, должно быть теплое, прочувствованное слово, которое могло бы успокоить страждущее сердце; должна быть способность и готовность направить всякого на путь добродетели. – Поэтому, имея в виду святость предстоящих вам обязанностей, теперь приготовляйте себя так, чтобы, вступая в жизнь со знанием путей ко спасению, вы могли, подобно евангельскому юноше, сказать о требованиях нравственности: вся сия сохраних от юности моея; просвещаясь светом Богоразумия, якоже чада света ходите (Еф.5:9).

М. Юркевич

Настоящий день святая церковь посвятила на празднование в честь св. архистратига Михаила и прочих святых сил небесных, называемых ангелами. Святая церковь твердо уверена в близком общении между нами и ангелами; она верует, что святые ангелы – постоянные наши наставники, молитвенники пред Богом и хранители наши. Но не случается ли, братие, иногда забывать нам о святых ангелах? Всегда ли помним, что мы нуждаемся в их помощи и предстательстве? К прискорбию нашему должны сознаться, что весьма часто мы забываем о них и не замечаем их присутствия при нас. Побеседуем же в настоящий праздник о том участии, какое принимают в нас силы небесные, и покажем причину, по которой мы весьма часто не примечаем на себе этого участия.

Вся вселенная, как происшедшая от одного Отца небесного, составляет один большой дом, или семейство Божие. А что бывает в обыкновенном семействе? В нем каждый член заботится о благе общем, старшие братья, как имеющие больше сил и средств, заботятся об общем благополучии, принимают под свое покровительство младших, наставляют их и помогают им во всём. Не то же ли самое бывает и в большом семействе одного общего нашего Отца небесного? Что такое ангелы, как не старшие между нами братья в одной семье Божией? Они хотя духи бесплотные, но посылаются Богом на служение роду человеческому. Прославляя всегда величие Божие, они являются хранителями каждого человека. Такова цель создания их, в этом состоит между прочим и служение их.

Священная история представляет нам весьма много примеров, подтверждающих близкое общение святых ангелов с мiром видимым. В ветхом завете людям, как еще не имевшим полной христианской веры, ясно научающей всему истинно доброму, а жившим в простоте сердца с верою в грядущего Искупителя, явления святых ангелов были весьма часты и видимы. Так отец верующих Авраам, заповедуя своему рабу идти в Месопотамию, чтобы привести жену сыну своему Исааку, говорит ему: Бог послет ангела своего пред тобою (Быт.24:7). Благочестивое семейство Лота через ангелов избавлено от бед, угрожавших Содому: и взяша ангели за руку его (Быт.19:12, 13). Праотец Иаков видел ангелов, ополчающихся за него, когда на пути грозила ему опасность (Быт.32:1). Товия отправляется в путь, и ему сопутствует ангел.

Не лишены явления ангелов и времена новозаветные. Ангелы Божии служили Иисусу Христу во всю Его земную жизнь. Они воспели славу рождества Его, служили Ему по искушении Его в пустыне, готовы были ополчиться за Него против иудеев. Ангел Божий явился для укрепления Иисуса Христа в Гефсиманском подвиге. Ангел Божий явился Корнилию для указания ему входа в церковь Христову. В особенности богата явлениями ангелов история святых подвижников веры. Здесь ангелы являются в самом близком с ними общении. Не редко даже они являлись их чувственным очам – то сомолитвенниками, то охранителями во время сна, то сослужителями при совершении святейшей евхаристии, то вестниками воли Божией. Ужели же, братие, мы лишены помощи и предстательства невидимых друзей и покровителей наших? Опыт жизни каждого из нас не свидетельствует ли об отрадной для нас истине – о помощи нам святых ангелов? При должном внимании к себе не можем не сознаться, что и нам помогают святые ангелы. Кто из нас не испытывал в своей жизни, как чья-то невидимая рука спасала от угрожавшей опасности? Кто из нас не замечал, как чья-то невидимая сила вдруг возбуждала от сна на молитву, и разгоралось огнем любви к добрым подвигам весьма рассеянное сердце? Кто из нас не замечал, как чей-то невнятный для нашего слуха, но внятный для души голос останавливал наше намерение совершить недоброе дело? Только человек, вовсе не заботящийся о своей душе, может назвать это случайным явлением в своей жизни и не будет видеть в этом действия святых ангелов. Опытные же в духовной жизни люди приписывают эти явления действию ангелов хранителей. Укажем для примера на святого Иоанна Лествичника. Вот слова его: «когда при каком-либо изречении своей молитвы почувствуешь внутреннее услаждение или умиление, то остановись на этом, потому что тогда ангел хранитель вместе с тобою молится». Святые ангелы суть наши духовные руководители, невидимо и постоянно следящие за нашими поступками и охраняющие нашу душу и тело от всего, что может вредно и гибельно на нас действовать.

Где же причина, по которой мы весьма часто не замечаем помощи святых ангелов? Быть может, святые ангелы уже не производят на нас спасительного влияния? Нет, братие! Святые ангелы всегда готовы на помощь нам, и даже скорбят о нас, когда мы не обращаемся к их ходатайству. Причина, по которой мы не замечаем на себе спасительного действия святых ангелов заключается в нас самих. Если мы всмотримся в свои нравы и привычки, то увидим, что мало мы заботимся о спасении своей души. Вместо того чтобы вести жизнь добродетельную и через это приближать к себе небесных покровителей, мы как бы намеренно удаляем их от себя своими грехами. Какое же общение может иметь свет с тьмою? Как может ангел добрый и светлый быть с теми, которые мало думают о том, чтобы их добрые дела светились пред людьми? И пчелы удаляются оттуда, где распространяется смрад, как же не удалиться святым ангелам от тех, которые свои мысли и желания устремляют не к Богу, а к мiру и к тому, что в мiре?

Если мы сами удаляемся от людей, не разделяющих с нами наших мыслей и убеждений; если отец удаляет от себя грубого и непокорного сына: то как же не удалиться от нас святым ангелам, когда мы не думаем следовать их спасительным наставлениям и не просим у них ходатайства за нас пред Богом? Святою церковью нам дан ангел хранитель при святом крещении, но мы забываем о нем, не слушаем его внушений, направляющих нас ко всему доброму, и он оставляет нас. Ангел хранитель не стесняет нас в наших действиях. Кто явит желание следовать и повиноваться его внушениям, тому он помогает, за того ходатайствует и молится пред Богом; а кто, при своей греховной жизни, забывает о нем, от того он отступает и предоставляет его самому себе.

Вот к каким размышлениям привел нас, братие, настоящий праздник! Святая церковь, зная наши недостатки, слабости и немощи, при каждом богослужении испрашивает нам от Господа ангела хранителя. Будем же почаще всматриваться в самих себя, обсуждать свой образ действий, истреблять в себе дурные пожелания и очищать свое сердце от греховных наклонностей. Чистое сердце без сомнения приблизит к нам святых ангелов, наших небесных заступников и покровителей, а они направят нас на путь спасения. Аминь.

И. А.

Круг предметов семинарского образования, обнимая собою около тридцати наук, представляется нам столь обширным, что изучить основательно, по крайней мере в пределах семинарской программы, все эти науки, и притом изучить в шестилетний семинарский курс, нам кажется едва ли возможно. А поэтому, мы думаем: не лишне было бы пересмотреть предметы семинарского образования и поискать, не найдется ли между ними такого, который, без всякого ущерба для полноты семинарского курса, мог бы быть исключен из круга предметов семинарского образования.

Таким предметом, или такою наукою нам представляется гомилетика. Мы постараемся выяснить и обосновать наше мнение.

Гомилетика в том виде, как она изучается в наших духовных семинариях, представляет собою теорию проповеднического искусства. Задача ее состоит в том, чтобы научить будущих пастырей церкви составлять проповеди (научить же, как следует, произношению проповедей гомилетика, по своей сущности, не может). Иначе говоря, гомилетика должна научить воспитанника семинарии, как он должен излагать свои мысли в проповедях. Но в таком случае гомилетика нам представляется, по меньшей мере, излишнею наукою в кругу наук семинарского образования. Ибо известно, что в духовных семинариях преподается теория словесности, которая также, между прочим, полагает своею задачей научить воспитанника правильно излагать мысли на письме. Мы же, по крайнему нашему разумению, думаем, что процесс мышления при писании какого-либо сочинения, например по Церковной Истории, и при писании проповеди бывает один и тот же. Различие здесь бывает только в точке отправления процесса мышления и во внешнем характере изложения мыслей: пишущий сочинение по истории берет за точку отправления какой-нибудь исторический факт и затем разъясняет в сочинении идею подлежащего факта; для пишущего же проповедь исходною точкою мышления бывает (или по крайней мере должен быть) какой-нибудь текст Священного Писания, а затем проповедник разъясняет идею этого текста и притом старается изложить свои мысли так, чтобы читающий или слушающий его проповедь, заранее написанную, не только в уме, но и в сердце и воле своей сказал свое утвердительное «да».

С первого взгляда кажется, что при писании какого-либо сочинения и при писании проповеди отношение пишущих к предметам своих писаний бывает далеко не тождественное: в первом случае имеют в виду вызвать в другом человеке согласие только ума, во втором добиваются согласия всей души человека, в целом ее составе. Но это только так кажется, а на деле бесспорно логика в обоих случаях должна быть и действительно бывает одна и та же. Повторяем, различие здесь если только бывает, то оно относится к внешней стороне дела, но не к внутреннему существу оного: различие здесь можно допустить только формальное, но не реальное. Главное требование от хорошего сочинения – правильный, логически верный ход мыслей, – но тем же качеством, по нашему мнению, непременно и главным образом должна отличаться и всякая хорошая проповедь. Как хороший сочинитель, так и хороший проповедник должен прежде всего уметь правильно, логически последовательно мыслить. Это главное и существенное условие, от которого зависит доброкачественность как всякого сочинения, так и всякой проповеди. Поэтому, если допустим, что правильно мыслить научает воспитанника логика, а правильно излагать свои мысли – теория словесности, то гомилетика, само собой разумеется, останется ни при чем. Итак, значит, не нужно гомилетики? Никакой надобности в ней нет воспитанникам д. семинарий. И если эта наука (гомилетика) на основании права давности и существует до сих пор в духовных семинариях, то причиной этому, если не ошибаемся, должно считать завещанный нам от древних времен тот предрассудок, который по латыни выражается так: poetae nascuntur, oratores fiunt. Мы свободны от этого завещанного нам стариной предрассудка и твердо верим и крепко убеждены в том, что non solum poetae, sed etiam oratores nascuntur. Да и странное дело! Берутся научить проповедовать, как будто проповедь есть какое-нибудь токарное или сапожное мастерство… Чтобы быть хорошим проповедником, таким проповедником, речь которого не была бы кимвалом бряцающим и медью звенящей, а была бы живым воодушевленным словом, побеждающим умы и сердца людей, преклоняющим волю их к добру, – для этого нужен особый склад души человека, для этого нужно, чтобы человек носил в груди своей природную искру света Божьего, для этого наконец нужна благодать Божия, восполняющая недостающее. Спаситель, отправляя своих апостолов на проповедь, сказал им, между прочим: не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час (когда нужно будет свидетельствовать о Христе) дано будет вам, что сказать: ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить в вас (Мф.10:19–20). Из этих слов Господа мы выводим то заключение, что для проповедника нужны благодатные дары Духа Святого, как нужно было вдохновение Духа Святого для ветхозаветных пророков…

Христианская религия не есть какая-нибудь медицина, а поэтому и проповедание христианской веры не должно быть ремеслом, или тем, что врачи называют практикой. Однако нам могут сделать следующее замечание: «вы требуете, чтобы проповедник обладал природными дарованиями, чтобы он призван был к этому святому делу, – прекрасно; но разве наука может быть ему помехой, разве научное, теоретическое образование не нужно проповеднику? Призвание – призванием, но и теоретическая выправка нужна. Пример можно видеть в тех же новозаветных книгах. Так послания ап. Петра во внешнем отношении – в отношении языка далеко уступают посланиям апостола Павла, что, конечно, должно быть приписано главным образом той причине, что апостол Павел получил теоретическое школьное образование, а Петр чужд был влияния его… Согласитесь, что если бы наш Кольцов, который был хорошим поэтом, получил школьное образование, изучил теорию словесности, из него вышел бы лучший поэт».

Принимаем это замечание и выводим из него то заключение, что для проповедника, кроме природных дарований, нужна еще техническая подготовка. И мы этого нисколько не отрицаем, но только взгляд на этот предмет у нас иной. И вот именно каков. Известно, что в семинариях духовных изучается, кроме гомилетики, еще история проповедничества. В наше время, когда мы учились в духовной семинарии (а это было не так давно) воспитанникам обыкновенно выдавал преподаватель истории проповедничества листики, в которых трактовалось о церковных проповедниках и их проповедях. Первый отдел, довольно обширный, содержал в себе анализ (!) проповеди Христа Спасителя. Второй отдел науки заключал в себе обозрение апостольской проповеди. В следующих отделах говорилось об Оригене и затем мы перескакивали в IV век и обозревали биографии и проповеди Василия Великого и Григория Богослова. При этом нам попадались иногда в листиках выдержки из проповедей того или иного проповедника. Далее Григория Богослова наша история проповедничества не простиралась. Правду сказать, краткая и очень краткая была у нас история проповедничества. Да и не было возможности пройти дальше эту науку: времени не было, – потому что много времени употреблялось на изучение гомилетики. Мы не виним наставника, но не сетуем и на судьбу, не давшую нам возможности изучить в семинарии полный курс истории проповедничества. Ибо мы держимся того мнения, что воспитанникам семинарии не историю проповедничества нужно читать, а самые произведения, проповеди замечательнейших проповедников христианской церкви. И не читать только, а делать самый точный, основательный и подробный анализ каждой прочтенной проповеди; здесь преподаватель должен поступать так, как поступает анатом, рассекающий труп воочию пред своими слушателями, чтобы они познали строение организма, или как поступает физик, производящий эксперименты перед своими слушателями… Точно также и преподаватель проповедничества должен вводить своих воспитанников, так сказать, в лабораторию мысли того или другого знаменитого христианского проповедника. При этом можно наглядно выводить те правила и те приемы, какими должен воспитанник пользоваться при писании своих проповедей. Что указываемый нами способ изучения проповедничества полезен, в этом нет никакого сомнения, но кроме того он еще и естественный. Каким образом? А вот каким. В семинариях обучаются юные умы; особенность юного ума состоит в том, что ему более нужны конкретные примеры, чем отвлеченные правила. В самом деле, присмотритесь к тому, что делает воспитанник семинарии, когда ему зададут написать проповедь. Вы думаете, что он забирает справки в какой-нибудь гомилетике? Ничуть не бывало: он подыскивает образцовые проповеди, написанные на ту же тему, на какую ему предстоит писать. Воспитанники сами инстинктивно выбираются на тот прямой и правильный путь, сами без своего ведома указывают на тот путь, каким должно идти преподавание проповедничества в духовных семинариях.

Из всего нашего рассуждения мы выводим следующее:

1) Изучение гомилетики излишне в духовных семинариях.

2) Вместо истории проповедничества и гомилетики следовало бы ввести экспериментальное изучение проповедей образцовых проповедников древне- и новохристианской церкви, всеобщей церкви и отечественной. Подобное изучение обогатило бы юный ум воспитанника семинарии конкретными примерами, в чем он нуждается и что ему сродно; история же проповедничества должна преподаваться только в высших духовных школах – в академиях, где умы учащихся более или менее развиты и способны к восприятию абстрактного.

Егор Бахталовский

С недавнего времени некоторые архипастыри вменили в обязанность приходским священникам составлять ежегодные отчеты о религиозно-нравственном состоянии прихожан и указывать, какие меры употреблялись ими к возвышению религиозно-нравственного уровня народа. Вследствие этого сельские священники начали ближе знакомиться с религиозной мыслью нашего простого народа и с его нравственной жизнью. Отчеты свои они представляют благочинным, а благочинные – преосвященным, которые делают по ним циркулярные предписания духовенству вверенной им паствы. По временам выдержки из этих отчетов печатаются в епархиальных ведомостях и других духовных изданиях.

Нельзя не отнестись с особенным сочувствием к таким распоряжениям архипастырей. Нельзя также не поблагодарить и тех приходских пастырей церкви, которые в своих отчетах сообщают не одни только выводы, а яркими красками обрисовывают религиозно-нравственную жизнь своих прихожан. Такого рода отчеты имеют особенный интерес и свою действительную цену, которой они никогда не потеряют. Будущий историк с благодарностью вспомнит об авторе подобного отчета, который даст ему богатый материал для характеристики народной религиозности и нравственности в ту или другую эпоху. Добрым словом помянут его и современники, которые не без интереса и не без пользы прочтут такие отчеты о народе, его нуждах и потребностях.

Нам известно, что такие отчеты представляются преосвященному Григорию, епископу пензенскому, который еще в 1869 году предписал всем приходским священникам доставлять ему сведения о религиозно-нравственном состоянии прихожан подведомой ему паствы. В одном из №№ «Пензенских Епархиальных Ведомостей» за текущий год напечатана статья, составленная на основании этих отчетов, под заглавием: «Религиозное состояние русского православного народонаселения в пределах пензенской епархии». Из нее видно, что наш простой народ, хотя твердо и непоколебимо верует в бытие Божие, но не имеет правильного понятия о Высочайшем Всеблагом Существе и Его промысле, о душе человеческой и состоянии душ умерших до всеобщего суда, – что он не знает молитв, а если и знает, то самые краткие, в больших же молитвах не понимает смысла и произносит их с многочисленными и разнообразными искажениями, – что он в воскресные и праздничные дни редко является в церковь и проводит их несогласно с духом христианским и проч. Мы думаем, что печатание выдержек из отчетов, представляемых приходскими пастырями преосвященному, сопровождается несомненною пользою не только для одного пензенского, но и для всего вообще русского духовенства. Многие пастыри церкви, прочитав эти выдержки, конечно задумаются над религиозно-нравственным состоянием своих прихожан, быть может, весьма сходным с указанным, и употребят те или другие меры к искоренению в них недостатков.

Известно также, что и в казанской епархии представляются подобные отчеты высокопреосвященному Антонию, архиепископу казанскому. Один из таких отчетов, с циркулярным предписанием высокопреосвященного Антония духовенству вверенной ему епархии, напечатан в «Известиях по казанской епархии» (№ 8). В этом отчете, написанном одним из благочинных казанской епархии о состоянии подведомого ему благочиннического округа за 1875 год, между прочим, говорится, что хотя приходские священники часто говорят поучения в церквях и вне церкви пользуются всеми случаями, чтобы преподать здравое учение своим прихожанам, но при всём том грубые пороки еще существуют в народе. Так, пьянство продолжается по-прежнему. Ему предаются крестьяне преимущественно в праздники, во время свадебных пиров, на сырной неделе, начиная с четверга и кончая воскресеньем, во время так называемых помочей, бывающих летом при уборке с полей хлеба и обыкновенно устраиваемых в воскресные и праздничные дни, к явному оскорблению святости сих дней, когда, вместо храма Божия, люди отправляются в поле на работу с грешною мыслию после работы напиться пьяными, как и действительно напиваются. Пьянство бывает также при отдаче молодых людей в рекруты, ограничивающееся, впрочем, преимущественно кругом родных отдаваемого.

За тем благочинный описывает несогласный с духом христианства образ препровождения вечеров на святках у простого народа. В эти святые дни, когда христианам приличествует вести себя наиболее благопристойно, по словам благочинного, молодые люди обоих полов наряжаются – мужчины в женские, а женщины в мужские одежды, и в таком виде ходят из дома в дом, поют, пьют, пляшут и говорят непристойные речи, и бывает шум и крик как в домах, так и на улицах. Чтобы отвлечь народ от такого безобразия у себя в приходе, благочинный со своим помощником, при участии некоторых благочестивых прихожан своих – местных землевладельцев, открыл на святках вечерние собрания, на которых читались статьи религиозно-нравственного содержания, либо направленные к искоренению в народе суеверий и противохристианских обычаев, предлагаемы были также статьи, относящиеся к сельскому хозяйству или объясняющие явления природы. Чтобы не утомить внимание слушателей, чтение сопровождалось пением церковных песней, которое исполнялось хором из детей прихожан, при некотором участии умеющих петь из собравшихся. Успех этой меры был очевидный и весьма утешительный; прихожане обоего пола и всякого возраста охотно посещали собрания в продолжении всех святок; некоторые собрания были особенно многочисленны, состоя более чем из 200 человек; но что в особенности важно – хождение по домам наряженных почти прекратилось; везде стало тихо и в домах и на улицах.

По поводу этого отчета Высокопреосвященный Антоний, архиепископ казанский, сделал следующее предложение своей консистории: «изложенное о. благочинным относительно религиозно-нравственного состояния прихожан в его округе, сколько известно, не ограничивается какою-либо известною местностью, а более или менее распространено повсюду, составляя общий недостаток русского народа. И по донесениям других благочинных видно, что нетрезвость есть преобладающий порок в нашем народе, весьма трудно врачуемый принимаемыми против него мерами. Обычай предаваться разгулу в известные времена, как на сырной неделе, при помочах, при отдаче в рекруты детей, есть явление, очень знакомое всем. Не менее известен и обычай наряжаться на святках в маски и ходить по домам с шумом и криком, пением песен и проч. Не сомневаюсь, что многие из приходских пастырей казанской паствы, смотря на сие, глубоко скорбят и по возможности, посредством церковной проповеди, стараются ослабить развитие пьянства в народе и вывести из употребления обычаи, подобные описанным. Но некоторые, сколько мне известно, смотрят на пьянство и на существующие издавна в народе нехристианские обычаи довольно равнодушно, считая сие неизбежным злом, к искоренению или ограничению которого они находят себя бессильными. Доходили до меня слухи, что в иных местах есть обычай даже и у священно-церковно-служителей созывать к себе на помощь народ в дни праздничные, хотя и после службы церковной, и, разумеется, с обычным при сем угощением.

Всё сие побуждает меня вновь напомнить приходским пастырям, дабы они всемерно усилили свою пастырскую деятельность, направив оную к искоренению усилившегося в народе пьянства и грубых противохристианских обычаев, каковы указанные выше. С этой целью пусть они и в церковной проповеди, и в частной беседе, при всяком удобном случае, возможно чаще касаются сего предмета, убеждая прихожан к составлению приговоров о закрытии у себя питейных заведений и прекращении пьянства, чему примеры есть уже в казанской епархии, а также об оставлении как вообще дурных обычаев, так в частности и упоминаемых в означенном донесении о. благочинного. Чтобы успешнее достигалась эта цель, пусть оо. иереи обратятся к участию и содействию почтеннейших и наиболее влиятельных лиц в приходе – из самих ли прихожан, или только проживающих в приходе.

Что же касается собственно уничтожения обычая наряжаться на святках и вообще проводить святочные вечера, как и другие праздники, в буйном и бесчинном веселии, то желалось бы, чтобы пример благочинного, открывшего в своем приходе вечерние собрания на святках, нашел себе подражателей, и чтобы мера, употребленная им для отвлечения народа от обычных святочных безобразий, как уже оправданная опытом, имела применение в других приходах. Предлагаю консистории дать по сему циркулярное предписание приходским священникам казанской епархии, и для чтения народу в праздничные и воскресные дни рекомендовать выписывать весьма полезное и дешевое (1 руб. 60 коп. с доставкою в год) еженедельное издание «Общества распространения полезных книг в Москве».

Мы подробно изложили содержание отчета о. благочинного и циркулярное предписание духовенству казанской епархии высокопреосвященного Антония, в тех видах, что наши читатели прочтут это с интересом и пользою для себя. Мы уверены, что распоряжение высокопреосвященного казанского, по поводу отчета о. благочинного, имеет значение и для всех сельских пастырей церкви. Религиозно-нравственные недостатки нашего простого народа, о которых значится в отчете благочинного, существуют не в одной только казанской епархии, но и во всех местах нашего обширного отечества, с различными, впрочем, видоизменениями, соответственно нравам и обычаям той или другой местности. Меры, предлагаемые высокопреосвященным Антонием к искоренению в народе пьянства и грубых противохристианских обычаев, могут быть применяемы всюду для поднятия религиозно-нравственного уровня нашего простого народа. Только при этом требуется, чтобы сами пастыри церкви служили для своих прихожан примером религиозно-нравственной жизни и с истинно-пастырской ревностью заботились о просвещении вверенных им духовных чад; тогда они высоко поставят себя в глазах своей паствы, приобретут к себе ее уважение и полное доверие; тогда и слово их, сказанное с церковной ли то кафедры или при случае, может благотворно действовать на слушателей; тогда и во время вечерних или утренних праздничных и воскресных собраний чтение статей или книг религиозно-нравственного содержания, либо направленных к искоренению в народе суеверий и противохристианских обычаев, будет сопровождаться несомненным успехом.

Говоря это, мы припоминаем из жизни св. Тихона Задонского, великого подвижника веры и благочестия, передаваемый в «Церковном Вестнике» (№ 33, 1876 г.) один рассказ о том, как он поступил для искоренения в народе буйного и бесчинного веселья, какому народ предавался во время праздников. В 1765 году, 30 мая, сто лет тому назад, св. Тихон, управляя воронежской паствою, приехал из загородного своего «Троицкого» дома на воронежскую базарную площадь совершенно неожиданно. По языческому обычаю, жители Воронежа и его окрестностей собрались на эту площадь и устроили празднество языческому богу «Яриле», которое сопровождалось бесстыдными песнями, плясками, пьянством и драками, доходившими до смертоубийств. Св. Тихон въехал в самую средину народа и сказал ему сильное, обличительное слово. Одни от стыда бежали. Другие слушали увещание. Среди этой толпы, на этом игрище плясала одна красивая молодая девушка, щегольски разодетая, дочь одного воронежского мещанского семейства, Татьяна Постовалова. Архипастырское слово св. Тихона поразило эту девушку и пробудило ее совесть. В Татьяне здесь же на площади сделался такой нравственный перелом, что она, не заходя домой, прямо с площади отправилась в воронежский Покровский девичий монастырь, постриглась в монахини, под именем Таисии, и семьдесят пять лет провела в таких аскетических подвигах, что удостоилась дара прозорливости, о чем свидетельствуют еще и теперь знавшие ее воронежские жители, так как она скончалась в 1840 году, на 105 году своей жизни.

Не прибавляя ничего к рассказу о подвиге св. Тихона, который говорит сам за себя, мы заметим только, что пастыри церкви в своей практике имеют весьма много случаев действовать на прихожан своими замечаниями, наставлениями, вразумлениями и дружескими советами к искоренению в них дурных привычек и привязанности к нехристианским обычаям. Долго еще придется ждать от народных школ просвещения русского народа. С одной стороны не везде есть эти школы, с другой – учебно-воспитательное дело в них требует лучшей постановки. А между тем общество, в котором возрастает учащееся и неучащееся молодое поколение, далеко небезукоризненно в нравственном отношении. Чтобы к примерам родителей дети не примеривали своей жизни, необходимо позаботиться как о религиозно-нравственном образовании молодого поколения, так равно и той среды, в которой оно возрастает. Одни надежды на народные школы не много помогут делу; нужно, чтобы семья, школа и общество находились в дружественном взаимодействии.

И. Л.

Онемевший иконоборец

«Сыну Отечества» пишут из Старорусского уезда о следующем случае: крестьянин дер. Березовки, Василий Петров, пьянствуя, поздним вечером, возвратился домой. Мать его старуха, начала выговаривать ему. На увещания Петров отвечал матери бранными словами; старуха заметила, что он не смеет ругаться на нее при св. иконах. Петров, придя в азарт, весьма неприлично отозвался и о св. иконах; но в тот же момент, как он произнес ругательства против икон, лишился употребления языка, – онемел.

Япония и православная японская миссия

В декабрьских номерах издаваемых в Иокогаме иностранных газет, помещено официальное сообщение о численности населения в Японской империи. По переписи 1873 года, число всех жителей в империи состоит из 33 300 675 душ. Из них мужеского пола: 15 871 729 женского 16 408 946. В это число входит и императорская фамилия, состоящая из 31 души. Императору Муцихито ныне 23 года, императрице Иосико 25 лет; императрице матери Хаяко 42 года. Они живут в пяти императорских дворцах в Иеддо. Остальные 28 человек императорской фамилии имеют жительство в 17-ти дворцах. Высшего дворянства (квацоку) считается 2 829 душ; обыкновенных дворян (самураи) всех трех классов 1 895 829 человек. Бонз 148 807 (это буддийские жрецы); монахинь-буддисток 58 862. Синтуских жрецов с семействами их 77 119. Синтуские жрецы женятся и живут семейною жизнью.

В Иеддо, в русской домовой церкви, хотя еще не получившей окончательной отделки, открылось постоянное богослужение. В день Рождества Христова была там первая обедня, которой накануне предшествовала первая всенощная. Радость тамошних христиан по этому случаю и представить трудно. В день Рождества, при богослужении было около 500 человек. Церковь не может поместить в себе столько людей, но многие стояли вне. Другое важное дело, вновь устроенное в Иеддо – это школа для девочек при русской духовной миссии. Теперь и в Иеддо, как в Хакодате, две христианские школы при миссии – для мальчиков и для девочек. Состояние православной христианской проповеди особенно хорошо в Иеддо и серединных между ним и Хакодате двух областях. В Иеддо недостает проповедников на запросы, и в нескольких местах внутри страны просят проповедников, которых у нас нет в нужном количестве. В минувшем году окрещено в Хакодате всего 48 человек, не такое число, как в первые два года, но зато у о. Николая, в Иеддо, в день Рождества Христова, крещено 16 человек.

В ныне чтенном евангелии рассказано следующее событие из земной жизни Господа нашего Иисуса Христа. Один человек из начальствующих, по имени Иаир, приступил к Иисусу Христу, и падши к Его ногам, просил войти к нему в дом для исцеления двенадцатилетней единственной дочери, которая была при смерти. Иисус Христос пошел. И вот, покуда Он шел, Иаира извещают, что дочь его уже умерла и что нет надобности утруждать Господа Иисуса. Но Господь, услышав это, сказал Иаиру: не бойся! только веруй, и спасена будет. Растерявшийся Иаир ободрился, привел в свой дом Иисуса Христа, который немедленно и доставил ему неописанную радость, воскресив дочь его из мертвых (Лк.8:41–55).

Многие люди умирали во время земной жизни Иисуса Христа, как и во все другие времена, но были воскрешены Им очень немногие. От кого же это зависело? Конечно, Иисус Христос, если мог воскресить из мертвых одного человека, то мог воскресить и другого, и третьего, и десятого. А как Он, имея возможность воскрешать всех умерших, воскрешал, однако, очень редких – значит, очень редкие оказывались достойными такого чудесного благодеяния.

Иисус Христос воскрешал умерших не для них самих, так как им, и после воскресения, всё-таки неминуемо было умереть вновь и окончательно; Он возвращал умершим жизнь для живых, которых смерть известного человека делала несчастными: Но при этом требовалось еще, чтобы живые, оплакивавшие умерших, молили Иисуса Христа о помощи в их горе без опасения, что им будет отказано в помощи, и с верою, что Господь Иисус мог воскрешать мертвых. Не бойся, – сказал Иисус Христос отцу умершей девочки, – только веруй, и твоя умершая дочь оживет, что и случилось действительно.

Бог никогда не желал и не желает, чтобы мы были несчастными на сем свете. Посмотрите, как он обеспечил нас во всём, что нужно нам для довольной и бесскорбной жизни. По Его воле всегда окружает нас воздух, чтобы мы свободно дышали; часто поднимаются ветры, чтобы воздух всегда сохранял свою чистоту; всегда разливается по всей вселенной свет, чтобы мы видели; сменяются каждые сутки день и ночь, чтобы мы бодро трудились и покойно отдыхали; ежегодно родится хлеб, чтобы мы питались; распространена на всей земле вода, чтобы мы без затруднений утоляли свою жажду; подчинены нам скот, звери, птицы и все животные, чтобы мы были сыты, обуты, одеты; повсеместно растут леса, чтобы мы могли строить для себя жилища и отоплять их. На что ни взгляни, за что ни возьмись, во всём видно, что мы от Бога ничем не обижены и созданы Им для благополучной жизни. Откуда же происходят наши жалобы на судьбу свою? Отчего все мы почитаем себя один несчастнее другого?

Чтобы объяснить это, возвратимся к событию, рассказанному в ныне чтенном евангелии. Иисус Христос во время Своей земной жизни для всех был чудотворцем, но не для всех творил чудеса; Он мог воскрешать всех умерших, которых оплакивали живые, но воскрешал редких. Так точно и благополучная жизнь на сем свете назначена для всех людей, но ею наслаждаются редкие; от людей отстранены житейские несчастья, но почти все люди чувствуют себя несчастными. Как та, так и другая тайна разрешается одними и теми же немногими словами Спасителя: не бойся, только веруй.

Да, веруй и не бойся, – и жизнь твоя непременно изменится к лучшему. Твои отношения ко всему тебя окружающему и отношении к тебе всего окружающего будут уже совсем не таковы, какими они были, когда ты не верил и трусил. Утопая в одной и той же реке, при одних и тех же обстоятельствах, трус идет ко дну, а бесстрашный всплывает наверх; мало того, трус сам тонет и топит при этом других, а бесстрашный сам спасается и других спасает от потопления. Бывшие в сражениях воины единогласно удостоверяют, что вражеские пули словно по чутью ищут трусов, пролетая мимо воинов бесстрашных, которые, если и умирают на поле брани, так умирают не иначе, как дорого продавши жизнь свою. И всегда, действительно, бывает так: от чего бежишь ты, то бежит за тобой; а за чем ты бежишь, то от тебя убегает. Ты бежишь от горя, а горе за тобой; ты за горем, а горе от тебя. Беги от грозы – она как раз поразит тебя; стой смело перед грозой – она пролетит мимо. Таким образом трус и маловер сам на себя накликает, как бы приманивает к себе всякую беду; а бесстрашный и верующий победоносно выпутывается из всякой беды, уже его постигшей.

В евангелии описано одно событие из земной жизни Иисуса Христа, которое близко подходит к предмету нашей речи. Раз Иисус Христос велел Своим ученикам переплыть в лодке на другую сторону моря, а Сам остался на берегу. Около полуночи лодка плыла по самой середине моря, и ее било волнами, потому что ветер был противный. Вдруг ученики увидели с лодки Господа Иисуса, идущего к ним по морю, и, приняв Его за привидение, от страха закричали. Иисус Христос, продолжая идти по воде, сказался ученикам, ободрил их, и они успокоились. Мало того, один из учеников, Петр, почувствовав в себе веру и бесстрашие, решился сойти с лодки и идти по воде навстречу Господу. Петр действительно шел по воде; но видя сильный ветер, испугался, оробел – и тут же начал утопать, умоляя Иисуса Христа о спасении. Иисус Христос тотчас поддержал утопающего Петра и, увещевая его не поддаваться сомнению и маловерию, довел его по воде до самой лодки (Мф.14:22–32). – И так, один и тот же человек, покуда верил и не страшился, мог идти по воде, а лишь только поддался сомнению и страху, тотчас стал утопать. Видите, и самая природа подчиняется вере и бесстрашию; напротив, сомневающийся и робкий человек сам подчиняется всему окружающему.

От нас никто не требует, чтобы мы имели столько веры и бесстрашия, чтобы ходить по воде, как по твердой земле; для нас было бы достаточно веры и бесстрашия ходить по земле, не спотыкаясь, разумно управлять естественным течением вещей, чтобы не жаловаться напрасно на свою земную участь. Ведь наша не только настоящая, но и будущая участь всегда в наших руках. Она устраивается так или иначе ни чем и ни кем другим, а именно нами самими; Сам Бог не отнимает от нас воли делать себя счастливыми, или несчастными. Здесь нет ничего непонятного. Потеряй ты веру в плодородие земли, усомнись в будущем урожае, да не засей хлебом принадлежащей тебе земли, – понятно, ты остаешься без хлеба. Поддайся лени и перестань работать, – ты сам накличешь на себя и холод, и голод, и всякую житейскую нужду. Примись за кражу, – попадешь в тюрьму; побей других, – и тебя побьют; вырой над другим яму, – сам в нее попадешь. Поставь же ты себя в хорошие отношения ко всему окружающему тебя, и тебе будет хорошо на сем свете. Землю свою обработай старательно; займись работой с уменьем да без лени; кинься в торговлю не столько на барыши, сколько на честность, скотину свою довольствуй без скупости; с людьми обращайся мирно, любезно и уважительно, – и увидишь, земля послушается тебя и окажется плодородною; работа твоя будет успешною; торговля будет для тебя прибыльною; скотина твоя будет здоровою, сильною и плодовитою, а окружающие тебя люди будут для тебя добрыми. Как же после этого мы скажем, что наше благополучие не в нашей воле?

Говорят, что обстоятельства нашей жизни складываются помимо нашей воли, и здесь мы нисколько невольны ни в нашем счастье, ни в нашем несчастье, – счастья не привлечешь к себе никакою верою, и несчастья не предотвратишь никаким бесстрашием. Однако правда ли это, будто обстоятельства нашей жизни складываются помимо нашей воли? Возьмем для примера несчастное обстоятельство, по-видимому, самое непредотвратимое – пожар. Мы думаем, что пожар непредотвратим? – Неправда! Обращайся с огнем, как можно, осторожнее; заведи фонарь вместо дешевой лучины; чаще осматривай печь и чисти трубу; солому замени по возможности тесом, дерево кирпичом и т. п., – при таких предосторожностях ты не произведешь пожара. Не воздай за зло злом, не связывайся со злодеями, не раздражай ярых, не вооружай против себя других, – тебя никогда не подожгут. Имей в запасе воду и во время пожара, приближающегося к твоему дому, не робей, не предавайся сомнению, – ты отстоишь от огня свой дом, или по крайней мере спасешь от огня большую часть своего имущества. По-видимому неотвратимы бывают и болезни; однако одолей себя, оставь свои вредные привычки, не бросайся на всякое удовольствие, веди трезвую и умеренную жизнь, – и ты предохранишь себя от многих телесных болезней. Точно так же не поддавайся разорительным народным обычаям, ограничь свои расходы предметами лишь необходимыми, – и ты предотвратишь от себя бедность. Человек с сильной волей и с решительным характером предотвращает от себя многие по возможности несчастья; а малодушный трус встречает грядущие на него несчастья без бою, сложа руки, как роковое неотвратимое определение, и им отдается с покорностью.

Положим, бывают в нашей жизни несчастные обстоятельства, действительно независимые от нашей воли и, поэтому, непредотвратимые; но всё-таки делаются ли при них несчастья для нас неизбежными? Мы не можем, напр., воспрепятствовать молнии зажечь наше селение, но совершенно в нашей воле тушить пожар, произведенный молнией. Несчастные обстоятельства вообще делают несчастным только того, кто им подчиняется; а кто подчиняет несчастные обстоятельства себе, тот и при них бывает счастлив. Трус и маловер падает под бременем известного несчастного обстоятельства, теряется, пугается, дрожит за свою участь, не видит своему несчастью никакого исхода, как будто уже со всех сторон окружили его несчастные обстоятельства; между тем бесстрашный и верующий сам ложится бременем на несчастные обстоятельства своей жизни и делается над ними полным победителем.

Св. Апостол Павел, который лучше нашего знал тайну человеческого благополучия, заповедует нам быть не обладаемыми, а обладателями всего: все мне позволительно, – говорит он, – но ничто не должно обладать мною (1Кор.6:12). И на ежедневном опыте мы можем видеть, что значит для нашего временного благополучия, не говоря о вечном, быть обладателем и быть обладаемым. Возьмем в пример погорельца. Поддайся погорелец своему несчастному обстоятельству, опусти руки, вообрази свое положение безнадежным, – он сделает свое положение действительно безвыходно-несчастным и не поправимым; сохрани же этот самый погорелец в постигшем его несчастном обстоятельстве бодрость духа, не потеряй веры, примись за дела с большею живостью (энергиею), – и он быстро поправит свое положение. Итак, одни и те же несчастные обстоятельства делают подчиняющегося им труса и маловера действительно несчастным, а обладающего ими бесстрашного и верующего возбуждают только к большей деятельности и, следовательно, к более прочному устройству его благополучия как настоящего, так и будущего. Участь и жизнь каждого человека подвержены разным опасностям, которые для всех нас неминуемы; но всякая опасность отвратима в той мере, в какой ты при виде ее не падаешь духом и не теряешь веры в свое от нее избавление. Гляди смело, без смущения, в глаза житейской невзгоде, – она положит перед тобой свое оружие; оробей перед ней, – она полонит тебя и подавит.

Мы все и в продолжении всей нашей жизни стараемся лишь о том, чтобы хорошо устроить свою участь и быть таким образом прочно благополучными. Никто не осуждает нас за это старание, внушаемое нам врожденным чувством самосохранения; мы достойны осуждения, или, лучше, сожаления лишь за то, что не научаемся опытами жизни и не знаем, в чем именно состоит наше действительное благополучие и где нужно искать его. Наше благополучие определяется вовсе не окружающими нас предметами, а состоянием нашего собственного духа. У кого весело на душе, тому словно улыбается весь Божий мiр; а у кого на душе мрак и на сердце печаль, того ничто постороннее не радует, будь он осыпан земными благами. Понятно, что для истинного и прочного благополучия нужно быть выше изменчивых обстоятельств жизни, или, говоря иначе, нужно не бояться, а только веровать. Бесстрашному видимые несчастья нипочем, потому что он их не боится и ими не возмущается; верующему сносны всякие страдания, потому что он верует в лучшее будущее. Между тем страшливый человек беспрерывно мучится, потому что, по словам свящ. писания, в страхе есть мучение (1Ин.4:18); неверующий всегда находится в томительном расположении духа, потому что он всегда одинок и не имеет высшей поддержки. Страшливый и неверующий человек сам созидает свои несчастья; ему во всём мерещатся опасности, везде видятся ему беды и напасти. Еще св. пророк Давид заметил, что неверующие тамо убояшася страха, идеже не бе страх (Пс.13:5). Кто ропщет на свою участь и клянет судьбу свою? Трус и маловер! Кто во всю свою жизнь только и знает, что ныть да жаловаться на всё и на всех? Он же! И он по справедливости ноет и стонет, потому что он действительно самый злополучнейший человек; только несправедливо он жалуется на всё и на всех, – потому что в злополучии его никто не виноват, кроме его самого. Не бойся он, только веруй, – и его злополучию конец.

Житейское довольство и всякое земное благо нам достаются как бы с бою; равно как Царство Божие и все небесные блага достигаются нами не иначе, как с борьбою, с усилием (Мф.11:13). Трус и маловер – плохой боец и борец, чтобы овладеть благами земными и небесными; их восхищают только бесстрашные и верующие. Не бойся же за свою временную и вечную участь, только веруй; а страшливых и неверных… участь в озере, горящем огнем и серою (Откр.21:8). Аминь.

Сельский свящ. Петр Красовский

Доселе мы смотрели на священное писание, как на известного рода памятник, происшедший во времени при известных исторических обстоятельствах. Но свящ. писание не есть человеческое произведение, – оно должно быть произведением божественным, данным немощной нашей природе для уяснения и освящения ее нравственно-религиозных потребностей, – словом, свящ. писание должно быть для нас правилом веры и деятельности. Как же узнать с этой стороны, какое произведение, признаваемое священным, есть истинно, вполне достойно названия божественного и какое нет?

а) Священное писание, как мы уже упоминали, должно быть правилом веры для человека, в нем должно содержаться высокое учение о Боге и Его отношении к людям. В священном писании учение о Боге должно раскрываться так высоко и глубоко, чтобы оно способно было удовлетворять всем коренным потребностям души, какие сознавались и заявлялись здравым человеческим разумом. Ибо разум человеческий, при всей своей поврежденности, во все времена мог приближаться к более или менее верному понятию о Боге, признавая Его существом единым, вечным, независимым, вполне свободным, чуждым несовершенств человеческих. Сократ и Платон веровали в единого верховного Бога¹⁰⁸, Софокл изрек следующие замечательные слова:

Един, истинно, един есть Бог,

Создавший небо и землю обширную¹⁰⁹.

Вот какого учения о Боге требовал разум лучших людей мiра, предоставленный самому себе! Как же мы можем принять за истинное учение языческой религии, которое смешало Бога с тварью¹¹⁰, приписало Ему слабости и пороки человеческие и низвело Бога в ряд обыкновенных людей. Если сами язычники не удовлетворялись и считали недостаточным учение своей религии о Боге¹¹¹); то как же мы можем признать его истинным? Наш разум тем более не может принять того учения языческих мнимосвященных книг, по которому признаются за богов реки (напр. Инд и Ганг), животные, растения, каковое учение находится в Ведах и во многих других памятниках древнего мiра признаваемых священными. Только праздный ум и разгоряченная фантазия могли поместить в книги, признаваемые за священные, рассуждение о ежедневных занятиях Бога, как это мы встречаем в Талмуде¹¹². Конечно, такие писания никак не должно считать за истинные и богодухновенные. Если же мы обратимся к христианскому свящ. писанию, которое одно есть истинное богодухновенное; то найдем в нем истинное учение о Боге, вполне удовлетворяющее коренным потребностям духа человеческого. Здесь Бог изображается единым по существу¹¹³, высочайшим и совершеннейшим Духом¹¹⁴, самобытным (Ин.5:26; Деян.17:25), вечным (1Тим.1:6), вездесущим (Деян.17:26–28), бесконечно-премудрым (1Кор.11:7; 1Тим.1:17), святейшим, чуждым малейших слабостей человеческих (1Пет.1:13–16). Мы не будем приводить во всей подробности возвышенного и глубокого учения свящ. писания о Боге, которое хорошо известно всякому христианину и имеет бесконечное превосходство перед всяким другим учением¹¹⁵.

Священное писание, говоря о Боге в Самом Себе, должно показать и отношение Высочайшего Существа к людям. Еще языческий разум представлял Бога Творцом и Промыслителем вселенной. Зевс у греков изображается верховным мiродержавным владыкою. Он совмещает в управлении вселенной верховное правосудие с любовью¹¹⁶. Вишна у индийцев есть промыслитель и сохранитель жизни человеческой. Такое же отношение Бога к мiру мы находим и у других народов древности, хотя далеко не в полном и ясном виде. Язычники, – говорит блаженный Августин¹¹⁷, – называли Юпитера Tigillus, потому что, по их мнению, Юпитер, как tigillus – брус, поддерживает мiр. Образованнейшие из язычников – Платон и Сократ поручали участь мiра Премудрому Промыслителю. Такого учения об отношении Бога к людям и всегда требовал здравый разум человеческий, который никому не мог приписать творения и промышления о мiре, кроме Высочайшего и Совершеннейшего существа. Но не такое учение мы встречаем в Коране. «Всё, происходящее в мiре, – говорит Магомет, – подчинено безусловному предопределению Божию, и иначе происходить не может; в частности каждый человек имеет неизбежную, неотвратимую судьбу, каждому предназначается известный образ жизни и деятельности доброй или злой. Бог сотворил многих людей для геенны, и потому в собственном смысле есть деспот»¹¹⁸. Что может быть безотраднее такого учения? Подобное учение унижает и Бога и человека, представляя первого самовольным распорядителем всего, а последнего безусловным рабом, лишенным всякой свободной деятельности.

Наш разум не соглашается и с тем языческим учением, по которому всем в мiре, равно и человеком, управляет неумолимая судьба¹¹⁹ или же слепой безрассудный случай¹²⁰.

Если же мы обратимся к христианскому св. писанию, какое отрадное учение излагается здесь о Боге в отношении к людям! Бог отечески печется о всех и обо всём, дает всем жизнь, дыхание и вся (Деян.17:25). «Он сам одевает даже крины сельные, сам питает и птиц небесных (Мф.17:26–29); с особенною же любовию Бог печется о человеке, так что и волос главы его не падет без воли Отца Небесного (Лк.12:7); из любви к падшему человеку Бог не пощадил Единородного Сына своего (Ин.3:16), Который всем человекам хочет спастись и в разум истинный прийти, посему и предал Себя в избавление всех людей от грехов (1Тим.11:46). Здравый разум, не может не признать этого учения божественным, а самое писание, в котором оно содержится, священным истинным и богодухновенным.

б) Священное писание, служа правилом веры для человека, должно быть для него и правилом деятельности, т.е. оно должно изложить учение об обязанностях человека по отношению к Высочайшему Существу, притом учение самое чистое и возвышенное, по которому эти обязанности выходили бы не из эгоистических расчетов и побуждений, что было, напр., у браминов¹²¹, а из любви к добру. Мы не можем признать священным того произведения, которое вовсе не заключает обязанностей человека по отношению к Богу, как это мы встречаем у Конфуция¹²². Вообще же языческие религии не давали человеку ни правил нравственности, ни примеров, ни побуждений, ни средств к добродетели, напротив указывали и правила, и побуждения, и средства, и образцы для преуспеяния в нечестии¹²³. Всякий согласится, что угождать Богу можно только истинно-добрыми делами, которые не должны быть чисто внешними. Но можно ли угодить Богу такими обрядами, как самобичевание, разрезывание языка, ноги, припусканием к ранам своим змей, сечение малых детей, доводившее их даже до смерти, людоедство в честь идолов, сожжение живых жен с умершими мужьями; или же вакханалии, срамные пляски и другие непотребства, которые совершались в честь Пана, Венеры, Юноны, Адониса и других божеств. Все подобные срамные обряды у язычников считались священными и совершались в честь богов всенародно в храмах. Такие обряды были у Финикиян, Египтян, Индийцев, Персов, Мексиканцев, Римлян, Греков, Германцев и др. У некоторых из них сохраняются доселе (См. Макар. введ. в догм. богосл. стр. 73–75). Кроме того все люди способны угождать Богу и все имеют право выражать свое усердие к Нему жертвами, но не одни только избранные, как, напр., брамины, или один только император, как это делалось у Индийцев¹²⁴. Незаконность такого религиозного постановления сознавал Будда, который, вопреки браманизму, принимал в число своих последователей всех людей без различия каст¹²⁵.

Свящ. писание, излагая обязанности людей к Богу, должно указать и на обязанности их к ближним. Здравый разум требует, чтобы все люди, как происшедшие от одного Бога, рождающиеся с одинаковыми способностями, находились между собою в братских отношениях. Можно ли же признать истинным учение Вед, по которому различие между господами и рабами установлено самим Богом? Нельзя так же признать священным и того произведения, которое позволяет обманывать ближнего, притеснять, преследовать и даже умерщвлять за неверие, как учат Талмуд и Коран¹²⁶. Мы не можем согласиться и с тем учением языческих представителей, по которому рабы не считаются уже людьми, а поставляются наряду с животными, как учил Аристотель¹²⁷, почему в древнем мiре позволено было умерщвлять рабов, наравне с бессловесными животными¹²⁸. Кроме того, истинное св. писание должно показать, в каких отношениях должно находиться между собою семейство, составляющее начало и зародыш государственной жизни. Если мы взглянем на семейную жизнь языческих народов, как предписывали им законы; то увидим бедственное положение семьи. Власть отца семейства, по китайским законам, была неограниченна над всеми членами, – так что он мог совершенно безнаказанно продавать своих детей. Отец семейства мог даже, не отдавая никому отчета, засечь своего сына до смерти. Домовладыка был в полном смысле самовластный распорядитель своего семейства¹²⁹. Положение женщины в мiре языческом было также печально. В Китае, напр. женщина почти постоянно находилась в заключении, под деспотическим надзором домовладыки, лишенная всех почти прав, служа только предметом страстей для обладающего его¹³⁰. Мы не будем много говорить о том, как тяжел для семейства закон о многоженстве, установленный китайскими законодателями¹³¹, Кораном и другими¹³². Так безотрадно было у языческих народов положение семьи, основанное на постановлениях мнимо-священных их книг!

Наконец св. писание, определяя жизнь человека, на земле должно со всею подробностью показать, что ожидает его на небе и как мы должны приготовляться к будущей жизни. Это коренные вопросы души человеческой, которые старались разгадать и разъяснить все языческие народы в своих религиозных памятниках. Но языческий мiр имел смутное понятие об этом. Египтяне учили о странствовании душ по смерти, о переселении их на разные планеты и мiры, в тела животных, растений и под. То же учение было и у других народов древности. Коран Магомета изображает райскую жизнь в чувственных удовольствиях. Тогда как указанные народы пытались разгадать религиозные вопросы о загробной жизни, китайцы почти и не заботились об этом. Конфуций, говорит историк, более занят только внешним мiром, но мало говорит обо всём, что не подлежит нашим чувствам¹³³. «Как ни много, – говорит другой исследователь, – находится в религии и законодательстве китайцев мыслей о «Небе», тем не менее земные отношения стоят у них на первом плане»¹³⁴. Само собой разумеется, что молчание о коренных, существенных вопросах, каков вопрос о будущей жизни, равно как и неясное представление о них, естественно не в состоянии удовлетворить нашего духа.

Если же мы обратимся за решением тех же вопросов к христианскому св. писанию, то найдем в нем подробные и ясные ответы, вполне удовлетворяющие дух человеческий. В св. писании подробно излагаются обязанности человека в отношении к Богу. Прежде всего и более всего мы должны любить Бога, но не внешне только, обрядами или словами, а делом и истиною (1Ин.3:18), т.е. всем сердцем своим, всею душою своею, всею мыслью своею (Мф.22:37–39). Любовь эта должна выражаться в строго-благочестивой жизни, умерщвлении страстей, злых похотей (Кол.3:5), так, чтобы мы не согрешили не только делом, но даже словом и самою мыслью (Мф.5:28; 12:36). Внешние обряды без внутреннего расположения не имеют никакого значения: аще раздам вся имения своя, – говорит апостол, – и аще предам тело мое во еже сжещи е, любве же не имам, никая полза ми есть (1Кор.13:3), – великое и высокознаменательное изречение, незнакомое древнему мiру!..

Не менее возвышенное учение мы находим в св. писании и об отношениях людей между собою. Мы должны любить своего ближнего, кто бы он ни был, раб или свободный, как самих себя (Мф.22:39). Может быть, мы должны любить только своих единоверцев, любящих и нас, – словом, друзей? Нет, говорит Спаситель, сие и язычники творят, вы же любите врагов ваших, благословляйте клянущих вас, добро делайте ненавидящим вас (Мф.5:44–46). За обиды, нанесенные нам, мы не должны мстить, как это было в мiре языческом, а должны великодушно прощать даже до семидесяти крат седмерицею (Мф.18:22). Домашние и семейные отношения весьма высоко изображаются в новозаветном откровении. Оно установило единоженство, которое делается святым и нерасторжимым через церковное освящение брака. Жена освободилась от того презрения, какое она переносила в мiре языческом, – теперь она получила вполне человеческое достоинство (Гал.3:28; 1Кор.11:12).

Отношения родителей к детям возвысились и облагородились; отцы должны воспитывать детей своих в наказании и учении Господнем, но при этом они не должны раздражать своих чад, должны быть с ними ласковыми, а не деспотически самовластными (Еф.6:4). Самые отношения господ к рабам смягчены и ограничены. Господие, – увещевает апостол, – правду и уравнение рабам подавайте, ведяще, яко и вы имеете Господа на небесах (Кол.4:1). Тот же апостол заповедует господам не быть суровыми по отношению к рабам, а послаблять прещения их (Еф.6:9). Но что всего отраднее и утешительнее для человека в настоящей жизни – это то, что в св. писании ясно раскрыто учение о загробном состоянии умерших. В нем описана последняя кончина мiра, воскресение мертвых, суд всеобщий, по которому добродетельные получат награду, и будут наслаждаться вечным блаженством, а нечестивые будут подвергнуты вечному мучению и осуждению (Мф.25:31–46). Блаженство же праведников будет состоять в наслаждении не чувственными благами, а духовными; оно будет состоять в лицезрении Бога, вообще в таких благах, ихже око человеческое не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша (1Кор.11:9; 2Кор.12:4). Как возвышенно и отрадно для человека такое учение! Оно решает, насколько нужно это для человека, все вопросы души не только относительно настоящей жизни, но и будущей. Кто же не признает после сего бесконечное превосходство библейского учения о Боге и человеке перед всеми другими мнимо-священными книгами? Поистине св. писание достойно полного нашего благоговения, и одно оно должно быть названо вполне истинным, божественным и богодухновенным!

Вот краткое указание тех отличительных признаков, по которым можно знать, истинно, или же нет известное произведение, считаемое священным. При оценке такого рода писания мы прежде всего рассматривали его внешнюю человеческую форму, как-то: его историческую достоверность, степень ясности и точности, сведения о самом лице, проповедующем известное учение и под. Потом мы обратили внимание собственно на внутреннюю его сторону на самое его содержание, за что оно и может быть названо священным и признано божественным, способным руководить нас в делах веры и деятельности.

Не трудно видеть и из немногих данных, представленных, что христ. свящ. писание одно заслуживает полного уважения и благоговения, ибо оно одно есть истинно божественное откровение. Конечно, и в языческих произведениях проглядывают не чуждые истины представления о Боге и мiре, а поэтому и эти произведения в свое время принесли некоторую пользу человечеству, приготовляя его к христианству; но в них находится только слабое мерцание света, – здесь истина перемешана с ложью, здравые представления и понятия затемнены вымышленными.

Напротив же, в богооткровенном христианском писании истина сияет во всем своем свете и величии, – в нем одном решаются со всевозможной полнотой и подробностью важнейшие вопросы о Боге, мiре и человеке, – и потому в нем только мы получаем полное удовлетворение всем требованиям нашего духа.

Ив. Корольков

Содержание статей ежемесячных журналов.

От «Православного Собеседника», издаваемого при Казанской духовной академии, естественен переход к другому провинциальному академическому журналу – к «Трудам Киевской духовной академии», тем более, что эти последние принадлежат к числу старейших, после «Христианского Чтения» и «Православного Собеседника», ежемесячных духовных журналов.

Об условиях издания «Трудов Киевской духовной академии» нужно сказать то же, что мы сказали выше по поводу Православного Собеседника вообще о положении провинциальных журналов. К этому мы должны присовокупить, что на долю киевского духовного журнала не досталось и местной специальности, какою обладает казанский журнал. Ни Киев, ни тяготеющий к нему район в настоящую пору не представляют местных религиозно-нравственных движений, которые бы заметно выдавались над обычным течением жизни и имели общерусский интерес. Иное было дело лет 10–12 тому назад, когда польское восстание обратило внимание всей России на вековую борьбу католичества и православия, совершающуюся в Западном крае. Тогда всякая статья, касающаяся этой борьбы, привлекала к себе внимание чуть не всей читающей России. Но то было, и прошло. Кто теперь интересуется прошлым и настоящим католичества в России? Да и кто знает что-нибудь о современных движениях в среде католиков России? К тому же католичество в России теперь притихло и притаилось. Правда, в Киевском крае существует масса и других иноверцев, именно евреев; но отношения их к православному населению были всегда – и есть – почти исключительно делового, промышленно-торгового характера, не допускающего дружественных, задушевных связей и религиозно-нравственного влияния. Иного рода отношения и едва ли возможны, пока существуют чисто-гражданские причины обособления еврейского населения, устранить которые может одна законодательная власть. Конечно, штундизм, возникший недавно в южной России, есть уже религиозное явление; но, распространяясь в полумраке и в среде исключительно сельского населения, он еще не настолько выяснился и определился в глазах образованных людей, чтобы быть предметом обстоятельного научно-богословского обсуждения. Время появления его на страницах ежемесячных духовных журналов, по-видимому, еще не наступило. Спрашивается, что остается делать ученым сотрудникам провинциального журнала, с общим течением жизни русского народа знакомящимся единственно из столичных журналов и газет, и пожалуй оттуда же узнающим и новости края, где они живут? Остается витать в сфере наук, составляющих их специальность, и сообщать публике отрывки из своих научных работ. Разумеется, журнал при этом получит вид сборника специально-научных статей, выходящего выпусками время от времени, но без связи с движениями, волнующими общество в настоящую пору.

Таков именно общий характер статей, помещенных в «Трудах Киевской духовной академии» в минувшем году. Нельзя однако сказать, чтобы не было и видных исключений из этого правила. К таким исключениям несомненно, напр., принадлежат два учено-богословских «ответа православного на схемы старокатоликов», помещенные в январской и февральской книжках журнала. Ответы принадлежат перу архимандрита Сильвестра, одного из наиболее неутомимых и серьезных православных деятелей при решении вопроса о соединении старокатоликов с восточною церковью. И не его вина, как и не вина вообще православной стороны, что вопрос этот не приближается к желательному решению. Глубоко вкоренившиеся заблуждения также нелегко поддаются врачеванию, как и застарелые болезни. Первый ответ имеет ввиду новый догмат католической церкви о безгрешном зачатии Пресвятой Девы и, ввиду согласия старокатоликов с православными в этом пункте, ограничивается простым заявлением, что «из всех потомков Адамовых изъят от первородного греха только один Господь Иисус Христос». В другом ответе идет речь уже о старинном учении католической церкви о должных и сверхдолжных добрых делах – учении, признаю́щем возможность для христианина достигнуть такой высоты нравственного совершенства, какая по закону будто бы вовсе не обязательна для него. Поскольку оно разделяется и старокатоликами, автор ответа постарался опровергнуть его со всею научно-богословскою обстоятельностью. Он доказал, что сверхдолжные дела «совершенно немыслимы с христианской точки зрения ни на мотивы, долженствовавшие лежать в основе нравственности (чувство сыновнего долга, благодарности по отношению к Богу за тунедарованное искупление и чувство сыновней любви к Нему), ни на идеал, к которому оно должно стремиться и приближаться», – идеал необъятный и недосягаемый ни в этой, ни в будущей жизни, почему и самые апостолы не считали себя безгрешными и выполнившими всё должное. Особенно долго он остановился на евангельском рассказе о богатом юноше (Мф.19:16–26), на который и католики и старокатолики ссылаются в подтверждение своего учения, чтобы показать, что ни общий смысл повествования, ни разумение его отцами древней церкви не дают основания думать, будто бы богатый юноша действительно выполнил вполне то, что требовалось нравственным долгом и что безусловно необходимо для наследия вечной жизни.

Ввиду проникновения в наше образованное общество идей западной отрицательной критики священного писания, несомненно следует приписать характер современности и всякой статье, имеющей целью доказать истинность православного воззрения на время происхождения и на писателя тех или иных библейских книг. В «Трудах Киевской духовной академии» за прошлый год достойным представителем такого рода статей является отрывок (средняя часть) глубоко-ученого исследования Е. Филарета «Происхождение книги Екклесиаст» (апрель и май). Автор его, облекшись во всеоружие знания и логичности, доказывает, что писателем книги Екклесиаст мог быть только Соломон и что книга есть собственно оправдательная речь мудрого царя, сказанная перед старейшинами народа, после восстания Иеровоама, с целью успокоить умы и примирить с собою общественное мнение. И конечно, всякий беспристрастный человек скажет, что убедительность его доказательств по крайней мере не меньше убедительности доводов представителей отрицательной критики, относящих книгу Екклесиаст, во имя будто бы точной науки, ко временам то Езекии, то Персидского владычества над Иудеей, то даже ко времени около Рождества Христова и самым разногласием своим доказывающих, что пресловутая научная точность в их трудах равняется самому необузданному личному произволу. Исследование несомненно займет видное место в защите Библии против отрицательной критики. Оно же может оказать величайшую услугу и тем благочестивым читателям священного Писания, которые бы пожелали уяснить себе ход мыслей в книге Екклезиаст – книга, полная глубочайших идей и необыкновенно метких и вечно-жизненных наблюдений над судьбами человеческими, но представляющая по своему изложению почти неодолимые трудности для полного уразумения своего содержания.

В защите Библии могут – и даже очень – пригодиться и статьи, подписанные буквою А: «Доктор Сепп» (октябрьская книжка журнала) и «Фараон, Моисей и Исход» (ноябрь и декабрь). Автор, скрывающийся под указанною буквою, – истинный мастер разоблачать и осмеивать фальшь, прикрывшуюся благообразными масками, в роде научности, исторического беспристрастия и т. п. Стоит прочитать эти две статьи, чтобы ясно увидать, что́ европейские ученые знаменитости выдают подчас за последние выводы науки и как велика в настоящую пору компетентность последней при решении библейских вопросов. По содержанию же своему они – собственно переводы отрывков из сочинений новых и древних писателей – Сеппа, Лаута, Манефона и Иосифа Флавия, снабженные предисловиями, заключениями и подстрочными примечаниями автора. Всегда также будут современными и статьи о русском расколе, хотя бы они писаны были и несколько десятков лет назад. Такою мы должны признать и «Записку о молоканской и других сектах в тамбовской епархии» покойного высокопреосвященнейшего Арсения, митрополита Киевского и Галицкого (в февральской книжке). В ней мы встречаем меткую характеристику учения молокан-духоборцев (еретиков двоименных, но всегда себе верных) в религиозно-нравственном и политическом отношениях и обстоятельное раскрытие истинных причин распространения секты.

Бывают наконец и события, способные, несмотря на свою относительную давность, возбуждать интерес к себе в современном нам обществе, потому ли что он состоит в связи с жизненными движениями настоящего поколения, или потому, что они оставили слишком сильное впечатление в его отцах и дедах, очевидцах событий. К ним поэтому охотно обращается общественная мысль настоящего времени и с удовольствием слышит новое слово о них. К таким событиям относится между прочим и борьба представителей мистицизма и строго-церковного направления в нашем обществе в царствование Александра I Благословенного, – борьба, частный эпизод которой составляет предмет специального исследования К. Попова – «Юрьевский архимандрит Фотий и его церковно-общественная деятельность», напечатанного в январской и июньской книжках «Трудов К. д. академии». Статья тем более интересна, что представляет чуть ли не первый литературно-обработанный свод известий о жизни и деятельности этого замечательного силою воли, если не ума, представителя строго-церковного направления, человека несомненного благочестия, но благочестия более буквы и обряда, чем духа Христова.

Круг статей журнала, имеющих в виду жизненные интересы настоящего времени, тем и завершается. Остальные статьи все имеют специально-научный характер. Не нужно однако забывать, что бывают вещи, не теряющие практического значения для обществ и народов в течение столетий, и даже тысячелетий. О них поэтому никогда не лишнее поговорить, особенно же если возможно сказать нечто новое. Это по всей справедливости нужно сказать о сюжетах исследований и статей Акима Олесницкого и Ф. Смирнова, помещенных в «Трудах Киевской духовной академии» за прошлый год. Действительно, может ли когда-нибудь христианин остаться равнодушным при словах: «Святая земля»? Может ли православного не интересовать история христианского богослужения?

Перу г. Олесницкого в журнале принадлежит: обширное и подробное археологическое описание «Святой земли» (февраль, март, апрель, июнь, июль и декабрь) и академическая речь о «Судьбах древних памятников святой земли» (ноябрьская книжка). Первое, начало печатанию которого было положено в 1874 году, а конца нужно ждать в настоящем, есть, собственно говоря, отчет автора о своем путешествии во святую землю. Но отчет явился у г. Олесницкого капитальным трудом, в котором совмещены результаты научных изысканий и открытий, совершенных в последнее время на почве Палестины разными правительствами и учеными Европы. При этом всё было лично проверено автором и отчасти дополнено. Текст сочинения вдобавок снабжен рисунками описываемых предметов, помогающими читателю составить себе более ясное понятие о них. Вообще «Святая земля» г. Олесницкого составляет одно из замечательнейших явлений нашей духовной журналистики за последние годы и конечно лучшее из русских сочинений о Палестине, так как все известные у нас в печати «Путешествия по святым местам» составлены были или до указанных выше изысканий и открытий, или лицами, не имевшими достаточного научного образования. Благочестивых размышлений и излияний чувств в них расточалось обыкновенно много, но нередко они направлены были на вещи мнимо-святые и, следовательно, не стоившие их. После сочинения г. Олесницкого это будет, полагаем, более невозможно. Сочинение поэтому можно смело рекомендовать для чтения всем любознательным благочестивым христианам, а также образованным паломникам, отправляющимся во святую землю. В речи г. Олесницкого любопытно изображение впечатления, производимого на путешественника во святой земле противоположностью между колоссальностью материала древних памятников Палестины и достоянием почти полного разрушения, в каком они находятся теперь, после векового хозяйничанья над ними старых и особенно новых властителей святой земли.

Статьи г. Олесницкого, своим содержанием, интересностью, невольно направляют мысль к одному капитальному переводному сочинению, уже несколько лет издающемуся в «Трудах Киевской духовной академии», в виде особого приложения. Разумеем «Руководство к библейской археологии» К.Ф. Кейля. В минувшем году печаталась вторая часть книги, заключающая в себе изображение «гражданственно-социальных отношений израильтян». По нашему мнению, сочинение это настолько важно, что ему следовало бы быть в каждой церковной библиотеке, не говоря уже о библиотеках духовно-учебных заведений.

В свою очередь продолжением первой части указанного «Руководства к библейской археологии» можно назвать статьи г. Смирнова: «Происхождение и литургический характер таинств» (в январской книжке окончание статьи) и «Богослужение христианское со времени апостолов до четвертого века» (в майской, июльской, августовской, ноябрьской и декабрьской книжках продолжение). Там излагались «богослужебные отношения израильтян», то есть богослужение и религиозные обряды ветхого завета, а здесь идет речь о богослужении и обрядах первенствующей христианской церкви. Та и другая статья раскрывает свой предмет полно и обстоятельно, на основании авторитетнейших западных сочинений. В частности в первой из них обращает на себя внимание указание сходств в символических действиях и предметах христианского обряда и обрядов других религий. Во втором исследовании описание христианского богослужения первенствующей церкви ведется в историческом порядке – показывается, в каком состоянии было богослужение при жизни разных христианских и не христианских писателей, касавшихся в своих сочинениях этого предмета, начиная с древнейших между ними и кончая самыми поздними.

Проповедь в христианской церкви искони составляла часть богослужения; поэтому с исследованиями Ф. Смирнова естественно поставить в связи и статью В. Певницкого «Проповедь в первенствующей церкви христианской» (июльская книжка). Статья дает ответ на вопросы: где, кто и о чем проповедовали в церкви времен апостольских и в каких формах являлась проповедь? За серьезность ее содержания и за достоинства изложения ручается имя автора, давно уже приобревшее лестную известность в нашей духовной литературе.

Между помещенными в журнале научными сочинениями еще два могут назваться капитальными явлениями нашей духовной журналистики а именно: «О происхождении и составе славяно-русского печатного пролога» Н. Петрова (апрель, май, июнь, июль, август, и сентябрь) и «Учение Платона о Божестве» П. Линицкого (сентябрь, октябрь, ноябрь, и декабрь). Сюжеты обоих сочинений, конечно, слишком специальны для просто-образованных любознательных читателей духовных журналов; но в науке они имеют серьезную важность. Чтоб доказать это, достаточно о первом сочинении сказать, что оно имеет целью раскрыть источники (впрочем только иноземные) духовной пищи (по крайней мере той немаловажной ее части, какая собрана в прологе), которою искони питается благочестивая мысль православного русского народа. В свою очередь выяснение учения Платона о Божестве существенно важно для решения вопроса об отношении греческой языческой философии к христианству, потому что издавна признавалось (и признаётся), что в философии Платона религиозная мысль язычества наиболее приблизилась к христианскому учению. Сочинение г. Петрова притом же есть один из первых опытов историко-библиографического разбора Пролога, выполненный настолько удачно, насколько возможно в трудах подобного рода при громадности и неразработанности материала. К сожалению, изложение его рассчитано на одних специалистов: во многих местах целые страницы заняты перечнем имен и оглавлений статей. Г. Липницкому напротив пришлось действовать на почве не только изрытой, но и чуть не просеянной кропотливыми изысканиями немецких ученых: здесь трудно сделать вывод, который не был бы уже высказан кем-нибудь. А предмет изысканий таков, что не допускает вполне решительных и неотразимо-убедительных заключений. На беду историков философии Платон в двух отдельных сочинениях изложил два различных учения о Божестве – одно пантеистическое, а другое монотеистическое, одно, по коему Бог есть «идея блага», другое, в коем Бог является благим Демиургом или Творцом, и нигде не произвел уравнения обоих взглядов и не свел их к единству. Возникает теперь вопрос: в каком же сочинении Платон изложил подлинный свой взгляд на Божество? Удивительно ли, что историки философии разделились на два противоположные лагеря, примирение между коими не мыслимо? Г. Линицкий, после обстоятельного разбора всех высказанных до сих пор мнений, пристал к той стороне, которая настоящим взглядом Платона на Божество признает пантеистический взгляд.

По нашему мнению, это и есть наиболее вероятное мнение; по крайней мере за него стоит историческая аналогия. Действительно, у всех языческих народов религиозная мысль, возвышаясь над многобожием и соединенными с ним грубо-материальными, плотскими представлениями о Божестве, вместе с плотяными, животно-подобными или человекообразными личностями богов непременно разрушала и духовно-нравственную личность в Божестве, как бы не умея понять личного бытия без плотских органов, потребностей и страстей. Для людей вне откровения Бог был всегда или облеченное плотию существо, или безличная идея, мысль. Если бы поэтому греческая цивилизация в лице Платона возвысилась до понятия об едином личном духовном Боге, то это было бы беспримерным в истории явлением, которое едва ли мыслимо. Но платоновский пантеизм уже не может быть назван предтечею христианства.

В «Трудах Киевской духовной академии» за прошлый год есть издания для специалистов по некоторым наукам даже более важные, чем перечисленные до сих пор, или, вернее сказать, менее заменимые какими-либо другими русскими или иностранными научными произведениями; хотя для неспециалистов по этим наукам и для просто-образованных любознательных людей в них нередко нечего и читать. Разумеем во-первых труд преосвященного Порфирия, епископа Чигиринского, озаглавленный: «Восток христианский. Сирия» (печатался в мартовской, июльской, августовской, октябрьской, ноябрьской и декабрьской книжках журнала), затем «Описание рукописей, находящихся в музее церковно-археологического общества при Киевской духовной академии» Н. Петрова (январь, февраль, март, май, июнь, июль и октябрь) и наконец многоученое сочинение И.И. Балицкого «Материалы для истории славянского языкознания» (августовская и декабрьская книжка). Первый составляет ценное пособие для изучающих общую церковную историю; второе очень не мешает просмотреть археологам, историкам русской литературы, специалистам по церковной или гражданской истории России; исследование г. Балицкого «предназначено в качестве необходимого пособия для справок изучающим церковно-славянский и русский языки, а равно и занимающимся обучением этим языкам».

Обширный труд преосвященного Порфирия, начатый в 1874 году и не оконченный в 1875-м, состоит из двух отдельных произведений, связанных исключительно единством сюжета из переводного с арабского языка «Летосчислительного сказания об антиохийских патриархах, с перечислением епархий, подведомых престолу их, составленного по летописям греческим и латинским священником Иоанном Жеми в 1756 году» и из составленного самим преосвященным «Списка антиохийских патриархов». Первое имеет вид обработанного историко-хронологического сочинения и представляет по отзыву преосвящ. Порфирия, известного знатока истории крайнего христианского востока «труд дельный, почтенный»; «Список же антиохийских патриархов» заключает в себе перечень их имен, с обстоятельными указаниями на источники, где о них можно прочитать, и важен именно этими указаниями. О трудах Н. Петрова и И. Балицкого считаем нужным сказать только, что в минувшем году в журнале напечатано продолжение первого и начало «введения» второго. Остальные специально-научные статьи журнала: окончание замечательного сочинения Яна Эразма Воцеля, профессора пражского университета «Древнейшая бытовая история славян вообще и чехов в особенности», переведенного с чешского языка Н. Задерацким (мартовская книжка); окончание же истории востока из добросовестно и умеючи составленной компиляции Н. Тумасова «Курс истории древнего мiра» (май); историко-библиографическая заметка И. Малышевского «Новый рукописный сборник западно-русских полемических сочинений»; диссертация наконец Евг. Шпаковского «Мелетий Хребтович-Литаворович-Богуринский, архимандрит Киево-печерской лавры, владимирский и брестский епископ (XVI в.) (август, сентябрь и октябрь). Специалисты-ученые конечно отнесутся с благодарностью к редакции «Трудов Киевской духовной академии» за помещение этих статей в своем журнале, равно как и за издание следующих исторических и археологических материалов: «Слов Стефана Яворского, митрополита рязанского и муромского» В. П. (январь, март, май, сентябрь и октябрь); «Писем Екатерины II, Павла Петровича и Марии Феодоровны к Самуилу Миславскому» (август); «Отчета церковно-археологического общества при Киевской духовной академии за 1874 год» (январь), и «Известий церковно-археологического общества при Киевской духовной Академии» Н. Петрова и С. Голубева (март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, и декабрь).

И церковное красноречие имело представителей в «Трудах Киевской духовной академии» за прошедший год; в том числе три слова на пассии, составляющие, как известно, особенность церковной жизни западной России, профессоров академии – В. Певницкого, Ст. Сольского и Акима Олесницкого (в апрельской книжке журнала) и «Слово, произнесенное в Иерусалиме на Голгофе, при обновлении плащаницы, ночью, 11 апреля 1875 года» А. А. (июнь).

Если мы затем упомянем о «Псалмах» (76–150), переведенных преосвященным Порфирием на русский язык с греческой рукописной псалтири 862 года и помещенных в августовской, сентябрьской, октябрьской и ноябрьской книжках «Трудов», а также о «библиографической заметке» П. П. по поводу выхода в свет 1-го выпуска тома 2-го «Исторических песен малорусского народа с объяснениями, Вл. Антоновича и В. Драгоманова» (октябрьская книжка) и о «Некрологе студента академии В. Тимонова» Ив. Королькова; то содержание журнала будет исчерпано нами до дна. Тем мы и закончим разбор деятельности «Трудов Киевской духовной академии» в минувшем году, предоставляя делать дальнейшие, более общие заключения о ней самим читателям.

(Продолжение будет).

А. Розов

Ангелы, вхождение пречистыя зряще, удивишася, како дева вниде во святая святых (Песнь Церк.).

Что удивительного было для ангелов во вхождении Пресвятой Девы во храм, которое воспоминает ныне святая церковь? То, что святая Дева вводится не только во храм, куда имели право входить все верные Иудеи, но и в самую недоступную часть его – во святое святых, куда входил один только первосвященник и то однажды в год. Но для нас, братия, удивительно не только это событие, но и то, как Дева Мария удостоилась быть матерью Господа. Как же она достигла такой степени чистоты и нравственного совершенства, что признана достойной быть Матерью Сына Божия? Одним из средств к этому служило ее введение в храм и пребывание в нем. Для общего назидания нашего об этом и побеседуем в настоящий праздник.

Ничто, братие, так не препятствует сохранению чистоты и преуспеянию в нравственном совершенстве, как слишком близкая связь с мiром, слишком короткое знакомство с его благами и удовольствиями. Кто не знает, сколько соблазнов, сколько искушений представляет каждому греховный мiр? Кому не известно, сколько отнимает он у нас на свои удовольствия и развлечения драгоценного времени, которое мы могли бы посвятить на подвиги веры и благочестия? Кому не случалось видеть, а может быть и испытать, до какой степени привязывает к себе и отвлекает от дел веры и благочестия жизнь по обычаям мiра сего? Но Пресвятая Дева избежала всех этих сетей, расставляемых греховным мiром. Чем же и как избежала? Тем, что еще на трехлетнем возрасте оставляет дом родительский и вводится своими благочестивыми родителями в храм – это тихое пристанище, куда не достигают бури земных суетных забот, где неизвестны удовольствия суетного мiра и где следовательно можно быть безопасным от соблазнов и искушений – этих главных, можно сказать, виновников нашего падения в настоящем нашем состоянии. Правда, можно быть в храме и в то же время работать мiру и его страстям; а это бывает тогда, когда телом мы находимся в храме, а дух наш блуждает по распутьям мiра, мыслит о земном – о славе, богатстве, почестях и удовольствиях жизни. От чего, спросите вы, это бывает? От того, что мы входим в храм с привязанностью к этому мiру, и вместе от того, что мы крайне невнимательны к тому, что совершается в храме, мало вникаем в значение священных действий, совершаемых здесь перед нашими глазами, мало обращаем внимания на то, что поется или читается в церкви, еще меньше стараемся участвовать в священных действиях – молитве и песнопении своим сердцем. Но можно ли что-нибудь сказать подобное о Пресвятой Деве? Нет! Она вводится во храм еще трехлетнею, следовательно в таком возрасте, когда не было и не могло быть в ней никакой привязанности к мiру, когда она еще не приобрела привычки угождать мiру; вводится следовательно чистою, невинною и вполне способною услаждаться красотами этого нового небесного своего жилища.

Мы, братие, не имеем возможности все оставить совершенно мiр однажды навсегда и поселиться при храме, но имеем полную возможность забывать о нем, по крайней мере, на то время, когда приходим в храм. Мы проводим большую часть времени в заботах о внешнем своем благосостоянии, а в храм Божий входим в дни праздничные и только на несколько часов. Ужели трудно оставить эти заботы, по крайней мере, на это краткое время? Ужели можем опасаться от этого какого-либо вреда для внешнего нашего благосостояния? Не скорее ли надобно ожидать от этого благопоспешения в трудах наших? Где скорее и легче может быть низведено благословение Божие на наши труды и предприятия, как не во храме? Кто больше имеет прав на это благословение и соединенные с ним блага, как не тот, кто по примеру Псалмопевца любит приметаться в дому Бога своего, любит наслаждаться красотами сего жилища? Но чтобы сделать благоприятным Богу свое вхождение во храм, необходимо нам при входе сюда совершенно забывать мiр, его блага и удовольствия и, стоя в храме, представлять себя на небеси стоящими.

Храм Божий – это наш Иерусалим, наш Сион, наша драгоценность, наша святыня. В нем только мы и можем найти для себя радость и успокоение. Много есть домов радости и веселия в наших селах, много приятного и в видимой природе; но в храме Божием все величественно и поучительно для ума и сердца. Каждая икона изображает или событие веры, или пример святой жизни, каждый обряд имеет свой смысл и производит на нас спасительное действие, каждая священная песнь глубоко потрясает сердце наше. Всё питает здесь нашу душу, возбуждает умиление в сердце и доставляет отраду и успокоение. Так, братие, важно для нашего нравственного совершенства пребывание в храме Божием!

С другой стороны ничто так не содействует возвышению нравственной чистоты и совершенства, как молитва, пост, богомыслие и труд, приличный званию и состоянию каждого из нас. Постом умерщвляются страсти. Молитва низводит на нас благословение Божие. Богомыслием наша душа освобождается от соблазнов и искушений мiра. С введением Пресвятой Девы во храм сделались вполне доступными для нее эти занятия, и Она предалась им всем сердцем своим. Исполняя слово пророческое: слыши дщи и виждь, и приклони ухо твое и забуди люди твоя и дом отца твоего (Пс.44:11), Она беспрекословно посвятила жизнь свою Господу. Живя при храме, она занимается молитвою, постом, бдением и поучением в слове Божием. В таком занятии жизнь Ее течет, как тихая струя, в удалении от шума мiрского; при храме юное Ее тело упражняется в приличных Ее полу и возрасту занятиях; при храме душа Ее приходит в меру возраста духовного, при храме созревает в душе Ее святое желание – сохранить на всегда девственную чистоту и целомудрие. Так воспитываясь при храме, Она сделалась достойною всех даров благодати, исполнила все добродетели, и через то привлекла на себя особенное благоволение Божие – сделалась честнейшею Херувимов и славнейшею Серафимов, удостоилась быть Материю Господа.

Вот сколь благотворно для Пресвятой Девы Марии было пребывание во храме. И мы здесь во храме скорее и удобнее можем учиться вере и благочестию. Всё, что есть в нем, что совершается в храме в видимых обрядах, переносит нас от видимого к созерцанию предметов духовных и поучает какой-нибудь христианской истине. Возьмите какое-нибудь действие, – святый, например, вход с евангелием. Что он означает? Он означает шествие И. Христа на проповедь евангельскую, он напоминает нам, как И. Христос ходил по городам и селам, оглашал всех словом благочестия. Но кроме этих поучительных святых действий, мы при каждом богослужении слышим поучительные глаголы слова Божия, могущие умудрить каждого из нас во спасение. Кроме того, здесь в храме мы слышим из уст пастыря проповедь слова Божия и душа наша напитывается спасительными истинами святой веры нашей. Вот сколько утешительного, назидательного и полезного может доставить нам присутствие в храме Божием.

Будем же, братие, сколько возможно чаще входить в храм Божий и притом с душею, очищенною от земных привязанностей, чтобы они не развлекали нас, а через то не лишали тех высочайших благ, которые мы можем приобресть в храме Божием через внимательное слушание того, что преподается в нем для нашего назидания и спасения. Аминь.

И. А.

Статья, оглавление которой мы только что выписали и которая уже известна читателям нашего журнала, затрагивает вопрос, близко интересующий тех, кому дорого дело церковного собеседования, и заслуживающий обстоятельного и всестороннего решения со стороны людей опытных и компетентных в деле церковного учительства. Признаемся, что и мы не без интереса прочитали статью: «Нельзя ли устранить гомилетику из круга предметов семинарского курса», и хотим высказать свой взгляд на тот предмет, которого она касается, предоставляя более полное и всестороннее решение вопроса, возбужденного ею, опытным и компетентным в области церковного учительства.

Автор статьи: «Нельзя ли устранить гомилетику из круга предметов семинарского образования» считает излишним преподавание теории проповеднического искусства в духовных семинариях. На чем же он обосновывает свое суждение об излишности гомилетики в кругу предметов семинарского образования? Он держится того убеждения, что гомилетика преследует те же задачи, что и другие науки семинарского курса – логика и теория словесности. Посмотрим, так ли действительно? Задача гомилетики, по мнению автора упомянутой статьи, состоит в том, чтобы научить воспитанников, как они должны излагать свои мысли в проповедях. Такое понимание задачи гомилетики представляется очень ограниченным. Наши гомилетики (Фаворова и Амфитеатрова) преследуют более широкие задачи. Они имеют в виду прежде всего определить, что должно служить предметом или «материею» церковного собеседования и потому заключают в себе целый отдел, в котором трактуется о необходимости излагать с церковной кафедры учение догматическое, нравственное и т. д. Всё это, конечно, не имеет места ни в логике, ни в теории словесности. Но дело в том: должна ли гомилетика заниматься между прочим указанием предметов церковного собеседования и доказывать, что предметом церковного собеседования должно быть учение догматическое, нравственное и т. д.? По нашему разумению не может быть никакого сомнения в том, что содержанием проповедей должна быть вся область христианского вероучения и нравоучения. Не напрасно ли после того гомилетика усиливается доказывать то, что не требует доказательств? Правда гомилетика, говоря о необходимости догматического, нравственного учения и т. д., как предметов церковного учительства, в частности объясняет, какие пункты христианского учения предпочтительно должно раскрывать в проповедях. Однако нужно заметить, что указания этого рода выходят слишком общи и бледны, да иначе и не может быть. Частнейший выбор предметов для проповедей определяется не теориею, не школою, а самою жизнию, духовными потребностями самого общества, современного тому или другому проповеднику. Против этого, кажется, может спорить одна крайне-формальная гомилетика. Одно, пожалуй, может сказать в пользу гомилетических правил о материи церковного собеседования, что они начертывают, так сказать, общий план пастырских уроков с церковной кафедры и тем облегчают для приходского пастыря составление своего определенного порядка, которого он должен держаться в проповедании слова Божия.

Другою своею задачею гомилетика поставляет рассмотрение проповедей с их формальной, логической стороны, предлагает правила относительно логического построения мыслей в поучениях. Такую задачу за гомилетикою признаёт и автор упомянутой статьи и при том находит, что она не дает права на самостоятельное значение гомилетики. Здесь, по его мнению, гомилетика столь тесно соприкасается с логикою, что оказывается лишнею. В чем же он усматривает столь тесную связь гомилетики с логикою? Процесс мышления, говорит он, как при написании всякого сочинения, так и при написании проповеди один и тот же, что таким образом общие логические требования – правильное, – логически-верное и последовательное изложение мыслей, – одинаково применимы как ко всякому сочинению, так и к проповеди. Всякий, кто занимался и занимается составлением проповедей, скажем мы, согласится с тем, что проповедник не сочинитель в строгом смысле этого слова. Сочинитель разъясняет, напр. идею какого-нибудь исторического факта так, как она поддается соображениям его собственного анализирующего рассудка; у него работает отвлеченная силлогистика. Не так бывает, когда проповедник пишет свое поучение; он не отвлеченно рассуждает о каком-либо предмете, не безотносительно к своим слушателям. Если проповедник говорит свое слово к образованным слушателям, то он излагает свои мысли в форме рассуждения, подвергает избранный предмет обстоятельному анализу и соблюдает строго-логическую последовательность в своих мыслях. Напротив, когда слушателями оказываются необразованные, непривыкшие к сложным соображениям, к отвлеченной работе умственной, то проповедник по необходимости допускает уклонения, повторения, не выдерживает строго-логического, последовательного хода в своих мыслях, а раскрывает предмет с тех сторон, с каких нужно слушателям знать его, и в такой логической форме, в какой удобнее и легче может представляться дело для понимания поучаемых. Нередко и отношение к самому предмету проповеди заставляет проповедника при написании поучения уклоняться от общих логических требований. Напр. темою проповеди может служить какой-либо текст священного писания. И что же? Как скоро проповедь (беседа) пишется на текст, то, по нашему мнению, расположение мыслей в поучении обусловливается связью и порядком тех понятий, которые заключаются в тексте. Отсюда, если в тексте заключается одна главная мысль, то в проповеди будет внутреннее единство и строго-логическая последовательность мыслей; в противном же случае проповедь не может претендовать ни на внутреннее единство содержания, ни на строго-логическое, последовательное изложение мыслей. Необходимо допустить таким образом, что общие логические требования не всегда применимы к проповеди и что проповедническою практикою справедливо выработано несколько частных, разнообразных логических форм речи, пригодных для церковного красноречия. Познакомить воспитанников с таковыми формами может одна гомилетика, чтобы они впоследствии могли распоряжаться тою или другою по своему усмотрению и смотря по представившейся надобности в данном случае.

По видимому очень близкое отношение гомилетика имеет и к теории словесности. На церковную проповедь можно смотреть, как на один из видов словесных произведений и вследствие этого одинаково применять законы речи как к проповеди, так и ко всякому другому словесному произведению. Но при этом никак не следует опускать из виду, что проповеди прежде всего суть уроки веры и благочестия, уроки пастыря для пасомых, наставления духовного отца к духовным детям, почему церковные поучения, кроме общих свойств словесной речи, имеют свои особенные свойства внешнего изложения. Как слово народное, проповедь, кроме ясности и правильности изложения, должна отличаться общепонятностью; как слово духовно-пастырское, она должна иметь, употребляя гомилетический термин, священный характер изложения и т. д. Все указанные свойства внешнего изложения проповедей могут быть известны воспитанникам духовных семинарий только при помощи гомилетики, – теория словесности не останавливается на свойствах речи собственно проповеднической.

Наконец, в целях гомилетики научить воспитанников не только составлению проповедей, но и произношению их с церковной кафедры; она предлагает правила произношения и телесного действования при сказывании проповедей. Однако автор статьи: «Нельзя ли устранить гомилетику из круга предметов семинарского образования» – лишает гомилетику и этой задачи. Он утверждает, что «научить как следует произношению проповедей гомилетика, по своей сущности, не может». Хорошо. А какая же наука сама по себе, по своей сущности, может научить воспитанника чему-нибудь без наставника и если у самого ученика не будет охоты учиться? Не то ли же должно сказать и относительно гомилетики, предлагающей правила о произношении проповедей? Гомилетические правила о произношении проповедей сами по себе, конечно, не научают еще хорошему сказыванию проповедей; одно теоретическое знание их еще не выработает в воспитаннике отличной дикции; но практическое применение тех же правил к делу, под руководством наставника, может содействовать усовершенствованию в произношении. Когда мы говорим, что воспитанники через практическое применение гомилетических правил о произношении могут усовершенствоваться в сказывании проповедей, то не утверждаем, чтобы они приобретали навык к искусственному произношению. В отношении к церковному красноречию ничто не бывает так неприятно и не достигает доброй цели, как произношение искусственное, движения, мины и жесты заученные. – Это так. Мы говорим только, что домашне-классное и общественное произношение проповедей в церкви, сопровождаемое беспристрастною критикою друзей и испытанного наставника, может и должно устранять недостатки в произношении воспитанников, – монотонность, невыразительность чтения и др., которые так часто бывают следствием дурной школьной привычки или дурного вкуса; мало того, через упражнение в правильном произношении, могут изглаживаться не благоприобретенные только недостатки произношения, а даже и природные, общеизвестным примером чего служит знаменитый оратор древне-языческого греческого мiра – Демосфен.

Итак, мы не можем принять тех положений автора рассматриваемой статьи, на основании которых он признаёт гомилетику излишнею в кругу предметов семинарского курса и по частям включает ее в логику и теорию словесности. Задача гомилетики более широка и не одна и та же, что у логики и теории словесности. Тем не менее мы склонны разделять мысль, что гомилетика не должна иметь самостоятельного значения, как особая научная система в ряду других предметов семинарского курса; она, по нашему разумению, без всякого ущерба своего интереса может войти не в логику и теорию словесности, а в другие сродные ей богословские науки. Объяснимся. Гомилетика предлагает правила для успешного прохождения одной из важнейших обязанностей пастырства – учительства. Об обязанностях же пастырей церкви вообще трактует пастырское руководство. Отчего бы, напр., первый отдел гомилетики о предметах церковного собеседования, где начертывается общий план пастырских уроков, не мог войти в пастырское руководство, которое обнимает собою и пастырскую дидактику? Пастырская дидактика обходит своим вниманием дело общественного учительства в силу того, что о нем говорит гомилетика, и предлагает план действий для частного пастырского учительства. Нам казалось бы более целесообразным, если бы пастырская дидактика прежде, чем говорить о частном учительстве, сказала бы об общественном то, что входит в первый отдел гомилетики. С какими же богословскими науками, спросят, совместить второй, третий, четвертый и пятый отделы гомилетики (о формах, внутреннем характере, изложении, или внешнем характере церковного собеседования, и произношении проповедей)?

Прежде прямого ответа на этот вопрос, просим припомнить читателей, что в перечисленных отделах гомилетики предлагаются одни голые правила в виде сухих логических положений. Не говоря о том, что одно теоретическое изучение голых правил, без чтения и разбора образцовых проповедей, ни к чему не служит, значительная дробность гомилетических требований, водянистое изложение их и повторение одного и того же на разные лады, не дает ясного представления о деле, забивает голову учащихся и сбивает с толку начинающих писать проповеди. Чтобы гомилетические правила с пользою могли быть усвоены учениками, для того они должны быть изучаемы не иначе, как через подбор и анализ образцовых проповедей. Как видно, самое дело требует, чтобы воспитанники семинарии прежде всего знакомились с образцовыми проповедническими произведениями вселенской и отечественной церкви, а за тем уже с теоретическими правилами гомилетики. При подборе же образцов или примеров на изучаемые правила гомилетики, не говоря о трудности такого подбора (хрестоматии по гомилетике доселе еще не существует), не легко держаться строго определенного порядка. При пособии проповедей известного проповедника можно объяснить, напр., правила о внутреннем характере церковного собеседования, но те же проповеди оказываются непригодными в качестве образцов внешнего изложения. Волей-неволей приходится перебегать от одного проповедника к другому и отыскивать у них образцовые проповеди, смотря по характеру изучаемых правил.

Не лучше ли было бы прямо приступать к изучению истории проповедничества, а не начинать с теории проповедничества? При указываемой нами постановке дела получалась бы двойная выгода – изучались бы и правила гомилетики и в то же время приобреталось бы более цельное и всестороннее знакомство с образцовыми проповедническими произведениями. При изучении истории проповедничества, при систематическом и всестороннем обозрении проповедей замечательных учителей церкви вселенской и русской, без труда можно было бы предложить гомилетические правила о формах, внутреннем и внешнем характере церковного собеседования, выведенные через анализ обозреваемых проповедей. Если так, то второй, третий и четвертый отделы гомилетики с удобством могут быть совмещены с историей проповедничества.

Что касается до последнего отдела гомилетики о произношении проповедей, то правила относительно сказывания проповедей могут быть сообщены по поводу тех сведений, какие передает история проповедничества о сказывании проповедей тем или другим проповедником. Сообщаемые таким образом правила гомилетики о произношении получили бы в глазах воспитанников бо́льшую жизненность и наглядность. Практическое же усвоение правил гомилетики о произношении могло бы происходить при чтении обозреваемых проповедей и предлагаемых для разбора в классе и при сказывании собственных с классной и церковной кафедры. После всего сказанного нами не представляется никакой необходимости в преподавании гомилетики, как особой теории проповеднического искусства: она легко может входить в историю проповедничества и отчасти в пастырское руководство.

Но обратимся к занимающей нас статье. Автор ее признаёт гомилетику не только излишней, но и невозможной, говоря, что проповедническое искусство не есть какое-либо мастерство, которому бы можно было научиться, что для того, чтобы быть хорошим проповедником, необходимо иметь природные дарования и благодать Божию. В подтверждение своей последней мысли, он ссылается на слова Спасителя, сказанные при отправлении апостолов на проповедь: не заботьтесь, что или как сказать, ибо в тот час (когда нужно будет свидетельствовать о Христе) дано будет вам, что сказать, ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить (Мф.10:19–20). Приведенные слова небесного Учителя, по нашему мнению, имеют отношение к первым временам христианства, когда благодать св. Духа, по выражению московского митрополита Филарета, «разлилась как миро», когда для скорейшего распространения евангельского учения ниспосланы были апостолам и некоторым из верующих чрезвычайные дары св. Духа – дар языков, пророчества, учительства и слово разума. Но время чрезвычайных дарований давно миновалось, и мы напрасно стали бы убаюкивать себя мыслью, что и теперь учительство есть дар св. Духа, стали бы возлагать надежду на помощь св. Духа там, где требуются наши силы и труд. А что упражнениями и занятиями можно развить в себе способность к учительству, в том убеждают нас знаменитые вселенские проповедники.

Вот, напр., что говорит св. Златоуст в своей книге: О священстве: «кто владеет силою слова (а сие в редких можно найти), даже и тот не освобождается от непрестанной заботливости. Так как сила слова не природою дается, но приобретается образованием, то хотя бы кто довел до высшей степени совершенства, и тогда он может потерять ее, если постоянным и примерным упражнением не будет сохранять ее». Кажется ясно, что св. отец не побуждает нас к беспечности, в его словах прямая мысль, что способность к учительству не есть какой-либо чрезвычайный дар, подаваемый свыше, что она не есть еще и какое-то природное дарование, как-то думает автор разбираемой нами статьи. Бесспорно, что некоторые бывают наделены богатыми природными талантами, при помощи которых легче развить в себе способность к учительству; но и при богатых природных дарованиях, без упражнения и опыта, еще нельзя быть хорошим проповедником.

Впрочем, наш автор и сам не отрицает необходимость технической подготовки к делу церковного учительства. В чем он полагает эту подготовку? Технической подготовкой к делу учительства церковного служит для воспитанников семинарии, кроме гомилетики, история проповедничества. Но наш автор находит невозможным или по крайней мере неудобным преподавание истории проповедничества в духовных семинариях, утверждая, что слишком много времени употребляется на изучение гомилетики и что вследствие того преподается далеко не полный курс истории проповедничества. Кто сколько-нибудь знаком с учебным строем в духовных семинариях, найдет долю правды в приведенных словах автора, доказывающего излишность гомилетики в духовных семинариях. Историю проповедничества положено изучать в VI классе, где уставом назначено всего два урока по гомилетике в неделю. При двух недельных уроках действительно немыслимо преподать полный курс истории проповедничества вселенского и русского. Даже под тем условием, если бы преподаватель вел свои занятия по истории проповедничества в форме академических лекций, – что было бы педагогической ошибкой, нетерпимой в средних учебных заведениях, – даже и тогда едва ли бы он успел пройти историю одного русского проповедничества, почему преподаватели гомилетики находятся вынужденными ограничиться одними отдельными кусками из истории проповедничества – двумя–тремя периодами из истории проповедничества вселенной и русской церкви.

Чтобы иметь возможность преподать полный курс истории проповедничества, необходимо, по нашему мнению, увеличить количество недельных уроков по гомилетике в VI классе или гораздо лучше начинать преподавание истории проповедничества с V класса. В V классе отчислено 4 недельных урока по гомилетике. Посвящать 4 недельных урока на гомилетику очень много, теория проповеднического искусства не так сложная система, чтобы уделять на нее столь значительное количество уроков. Отчего бы поэтому два недельных урока из назначенных по гомилетике в V классе не уделять на историю проповедничества? Тогда бы явилась возможность преподать полный курс истории проповедничества. Кроме полноты дело преподавания истории проповедничества получало бы большую прочность и основательность. В V классе читается общая церковная история, а в VI классе история русской церкви. Как нельзя больше уместным было бы и преподавание истории проповедничества вселенной церкви в V классе, а истории русской проповеди в VI классе, – сведения по церковной истории и по истории проповедничества в умах воспитанников взаимно дополнялись и уяснялись бы.

Но автор рассматриваемой нами статьи смотрит на дело иначе. «Мы не сетуем на судьбу, – говорит он, – не давшую нам возможности изучить в семинарии полный курс истории проповедничества; ибо мы держимся того мнения, что воспитанникам семинарии не историю проповедничества нужно читать, а самые произведения, проповеди замечательнейших проповедников христианской церкви».

Соглашаемся, что история проповедничества в научных интересах останавливается по временам на таких проповедниках, которые известны только по имени или от которых сохранилось весьма ограниченное количество проповедей, имеющих значение историко-литературного памятника. Таковы из проповедников вселенской церкви Климент еп. римский, Климент еп. александрийский и др., а из русских – Климент Смолятич митрополит киевский, Нифонт еп. новгородский, Авраамий смоленский, Кирилл митр. киевский, Кирилл митрополит ростовский и мн. др. Само собою понятно, что воспитанники семинарии ничего не потеряют, если их память не будет обременена двумя–тремя десятками имен проповедников, мало известных, и если не будут знакомы с их проповедями. Более пользы будет для воспитанников семинарии, если они основательно ознакомятся с проповедниками, заявившими себя в качестве церковных учителей, оставившими после себя богатую проповедническую литературу, у которых есть чему поучиться или позаимствовать что-либо в своих целях. Всё это не подлежит сомнению, но в то же время мы не допускаем, чтобы воспитанники семинарии основательно ознакомились с произведениями замечательнейших проповедников, не изучая истории проповедничества. Вот какой способ изучения проповедей замечательнейших проповедников предлагает наш автор: «воспитанникам духовных семинарий не историю проповедничества нужно читать, а самые произведения, проповеди замечательнейших проповедников христианской церкви. И не читать только, а давать самый точный, основательный и подробный анализ каждой прочтенной проповеди; здесь преподаватель должен поступать так, как поступает анатом, рассекающий труп воочию перед своими слушателями, чтобы они ясно познали строение организма, или как поступает физик, производящий эксперименты перед своими слушателями; точно так же преподаватель проповедничества должен вводить своих воспитанников, так сказать, в лабораторию мысли того или другого знаменитого христианского проповедника».

Мы вполне признаём пригодным такой способ изучения проповедей знаменитых проповедников и находим, что он говорит скорее в пользу преподавания истории проповедничества в духовных семинариях, чем против. Чтобы дать самый точный, основательный и подробный анализ каждой прочитанной проповеди, чтобы ввести воспитанников в лабораторию мысли того или другого проповедника, для того необходимо объяснить мотивы, вызвавшие в свет те или другие проповеди, решить почему те, а не другие истины составляют единственный и почти исключительный предмет проповедей, какой потребности церковной удовлетворяли и удовлетворяли ли, в какой степени ясности и полноты развивались и т. д. и т. п. На решение этих и подобных вопросов претендует история проповедничества: она знакомит с биографиею проповедника, указывает отличительные черты его проповеднической личности, объясняя обстоятельства его воспитания и жизни, определяя умственное и религиозно-нравственное состояние общества данного времени и др. обстоятельства, обусловливавшие собою направление и характер его учительского слова и создавшие его проповеднический тип. Таким образом оказывается, что преподавать историю проповедничества в духовных семинариях необходимо и из-за того, что в истории проповедничества есть частности и подробности, мало имеющие практического интереса, не приходится исключать эту науку из круга предметов семинарского образования; в каждой науке есть частности и подробности, которые, в случае нужды, преподаватели могут благоразумно обходить.

И. З-ин

Имея в виду дать материал священникам для бесед с прихожанами против современных иконоборцев, мы намерены изложить историю чудотворных икон Пресвятой Богородицы, которые празднуются всею русскою церковью и почитаются в той или другой местности.

Начнем с истории икон, которых чудотворную силу засвидетельствовали события, памятуемые и празднуемые всею русскою Церковью.

14 марта праздник чудотворному образу Пресвятой Богородицы Феодоровской. Явление этой иконы было в 1239 году в Городце, а в Кострому эта святая икона принесена при великом князе костромском и галичском Василии Георгиевиче. Празднование в честь Феодоровской иконы установлено в память того, что в 1612 году 14 марта Михаил Феодорович Романов избран был на царство московское. Но так как он, по своей юности, смирению и опасению крамолы русских бояр, решительно отказывался от принятия царского скипетра, то духовенство и бояре предстали к нему со святою иконою Божией Матери Феодоровской и именем Богоматери убеждали его вступить на престол московского царства. Убеждения достигли цели. Михаил Феодорович принял царскую корону. Понятно и без особенных пояснений для всего русского народа, что под покровительством Пресвятой Богородицы Феодоровской царский род начал укрепляться и возвышаться ко благу России. Феодоровская чудотворная икона Пресвятой Богородицы находится в Костромском успенском соборе.

5 июня праздник в честь иконы Пресвятой Богородицы Игоревской. Это та икона, пред которою молился князь Игорь перед тем, как потерпел мученическую кончину. Она находится в южном приделе большой церкви Киево-Печерской лавры в особенном киоте и богато украшена большими драгоценными камнями. Пред нею и теперь можно видеть каждый день толпы молящихся скорбящих и озлобленных, получающих от нее утешение и облегчение.

23 июня – праздник в честь чудотворной иконы Богоматери Владимирской. Праздник этот установлен по повелению великого князя Иоанна Васильевича III-го и по благословению московского митрополита Геронтия, в память избавления Москвы от нашествия в 1480 году татарского хана Ахмата и в возблагодарение Господу Богу и пречистой Его Матери за совершенное освобождение России от татарского ига.

26 июня, праздник чудотворной иконе Пресв. Богородицы Тихвинской. Явление ее было в 1383 году, при великом князе Димитрии Иоанновиче. На месте ее явления, которое сопровождалось многими чудесами, сооружена каменная церковь, а царь Иоанн Грозный основал там монастырь.

2 июля, праздник чудотворной иконе Пресв. Богородицы Ахтырской. Она явилась в 1737 году и находится в городе Ахтырке, харьковской епархии, в соборной церкви. На иконе поясное изображение Матери Божией в виде девы без покрывала, стоящей при кресте.

8 июля и 22 октября, праздник в честь Пресв. Богородицы Казанской. 8 июля воспоминается явление этой иконы в 1579 году, при царе Иоанне Грозном, при митрополите московском Антонии и при казанском архиепископе Иеремии. Икона эта обретена по указанию слепой девушки, которая, при открытии св. иконы из земли, получила прозрение очей. А 22 октября вся русская церковь празднует Казанской иконе Божией Матери с 1612 года, по соизволению царя Михаила Федоровича и по благословению Филарета патриарха московского, в память избавления Москвы и России от нашествия поляков и литвы в том же 1612 году. Эта святая икона была при дружинах князя Пожарского во время освобождения им Москвы от ляхов и литвы. Она находится ныне в московском казанском соборе. Икона сия чествуется всею Россиею. Множество списков ее находится в разных местностях России; например, в Киеве, на ближних пещерах, есть образ Казанской Богоматери, к которому киевляне имеют глубочайшее благоговение. Пред этим образом читается по вечерам в пятницу акафист Пресвятой Богородице. Во Флоровском киевском монастыре также есть икона Казанской Богоматери, стоящая в храме, посвященном Ее имени, и глубоко почитается киевлянами.

18 июля – праздник иконе Смоленской Богоматери. Она называется Одигитриею, т.е. путеводительницею. Празднество этой иконе установлено при великом князе Василии Васильевиче, по благословению московского митрополита св. Ионы, в воспоминание препровождения этой св. иконы из Москвы в Смоленск в 1456 году. Икона эта писана св. евангелистом Лукою, привезена из Греции в Россию черниговским князем Всеволодом Ярославичем, а в Москву перенесена во время нашествия Тамерлана. Перед возвращением этой чудотворной иконы из Москвы в Смоленск, на прежнее место, снят был с нее точный список, который находится в моск. новодевичьем монастыре. Во время нашествия на Россию Наполеона I в 1812 году, икона Смоленской Богоматери, вынесенная из Смоленска при разрушении этого города, постоянно находилась при русском войске до изгнания французов из России. Всё войско и весь народ единодушно веровали, что победы наши над французами дарованы нам силою усердной заступницы нашей Пресв. Богородицы, при видимом покровительстве Ее посредством чудотворного смоленского образа.

В тот же день св. русская церковь празднует в честь чудотворной иконы Гребневской. Так она называется потому, что ее принесли к великому князю Димитрию Иоанновичу Донскому гребневские казаки. Эта икона была с Димитрием во время похода его на Мамая и русские люди веруют в победную силу Богоматери, являемую Ею при ополчении на врагов России. Теперь эта св. икона находится в Москве на Лубянке, в церкви Пресв. Богородицы.

7 августа празднование сретения иконы Пресвятой Богородицы Владимирской. Оно было в 1395 году, во время нашествия на Москву Тамерлана. Силою Пресвятой Богородицы от святой Ее Владимирской иконы Москва спасена от разорения и гибели. Другой праздник в честь Владимирской же иконы Богоматери совершается русскою церковью 26 августа, по повелению великого князя Василия Дмитриевича и по благословению Киприана, митрополита московского. И этот праздник совершается в память того же отражения Тамерлана от Москвы в 1395 году. Современные летописцы повествуют, что Тамерлану было видение, заставившее его выйти из пределов России в тот самый день и час, когда московские жители торжественно встречали св. икону Богоматери, принесенную к ним из Владимира.

8 августа празднование чудотворной иконы Пресв. Богородицы Тольской (толгской), в воспоминание явления её в 1314 году на реке Толге, при св. митрополите Киевском Петре. Эта святая икона находится в семи верстах от Ярославля, в первоклассном мужском толгском монастыре, построенном на месте явления иконы епископу Трифону.

19 августа. В этот день русская церковь празднует в честь иконы Пресв. Богородицы Донской. Праздник установлен в воспоминание победы русских, над крымским ханом Казы-Гиреем, дарованной помощью Богоматери царю Феодору Иоанновичу в 1591 году. В благодарность за эту победу благочестивый царь основал Донской монастырь, в котором и поставил св. икону и учредил туда крестный ход 19 августа. В 1380 году эта святая икона подарена донскими казаками великому князю Димитрию Донскому и находилась в русском стане во время куликовской битвы.

12 октября празднество чудотворной иконе Пресв. Богородицы Иерусалимской. Эта святая икона принесена из Иерусалима в Константинополь в 453 году, где и была до 898 года. Но в этом году прислана в дар великому князю святому Владимиру, который даровал ее новгородцам, после их обращения в христианскую веру. Царь Иоанн Васильевич, по завоевании Новгорода, перенес эту икону в Москву и поставил ее в успенском соборе за правым столпом, в особом киоте. Во время опустошения Москвы в 1812 году св. Иерусалимская икона Богоматери похищена; но к счастью сохранился в церкви Рождества Богородицы верный список ее, который и поставлен на место затерянной подлинной иконы, писаной, по преданию, святым евангелистом Лукою.

27 ноября, русская церковь празднует чудотворной иконе Пресв. Богородицы: «Знамения» Новгородской. Праздник установлен в воспоминание преславного чуда, бывшего от сей иконы в 1170 году. Эта святая икона находится в Новгороде, в соборном храме, устроенном во имя ее.

Мы исчислили здесь чудотворные иконы Богоматери, которым празднества полагаются для всей русской церкви, благоговейно чтущей чудотворные иконы Богоматери. Но кроме этих, так сказать всероссийских, праздников в честь икон Пресв. Богородицы есть еще множество местных праздников чудотворным же иконам Пресв. Богородицы.

Можно сказать, что на благочестивой русской земле во всякой почти епархии есть не одна явленная чудотворная икона Богоматери. Но собрать все сведения, необходимые для того, чтобы составить полное исследование об этом предмете, не представляется теперь никакой возможности, как потому, что размеры его были бы очень широки для журнальной статьи, так и потому, что собрание материалов для подобного труда потребовало бы многочисленных справок в местностях, где являлись и чудодействовали иконы Пресв. Богородицы. Предоставляя епархиальным ведомостям заняться собранием местных сведений об этих святых иконах, мы ограничимся указанием на известнейшие в России чудотворные иконы Богородицы и сначала обратим внимание на иконы, находящиеся в городе Киеве.

Первое место в числе чудотворных икон Пресв. Богородицы, находящихся в Киеве, бесспорно принадлежит образу успения Богоматери, который в большой лаврской успенской церкви помещается над главными царскими вратами. Пространное сказание об этой святой иконе можно читать в Печерском патерике и в Четьях-Минеях св. Димитрия Ростовского. Иоанникий Галятовский, писавший об этой святой иконе гораздо прежде св. Димитрия, исчисляет сорок чудес от нее, на основании исторических данных. Этой святой иконе совершается особое празднество 3 мая. С умилением видим, что пред этою иконою преклоняются ежедневно благочестивые богомольцы. Между раннею и позднею обеднею св. икона спускается для народа и многочисленные толпы его свидетельствуют о всеобщем благоговении к этой богоданной иконе. Она богато украшена драгоценными камнями и особенно бриллиантами, но не на ценность украшений святой иконы надобно смотреть, а на благоговейное почитание этой святыни всею землею русскою, поклоняющеюся и чтущею не золото и драгоценные камни, а лики Пресвятой Девы в успении ее и предстоящих около гроба Ее св. апостолов, а также Господа Иисуса Христа, несущего на своих руках пренепорочную душу Богоматери.

Есть и еще в св. Киево-Печерской лавре святые чудотворные иконы Богоматери. Таковы кроме Игоревской, о которой уже было сказано нами, – икона, стоящая в особом киоте, в северном приделе лаврской успенской церкви, на которой изображена Богоматерь, вручающая призванным Ею храмоздателям успенский свой образ. Такова же икона Богоматери, благословляющей пр. Антония и Феодосия, находящаяся в типографии Киево-Печерской лавры. Празднование ей совершается на кануне успения Пресвятой Богородицы 14 августа.

В Киево-Софийском соборе замечательны особенно две чудотворные иконы Богоматери. 1-я икона на восточной алтарной стене, называемой нерушимою, потому что она осталась не разрушенною в Софийском соборе после татарского погрома и разорения киевских святынь. Икона эта, изображенная мозаикою, представляет Богоматерь в полный большой рост человеческий. Богоматерь подпоясана и за поясом висит платок. Она простирает пречистые руки Свои горе в знак моления ко Господу о православных людях. Даже маловерные протестанты поражаются величием этого изображения, уцелевшего и сохранившегося неприкосновенно в продолжении почти тысячелетия. Другая икона Пресвятой Богородицы, как святыня Софийского собора, – есть изображение Пресвятой Девы в кресте небольшого объема. Она находится в южном приделе Софийского собора на хорах, и называется Купятицкою, от имени села в Литве – Купятич, Пинского уезда, где она явилась. Явление этой святой иконы было в 1182 году, но в Киево-Софийский собор она перенесена из бывшего Купятицкого монастыря только в 17 столетии. В Киево-Софийском соборе за южным столбом есть икона Любечской Богоматери, перенесена из Любеча (Черниговск. епарх.) в Киев в 17 столетии. Между киевскими монастырями занимает одно из высших мест Киево-Братский монастырь, в котором помещается Киевская духовная академия. В этом монастыре есть глубоко чтимая киевлянами и особенно жителями Подола икона Пресвятой Богородицы Братской. С недавнего времени жители Киева испросили дозволение в неделю всех святых износить икону Братской Богоматери на житный базар, где на то время сооружается палатка, и в ней совершается водоосвящение и читается акафист Пресв. Богородице. Акафист перед этою иконою читается в Братском монастыре перед позднею обеднею в каждую субботу и стечение народа в церковь бывает многочисленное. Св. икона Братской Богоматери была местною в Вышгородской церкви, но при переправе в 1662 году татарской орды с поляками через Днепр, забраны были из Вышгородской церкви доски и иконы с иконостаса; потом икона Богоматери принесена была водою к берегу Киево-Подола и принята с подобающею честию в Братский монастырь, где и находится доселе в отдельном киоте, у столба по правую сторону Богоявленской церкви.

Об иконах Казанской Богоматери в Киеве, на ближних пещерах и в Флоровском монастыре, мы уже говорили. Здесь разве прибавим, что списки с казанской иконы находятся и в других церквах киевских. Из них особенно почитается киевлянами икона Казанской Богоматери, находящаяся в Троицкой церкви. Образ этот старинный. На верху его надпись золотыми буквами такая: «Образ Пресвятой Богородицы от златых врат перенесен», а внизу: «лета от Адама 7207, от Рождества Христова 1699, октября 20-го дня принесен образ явления Казанской Божией Матери». Пред этой иконой читается акафист по субботам.

На старом Киеве в Сретенской церкви есть чудотворная икона Богоматери, «всех скорбящих радости». Она в просторечии называется просто-скорбящей. Акафисты пред нею читаются по пятницам и субботам. Эта святая икона в великом почете у киевлян. Она прежде стояла на львовских воротах, но с упразднением их, перенесена в Сретенскую церковь, построенную в половине 18-го века. Теперь вместо прежней обветшавшей деревянной церкви построена там церковь каменная.

В Михайловском монастыре в большой церкви есть образ Пресв. Богородицы, так называемой «Новодворской». Это список с иконы, писанный святым митрополитом Петром во время пребывания его в волынской земле в устроенном им монастыре на урочище «Новом дворце». Подлинная икона находится в суражской обители.

В следующий раз скажем о других местно чтимых чудотворных иконах Пресвятой Богородицы.

К. Думитрашков

В нынечтенном евангелии мы слышали следующую притчу Иисуса Христа. У одного богатого человека был хороший урожай в поле, так что он был в затруднении, где бы поместить весь хлеб и всё свое добро. Вот он задумал выстроить более просторные против прежних житницы и там собрать весь хлеб и всё свое имущество, чтобы, запасши много добра на многие годы, пожить весело, в свое удовольствие. Но покуда он собирался перестраиваться и мечтал о веселой и довольной жизни, Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? Сказав такую притчу, Иисус Христос прибавил: так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет (Лк.12:16–21).

Действительно, нельзя назвать разумным того, кто запасает и копит для себя столько добра, как будто земная жизнь его не будет иметь конца. Наступает неизбежная смерть, – и всё накопленное добро как бы никогда не принадлежало тому, кто с таким старанием накопил его. Стоит ли же всю жизнь трудиться над приобретением того, что неминуемо разом придется потерять? Мы вполне сознаём и хорошо чувствуем, что для настоящего нам всего довольно; но нас сокрушает будущее, хотя и для будущего у нас остаются руки для работы, голова для исправления житейских нужд, родственники на случай нашей неожиданной бедности, христианское милосердие на случай нашего убожества, семейство на случай нашей смерти; это самое будущее, страшное только в нашем воображении и обыкновенное в действительности, не дает нам спокойно довольствоваться настоящим, – и мы всё приобретаем, запасаем, копим, всё заботимся и беспокоимся о будущем. Сегодня мы беспокоимся о завтрашнем дне; в нынешнюю неделю заботимся о следующей неделе; в настоящий год сокрушаемся о будущем годе. Приходит следующий год, – опять то же беспокойство, та же забота, то же сокрушение о будущем годе; еще следующий год – и то же самое.

И вот с запасенным на многие годы добром своим мы, наконец, умираем, вовсе им не пользовавшись, не отведав радостей жизни, не проживши дня в свое удовольствие. Спрашивается, из-за чего же мы всю жизнь свою столько хлопотали, беспокоились, заботились, сокрушались? Из-за того только, чтобы запасти побольше имения и потом его оставить, как будто с большим имением легче расставаться, чем с малым. И добро бы долговременность нашей жизни зависела от большого запаса нашего имущества; добро бы было так, что чем больше заготовишь на свой прожиток, тем дольше проживешь на свете, – наши заботы о приобретении большего и большего были бы для нас естественны и несколько извинительны: ведь всякому человеку не хочется скоро умирать, а хочется пожить подольше, какова бы жизнь ни была. А то мы видим на опыте, что жизнь жизнью, а имущество имуществом, что смерть приходит к человеку совершенно независимо от того, запас он, или не запас для себя всякого добра, что часто бедняк, едва обеспеченный на один день, живет дольше и, прибавим, счастливее, чем богач, скопивший всякого добра на многие годы, – и наши заботы о далеком будущем, наши запасы на многие годы не имеют решительно никакого смысла. От таких бесполезных забот, от такого неумеренного заготовления имущества предостерегает нас сам Иисус Христос, желая видеть нас наиболее благополучными в сей жизни: берегитесь любостяжания, заповедует Он нам; ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения (Лк.12:15).

Но рачители богатства, запасающие всякого добра на многие годы, находят для себя оправдание: они обыкновенно указывают на своих детей и близких родственников, об обеспечении которых не грех, по их мнению, и позаботиться. Если, говорят они, мы сами не попользуемся нажитым нами добром и не поживем в свое собственное удовольствие, то по крайней мере помянут нас добрым словом наши законные наследники, которым с оставшимся после нас имуществом и горевать на свете будет не о чем. Так, запасать имущество для того, чтобы им воспользовались другие, и отказывать себе в удовольствиях жизни для того, чтобы другим доставить житейское довольство, – дело вообще хорошее; к такому самопожертвованию обязывает нас и наша св. христианская вера. Только дело в том, что наша христианская вера обязывает нас заботиться об облегчении участи не только наших родственников, но и всех несчастных людей без выбора и разбора. Если мы отказываем себе во всех даже позволительных удовольствиях жизни и весь век свой заботимся о приобретении богатства, чтобы наши дети или родственники еще когда-то, в неизвестном будущем, пожили на свете весело, в свое полное удовольствие, а не протягиваем помогающей руки от избытка имения своего к алчущим, жаждущим, обнаженным, бесприютным, больным, страждущим, терпящим всякую нужду, то мы не исполняем заповеди Спасителя о милосердии, и Он, праведный Судия, при решении нашей вечной участи, скажет нам: поелику вы не сделали пособия в нужде и горе одному из сих братьев Моих меньших, то не сделали Мне… (Мф.25:45).

Любовь к детям и родственникам нисколько не предосудительна: она для всех нас естественна; сам Бог как бы вложил ее нам от природы. Но если мы истинно любим наших детей и родственников и желаем им действительного добра, для нас было бы разумнее и для них полезнее оставить им в наследство честное имя, доброту, милосердие, благотворительность, великодушие, трудолюбие, умеренность, уменье жить небольшими средствами и т. п., нежели запас имущества на многие годы. Нет ничего легче, как лишиться имущества: оно может сгореть, его могут украсть воры, его можно прожить, им можно злоупотребить; и, запасая множество имения для любимых нами детей и родственников, мы предполагаем наградить их даром самым неверным и опасным. Мы видим на опыте, что богатое наследство только вскружает голову наследникам, которые, вырвавшись из бедного или посредственного состояния, обыкновенно бросаются в мотовство и во всякие пороки и, погубив свою нравственность, губят вместе с нею не только унаследованное, но и собственное свое состояние. Да это и неудивительно: ведь прочно только то имущество, которое нажито собственным честным трудом; а имущество, навеянное как бы ветром, ветром и уносится. Разве редкость видеть несчастных, которые потеряли себя именно по милости богатого наследства? Если бы богач показывал своим детям и родственникам пример честности, доброты, милосердия, умеренности, благонравия и т. п., если бы он воспитывал в них своим влиянием всякие добродетели, то сам пожил бы на сем свете в свое истинное, безгрешное удовольствие, и наследников своих предохранил бы от злоупотребления наследством. Покуда он жив, ему верно пожелали бы пожить подольше; а после его смерти уж верно стали бы поминать его добрым словом.

С непонятным упорством мы держимся убеждения, будто всё благополучие человека зависит от его большого имущества, будто всё счастье жизни состоит именно в богатстве. Между тем сколько доказательств самых ясных, что это убеждение относительно богатства совершенно ложно! Сколько примеров мы видим на опыте, что благополучие жизни нисколько не зависит от имения, запасенного на многие годы! Если я сыт, обут, одет, согрет и не терплю ни в чем нужды, так это вовсе не потому, что я имею больше, нежели сколько мне нужно, а потому, что без страха за будущее употребляю на свои действительные нужды всё, что приобретаю своим трудом. Если меня всегда радует окружающая меня любимая и любящая семья, то это не от богатства моего, а от хороших взаимных отношений, которые я поддерживаю своим примером. Если я живу мирно со своими соседями и пользуюсь расположением того общества, в котором вращаюсь, – и это не за то, что я заготовил для себя и для моих наследников много добра, а за мою доброту, миролюбие и чистосердечие. Если я получаю помощь от людей, когда посещают меня житейские невзгоды, то это, конечно, не за скупость, с какой обыкновенно копят имение на многие годы, а напротив, за щедрость, с какой я по возможности делился своим имуществом с нуждающимися бедняками. Вот эти-то качества, делающие человека счастливейшим, мы должны приобретать для себя, коль скоро желаем быть счастливыми, и оставлять в наследство своим детям и родственникам, коль скоро желаем им истинного добра; а богатство и запас имения на многие годы здесь вовсе ни при чем. Для человеческого благополучия нужно не копить имение, а, напротив, расходовать его производительно, на полезные дела. У нас и у наших наследников есть руки; уж верно не будет риска, если мы будем употреблять всё свое имущество на то, чтобы приучить эти руки к разнообразнейшим трудам. У нас и у наследников наших есть голова: не пожалеем ничего, чтобы в ней было как можно больше ума-разума. У нас и у наших наследников есть душа: все свои средства направим к тому, чтобы она любила добро и была любима людьми и Богом. Трудолюбие, разумность и доброта – это самый лучший капитал для нас, для наследников наших и для всех людей; это – такой капитал, который уже не сгорит, не будет украден ворами, нигде и никогда не потеряется; за этот капитал покупается не только земное благополучие, но и небесное блаженство. К этому неоцененному и вечному незаменимому для нас сокровищу призывает нас и сам Иисус Христос: не собирайте себе, заповедует Он нам, сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкапывают и крадут: но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют, и где воры не подкапывают и не крадут (Мф.6:19, 20).

Бесспорно, бедность всякому неприятна и никому не желательна; да разве не живет бедно богач, который только копит добро, а им не пользуется? Ведь бедность наша вообще происходит вовсе не от того, что нам негде достать необходимого в жизни, а от того, что мы слишком щедры на худые дела и слишком скупы на дела добрые, или, другими словами, от того, что мы собираем сокровища для себя, а не в Бога богатеем. Попробуйте-ка богатеть в Бога, то есть жить для одного добра, – и Бог не допустит, чтобы мы были действительно бедными, хотя бы со стороны и казались такими. Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, заповедует нам Иисус Христос, и это все, то есть нужное для земной жизни приложится вам (Мф.6:33). Аминь.

Сельский свящ. Петр Красовский

Библиографическая заметка

В русской духовной литературе есть несколько переводных и оригинальных сочинений, изображающих земную жизнь Господа нашего Иисуса Христа. Опыты изображения земной жизни Спасителя особенно умножились в последнее время, когда отрицательная западноевропейская критика с бесчувственно-холодным, неверующим анализом усиливается подорвать достоверность евангельских сказаний и умалить божественное лицо Спасителя до уровня обыкновенных людей, замечательных только своими естественными дарованиями и энтузиазмом. Понятно, что люди науки, не исключающие однако же живой веры из круга человеческой жизнедеятельности, не могли быть равнодушными свидетелями глумлений бездушной критики над евангельскими сказаниями. Вооруженные наукой, они старались и стараются подкрепить ею сказания о евангельских событиях и указать неверующему Фоме на Христовы язвы, за нас претерпенные. Так было и на западе Европы; то же отразилось и на русской почве.

Рассматриваемое сочинение профессора Скворцова принадлежит к апологетической богословской литературе против новейшего рационализма и отрицательной критики относительно лица Спасителя и в этом отношении имеет одну и ту же цель с новейшими переводными сочинениями о жизни Иисуса Христа. От последних оно отличается в этом отношении только тем, что представляет опыт самостоятельной работы русского православного богослова, знакомого со специальными исследованиями западной богословской науки. Но, при единстве дели с однородными по содержанию переводными сочинениями о жизни Иисуса Христа, сочинение профессора Скворцова избирает особые средства для достижения этой цели, доселе не употреблявшиеся в богословской русской литературе. Исходным пунктом своим и, так сказать, краеугольным камнем оно имеет канонические евангелия, но восполняет их сведениями о лице Спасителя, почерпаемыми из более или менее достоверных народных преданий. Известны основные положения отрицательной критики, будто чудесные события священной истории или суть не что иное, как раскрашенные народным воображением обыкновенные происшествия, или же вовсе не существовали. Для опровержения первого положения нужно было показать отличие канонических евангелий от народных преданий, подвергнуть последние ученой критике и указать, что в них носит следы несомненной истины или по крайней мере сокровенное зерно ее, что составляет плод благочестивой фантазии и что прямо вымышлено. В очищенном виде народные предания о лице Иисуса Христа были бы одним из лучших подкреплений евангельского слова, как верный отголосок слова истины. А чтобы доказать действительность евангельских чудес, – для этого нужно было, между прочим, воспользоваться свидетельствами самих врагов христианства о евангельских событиях и чудесах. Эти цели и имеет в виду рассматриваемое сочинение. «В самые первые века христианства, – говорит автор в предисловии к своему сочинению, – для пополнения канонических евангелий, было написано множество апокрифических, имевших предметом по преимуществу то время, о котором умалчивает четвероевангелие. Хотя этих сочинений нельзя назвать историческими, потому что в них часто на веру принимается и развивается всякое сказание об Иисусе Христе; но есть в них, однако, такие рассказы о жизни нашего Господа, которые пользовались общеизвестностью и подтверждены свидетельствами отцов Церкви. И потому, хотя апокрифы вообще служат памятниками того, как евангельская история перерабатывалась в умах людей, мало понимавших ее высокий дух и характер; но есть в этих апокрифах и много такого, что было написано с целью доброю, что служит плодом благочестивого чувства и даже приноровлено к сказаниям евангелий канонических. – Кроме того, есть множество легендарных сказаний, сохранившихся в народе, передаваемых устно, но очень часто и письменно. Многие из них настолько согласны с историей, что служат как бы отголоском истины и потому заслуживают полного внимания христианина. Читая описание святых мест, делаемое благочестивыми путешественниками, можно прийти к тому заключению, что нет ни одного события в жизни И. Христа, которое не было бы отмечено и, так сказать, увековечено каким-нибудь прочным вещественным памятником. На местах этих событий стоят храмы, монастыри, капеллы, образа, колонны. При каждом памятнике есть больший или меньший кружок людей, которые очень хорошо знают историю этих памятников и верно передают ее другим. Самое описание Палестины, описание нравов и обычаев народных нередко может быть очень полезным для объяснения евангельской истории. Наконец, христианство с самого появления своего оставило глубокие следы в литературе иудейской и даже языческой. Очень интересно рассматривать эти следы, очень интересно видеть, как люди, ненавидевшие и презиравшие христианскую религию, нередко против воли своей гарантировали ее высокое достоинство. Подобными источниками преданий, – заключает автор свое предисловие, – мы будем пользоваться под руководством отцов и учителей Церкви и постараемся излагать предмет как можно проще».

Таким образом, народные предания о жизни Иисуса Христа распадаются у него на три разряда: 1) древние апокрифические евангелия, 2) легендарные народные сказания, особенно соединяемые с вещественными памятниками евангельских событий, в связи с географическими, этнографическими и историческими сведениями о Палестине, и 3) свидетельства еврейских и языческих писателей в пользу евангельских сказаний.

Впрочем, и в этих пределах автор не исчерпывает всей полноты народных преданий о жизни Спасителя. Напрасно стали бы мы искать в его сочинении позднейших легендарных сказаний об Иисусе Христе, известных в России. Имея в виду отрицательную критику на западе Европы и пользуясь преимущественно западными источниками и руководствами, автор обращает преимущественное свое внимание на известные в западной Европе народные предания о Спасителе и не раз ссылается на такие источники и органы этих преданий, каковы, например, видение благочестивой Эммерих, Мессиаду Клопштока, Фому Аквината и др. Да и между древнейшими преданиями об Иисусе Христе автор делает строгий выбор. Рассматривая их в связи с каноническими евангелиями и под руководством отцов и учителей Церкви, он указывает преимущественно такие народные предания, которые не противоречат содержанию и характеру евангельских сказаний и вообще священного писания и нередко находят в нем свое подтверждение, или же достоверность которых засвидетельствовали отцы и учители Церкви. Вследствие такой строгой разборчивости между народными преданиями вы не найдете в этом сочинении таких странных и диковинных рассказов, каков, напр., рассказ апокрифического евангелия о детстве Иисуса Христа, как Он, играя со сверстниками, оживлял искусственно сделанных птиц. Если же и есть в сочинении народные предания легендарного и поэтического характера, то они, по возможности, всегда отличаются от преданий более или менее достоверных. Легендарные сказания о путешествии И. Христа по Египту автор прямо называет анекдотами, в основе которых, однако, лежит идея о том, что божественное в И. Христе всегда действовало и открывалось во всей силе. Предание об еврее Агасвере, осужденном странствовать без отдыха, представляется автору чистейшим вымыслом и приводится автором потому только, что этот «вечный жид» есть символическое изображение последующей судьбы народа иудейского. Известие апокрифического Никодимова евангелия о сыновьях Симеона Левкия и Харифа, рассказавших на земле о том, что происходило во аде во время смерти Спасителя, представляется как образец прекрасной и поучительной церковной поэзии и считается плодом неумеренной фантазии. К таким же поэтическим вымыслам должно отнести сказание в истории Иосифа древодела о кончине этого праведника, о предсмертном его беспокойстве и о взятии его души на небо архангелами Михаилом и Гавриилом, применяемое в других апокрифах к кончине Авраама и одного христианского подвижника.

Очищенные критикой от исторических несообразностей и поэтических вымыслов и сопоставленные со словом Божиим и свидетельствами отцов и учителей Церкви, народные предания о лице и жизни Спасителя в свою очередь служат важнейшим пособием к уяснению и утверждению евангельской истории. Мы укажем образцы того, как автор пользовался народными преданиями при изложении евангельской истории о жизни Иисуса Христа.

Первое место в ряду народных преданий об И. Христе занимают древние апокрифические евангелия и сказания. Словом апокриф первоначально означалось сокровенное учение, переходящее из рода в род путем устного предания. У евреев хранителями и толкователями этого предания, оставленного еще Моисеем, считались книжники и фарисеи. И Спаситель сам заповедовал народу повиноваться предписаниям этих ревнителей буквы закона, но не следовать их делам.

Апостол Павел тоже пользуется древними еврейскими преданиями о кончине пророка Исаии, когда говорит о ветхозаветных праведниках, что они претрены быша. Важное значение имело устное предание и в христианском мiре. Суть и ина многа, – говорит евангелист Иоанн в заключении своего евангелия, – яже сотвори Иисус, яже аще бы по единому писана быша, ни самому мню всему мiру вместити пишемых книг.

Одно из многих деяний Спасителя, не писанных в евангелии, и передает апостол Петр в первом своем послании, когда говорит о Христе, что Он, ожив духом, и сущим в темнице духовом сошед проповеда (1Пет.3:18–19).

Устные предания о жизни Спасителя легли в основу апокрифических евангелий и сказаний, которые, несмотря на сторонние примеси и даже искажения, всё-таки заключают в себе зерно истины.

В рассматриваемом сочинении это зерно выходит наружу, когда автор проверяет апокрифические сказания словом Божиим, свидетельствами отцов и учителей Церкви и церковными исповеданиями. Так, передав сказание апокрифа о благоразумном разбойнике Тите, пощадившем и защитившем Богоматерь с Предвечным Младенцем во время бегства их в Египет, автор находит некоторое подтверждение этому апокрифу в словах Спасителя на крест к этому разбойнику. «Кто может ожидать, – замечает автор, – что первым исповедником будет разбойник, и при том исповедником, глубоко сознающим свой грех и обнаруживающим такую веру, к какой в то время не способны были даже апостолы?» Весьма естественно прийти к той мысли, что благодать и прежде неоднократно действовала на его сердце; но оно, при шуме страстей, не внимало ее тихому вещанию. Притом же, та милость, которую Спаситель оказал одному из разбойников на кресте, может показаться даже незаслуженной, если не представим, что в этом разбойнике и прежде были замечаемы добрые чувства, о которых знал Спаситель. Свидетельствами отцов и учителей Церкви подтверждаются апокрифические сказания о том, что прикоснувшаяся к Спасителю кровоточивая женщина была Вероника, отершая впоследствии лицо Спасителя своим платком и воздвигшая у ворот своего дома статую Спасителя, что пресв. Дева питаема была в храме ангелом, что разбойник Варрава назывался Иисусом-Варравою, что жена Пилата Клавдия Прокула сделалась впоследствии благочестивой христианкой, что Голгофа была местом могилы Адама и именно погребения главы его, и многие другие.

Не менее важны и легендарные народные сказания, которыми пользуется автор для объяснения и утверждения евангельской истории. Пользуясь историческими, географическими и этнографическими сведениями о Палестине, он оправдывает многие из них и заставляет служить евангельской истине. Мы не говорим уже о глубоком анализе контекста евангельских сказаний и сопоставлении их с другими местами св. писания, которые дают прекрасную и живую картину внутреннего состояния евангельских деятелей. По объяснению автора, Господь проклял смоковницу тогда, когда, по сказанию евангелиста, не время было собирания плодов, и следовательно сотворил это чудо не только ради чуда, но и для назидания народа иудейского. Отчаяние Иуды объясняется, между прочим, упреком ему со стороны членов Синедриона, которые намекнули ему на слова Второзакония: проклят, иже возмет дары поразити душу крове неповинныя (Втор.27:25). Но замечательно, что даже бездушная тварь приносит свои дары к прославлению Творца своего и самые камни вопиют о чудесах Спасителя. «Назарет, – говорит автор словами Диксона, – был замечателен тем, что, находясь в стране, где, по видимому, каждый камень имеет свою историю, не имел за собой никаких исторических воспоминаний и не носил никакого особого туземного имени. Но Назарет был расположен среди очаровательной местности. Он был окружен великолепными садами, виноградниками, нивами, богатыми пшеницей и ячменем, полями, исполненными разного рода цветов. У подошвы небольшого холма журчал источник самой чистой, пресной воды. В этом месте, которое по словопроизводству значит «город цветов и роз», провел Спаситель детские и юношеские годы. И впоследствии он любил обращать внимание людей на природу. Он указывал на лилии полевые, птиц небесных, детей, играющих невинно, сеятеля семян, доброго пастыря и т. п., вообще старался показать связь земного с небесным, временного с вечным. В последний день праздника Кущей, по еврейскому обычаю, рано утром священник церемониально шел с золотой кружкой к Силоамскому источнику для почерпания воды. Когда он с почерпнутой водой подходил к дверям храма, – был встречаем первосвященником, который брал от него эту воду и при звуках труб и торжественном пении нес во святилище. Там он смешивал ее с вином и потом выливал на алтарь, откуда она должна была через медные трубы изливаться в поток Кедрский. Возводя внимание слушателей от этой чувственной воды к духовной, Иисус Христос и обратился к народу с следующими словами: кто жаждет, тот пусть приходит ко Мне. Такое же уподобление чувственного духовному замечается в учении Спасителя о свете. На дворе иерусалимского храма стояли два колоссальных, вызолоченных подсвечника, на вершине которых, в продолжении праздника Кущей, по заходе солнца горели лампы, разливая свой свет на огромное пространство. При свете этих ламп И. Христос воскликнул: «Аз есмь свет мiру! Кто последует за Мной, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни».

Красноречивыми свидетелями об евангельских событиях служат и вещественные памятники, доселе сохраняющиеся на тех местах, на коих они происходили. Так еще Иероним упоминает о церкви Благовещения. Мусульманами она была разрушена, – и только в XVIII столетии могли серьёзно приступить к возобновлению ее и распространению. У алтаря этой церкви, на мраморном помосте, есть надпись: «Здесь слово стало плотию». Другой алтарь (налево) посвящен архангелу Гавриилу, а третий (направо) Иоакиму и Анне. О последних церковное предание говорит, что они сперва жили в Сефорисе, древнем городе Галилеи. Пребывание их в этом городе подтверждается многими сохранившимися памятниками, по крайней мере со времен Константина Великого. Там издавна известен с именем Марии фонтан, текущий у подошвы холма, и на этом холме некогда стояла церковь, обозначавшая жилище Марии и ее родителей. Эту церковь посещал еще Епифаний Кипрский, а после него монах VI века Антонин, который говорит даже, что видел здесь прялку и веретено Божией Матери. В Назарете указывают и место спальни Божией Матери и тот столб, к которому она будто бы прислонилась, получив небесное благовестие.

Еврейские и языческие свидетельства касаются многих пунктов евангельских сказаний об Иисусе Христе и подтверждают их. Эти свидетельства тем более важны, что исходили из источников, враждебных христианству и следовательно вполне достоверных. Укажем некоторые примеры. По историческим сведениям, в правление Августа три раза делаема была народная перепись: в 726, 746 и 766 годов по основании Рима, и простиралась даже на те провинции, которые имели собственное управление, но находились в какой-либо зависимости от римлян. Рождество Спасителя совпадает со временем второй переписи 746 г. Халкедий, нехристианский философ, в своих комментариях на Платонова «Тимея» говорит о звезде, возвестившей о сошествии некоего Бога на землю, и присовокупляет, что и халдеи, славные своею ученостью и искусством в астрономии, увидев новую звезду, решились идти отыскивать возвещаемого ею Бога и, найдя его, воздали ему поклонение. Языческий писатель Макробий упоминает о гибели невинных жертв двухлетнего возраста, умерщвленных Иродом. Даже Цельс, жестокий враг христианства, допускал Вифлеемское избиение и бегство И. Христа в Египет. Ирод Антипа, возвращая Спасителя на суд к Пилату, облек его в ризу светлую. По свидетельству же Иосифа Флавия и раввинов, иудеи облекали обвиняемого, если он был оправдан, в белую одежду. Следовательно, Ирод, облекая Спасителя в светлую одежду, не находил в Нем вины, что подтверждается и словами Пилата. По свидетельству Оригена и Евсевия, в хронике языческого историка Флегонта, жившего при Адриане, упоминается о затмении, которое было столь необыкновенно, что в продолжении 6-ти часов были видны на небе звезды. Это затмение Флегонт относит к 33-му году нашей эры и ставит оное в связи с землетрясением, от которого разрушена часть Никеи.

Думаем, достаточно и сделанных нами выписок и указаний, чтобы дать понятие о содержании и характере нового сочинения профессора Скворцова. В заключение заметим только, что сочинение написано, за немногими исключениями, языком простым и ясным и, представляя плод ученых изысканий автора, вместе с тем вполне доступно и не для специалистов¹³⁶.

В настоящее время ужасы опустошительной войны, уже давно свирепствующей на Балканском полуострове, могучим словом Русского Царя приостановлены – пока на определенный срок, а может быть они, если то угодно будет Богу, и совсем уже более не возобновятся. Но бедствия единоверных и единоплеменных нам славян, испытавших на себе все тяжести этой войны, еще не прекратились и долго не прекратятся в будущем; напротив, теперь с наступлением зимнего времени разоренные наши братья славяне со дня на день вынуждены испытывать всё бо́льшие и бо́льшие страдания, когда, оставаясь без жилищ и средств к жизни, должны скитаться по полям и лесам или по своим пепелищам, спать на голой замерзшей земле, день и ночь дрожа от холода и изнемогая от голода. Мы уже не говорим о множестве больных, раненых и увечных… Если когда, то именно в настоящую пору потребна наибольшая и скорая помощь этим страдальцам. К чести русского народа надобно сказать, что он доселе отзывался живейшим к ним сочувствием и уже несколько месяцев продолжает жертвовать в пользу их, как и чем может. Благодаря усердию пастырей церкви, напоминающих народу о бедствиях славян Дунайских – и с церковной кафедры и в домашних собеседованиях, эти пожертвования, как видим из многих печатных заявлений, повсеместно и неистощимо продолжают собираться в значительном количестве. Как всякое чувство, сколько бы оно ни было пламенно в данную минуту, с течением времени по естественному закону теряет свой жар и требует новых возбуждений: так и сострадание к бедствующим славянам у нашего народа под влиянием новых житейских впечатлений и чувств, ежедневно приносимых потоком времени, естественно может время от времени терять свою свежесть и даже мало-помалу совсем ослабеть, если не будет постоянно согреваемо и поддерживаемо извне. В особенности это следует сказать о наших селах и деревнях, куда известия о всем, что делается теперь на Балканском полуострове, доходят не скоро, по большей части случайно и отрывочно. Нищий, просящий милостыню, своим жалобным воплем, самым своим видом невольно возбуждает во всяком в себе участие; а наши бедствующие братия – славяне далеко от нас и, конечно, ни своими жалобными воплями, ни своим страдальческим видом непосредственно ни на кого из нас впечатления производить не могут. Мы вполне уверены, что пастыри церкви, как наиболее имеющие возможность знать о продолжающихся несчастиях наших единоверных братий, особенно служащие в самых глухих местностях нашей страны, не престанут пастырским словом поддерживать в своих пасомых чувство сострадания к этим несчастным и располагать паствы к новым благотворениям. Но одного пастырского слова – с церковной ли кафедры или в домашних собеседованиях – для этого дела недостаточно. Как ни близок сельский священник к своей пастве, всё-таки его слово к ней не может быть обращено так часто, как требует теперь того вопиющая нужда. Нужно, чтобы такая проповедь, сколько возможно, непрерывно гремела в ушах русского народа и неотступно стучала в двери его сердца.

Что же еще остается делать для этого сельским пастырям? Есть в руках у них еще одно средство, кроме церковных поучений и домашних собеседований. У нас теперь, если не повсеместно, то по многим местам, заведены сельские школы, где часто дети собраны бывают почти из каждой семьи. Священник в качестве законоучителя или наблюдающего за школой находится в более близких и постоянных отношениях с этими детьми, чем с прочими лицами своего прихода. Вот здесь-то он всегда может иметь самый верный и постоянный проводник своего слова в каждую семью. Кто не знает, как впечатлительно детское сердце для трогательных сцен страдания, особенно когда на этих сценах являются не одни возрастные, но и дети. Пусть же позаботятся сельские священники, сколько возможно более знакомить в школах детей с печальными картинами разорения, сиротства, безутешных слез – с картинами бесчеловечного варварства, испытываемого от турок семьями славян, пусть выяснят им, сколь обязательна для каждого и сколь богоугодна помощь всякому бедствующему, близко ли он к нам находится или далеко от нас; пусть дадут понять и почувствовать, что посильная помощь возможна и доступна и богатому и бедному, и возрастному и дитяти, если все ради Христа или ради братий о Христе откажут себе в каких-нибудь излишних тратах, хотя бы то и временно, а не навсегда. Такое пастырское слово к детям находится в тесной связи с преподаванием им закона Божия и может составить весьма важный и действительный урок в деле нравственного воспитания детей, давая им возможность глубоко проникаться духом человеколюбия и благотворительности. Но в то же время это пастырское слово через детей скорее проникнет и в каждую семью. Дети, сильно заинтересованные картинами бедствий, испытываемых славянскими племенами, и теми нравственными уроками, которые будут связаны с этими картинами, несомненно то и другое перенесут в свою семью и сделают предметом самой оживленной беседы в каждом доме. В видах помочь сельским пастырям-законоучителям или наблюдателям за школами в этой отрасли пастырской деятельности мы предлагаем на страницах нашего журнала живые, глубоко прочувствованные стихотворения, изображающие страдания единоверных братий наших и возбуждающие к посильной благотворительности им. Кому неизвестно, как дети любят стихи, как легко и прочно удерживают. Их в памяти и как часто готовы бывают повторять заученное стихотворение всегда и везде. В новейших букварях и кратких руководствах по русскому языку весьма часто помещаются отрывки разных стихотворений и заучивание этих отрывков признается обязательным в школах как лучшее и более действительное средство к развитию в детях чувства изящного и к ознакомлению их с правильной русской речью. Пусть же сельские священники предложат детям-школьникам для изучения на память и эти стихотворения или по крайней мере несколько куплетов из них, более резких и трогательных, – с высокой целью помочь развитию в них чувства нравственного, а через них нравственно подействовать на целые семейства поселян. Стихотворения во все времена признавались самым сильным рычагом для воздействия на народ и возбуждения его к каким-либо важным предприятиям.

Всякое даяние – благо

На южной стороне Европы

Лежит славянская земля;

Тиранством хищного народа

Давно она подавлена.

Там братья наши – христиане

Столетья целые живут,

И их-то злые мусульмане

Без милосердия гнетут:

Берут с них тягостные сборы,

Каких нигде в Европе нет,

И сея между ними ссоры,

Влекут их в суд свой на ответ.

Суд мусульман – суд самый строгий:

Христианин неправ всегда, –

И истязаний ряд жестокий

Несет он с верой за Христа.

Теперь же братия по вере,

По крови родственные нам,

Пришли к последней крайней мере –

Низвергнуть иго мусульман.

Хотя славян там и немного,

Но с верой чистою, святой,

На милость праведного Бога

Они воспрянули войной.

И что ж? Враги с громадной силой,

С рассвирепевшею враждой

Идут от Иерусалима

Стереть славян с земли долой.

Враг грабит дерзко, нагло, жадно,

У них имущества, стада;

Чего ж не может взять, нещадно

Он истребляет без следа.

Их храмы, мирные жилища

Враг, сожигая, не щадит,

И славянин, став голым нищим,

Нужду плачевную влачит.

Там старец дряхлый, поседелый,

Кончины тихой ожидал,

Но враг без состраданья смело

Вонзает в грудь его кинжал.

Там девушка в поре прекрасной,

Развившаяся, в цвете лет,

Узнала рок судьбы несчастной –

Не шлет жених ей свой привет.

Ее веселые мечтанья

О жизни с счастьем, полной благ,

Прошли… – и остались рыданья

С тоскою смертной на устах.

Она врагом – исчадьем ада

В гарем к нему увлечена,

Иль за богатую награду

Богатым в рабство продана.

Там мать любимого малютку,

Прижавши нежно до груди,

Ему рассказывает шутки,

Отраду видя впереди:

В него она святые чувства –

Любовь и веру с лаской льет,

С простою мыслью без искусства:

«Моя любовь не пропадет».

Но враг нещадно вырывает

Из материнских рук его;

Мгновенно вверх его бросает

И ловит прямо на копье.

Иных злодеи распинают,

Других сжигают средь полей,

Младенцев-крошек вынимают

Из чрева бедных матерей.

И даже мертвым нет пощады:

Тела их рубят по частям

И, сих овец Христова стада,

Кидают на съеденье псам.

Никто не смеет погребенью

Предать останки христиан

Под страхом казни – избиенья

От нечестивых мусульман.

Струится кровь, течет рекою,

Не умолкая меч гремит…

Но часто горсть славян средь боя

Врага несметного разит.

Рыданья, голод, разрушение,

До Руси-матушки дошли

И в ней проснулось сожаление

И братьям помощь понесли.

Из городов и из селений

Несутся лепты христиан,

Чтоб облегчить среди гонений

Крест погибающих славян.

Сильнее троньтесь христиане

Судьбой жестокою славян!

Сильнее троньтесь состраданьем

К мученьям братьев-христиан!

Им помогайте, чем кто может,

Ваш дар вотще не пропадет:

Вам Бог в делах скорей поможет

И благодать на вас прольет.

Пусть эта весть пройдет в лачугу

И в пышный терем богача;

Пусть бедный хлеба даст краюху,

Богач – избыток серебра.

И мы, о Русь, теперь готовы

Идти все с знаменем креста

Стереть с лица земли оковы

Всех распинателей Христа!

Н. Плетнев

На всемiрную свечу

Как стая коршунов голодных,

Большие рати мусульман

Рванулись вдруг в порывах злобных

На полуостров на Балкан.

Пред нами страшные картины

То слышны вопли, плач и стон,

То видны жалкие руины

Жилищ разрушенных. А он, –

Тот враг свирепый с адским смехом

Несется бурно на славян,

И крик его зловещим эхом

Идет по стогнам и полям.

Уж сотни деревень сгорели

Со всем имуществом до тла,

Враги ничто не пожалели,

Погибло всё – пустынь одна!

В полях хлеба не зрели ныне,

Коней не ходят табуны;

Везде поругана святыня,

Святые храмы сожжены.

Всё, всё злодейскою рукою

Разорено всё стало в прах,

И брат наш горькой сиротою

Стал без пристанища и наг.

А чуждых суеты житейской

Невинных крошечных детей

Изжаря, враг с угрозой зверской

Есть принуждал их матерей.

А сколько проданных в неволе

Болгарских девушек живут,

Где терпеливо в горькой доле

Они бесчестие несут!

И сколько тысяч там избитых

И юношей и стариков,

Геройским подвигом покрытых

За веру правую отцов! –

За то, что свято почитают

Славяне крест, а не луну;

За то, что Бог не оставляет

Благословением их страну;

За то, что Божие писанье

Славяне чтут, а не коран,

И носят с честию название

Не мусульман, а христиан;

За то, что вздумали свободу

На месте рабства водворить

И подневольную работу

Работой вольной заменить.

Мы им деньгами помогали,

Мы посылали им врачей,

Мы и в борьбе не покидали

Отправкой славных к ним вождей.

Желать нам только остается

Для блага, мира всех людей:

Земля славян пусть вознесется

Пред царством хищных дикарей!

Но от славян ежеминутно

К нам вести горькие идут,

Что им приходит очень трудно,

Что их враги нещадно бьют:

«На берегах реки Дуная

Воюем, плачем день-деньской:

О, скоро ль нам страна родная

Отрет слезу своей рукой?

О, скоро ль нас она избавит

От жесточайших вражьих мук,

На храмах крест Христа поставит,

Воздвигнет прежний храм наук?

Тебе, державная Россия,

Тебе ведь стоит лишь дохнуть,

Чтоб нас та вражеская сила

Не смела пальцем шевельнуть.

Приди скорей, о Русь святая!

Приди, избавь нас и спаси!

К тебе мы руки простираем:

Свою нам силу принеси!

Одна надежда, утешенье,

На помощь скорую твою:

Придешь – придет и к нам спасенье,

А нет – падем мы все в бою!»

Ужели терпеть мы будем доле,

Пока славян не истребит

Всех до единого в неволе

Погрязший в злобе паразит?

Ужель Восток теперь затьмится

С священным знаменем креста?

Ужели скоро истребится

В стране той вера во Христа?

Ужель?… Но нет! Святое дело

У нас любовию горит

И на врага Христова смело

Идти с оружием велит.

Спасти славян, святую веру,

Свободу, честь их и права

От зверской власти изувера

Пришла пора! Пришла пора!

И только лишь теперь на время,

Создателя благодаря,

Сдержало буйство злое племя

По гласу Русского Царя.

Но вот зима уж наступает

Со всей жестокостью своей,

Нас всех жилища укрывают,

А норы – гадов и зверей.

У нас есть пища, слава Богу!

Всяк в обувь теплую обут

И надевает на дорогу

Соболью шубу иль тулуп.

А братья под открытым небом

В одежде порванной, худой,

Питаясь только черствым хлебом,

Живут и слезы льют рекой.

Вот мать с детьми в глухой пустыне

На хладной вымерзшей земле

Сидит и слезы льет о сыне,

О милых сердцу, о стране:

«Постигла, детки, участь злая

Несчастных бедных нас сирот,

Враги, нас крепко презирая,

Хотят избить весь наш народ.

Погиб уж ваш отец на поле,

Погиб и братец ваш родной,

Томится в тяжкой дочь неволе…

Пред нами смерть стоит с косой».

– Мне, мама, холодно, озяб я,

Пойдем скорее мы в свой дом!

И мать берет его в объятия

С словами: «друг мой! он сожжен».

– Я, мама, голодом страдаю,

Умру, ей-богу, я умру!

– О, сын мой милый! знаю, знаю,

Постой, сухарик разотру.

А третий сын ее, малютка,

Прижавшийся к ее груди,

Сомкнувши бледненькие губки,

Не слышит голоса любви.

В лице не виден цвет румяный

От изнурения; он молчит;

И расставаясь с жизнью ранней,

В предсмертных муках он дрожит.

О, троньтесь, Русские народы!

О, троньтесь, жертвами судеб,

Поймите глубже их невзгоды

И дайте лепту им на хлеб!

Сам Бог изрек в святом писаньи:

Кто жаждет, ты его напой;

Кто голод терпит и страдания,

Ты накорми и успокой.

Богач, лелеемый судьбою,

В театр раз съездить откажись!

Крестьянин праздничной порою

От рюмки водки отвернись!

Девицы, дамы, воздержитесь

От лишней прихоти на час!

Вы, дети, также откажитесь

От ваших лакомств один раз!

Все откажитесь, без изъятия,

На час от прихотей своих

И суммой сей, родные братья,

Спасем мы братьев дорогих.

Пожертвуем теперь все разом

Мы на всемирную свечу,

И вспыхнув ярким она газом,

Спасет славянскую семью!

Н. Плетнев

9-е.

Субботники отвергают святые таинства и обряды Христовой Церкви, во 2-х, потому что будто они слишком стеснительны и обременительны для человека. И это – неправда. Хотя в нашей церкви семь таинств и довольно обрядов; но как все они мудро приспособлены к духовным нуждам и потребностям христианина, то нисколько не стеснительны и не обременительны для него. – Обременительно ли для человека, например, таинство святого крещения, когда оно естественно необходимо ему для того, чтобы через него, Святым Духом очистившись от первородного греха, как бы вновь родиться для жизни духовной, христианской и сделаться сыном Божиим и наследником вечного блаженства. Возрожденному святым крещением также существенно необходимо получить себе, для укрепления в христианской жизни, силы, или дары святого Духа: и он получает их через таинство святого миропомазания. Христианину никак нельзя жить духовно без питания хлебом небесным, духовным: и он питается им через святое причащение. Христианин, при разных соблазнах в мiре, нередко ослабевает душой, впадает в грехи, как болезни душевные: в этом случае для него необходимо врачевство в святом покаянии; а когда он немоществует и телом, то ему готовое врачевство в святом елеосвящении. Христианину нужны на пути жизни духовной руководители: и он получает их через таинство священства. Христианин, как член общества, вступает в брак: и в таинстве святого брака Дух святой освящает семейную его связь. Равным образом и все обряды нашей церкви так мудро приспособлены к духовным нуждам христианина, что, при руководстве их, он отучает себя от пороков и обучает благочестию и добрым делам, и через то приготовляет себя к небесной и блаженной жизни по смерти. Если же святые таинства и обряды так естественны и нужны человеку, что без них ему и жить духовно, по-христиански, и приготовить себя к блаженной вечности невозможно: то они не только не стеснительны и не обременительны для него, а, напротив, иго благое и бремя легкое (Мф.11:30).

Субботники говорят еще: «почему это у христиан так много установлений для спасения души, – ужели Бог не в силах спасти человека и при немногих уставах?»

На это мы должны сказать. – Хотя Господь всемогущ, но спасает человека по правде своей и по истине: человек глубоко испорчен грехом во всех своих силах и способностях, и праведному Господу, для полного восстановления и укрепления человека, немало потребовалось средств, которые и заключаются в спасительных таинствах и обрядах христианской церкви. Кроме того, у человека много в жизни врагов внутренних и наружных, против которых много ему нужно и оружий; и вот эти-то оружия для него – св. таинства и обряды христианской церкви, которыми он силен отражать и побеждать своих врагов. Как путник, идущий в известное место, при руководстве многих надежных проводников, безошибочно проходит до желаемого места: так и христианин, идущий к небесному отечеству не одиноко, а при руководстве многих св. таинств и спасительных обрядов, может вернее достигнуть вожделенной цели; как многие уже и прошли этим церковным путем, и не только успешно достигли небесного отечества, но и на земле прославились святостью, нетлением и чудесами.

Субботники обольщают себя, думая кратким путем соблюдения субботы, пения псалмов и совершения поклонов дойти до небесного отечества, и отвергая верный путь туда – путь св. таинств и обрядов, указанных самим Мессией Христом в православной Его Церкви. Но блаженны вы, христиане, непорочно, – без суемудрия, в простоте сердца, идущие по пути закона Христова – по пути св. уставов православной церкви: это хоть тесный путь, но вводяй прямо в живот вечный (Мф.7:14). Аминь.

10-е

По возможности я показал вам, добрые мои прихожане, заблуждения молокан субботников, и отчасти указал на то, что именно вы можете сказать против их заблуждений, в случае столкновения с ними. Теперь я коротенько повторю перед вами всё, мною сказанное.

Субботники не признаю́т Господа нашего Иисуса Христа за истинного Мессию потому, что Спаситель наш жил на земле в уничижении, и притом пострадал и умер, тогда как они ожидают Мессию славного победителя вселенной, не могущего умереть. Но, по пророчествам Исаии и Иеремии, Мессия должен был завладеть вселенной не земным оружием, а своим небесным учением и крестной смертью, спасши людей от вечной смерти и даровавши им вечное оправдание и вечный мир. Субботники еще потому не хотят признать нашего Господа за истинного Мессию, что и современники не признали Его за Мессию. Но не все современники Иисуса Христа не признали в Нем Мессию, а только ослепленные предрассудками о земной славе Мессии и завистью к чудесам и учению Иисуса Христа; а те современники, которые смотрели на нашего Господа с чистым сердцем, – откровенно признавали Его за своего Мессию, как и надлежало, потому что все пророчества, относящиеся до Мессии, вполне сбылись на Иисусе Христе.

Субботники ожидают Мессию не самого Бога, а какое-то существо, низшее Бога и высшее людей и ангелов. Они не понимают, что Мессия должен спасти род человеческий от вечной погибели, и спасти такою собственной казнью, которая вполне удовлетворяла бы правосудию Божию, разгневанному человеческими грехами: таким спасителем никто не мог быть, кроме самого Бога, так как оскорблен вечный Бог, – вечное же Божественное Лицо и могло только заплатить за это оскорбление; и вот Спасителем явился в мiр Сын Божий, Господь наш Иисус Христос, истинный Мессия, который своими страданиями и смертью на кресте вполне заплатил правосудию Божию за грехи рода человеческого.

Субботники, отказываясь верить в Господа нашего Иисуса Христа, не хотят верить и святому Евангелию, повествующему об Иисусе Христе, как истинном Мессии, на котором вполне сбылись все пророчества. Но, во-первых, самый здравый смысл должен обличить их в этом неверии, так как евангельскую историю писали четыре евангелиста, люди простые и неученые, писали в разное время и в разных местах, а между тем написали ее совершенно согласно, без всяких разноречий, – как бы один человек, и притом, во-вторых, написали в Евангелии такие высокие истины, которых сами собою они никак не могли и вообразить, если бы Святой Дух не научил их и не вспомнил им так, как они лично слышали от самого Господа Иисуса Христа.

Субботники отвергают святые иконы и особенно животворящий крест Христов, сравнивая их с идолами. Но, по слепоте своей, они не обсудят, что в Ветхом Завете запретил Бог людям поклоняться идолам, а святые образа, например, херувимов, повелел сделать Сам; и как евреи, почитая святые образа поклонением, возжиганием пред ними светильников и курением фимиама, не считали их за Бога, а только через них возносились умом своим и сердцем к тем лицам, кои изображались на святых образах: так и мы христиане святые иконы не почитаем за Бога, а через них душою своею возносимся к изображенным на них лицам, особенно же дорог для нас христиан животворящий крест Христов, который живо напоминает нам нашего Спасителя, страждущего и умирающего за наши грехи на древе крестном.

Наконец, субботники отвергают св. таинства и спасительные обряды Христовой Церкви потому, что будто они людьми придуманы, а не Богом установлены, почему и необязательны для человека, и будто они стеснительны и обременительны для него. Но не разумеют субботники, что св. таинства и обряды христианские были прообразованы ветхозаветными жертвами и обрядами, как показывает св. писание, и что явившимся в мiр Мессией долженствовали быть установлены вместо ветхозаветных, которых задача была руководить людей к новозаветным установлениям: следовательно св. таинства и обряды христианские – установление Божие, а не выдумка людей. И все они не только не стеснительны и не обременительны для человека, но напротив, будучи совершенно приспособлены к духовным нуждам и потребностям человека, они для него естественны и легки, очищая его, освящая, укрепляя и постепенно возвышая и руководя к небесному, блаженному отечеству.

Вот вам, христиане, в кратких словах то, что я изложил перед вами в прошедших беседах. Постарайтесь всё сказанное мною напечатать в вашей душе, чтобы вы, в случае похвальбы молокан субботников своею древнею израильскою верою, а тем более – в случае посягательства их на чистоту ваших православно-христианских убеждений, могли обличить их заблуждения и твердо постоять за свои религиозные убеждения. Хранитеся, возлюбленнии, да не лестию беззаконных сведени бывше, отпадете своего утверждения, но да растете во благодати и разуме Господа нашего и Спаса Иисуса Христа: Тому слава ныне и в день века. Аминь (2Пет.3:17, 18).

Священник Андрей Флегматов

2. Беседы на псалмы

Говоря вообще о проповеднической деятельности св. Василия великого, мы заметили, что памятников ее дошло до нас очень немного, и что они носят очевидные признаки импровизации, т.е. были сказаны великим проповедником без приготовления. Разбирая беседы его на Шестоднев, мы видели подтверждение этих мыслей¹³⁸. То же самое мы находим и в беседах его на псалмы.

Между творениями св. Василия великого, изданными в переводе на русский язык, мы имеем только тринадцать бесед его на псалмы, именно: на 1, 7, 14, 28, 29, 32, 33, 44, 45, 48, 59, 61 и 114. Читая эти беседы, нельзя не заметить, что, кроме их, должны бы быть еще другие, если не на все псалмы, то во всяком случае гораздо больше, чем сколько их помещено в русском издании. Уже одно надписание некоторых бесед говорит об этом; напр. беседа на первую часть первого псалма, беседа на окончание четырнадцатого псалма. На ту же мысль наводят, с одной стороны, непоследовательность, несоблюдение порядка при изъяснении некоторых псалмов, напр. после беседы на первую часть первого псалма следует непосредственно беседа на псалом седьмой, на окончание четырнадцатого

и т. д., а с другой – последовательность изъяснения некоторых псалмов по порядку, например, после беседы на псалом тридцать второй следует беседа на псалом тридцать третий, после бесед на псалом сорок четвертый следует беседа на псалом сорок пятый; или же последовательность с небольшими промежутками; например, после беседы на сорок пятый псалом – беседа на псалом сорок восьмой (с пропуском двух), после беседы на псалом пятьдесят девятый – следует беседа на псалом шестьдесят первый (с пропуском одной). Быть не может, чтобы ревностный проповедник, каким был св. Василий, и при том в жизни своей не любивший ничего недоконченного, оставил без всякой причины недоконченным изъяснение первого псалма и принялся за седьмой. Или после седьмого прямо приступил к изъяснению окончания четырнадцатого псалма. Непонятным представляется также, почему проповедник избирал одни псалмы и оставлял другие, например, после 1-го 7-й, после 7-го 14-й или почему после 28 изъяснял 29, после 44-го 45, а после 59 опустил шестьдесятый и перешел к шестьдесят первому? Все эти беседы и на начало, и на окончание псалмов, и на следующие без перерыва псалмы и с небольшими перерывами в порядке наводят на мысль, что св. Василий сказал на псалмы гораздо больше бесед, чем сколько их имеется теперь. Эта мысль еще более подтверждается, самым содержанием бесед на псалмы. Здесь прежде всего обращает на себя внимание взгляд св. Василия великого на псалмы, высказанный в беседе на первую часть первого псалма.

По мнению этого св. отца, книга псалмов представляет собою общую сокровищницу добрых учений, заключающихся в св. книгах. «Всякое писание богодухновенно и полезно есть, – говорит проповедник, – т.е. для того и написано Духом св., чтобы в нем, как в общей врачебнице душ, все мы, человеки, находили врачевство каждый от собственнаго недуга. Но иному учат пророки, иному бытописатели; в одном наставляет закон, а в другом – предложенное в виде приточнаго увещания: книга же псалмов объемлет в себе полезное из всех книг. Она пророчествует о будущем, приводит на память события, дает законы для жизни, предлагает правила для деятельности. Короче сказать, она есть общая сокровищница добрых учений и тщательно отыскивает, что каждому на пользу. Она врачует и застарелыя раны души, и недавно уязвленному подает скорое исцеление, и болезненное возставляет, и неповрежденное поддерживает; вообще же, сколько можно, истребляет страсти, какия в человеческой жизни под разными видами господствуют над душами. И при сем производит она в человеке какое-то тихое услаждение и удовольствие, которое делает разсудок целомудренным».

После этого проповедник показывает значение псалмов в деле религиозно-нравственного воспитания. «Дух св. знал, – говорит он, – что трудно вести род человеческий к добродетели и что, по склонности к удовольствию, мы нерадим о правом пути. Итак, что же делаем? К учениям примешиваем приятность сладкопения, чтобы вместе с усладительным и благозвучным для слуха принимали мы неприметным образом и то, что есть полезнаго в слове… На сей-то конец изобретены для нас сии стройныя песнопения псалмов, чтобы и дети возрастом или вообще невозмужавшие нравами, повидимому, только пели их, а в действительности обучали свои души. Это мудрое изобретение учителя, устроившаго, чтобы мы пели и вместе учились полезному. От сего и уроки лучше напечатаются в душах. Ибо с принуждением выучиваемое не остается в нас надолго; а что с удовольствием и приятностью принято, то в душах укореняется тверже. Едва ли кто из простолюдинов, особенно нерадивых, пойдет отсюда, удобно удержав в памяти апостольскую и пророческую заповедь; а стихи из псалмов и в домах поют и на торжищах возглашают. И если бы кто, как зверь, рассвирепел от гнева, как скоро усладится слух его псалмом, – пойдет прочь, немедленно укротив в себе свирепость души сладкопением. Чему же не научишься из псалмов? – спрашивает проповедник. – Не познаешь ли отсюда величие мужества, строгость справедливости, честность целомудрия, совершенство благоразумия, образ покаяния, меру терпения и всякое из благ, какое ни наименуешь? Здесь есть совершенное богословие, предречение о пришествии Христовом во плоти, угроза судом, надежда воскресения, страх наказания, обетования славы, откровения таинств. Все, как бы в великой и общей сокровищнице, собрано в книге псалмов, которые из многих музыкальных орудий пророк приспособил к так называемому псалтирю, давая тем разуметь, что в нем издает гласы благодать, подаваемая свыше – от Духа».

«Псалом – тишина душ, раздаятель мира; он утишает мятежные и волнующиеся помыслы; он смягчает раздражительность души и целомудривает невоздержность. Псалом – посредник дружбы, единение между далекими, примирение враждующих… Псалом убежище от демонов, вступление под защиту ангелов, оружие в ночных страхованиях, упокоение от дневных трудов, безопасность для младенцев, украшение в цветущем возрасте, утешение старцам, самое приличное убранство для жен. Псалом населяет пустыни, уцеломудривает торжища. Для нововступающих это начатки учения, для преспевающих – приращение ведения, для совершенных – утверждение; это голос Церкви. Он делает празднества светлыми; он производит печаль, яже по Бозе. Псалом – занятие ангелов, небесное сожительство, духовный фимиам».

После такого высокого взгляда на псалмы, какой имел на них св. Василий Великий, после такого важного, всеобъемлющего значения, какое придавал он им и в церковно-богослужебной области, и в религиозном и нравственном отношении как целого общества, так и каждого отдельного человека, трудно допустить, чтобы он не объяснял их вполне один за другим. Если мы не имеем бесед великого проповедника на все псалмы, то из тех, которые имеем, можем заключать об этом. И действительно в оставшихся беседах на псалмы мы видим, что в них объясняется не только каждый стих, но и каждое слово в стихе, подробнейшим образом. Быть не может, чтобы толкователь, объясняя подробнейшим образом стихи и слова псалмов, ничем особенно не замечательных, оставлял без всякого объяснения целые псалмы, из коих многие гораздо выше объясненных. Поэтому мы должны допустить, что великий проповедник предлагал своим слушателям беседы на все псалмы, но беседы эти не дошли до нас.

Прямое, положительное свидетельство об этом находим в самых беседах, напр. на первую часть первого псалма и на окончание четырнадцатого. Начав изъяснение первого псалма изображением достоинства псалмов вообще, св. Василий едва успел объяснить один первый стих, как заметил, что беседа вышла слишком длинною, что и ему трудно будет продолжать изъяснение, и слушателям – удержать в памяти сказанное. Прекращая беседу после изъяснения одного первого стиха, проповедник обещал восполнить недостающее в следующий раз; однако это окончание на вторую часть первого псалма не дошло до нас, хотя несомненно, что оно существовало. «Слово мое медлит на одном предмете, – говорил проповедник, – между тем примечаю, что обилие его превзошло должную меру, так что и вам нелегко соблюсти в памяти, если бы сказано было больше, и мне трудно продолжать служение слову, потому что по врожденной немощи недостает у меня голоса. Но хотя и не досказано то, о чем мы говорили; хотя, показав, что должно бегать зла, умолчал я о том, как усовершаться посредством добрых дел; впрочем, предложив настоящее благосклонному вниманию, обещаюсь, при помощи Божией, восполнить и недостающее, если только не наложено будет на меня совершенного молчания»¹³⁹. Молчание это не было наложено, а между тем окончания беседы мы не имеем, хотя имеем беседы на последующие псалмы 7, 14 и т. д. Беседа на окончание четырнадцатого псалма начальными словами своими ясно говорит о существовании другой беседы на начало этого псалма; но эта беседа тоже не дошла до нас. «Вчера беседовал я с вами, – говорит проповедник, – о четырнадцатом псалме, но время не позволило дойти до конца речи. Ныне являюсь, как признательный должник, чтобы отдать вам оставшийся долг»¹⁴⁰. Отсюда несомненно оказывается, что св. Василий в. изъяснял начало четырнадцатого псалма; но до нас дошло только окончание, т. е. 2-я беседа, а первая не дошла. Вообще же надобно заключить, что св. Василий великий сказал на псалмы гораздо более бесед, чем сколько мы их имеем¹⁴¹.

Беседы св. Василия в. на псалмы, также как и беседы на Шестоднев, были произнесены без предварительного составления их на бумаге. В одной из бесед, на псалом сто четырнадцатый, прямо говорится, что она была сказана без приготовления, ибо проповедник беседовал с слушателями на слова того псалма, который пет был ими при входе его во храм. Но и другие беседы носят не менее ясные признаки импровизации; так напр. первая беседа на первую половину первого псалма не окончена. Почему? Потому что проповедник предварительно не соображал, сколько и о чем следует сказать слушателям, и остановился очень долго на одном предисловии, на одной мысли о том, что должно бегать зла. Вследствие этого оказалось невозможным и для самого проповедника и для слушателей продолжать беседу, – первому препятствовала физическая немощь – сильное ослабление голоса, а последним – психическая – трудность удержать в памяти, если бы сказано было больше. Подобная несоразмерность и собственных сил и способностей слушателей с общим содержанием речи ясно указывают на то, что первая беседа, на первую половину первого псалма была сказана св. Василием в. без предварительного приготовления. Начальные слова беседы на окончание четырнадцатого псалма подтверждают тоже самое. Проповедник начал изъяснять четырнадцатый псалом, но время не дозволило дойти до окончания речи: это значит, что он не соизмерял предварительно содержания своей беседы с количеством времени, которое потребно было для произнесения ее. Остальные же беседы на псалмы, если и не содержат такого прямого указания на то, что они были сказаны проповедником без предварительного приготовления, во всяком случае и своим содержанием и своим объемом наводят читателя на те же мысли. В первом отношении не редко встречаем повторение мыслей, а во втором – слишком заметную разность в количестве содержания, или в объеме бесед. Так, напр., видим беседы один в девять страниц (Пс.59, 114), другие вдвое более от 18–21 (Пс.7, 28, 32) и даже втрое (Пс.33) от 23–31. Подобной несоразмерности, конечно, не могло бы быть, если бы проповедник первоначально излагал свои мысли на бумаге, а потом уже, по рассмотрении написанного, произносил с церковной кафедры.

По внешней форме беседы св. Василия в. на псалмы совершенно похожи на беседы его же на Шестоднев, – то есть представляют собой характер гомилии, простого объяснения слов св. писания в том самом порядке, в каком они стоят в св. тексте. Проповедник всегда начинает надписанием псалма или первыми его словами и оканчивает последними, посвящая каждому стиху его и даже слову столько внимания и изъяснения, сколько нужно для того, чтобы сделать доступным смысл его для слушателей.

Внутренний характер в беседах на псалмы – тот же, что и в беседах на Шестоднев, то есть проповедник главным образом имеет в виду назидание слушателей. Поэтому при каждом стихе псалма, если только он представляет повод, можно находить нравственный урок, выведенный из объяснения. Например, объясняя 2-й стих 33 псалма: благословлю Господа на всякое время проповедник напоминает обстоятельства, в которых находился Давид, когда изрек эти слова, указывает смысл их и затем делает применение к слушателям: «избежав от смерти (от Авимелеха) он как бы полагает для себя уставы жизни, чтобы ни одной минуты времени не оставлять без благословения, но при начале важных и неважных дел обращаться к Богу. Не стану думать, говорит он, будто бы что-либо делается моим старанием, или приключается по случайному стечению обстоятельств, но на всякое время благословлю Господа, не только при благоденствии, но и в несчастные времена жизни. Видишь, какова любовь Давида! Непрерывныя несчастия не ослабили его терпения, когда не только был изгнан из отечества, от родных, от домашних, лишен имущества, но даже по необходимости предан врагам и едва не растерзан ими. Не смотря на сие, не сказал: доколе будут продолжаться несчастия? Не пришел в нетерпение от непрерывных скорбей, ведая, яко скорбь терпение соделывает, терпение же искусство, искусство же упование. И действительно, скорби для хорошо приготовленных суть как бы укрепляющая пища и упражнение в борьбе, приближающие подвижника к отечеческой славе, когда укоряеми благословляем, хулими молим, утружденные благодарим, скорбные хвалимся скорбями. Стыдно для нас – в счастии благословлять, а в печальных и трудных обстоятельствах хранить молчание. Напротив того, тогда-то и должно более благодарить нам, знающим, что его же любит Господь, наказует, биет же всякаго сына, его же приемлет (Евр.12:6)».

Иногда ради этого назидания проповедник делает отступление от объяснения, о чем прямо и заявляет. Напр., объясняя слова 28 псалма: и в храме Его всякий глаголет славу, проповедник прежде всего обращается с обличением и назиданием к слушателям. «Да слышат слова псалма, – говорит он, – и да стыдятся те, которые предаются многоглаголанию. Что говорит псалом? Кто в храме Божием, тот не злословит и возвещает не суету, не что-либо исполненное срама; но в храме Его всякий глаголет славу. Здесь стоят святые ангелы и записывают твои слова, здесь сам Господь назирает расположение входящих. Молитва каждого открыта пред Богом; Ему открыто, кто по расположению, кто разумно просит небесного, кто только для вида, одними краями уст выговаривает слова, а сердце его далеко отстоит от Бога, кто хотя и молится, но просит здоровья телесного, плотского богатства, человеческой славы. Ни о чем подобном не должно молиться, как научает псалом; но в храме Его всякий глаголет славу. Небеса поведают славу Божию (Пс.18:8). Занятие ангелов – славословить Бога. Для всего небесного воинства одно дело – воссылать славу Создателю. Всякая тварь, и безмолвная, и вещающая, и премiрная, и земная, славит Создавшаго. А жалкие люди, оставив домы и стекшись в храмы, чтобы получить там некоторую пользу, не приклоняют слуха к словесам Божиим, не приходят в сознание своей природы. Не скорбят о том, что ими обладает грех, не скорбят, приводя себе на память грехи свои, не трепещут суда, но с улыбкою простирая друг к другу руки, дом молитвы делают местом длинных бесед, не внимая псалму, который свидетельствует и говорит, что в храме Божием всякий глаголет славу. А ты не только сам не глаголешь славы, но и другому служишь препятствием, обращая его внимание на себя, и своим шумом заглушая учение Духа. Смотри, вместо того, чтобы получить награду за славословие, не выйди отсюда осужденным вместе с хулящими имя Божие. У тебя есть псалом, пророчество, евангельские заповеди, апостольские проповеди. Пусть поет язык; пусть ум изыскивает смысл сказанного, чтобы воспеть тебе духом, воспеть же и умом. Бог не требует славы, но хочет, чтобы ты стал достоин прославления. Посему, еже сеет человек, тожде и пожнет (Гал.6:7). Посей славословие, чтобы пожать тебе венцы, и почести, и похвалы в царстве небесном. Сие не без пользы сказано мною в виде отступления на слова: во храме Его всякий глаголет славу; потому что есть люди, которые во храме Божием непрестанно пустословят, и без пользы ходят во храм. И хорошо еще если без пользы, а то со вредом»¹⁴².

Не говоря уже о псалмах, которые заключают в себе чисто нравственные истины, даже в тех случаях, когда текст псалма касается какой-нибудь исторического события, проповедник, после краткого объяснения его или только указания на него, направляет речь к тому, чтобы слушатели могли вынести побольше нравственных уроков, а не исторических или других каких теоретических сведений. Для этого он прибегает к разным толкованиям текста, отыскивая в нем, кроме прямого, буквального смысла еще другой – духовный; первый он называет историческим (стр. 226), чувственным (стр. 233) и вещественным (248), а последний – переносным (стр. 225, 260), духовным (стр. 248, 266), сокровенным (стр. 339), таинственным (стр. 234), церковным (стр. 235) и возвышенным (стр. 232). Например, объясняя надписание 28 псалма «Исхода скинии», проповедник говорит: «Что касается до смысла историческаго, то кажется, что священникам и левитам, по совершении ими своего дела, давалось повеление помнить, что́ они должны приготовить к служению. Ибо выходящих из скинии и оставляющих ее псалом учит, что им надлежит приготовить, и что иметь при себе, когда приидут в следующий раз, а именно принести сыны овни, славу и честь, славу имени Его, и знать, что нигде не подобает служить, как только во дворе Господнем и на месте святыни Его. Что же касается до нашего ума, который созерцает возвышенное и высоким, приличным Божию Писанию, разумением усвояет нам закон; то представляется нам следующее: здесь разумеется не овен, то есть мужеский пол овец, не скиния, то есть храмина, сооруженная из неодушевленнаго сего вещества, не исход из скинии, или удаление из храма, но сие тело, которое есть для нас скиния, как научил нас апостол (2Кор.5:4) и псалом (Пс.90:10). А исход из скинии есть отшествие из сей жизни, к которому писание советует нам приготовляться, чтобы принести в дар Господу то или другое; потому что здешнее делание служит напутствием к будущей жизни»¹⁴³. Или же, объясняя слова псалма: поклонитесь Господу во дворе святым Его, проповедник говорит, что поклонение должно быть совершаемо не вне церкви, но в самом дворе Божием, что прежде двором сим была иудейская синагога; но после того, как согрешили иудеи против Христа, двор их пуст, что у Господа есть собственный двор, кроме двора иудеев. «Посему надобно поклоняться Богу не вне святого двора сего, но находясь внутри его, чтобы, оставаясь вне и веселясь внешним, не потерять и права быть во дворе Господнем. Ибо многие по наружности стоят на молитве, но не суть во дворе, потому что мысль их носится там и здесь, и ум развлечен суетой забот. Но под двором в смысле более возвышенном можно еще разуметь небесную обитель»¹⁴⁴. Иногда смысл духовный, или переносный указывается после указания на смысл буквальный или исторический, а иногда последний, когда он слишком прост и очевиден, совсем опускается. В таком случае, чтобы не терять слов и времени на изъяснение понятного и самого по себе, проповедник прямо приступает к смыслу переносному, чтобы слушатель мог извлечь для себя больше назидания. Напр. слова 45 псалма: смятошася горы крепостию Его проповедник изъясняет так: «Можешь смысл сего изречения взять и в переносном значении, именуя горами тех, которые высоко думают о своем величии, а не знают крепости Божией, ставят себя выше Божия ведения и потом бывают побеждены посланниками Божиими, с силой и премудростью проповедующими слово премудрости, и, сознав свою нищету, устрашаются Господа и смиряются пред крепостию Его. Или, может быть, князи века сего и отцы гибнущей мудрости называются горами, приходящими в смятение от той крепости Христовой, какую Христос показал в крестном подвиге над имеющим державу смерти»¹⁴⁵. Или надписание 29 псалма: «Псалом песни, обновления дому Давидова». «Состав тела, – говорит проповедник, – в переносном смысле, есть псалтирь и орган, мусикийски настроенный для хвалебных песнопений Богу нашему; телесные же действия, совершаемые во славу Божию, когда под управлением благонастроеннаго ума, не допускаем ничего нестройнаго в движениях своих, составляют псалом; а что̀ соединено с выспренним созерцанием и богословием, то̀ есть песнь. Посему псалом – это музыкальная речь, когда по законам гармонии мерно ударяют в орган; а песнь – это стройный голос, выводимый гармонически и взятый отдельно от звуков органа. Так как здесь написано: псалом песни, то думаем, что в сих словах разумеется действие, сообразное с созерцанием. Но сей псалом песни, по надписанию, содержит в себе какую-то речь об обновлении дома. И кажется, что в смысле вещественном, псалом сей, петый под звуки псалтири, указывал на знаменитый храм, воздвигнутый во времена Соломона; а в смысле духовном, он означает воплощение Бога Слова; и надписание псалма указывает на обновление Его дома, новым и необыкновенным образом устроенного. Ибо находим, что многое возвещено от лица Господня. Или, может быть, под домом прилично будет разуметь созданную Христом Церковь, как и Павел в послании к Тимофею пишет: «да увеси, како подобает в дому Божию жить, яже есть церковь Бога жива» (1Тим.3:15). Под обновлением же церкви должно разуметь обновление ума, совершаемое Духом св. в каждом из восполняющих тело Церкви Христовой»¹⁴⁶. Замечательно, что св. Василий Великий, допуская в одном и том же месте св. Писания несколько смыслов, или изъясняя его применительно к событиям церкви ветхозаветной и новозаветной, не делает никакого насилия ни прямому смыслу слов Писания, ни даже слушателю. По отношению к первому он соблюдает особенную осторожность, стараясь придать своему указанию на соответствие между словами ветхозаветного писания и новозаветными событиями характер личного, частного мнения. Поэтому почти всегда сопровождает такие указания выражениями: кажется, может быть, я думаю и пр. Такая осторожность является у него, с одной стороны, вследствие глубокого смирения, по которому он не придавал особенной важности своим толкованиям св. писания, с другой – служит доказательством и следствием глубокого понимания им дела. Он так высоко поставлял, ценил истину и так благоговел пред нею, что опасался даже в передаче ее слушателям сделать ей какое-нибудь насилие толкованием не вполне верным. При этом надобно заметить еще и то, что великий проповедник, объясняя слова писания не только в смысле прямом, буквальном, но и переносном, или как он не редко выражается, – высшем, духовном, не оставляет своего слушателя в недоумении, почему именно он должен думать так, а не иначе, а всегда указывает основание для своей мысли, или в словах св. писания Нового Завета, во взгляде на этот предмет самого И. Христа и апостолов, или в соответствии слов и событий новозаветных ветхозаветным. Такой метод толкования св. писания, открываемый в изъяснительных беседах св. Василия Великого, справедливо признаётся самым верным и самым безопасным. Держась его, можно избежать двух крайностей в толковании – совершенного отрицания таинственного смысла в св. писании и наоборот открытия, признания этого смысла везде, во всех словах св. писания. Православная герменевтика усвоила себе именно метод св. Василия, она ищет и находит таинственный смысл в св. писании там, где он есть, где он указывается новозаветными свящ. писателями, словами апостолов или самого И. Христа. Этот метод толкования св. Василием книги псалмов составляет, между прочим, заметно выдающуюся особенность, отличительную черту бесед его на псалмы сравнительно с беседами на Шестоднев. В беседах на Шестоднев он держится одного прямого, буквального смысла и сильно восстает против толкований иносказательных, говоря, что понимать иначе, как написано, значит ставить себя премудрее словес Духа; в беседах же на псалмы он нередко прибегает к другому способу толкования. Такое отношение к св. писанию в разных его частях зависело не столько от воли толкователя, но и от самого характера частей писания. Историческая часть его требовала именно объяснения в прямом, буквальном смысле; иначе, при иносказательном толковании, исторические лица и события могли превратиться в аллегорические образы, и самая история оказалась бы назидательным рассказом, потеряв свой существенный характер. Что же касается учительной части св. писания, куда входит и книга псалмов, то здесь толкование в одном буквальном смысле было бы крайностью, односторонностью, и также лишило бы эту свящ. книгу ее существенного характера, если не вполне, то несомненно отчасти. В числе псалмов, составляющих псалтирь, есть немало таких, которые понимались самим И. Христом и апостолами, как пророчественные, прообразовательные. Места из них приводятся в новозаветных писаниях как доказательства того, что события церкви Христовой и жизни ее Основателя были исполнением предсказанного в Ветхом Завете. Объясняя подобные псалмы, включающие в себе пророчества о новозаветных событиях, св. Василий Великий главным образом настаивает на соответствии между теми и другими. Такова напр. беседа его на псалом 44, где он доказывает, что слова псалма вполне приложимы к И. Христу.

При изъяснении псалмов св. Василий следует тому порядку, какой указывается текстом псалма, т.е. начинает беседу объяснением первых стихов и оканчивает последними, останавливаясь не только на каждом стихе, но даже на каждом слове стиха. Это мы уже отчасти видели на приведенных примерах из разных бесед его на псалмы; в некоторых же случаях он прямо говорит об этом. Напр. изъясняя двадцать восьмой псалом, проповедник замечает, что псалом имеет два надписания – одно общее – псалом Давиду, а другое – частное – Исхода скинии, и затем, определяя значение их, говорит: «разберем, что́ такое исход, и что́ такое скиния, чтобы можно нам было войти в намерение псалма»¹⁴⁷. Или же перед объяснением псалма сорок пятого: «Псалом сказывается о тайных, т.е. о неизреченном и сокровенном втайне. Разобрав же порознь речения псалма, узнаешь и сокровенный смысл его и то, что не всякому можно простирать взор в Божественныя тайны»¹⁴⁸. Иногда для более точного определения смысла тех слов, с которыми в разных местах св. писания соединяются различные понятия, проповедник разбирает каждое из них и из сопоставления всех значений выводит то, какое заключается в изъясняемом месте псалма. Напр. при объяснении стиха седьмого псалма: Господь судит людем, проповедник говорит: «во многих местах писания употребляется слово о суде, как весьма необходимое и многовнушающее при обучении благочестию уверовавших в Бога чрез И. Христа. поскольку же слово предлагается различно, то оно представляется несколько слитным для тех, которые не делают точного различения в значениях». После этого приводит из разных мест св. Писания тексты, в которых употреблено слово судить…

«Слово судить, – продолжает он, – берется в писании иногда в значении: испытывать, а иногда в значении осуждать. Так, в значении испытывать, в словах: суди ми Господи, яко аз незлобою моею ходих, ибо здесь пророк присовокупляет: искуси мя Господи, и испытай мя (Пс.25:1–2). И в значении: осуждать, в словах: аще бехом себе судили, не быхом осуждени были (1Кор.11:31). Но слово: судить имеет и иное значение, в котором Господь говорит: Царица южская возстанет на суд, и осудит род сей (Мф.12:42). О тех, которые отвращаются божественнаго учения, не радят о чистоте правов и совершенно отвергли вразумляющия учения мудрости, Господь говорит, что они, по сравнению и сличению их с современниками, показавшими отличную ревность к добру, понесут тягчайшее осуждение за неисполненное ими. А я думаю, что не все, облеченные в сие земное тело, одинаково будут судимы Праведным Судиею, потому что весьма различныя внешния обстоятельства, встречающияся с каждым из нас, сделают, что и суд над каждым будет различен»¹⁴⁹.

Кроме того, для более полного объяснения известного стиха псалма, переводимого различно разными толковниками, св. Василий, так же как и в беседах на Шестоднев, сопоставляет эти переводы (семидесяти, Аквилы, Феодотиона и Симмаха) и примиряет их, так что слушатель не встретит никакого затруднения в понимании этого стиха, какой бы список перевода ни пришлось ему иметь в руках, или слышать от кого-либо (см. напр. объяснение Пс.59:10: Моав коноб упования моего, или, как другой толковник говорит, коноб омовения; или – коноб беззаботности).

Кроме чудотворных икон Пресвятой Богородицы, празднуемых всею Русской Церковью и некоторых, почитаемых в Киеве, о которых мы сказали в предыдущей статье, есть еще много икон, чтимых Русской Церковью в разных местах нашего обширного отечества. Замечательнейшие из них следующие:

Января 11-го. Явление чудотворной иконы Пресв. Богородицы Елецкой. Она явилась в 1060 году и находится теперь в городе Ельце, Орловской губернии в соборной церкви Смоленской Богоматери. Того же числа празднуется явление чудотворной иконы египетской, которая явилась в 1060 году; но где она – нам неизвестно.

21 янв. Явление чудотворной иконы Ватопедской. Эта икона находится в Афонском Ватопедском монастыре, при великом Благовещенском храме, в особом приделе над хорами.

5 февраля празднество чудотворной иконе Елецкой черниговской. Эта святая икона явилась в 1060 году и находится в Успенском Елецком монастыре, Черниговской епархии. Того же числа совершается празднество в Москве, в церкви Рождества Христова, что в Палашах (на Тверской) чудотворной иконе Пресв. Богородицы Далматской, именуемой «взыскание погибших».

26-го. Явление чудотворной иконы Пресв. Богородицы Сокольской. Эта святая икона явилась в 1172 году и находится в сокольском (?) монастыре полтавской епархии.

29-го. Явление иконы Пресв. Богородицы Девпетерувской в 1392 году. Где эта святая икона теперь – не имеем сведений.

Марта 6-го. Явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Ченстоховской. Когда явилась эта святая икона – неизвестно, но по взятии русскими крепости Ченстохов в 1813 году, она перенесена в С.-Петербург, в Казанский собор и стоит там в приделе во имя Рождества Пресв. Богородицы.

Марта 19-го празднуется явление чудотворного образа Пресв. Богородицы «Умиления» в 1103 году, в городе Смоленске, где эта икона находится и теперь.

31 марта. Явление чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Иверской. Список с подлинной св. иконы, находящейся в Иверском афонском монастыре, принесен в Москву в 17 столетии и находится у воскресенских ворот.

12 апреля совершается празднество иконе Пресв. Богородицы Муромской, установленное в 1816 году, по указу свят. правительствующего Синода. Эта св. икона перенесена из Мурома в Рязань св. Василием, епископом муромским и рязанским, и находится в соборной Христорождественской церкви.

14 апр. явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Виленской в 1341 году. Эта св. икона находится в Вильне на городских воротах.

16 апр. празднество чуд. иконе Пресв. Богородицы Ильинской-черниговской, писанной в 1658 году иноком Геннадием. Подлинник иконы в Чернигове, в Троицком Ильинском монастыре, а список с нее в Москве, в церкви св. 12 апостолов в синодальном доме.

18 апреля празднование чудотворной иконе Максимовской. Она писана в 1299 году и находится теперь в Владимирском кафедральном соборе.

24 апр. явление чудотворной иконы Пресв. Богородицы Молченской в 1635 году. Празднование ей совершается в этот день в молченской Софрониевой пустыне, где она находится.

Мая 2-го явление иконы Пресв. Богородицы Путивльской в 1238 году. Икона эта находится в Путивльском печерском монастыре (курской епархии).

Мая 7-го явление чудотворной иконы Пресв. Богородицы Жировской. Эта св. икона, явленная в конце 12 века, находится в местечке Жировцах литовской епархии.

21 мая празднество чудотворной иконе Пресв. Богородицы Оранской, явившейся в 1629 году. На месте явления этой св. иконы построен оранский монастырь в нижегородской епархии. В этом, теперь заштатном монастыре, и находится св. икона.

Июня 6-го празднество чудотворной иконе Пресв. Богородицы Пименовской. Эту св. икону принёс из Константинополя в Россию московский митрополит Пимен в конце XIV столетия. Она находится в московском Благовещенском соборе.

Июня 18-го празднование чудотворной иконе Пресв. Богородицы Боголюбской, установленное в память избавления в 1771 году города Владимира и его окрестностей от моровой язвы. Она находится в Боголюбском мужском монастыре в одиннадцати верстах от Владимира.

Июня 26-го праздник чудотворной иконе Пресв. Богородицы Седмиезерской, принесенной в седмиезерскую пустынь иноком Евфимием. Праздник установлен в царствование Алексея Михайловича, в память избавления Казани от моровой язвы в 1654 году. Икона эта с тех пор ежегодно 26 июня приносится из седмиезерской пустыни в Казань и остается там в продолжении месяца. В 1791 году жители Казани, по обнесении седмиезерской иконы вокруг города, избавились от чумы. Того же числа праздник чудотворной иконы Пресв. Богородицы Лидской. Эта святая икона списана была с чудотворного образа, явившегося в Лидде, для св. Германа патриарха константинопольского.

28 июня празднование иконе Пресв. Богородицы Троеручицы. Подлинная икона находится в афонском монастыре Хиландаре, а список с нее, принесенный в Россию иеромонахом Симеоном в 1661 году, находится в белобережской пустыни (орловской епархии, в 15-ти верстах от Брянска).

Июля 2-го празднование чудотворной иконе Пресв. Богородицы Федотьевской, установленное в память избавления Рязани от нашествия запорожских черкесов в 1618 году. Эта св. икона явилась в 1487 году в селе Федотьеве. Теперь она в рязанском кафедральном соборе.

7 июля воспоминание явления чудотворной иконы Пресв. Богородицы Абалацкой, бывшего в 1636 году.

8 июля явление чудотворной иконы Пресв. Богородицы Оковицкой в 1539 году. Эта св. икона находится в г. Ржеве (тверской епархии). Того же числа празднество чуд. иконе Пресв. Богородицы Устюжской. Оно установлено в 1290 году, в воспоминание славного чуда, бывшего в том году от св. иконы. Подлинная икона в Москве, в Успенском соборе, а в Великом Устюге (Вологодской епархии) только список с нее.

9 июля явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Колоченской в 1413 году, при великом князе Василии Дмитриевиче. Можайский князь Андрей Дмитриевич основал монастырь на месте явления иконы.

Того же числа местно празднуется явление чудотворного образа Пресв. Богородицы Кипрской в 392 году. Икона очень древняя, она находится в Московском Успенском соборе у левого столба в особом киоте.

10 июля празднество чуд. иконе Пресв. Богородицы Коневской. Она принесена в Россию с Афонской горы преп. Арсением Коневским чудотворцем в 1393 году и находится в Санкт-Петербургской епархии в Коневском монастыре, на острове Ладожского озера.

11 июля праздник иконе Пресв. Богородицы Ржевской, явившейся в 1539 году. Эта св. икона находится теперь в Москве у Пречистенских ворот.

16 июля празднество чудотворной иконе Пресв. Богородицы Псковской. Она явилась в 1420 году в чирской волости, но оттуда перенесена в Псков при великом князе Василии Дмитриевиче, при псковском князе Феодоре Александровиче и при архиепископе новгородском и псковском Симеоне. Чествуется эта икона в воспоминание великих чудес, бывших от нее во время морового поветрия.

17 июля праздник чудотв. иконе Пресв. Богородицы Святогорской, явившейся в 1569 году. Эта икона в Святогорской обители (Псковской епархии).

28 июля празднество чуд. иконам: 1) Игрицкой, явившейся в 1624 году и находящейся в Костромской епархии в Игрицком монастыре, в 15 верстах от Костромы; 2) Югской, принесенной из псково-печерского монастыря старцем Дорофеем в югскую пустынь в 1615 году (ярославской епархии); 3) Шуйской, находящейся в соборной шуйской воскресенской церкви. Праздник установлен в 1654 году, в воспоминание избавления города Шуи от моровой язвы.

Августа 13-го празднование чуд. иконе Пресв. Богородицы Страстной. Она перенесена в Москву из Нижегородской губернии села Палец в 1641 году. Праздник установлен по повелению Михаила Федоровича и по благословению патриарха Иосифа.

Авг. 15-го праздник чуд. иконе Пресв. Богородицы Семигородской, установленный в память чуда, бывшего от этой святой иконы в 1593 году. Она писана преподобным Дионисием, глушицким чудотворцем.

Того же числа в псково-печерском монастыре совершается празднество в честь чудотворной иконы Пресв. Богородицы Псково-печерской, явившейся в 1427 году. Праздник установлен в память великих чудес, бывших от этой св. иконы в 1523 году.

Того же числа установлен праздник в Дивногорском успенском монастыре (воронежской губернии) в честь чудотворной иконы Пресв. Богородицы, именуемой Сицилийскою. Икона эта древняя; по преданию, она принесена в Дивногорскую пустыню из бывшей некогда православной страны Сицилийской первыми отшельниками – Ксенофонтом и Иоасафом. Чудотворная икона эта находится в успенской монастырской церкви, но с 29 августа по 29 октября имеет пребывание в г. Острожске, куда она ежегодно износится на два месяца – в то самое время, когда в первый раз была взята острогожскими жителями по случаю холеры, бывшей в 1847 году, и когда город чудесным образом был избавлен от этой губительной болезни по молитвам и заступлению Царицы Небесной.

17 авг. явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Свенской в 1288 году. Князь Роман Михайлович Черниговский, получивший прозрение от слепоты пред этой чудотворной иконой, устроил в честь ее свенский печерский монастырь (в орловской епархии).

24 авг. праздник чуд. иконе Пресв. Богородицы Петровской. Эта св. икона писана св. Петром митрополитом и принесена им в Москву в 1325 году. Она находится в Успенском соборе.

1 сентября праздник чуд. иконе Пресв. Богородицы Миасинской. При греческом императоре Льве Исаврянине, миасинская икона Богоматери брошена была иконоборцами в озеро, но в царствование Михаила и Феодоры, по восстановлении иконопочитания, в 856 году явилась на поверхности воды, не потерпев никакого вреда. В память этого явления св. иконы, установлено тогда же празднество в честь и славу Божией Матери.

2 сент. праздник чудотв. иконе Пресв. Богородицы Калужской. Установлен в память избавления при помощи Богоматери города Калуги от моровой язвы в 1771 году. Эта св. икона находится в сел. Калуженке.

8 сент. праздник Пресв. Богородицы Исааковской, явившейся в 1659 году. Эта икона находится в заштатной Исааковской пустыни (ярославск. епархии).

Того же числа празднуют местно: 1) иконе Пресв. Богородицы Домницкой, явившейся в 1696 году; 2) чудотв. иконе Пресв. Богородицы Сямской, явившейся в 1524 году (в вологодской епархии); 3) чудотворной иконе Почаевской. Эта св. икона привезена в Почаев в 1537 году греческим митрополитом Неофитом. Она в чрезвычайном уважении всех православных христиан и даже католиков, потому что от нее и теперь подаются исцеления от самых трудных болезней; 4) явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Курской-Коренской в 1295 году. Эта св. икона находится в архиерейском доме, в Знаменском монастыре города Курска. Праздник ей совершается и 27 ноября.

16 сент. явление чуд. иконы Пресв. Богородицы: Призри на смирение. Икона явилась в 1420 году на озере Каменном и оттуда принесена в Псков, где находится и теперь.

17 сент. явление иконы Пресв. Богородицы, Цареградской в 1071 году.

23 сент. явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Словенской в 1635 году (в Костромской епархии).

24 сент. явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Мирожской в 1198 году. Праздник установлен в 1567 году, в память избавления исковитян от моровой язвы.

Октября 1-го празднество чуд. иконе Пресв. Богородицы Псково-Покровской, установленное в 1352 году, в память избавления Пскова от моровой язвы. За тем празднуется этой иконе того же числа в воспоминание избавления Пскова в 1581 году от осады польского короля Стефана Батория. Подлинная икона в Пскове в Покровской церкви, а список с нее в Московском Успенском соборе в приделе св. ап. Петра и Павла.

7-го окт. праздник чуд. образу Псково-Печерской Пресв. Богородицы, установленный в память избавления Пскова от нашествия французов в 1812 году. В этот праздник совершается с чудотворною иконою крестный ход вокруг города.

9 окт. явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Корсунской в 989 году. Икона эта принесена в Россию в 1239 году супругою великого князя Александра Невского и находится в городе Торопце.

12 октября праздник чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Иерусалимской; она принесена из Иерусалима в Константинополь в 453 году, а оттуда в 898 году прислана в дар св. Владимиру. Владимир дал эту икону Новгородцам по обращении их в христианскую веру, а царь Иоанн Васильевич Грозный велел перенести эту св. икону в Москву. Во время нашествия французов эта св. икона похищена из Успенского собора, и на место ее поставлен список ее, взятый из церкви Рождества Пресвятой Богородицы, что на Сенях.

12-го окт. явление чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Руденской в 1687 году. Она находится в могилевской епархии, в местечке Рудне.

Того же числа праздник чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Калужской. Установлен при Императоре Александре I-м по благословению св. Синода, в память избавления Калуги от нашествия французов в 1812 году. В этот день с св. иконою совершается крестный ход вокруг города Калуги.

Того же числа праздник в честь чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Филермской, присланной Императору Павлу I-му с острова Мальты. Эта икона в гатчинской придворной церкви.

14 окт. явление чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Яхромской в 1482 году. Эта икона в Космином монастыре, владимирской епархии.

24 окт. праздник чудотворной иконы Пресвятой Богородицы всех скорбящих радости, явившейся в 1688 году. Икона эта в Москве, на Ордынке, в церкви Преображения Господня.

Ноября 27-го празднование чудотворной иконы Пресвятой Богородицы Знамение-новгородской. Установлено в память славного чуда от этой иконы, бывшего в Новгороде в 1170 году. Икона эта в новгородском соборе.

Декабря 3-го явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Пахромской в 1472 году.

20 дек. явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Новгородсеверской в 1301 год25 декабря явление чуд. иконы Пресв. Богородицы Барловской в 1392 году. Эта икона в московском благовещенском соборе.

Мы исчислили только такие чудотворные иконы Пресв. Богородицы, о которых имеем сведения, когда они явились и когда установлены в честь их празднества. Но много есть еще в православной Русской земле чудотворных икон, местно-чтимых. Иконы эти известны нам только по имени, но неизвестны нам ни дни их празднеств, ни время явления их.

Для нашей цели впрочем достаточно и тех сведений о чудотворных иконах Пресвятой Богородицы, чтимых православной Русской церковью, какие мы представили нашим читателям в настоящем исследовании. Из этих сведений с очевидностью можно сделать такие выводы:

1) Чествование святых икон Пресв. Богородицы не есть новшество. Их чтила св. церковь православная от первых веков христианства. Доказательством служат праздники в честь чудотворных икон Богородицы, писанных св. евангелистом Лукою, также – иерусалимской, египетской, миасинской, кипрской, иверской, живоносного источника, цареградской, ватопедской, и других. А что чтила и чтит св. церковь от времен апостольских и доселе, то должно быть чтимо и теперь, как освященное многовековым и всеобщим почитанием.

2) Праздники, совершаемые в честь чудотворных икон Пресв. Богородицы всею русской церковью в известные дни, служат неоспоримым историческим доказательством явлений этих икон в известные дни и в определенной местности, сопровождавшихся чудотворениями.

3) И местно чтимые чудотворные иконы Пресвятой Богородицы имеют каждая свою историю и почитаются как в дни явлений их, так и в дни особых чудотворений от них.

4) К чествованию чудотворных икон Богоматери русский народ преимущественно возбуждается тем, что через них и от них видит, так сказать, осязательное свидетельство покрова Пресв. Богородицы над Россией. По молитвам русского народа пред иконами, Пресв. Богородица избавляла нас от мора, огня, меча и нашествия иноплеменников, короче, покрывала нас от всякого зла.

Да и что противного христианской вере может придумать в оправдание зловерия, отвергающего почитание св. икон вообще, и в частности честных икон Богоматери, какая бы то ни была секта иконоборцев? Сберегаются же и хранятся с почетом в домах портреты предков и благодетелей. Но им, как людям обыкновенным, воздается человеческая почесть, а иконам Божией Матери подобает высшее почитание, как изображениям честнейших херувимов и славнейших без сравнения серафимов. Пусть не говорят лжеверы, что они не хотят кланяться дереву, полотну и краске, как Богу. И мы православные поклонники святых икон чествуем не дерево, не полотно, не краску, но силу Божию, являемую при святых иконах по благодатным молитвам изображенных на иконах святых. И если какой святой, то святейшей Богоматери принадлежит предстательство христиан непостыдное, как усердной молитвеннице пред Богом о душах наших.

Мы, благоверные чтители честных икон вообще и в особенности икон Пресв. Богородицы, «не умолчим никогда силы Твоя глаголати недостойнии, аще бы Ты не предстояла молящи, кто бы нас избавил от толиких бед, кто же бы сохранил доныне свободны? Не отступим, Владычице, от Тебе, Твоя бо рабы спасаеши присно от всяких лютых».

К. Думитрашков

Предаст брат брата на смерть, и отец чадо, и востанут чада на родители и убиют их (Мф.10:21).

К несчастью, и такие страшные проявления злобы человеческой возможны в истории человечества!

К большему несчастью, такие страшные проявления этой злобы не случайно только повторяются в истории и не в единичных примерах, а поражают собою целые поколения народов, переходя из рода в род, нередко от одного столетия к другому – следующему, со всеми ужасами всецелого нравственного омрачения и нераскаянного ожесточения слабого сердца человеческого.

В одно из таких мрачных, ужасных времен, именно во время десятого гонения на христиан от язычников, при начале 4 века, приняла мученический венец прославляемая ныне нами св. великомуч. Варвара. Единственная дочь богатых знаменитых родителей, украшенная всеми дарами природы, юная, но мудрая, с возвышенным взглядом на окружающий ее мiр и на Творца мiра, она, по роду и родителям своим язычница, как скоро услышала проповедь евангельскую, всецело прониклась непререкаемой истинностью единой св. спасительной веры Христовой, и, непоколебимо утвердившись в ее исповедании, решилась не только сама просветиться св. крещением, а с собою просветить, через него, и всех присных своих.

Что же встретило мудрую Варвару на пути ее возвышенных стремлений, спасительных желаний? – Страшные гонения, лютые истязания, наконец – мученическая смерть! – И от кого же? – От руки родного отца.

Если бы зависело от нашей воли, нужно было бы совсем заградить слух от слышания таких страшных проявлений злобы человеческой; по крайней мере, желательно было бы встречаться с ними как можно реже. И – они не исключение, не редкость в истории человечества!

Но мы привыкли утешаться мыслью, что такие ужасные проявления живущего в человеке греха, по времени, слишком отдалены от нас – были когда-то еще в глубокой древности – при начальном распространении христианства и в мрачные времена средних веков, и что на страже нашего времени неусыпно стоит широко развившийся ум человеческий, с широко развитою им наукою, со всевозможными искусствами, художествами, и что этот могучий двигатель по пути всяких совершенствований не только спешит отдалить от нас всякие нравственные и общественные ужасы, а и довести род человевеческий до такого счастливого состояния, чтобы никакое подобное зло даже не посмело приблизиться к нему!

Только что ж?! Среди столь самоуверенных возгласов и при таких великолепных ожиданиях, в самой Европе у нас, в самом т.е. средоточии умственного развития и всяких преуспеяний ума человеческого, и в наши именно дни нашего пресловутого 19 века, раздается страшный вопль, вопль целых тысяч, десятков тысяч жертв – истязанных, измученных, поруганных самым унизительным, позорным образом, преданных на самую лютейшую смерть в огне, в воде, в самой земле, на древах, на крестах. Неповинная кровь пролилась целыми потоками; не было пощады ни старому, ни малому, ни юности, ни невинности. Мучеников сажали на острие колов, зарывали живыми в землю; жгли на медленном огне, пригвождали деревянными гвоздями к земле, распинали на кресте, просверливая им языки, раздробляя челюсти, снимая с живых кожу. У грудных младенцев отрывали руки, ноги, растерзывали внутренности, выдавливая глаза – на глазах их родителей. И родители сами умерщвляли детей своих, чтоб не видеть их лютых мук, неистовых истязаний от зверских мучителей, заглушивших в душе своей всякое чувство, всякое достоинство человеческое! – И участь переживших это варварское избиение не лучше избиенных: истерзанные, поруганные, униженные до крайней степени уничижения, они, как живые мертвецы, день и ночь бродят среди своих родных непогребенных мертвецов, без пищи, без крова, среди всех бурь и непогод: им негде главы преклонить, не с кем горя разделить! Им негде даже и помолиться: их храмы разрушены, их алтари осквернены, святыня поругана! Они и не могут, как должно, помолиться: их священники в темницах, или во гробах; а сладчайшее имя Господа Иисуса поносится и хулится от варваров!¹⁵¹

Кто же эти уничиженные, поруганные, живые мертвецы среди непогребенных мертвецов? – Это юнейшие братья в среде великих и мощных братьев – народов европейских, распростерших свою крепкую власть над народами всех частей света, управляющих судьбами всего политического мiра, пред которыми дикий монгол, свирепый турок невольно смиряется, не смея больше, как бывало прежде, рассылать своих орд по вселенной, для опустошения ее. И – эти старейшие, сильнейшие братья попускают варварам уничижать, мучить, предавать поносившей смерти юнейших братьев своих! И предаст брат брата на смерть.

Кто эти истязанные, заживо сожженные, живыми в земле погребенные страдальцы? – Это дети великой семьи христианской, воспитанные в законе Господа нашего И. Христа, вскормленные пречистым божественным телом и животворящей божественной кровью Его. И – западные христиане позволяют диким пришельцам Азии терзать, варварски убивать их! И глава западных христиан, вместе с одним из главнейших народов запада, подает руку дружества азиатским варварам, не благословляя, в то же самое время, никаких пожертвований и приношений на спасение погибающих христиан востока¹⁵². И предаст отец чада на смерть.

Кто эти избиенные, которых кровь пролилась потоками, обогревшими горы, долы, св. храмы, свящ. алтари? – Они члены св. восточной церкви Христовой – матери всех церквей христианских, неизменно верные ее подвигоположники, мужественно проливавшие и проливающие кровь за ее свящ. права, за святейшее имя Христово, – подвигоположники, неустанно решающие многовековую борьбу креста Христова с полумесяцем Магомета. И западные христиане не только не поддерживают их, не только равнодушно смотрят на позорный плен св. Софии в церкви константинопольской, святейшего Гроба Господня в церкви иерусалимской, а и не стыдятся поддерживать этот плен в руках неверных варваров и не боятся Бога – подрывать последние жизненные силы этих вековых страдалиц – церквей восточных! И возстанут чада на родителей и убиют их.

Как мы – православные сыны и дщери богохранимой России – счастливы, что не причисляемся к сонму тех народов, которые, рано ли, поздно ли, должны будут сознать, что неповинно-пролитая кровь неповинно-избиенного народа славянского на них и на чадах их! Неизглаголанно мы счастливы, что эта пролитая братская кровь не будет вопиять на нас на небо об отмщении – не взыщется от рук наших!

Наш добрый, великодушный Монарх, с самого начала кровавых событий в славянских землях, обратил свою царственную отеческую заботливость на облегчение участи страждущих братий наших. В нашем богохранимом отечестве нашлись целые тысячи добровольных ратоборцев за св. веру, за попранные свящ. права человечества. От жертв на спасение погибающих наших братий никто в нашей великой семье не отказывался – ни стар, ни млад, ни богатый, ни убогий: каждый нес и несет свои лепты на спасение славян – большие и малые кто сколько мог и может; самые дети просились быть и были участниками в этой нашей всеобщей братско-христианской жертве! А когда в Москве, в свящ. ее кремле, раздались царственные непреложные слова венценосного Помазанника Божия:¹⁵³ «Я имею твердое намерение действовать, при нынешних обстоятельствах, самостоятельно, и уверен, что вся Россия отзовется на Мой призыв, когда Я сочту это нужным и честь России того потребует», – от таких решительных царственных слов подвиглась вся Россия, и теперь, со всех необъятных ее концев, несутся к подножию царского престола обеты и мольбы – взять всё и всех, чтоб всех, вместе с христолюбивым воинством, вести на диких мучителей несчастныхъ братий наших и на исконных врагов святейшего имени Христова!

Такова Россия пред лицем готовых совершиться чрезвычайных міровых событий нашего времени! Таков дух – ее одушевляющий, оживотворяющий, неудержимо на подвиг движущий, – дух свящ. братской любви христианской, дух св. нашей веры, нашего – св. несокрушимого православия! – Такова, благодарение Господу, Россия была и прежде во все дни великих испытаний и чрезвычайных событий в исторической ее жизни: и в 1612 г., и в 1812 г., и в другие знаменательные времена ее тысячелетнего существования. – Такова, Бог даст, она пребудет и всегда, если навсегда сохранит в себе дух православия неизменным.

О, да будет же этот живоносный, спасительный дух православный у нас всегда жив и ничем не поколебим!

А ты, крепкая подвигоположница за св. веру православную, св. великомученица Варвара, буди нашею руководительницею и помощницею в сохранении нами св. православия. Тебе, Господу соизволившему, угодно было, чтоб нетленные твои останки, вместо прежнего твоего отечества, почивали в нашем православном отечестве, и ты имеешь дерзновение ко Господу – отгонять от людей всякие тлетворные и губительные язвы: явись же милостива к твоему новому отечеству – отгоняй от нас тлетворные язвы не только телесные, а и духовные и душевные, и помогай нам, чтобы св. православие было у нас твердо, незыблемо, непоколебимо, сохранно во веки веков. Аминь.

4 декабр. 1876 г.

Пр. Николай Оглоблин

Церковно-богослужебные песни носят весьма разнообразные названия; но как ни разнообразны эти названия, их можно подвести под следующие классы: одни указывают на те места свящ. Писания, с которыми соединяется пение христианских песней; другие – на содержание церковно-богослужебных песней; третьи на объем их; четвертые – на состав, поэтический размер и образ пения; пятые – на положение поющих и слушающих; шестые – на время пения их при богослужении. Названия церковно-богослужебных песней, относящиеся к первой группе, ясны сами по себе. Так: благословенны – называются тропари, перед которыми поется 12 стихов из Пс.118: «Благословен еси, Господи, научи мя оправданиям Твоим»; блаженны – тропари, перед которыми поются стихи о блаженствах из Мф.5; непорочны – это все стихи из Пс.118, которые поются в Великую Субботу; хвалитны – стихи из Пс.148, 149, 150. Столь же понятны и те названия церковно-богослужебных песней, которые указывают на содержание их, как-то: троичны – песни, заключающие в себе прославление Пресвятой Троицы и учение о Ней; воскресны – песни во славу Воскресения Христа; крестовоскресны – в которых воспеваются крестные страдания и вместе воскресение Господа; Богородичны – в честь Божией Матери; кресто-богородичны – в них изображается скорбь Божией Матери о крестной смерти Сына Ее; догматики – Богородичные песни, названные так св. Дамаскиным потому, что в них с похвалой Богородицы соединяется учение догматическое о лице И. Христа; покаянные и умилительные – содержащие в себе исповедание грехов пред Богом и сердечное сокрушение о них; мертвенные – содержащие молитвы об упокоении умерших; светильны – песни, так названные потому, что содержат в себе молитвы об озарении души светом свыше и др. Далеко не так понятны другие названия церковно-богослужебных песен – названия, указывающие на объем их, на состав, поэтический размер и образ пения, на положение поющих и слушающих, на время пения их при богослужении. Почему мы считаем не излишним сказать несколько слов в объяснение малопонятных названий церковно-богослужебных песен, сопровождая свои объяснения, где нужно, историческими замечаниями.

К названиям церковно-богослужебных песен, указывающим на объем их, относят следующие: кондаки и икосы. Первым творцом кондаков признаётся св. Роман Сладкопевец, живший во второй половине V века. Свои кондаки св. Роман составлял на основании жизнеописаний святых и других памятников. Жизнеописания святых и мученические акты обыкновенно читались при богослужении во дни памяти святых мучеников (чит. 56 пр. Карфаг. собора). Но после того, как св. Роман составил свои кондаки на основании жизнеописаний святых, последние стали мало-помалу заменяться первыми, как более краткими. Так как кондаки св. Романа кратко передавали то, что заключалось в жизнеописаниях святых, то отсюда они и получили свое название. Кондак, по словопроизводству от κοντός – малый, краткий и οἶκος дом, – означают такие песни, в которых кратко прославляется жизнь того или другого святого, или воспоминается какое-либо событие. Впрочем, песни в честь святых или в воспоминание священных событий, составленные св. Романом Сладкопевцем, могли получить свое название и от того материала, на котором они первоначально писались. По словам Марка Ефесского, знаменитого поборника православия на Флорентийском соборе, св. Роман получил дар песнопения от Богородицы, явившейся ему во сне и подавшей свиток (τόμον), с повелением съесть его. Он, исполнив это, тотчас встал, – это было в день Рождества Христова, – взошёл на амвон и начал петь: «Дева днесь»… После того свитка (τόμον), заключает Марк Ефесский, песни св. Романа и называются кондаками. Τόμος значит кондак.

Действительно древними рукописями доказано, что словом κοντάκια назывались свертки пергамента, исписанного с обеих сторон, или то, что называли словом τόμος, chartia, scipus; в частности же словом κοντάκια называли сверток с церковными песнями и службами. Последнего рода κοντάκια сохраняются в римской базилианской библиотеке. В Московской синодальной библиотеке есть греческая рукопись с названием κοντακάριον, писанная в XII веке. В этой рукописи находятся кондаки для всего года, из которых до 500 принадлежит св. Роману Сладкопевцу. Из-под пера св. Романа впервые явились и икосы. По свидетельству того же Марка Ефесского, св. Роман пел свои икосы вместе с кондаками в тех прекрасных покоях (οἴκοις), где имел обыкновение проводить ночь во бдении. Отсюда-то, по мнению Марка Ефесского, икосы и получили свое название. Это мнение Марка Ефесского не исключает того предположения, по которому икосы могли получить свое название от самого объема их. Содержание икосов обыкновенно сходно с содержанием кондаков: что в кондаках изложено покороче, то в икосах пространнее. Те и другие пишутся одним размером, поются на один глас, оканчиваются по большей части одними словами. Кондак есть как бы тема всего последования, к которому относится, а икос – развитие темы. Если так, то, с вероятностью можно думать, что тем церковно-богослужебным песням, в которых подробно прославляется жизнь того или другого святого или подробно воспоминается какое-либо священное событие, и усвоено название икосов, производя икос от слова οἶκος – дом, полный дом.

К наименованиям церковно-богослужебных песней, указывающим на поэтический размер и состав их, должно отнести: стихиры, каноны, песни, тропари и ирмосы в канонах. Церковные песни с именем стихир обязаны своим происхождением Анатолию, патриарху константинопольскому, жившему в V веке. – Анатолий писал свои песни по образцу ветхозаветных песней. Ветхозаветные же псалмы и гимны написаны размером стихотворным, почему они в греческом часослове и доселе называются стихирами, как напр. песнь прор. Аввакума, песнь Анны – матери Самуила, песнь Моисея. Понятно, что и песни св. Анатолия, написанные по образцу ветхозаветных, могли получить название стихир от самого стихотворного их размера. Правда, не все стихиры написаны стихами, – некоторые из них изложены прозою. Но и в стихирах, написанных прозою, нельзя не заметить большего или меньшего сходства с размером стихотворным. Все члены, составляющие ту или другую стихиру, равны между собою; самая краткость, отрывистость и прерывистость приближает их к слогу стихотворному. Стихотворное изложение стихир требовалось самым назначением их для пения живым голосом. Известно, что стихиры поются в связи со стихами, заимствованными из псалмов. Например, стихиры на «Господи воззвах» поются в связи со стихами, взятыми из Пс.139, 116 и др. Посему нельзя отвергать и того мнения, по которому название стихир производится от слов στοῖχος¹⁵⁴ и αἱρέω – избираю стих. По такому мнению стихирами означаются песни, составленные в честь и славословие праздника или празднуемого святого.

По образцу лирических произведений, написанных стихотворным размером, начал составлять свои каноны св. Иоанн Дамаскин, а затем друг его – Козьма еп. Маюмский и др. В стихотворном произведении известное число стихов отделяется от других строфами. У св. Дамаскина строфам соответствует ᾠδή – совмещающая в себе несколько стихов. ᾨδή, совмещающая в себе несколько стихов, и называется песнью канона; таких песен в полном каноне 9. Самый ритм – каданс в пении обыкновенно сообразовался с ритмом стихов или слов. Так пели иудеи: они изменяли голос по ударениям своего еврейского текста; так пели древние греки; долгие слоги продолжали вдвое более коротких. Так как ритм в пении сообразовался с ритмом стихов, то само собою следовало, что песни, сходные по своему размеру, должно было петь одинаковым образом. И действительно было принято заучивать на память общеупотребительные песни и по ним петь другие, сходные по числу слогов и духу мыслей, – петь по наслышке, петь одни стихи по примеру других. Дело пения песен в каноне точно таким же образом поставлено и у св. Иоанна Дамаскина и др. творцов канонов. Все стихи той или другой песни в каноне, как одинаковые по своему размеру, должно было петь одинаковым образом. Почему первый стих каждой песни в каноне получил название ирмоса, а другим усвоено название тропарей. «Ирмос, – говорит Иоанн Зонара, – получил свое название от того, что сообщает порядок тропарям и тон пению их. Ибо тропари размеряются по напеву ирмосов, принимают ту же самую мелодию, какую имеют ирмосы. Иначе, ирмос дает тон и мелодию тропарям, или образует тропари на свой собственный образец». В Иерусалимском типиконе яснее: «Ирмос есть первый стих в песни, с которым сообразуются следующие в числе стон и строк, дабы таким образом можно было петь их стройно. Тропари получили свое название от того, что составляются и вращаются по мере ирмосов, направляясь по ним в изменении голоса; или от того, что певцы соображаются в пении их с ритмом и тоном ирмосов. Ибо если голос певца не будет соразмеряться с ними, то не выйдет согласия ни в пении, ни в мелодии, а только слышен будет безсвязный грубый крик». Проще и короче сказать: первый стих каждой песни канона называется ирмосом (от εἴρω – связываю или ἁρμόζω – согласую) потому, что для других стихов той же песни служит образцом по размеру и пению; а остальные стихи в песни называются тропарями потому, что приближаются (τρέποντα) к ирмосам по своему размеру и пению. Таким образом все песни в каноне представляют из себя одно стройное и связное сочетание песней как по составу, так и напеву, и потому называются каноном (от κανών – мера, весы, правило).

Из названий церковно-богослужебных песней, указывающих на образ их пения, а также на положение поющих и слушающих, нуждаются в объяснении следующие: ипакои, экзапостиларии и седальны. Чтобы пение совершалось благообразно и по чину, церковь всегда назначала известный образ пения. Один из древнейших образов пения состоял в том, что верующие пели все – общим хором или, разделившись на два хора, пели попеременно; откуда и произошло название некоторых церковных песней антифонами. Другой род пения не менее давний состоял в том, что один избранный певец пел, а народ подпевал последние слова песни или чтец сначала провозглашал слова церковной песни, а затем верующие всем хором повторяли те же слова. На последний род пения указывает св. Василий Великий в своем письме к неокесарийцам; в этом письме, говоря об иконах, он замечает: «после шестопсалмия, позволив одному читать стихи, прочие припевают». А св. Златоуст пишет: «в церкви всегда должен быть слышен один голос, поскольку она одно тело. Почему и чтец один читает, певец один поет, хотя все за ним повторяют, как будто голос выходит из одних уст» (бес. 36 на посл. к Корин.). Этот род пения удержался в православной церкви и до настоящего времени – по крайней мере его можно слышать в наших монастырях. Но для того, чтобы петь со слов другого, необходимо внимательно прислушиваться к произносимым словам. Отсюда некоторые церковно-богослужебные песни и получили свое название ипакои (от ὑπο-ἀκούω). На древний род пения указывает и название церковных песней экзапостилариями. Экзапостиларии начал составлять Константин Порфирородный, император и сын императора Льва Философа. В этих песнях иногда воспоминается послание апостолов на проповедь пред вознесением Господа Иисуса Христа на небо. Потому некоторые и полагают, что экзапостиларии так названы по своему содержанию. Но нужно заметить, что о послании апостолов на проповедь говорится только в воскресных экзапостилариях, между тем как в других нет ни слова о посольстве апостолов на проповедь. Очевидно, после того, что некоторые духовные песни получили название экзапостилария не от содержания своего, а от положения поющих. Для пения некоторых церковных песней в древней церкви чтец высылаем был на средину храма. От такого рода пения некоторые песни и назывались экзапостилариями (ἐξαποστέλλω – отсылаю). При пении священных песней, а равно и псалмов, верующие обыкновенно стояли. И в настоящее время уставом иногда полагается петь целые кафизмы. На службе утрени, напр., великого пятка и при совершении погребения положено петь 17-ю кафизму, а не читать; для чего перед каждой статьей указан глас пения. Части кафизм называются статьями (στάσεις, statio – стояние), напр., в 17-й кафизме. Ясное дело, что они называются статьями потому, что во время пения их надлежало стоять (Толков. на псалм. изд. от св. Синода). Но пение псалмов непрерывное и продолжительное могло быть обременительно для слабых христиан. Почему пение сменялось чтением, во время которого позволялось сидеть, отдыхать. Отцы Лаодикийского собора уже такой порядок устанавливают для богослужения: «не должно в церковных собраниях, – говорят они в 17 правиле, – псалмы совокупляти непрерывно един к другому, но в промежутках по каждом псалме: быти «чтению»». Под чтением разумеется здесь чтение поучений, толкований, которые после псалмов полагались для того, чтобы верующие могли отдохнуть во время слушания их. Феодор Вальсамон так понимает это правило: так как псалмы читаются по древнему обыкновению один за другим, то, чтобы народ, собравшийся, не обременялся продолжительностью чтения и, соскучив, не выходил из церкви, св. отцы узаконили не читать псалмы совокупно, а быть между ними «чтению», чтобы народ имел несколько отдохновения и потом снова воспевал. Для чего псалтирь разделена кафизмами – седальнами. По силе соборного определения псалтирь была разделена на 20 отделений и после известных отделений положены «чтения», во время которых бы верующие сидели, отдыхали. От отделений, на которые разделена была псалтирь, кажется, и получили название кафизмы, от того именно, что за ними следовало «чтение», во время которого сидели. Не в противность, а в согласие с определением Лаодикийского собора постановлено впоследствии и пение других песней, кроме псалмов, прерывать чтением, во время которого верующие отдыхали бы. Отчего и те песни или стихи, которые предшествовали чтению, также получили название седальнов, потому что во время пения их верующие начинали садиться для того, чтобы выслушать следующее за тем чтение. Так после стихословия кафизм, по уставу, поются тропари, при которых молящиеся садятся для того, чтобы после пения выслушать «чтение» или «поучение». Эти тропари называются седальнами. Не положено седальнов после таких кафизм, за которыми не следует чтение (напр. на вечерни Типик. гл.3:4) и следовательно, когда не назначено сидеть. Напротив, положены седальны и не после кафизм, но перед чтением, как напр. после 3 песни канона на утрени перед «чтением». Что во время пения или чтения седальнов позволено садиться, видно из того, что есть седальны, о которых сказано, что во время их не должно сидеть, напр. Богородичны 8 глас. Октоиха: «О тебе радуется», не сидяще, сказано, но со страхом стояще и благоговением». И в последовании Типикона на Великий пяток говорится: «не сидим на сицевых седальнах, за еже священнику кадити св. алтарь, но стояще поем». А что во время так-называемых «чтений» садятся, это видно из устава. В 9 гл. Типикона в последовании утрени сказано: «по окончании 2 кафизмы поем 2-й седален в октоихе рядовой». Также чтение, и воставше глаголем: «Господи помилуй». Итак, если после чтения встают, то, стало быть, во время чтения сидят. И если во время чтения устав повелевает стоять, а не сидеть, то об этом он прямо сказывает. Напр., в последовании Пасхи в Типиконе сказано: «чтется огласительное слово Златоуста. Не сидим же на сицевом чтении, но стояще слушаем все». В последовании субботы акафиста сказано «на чтении его (акафиста) стоим». Таким образом седальнами называются те церковно-богослужебные песни, при пении которых верующие древней церкви начинали садиться для выслушивания следующего за тем «чтения», во время которого предстоящим в храме дозволялось сидеть, отдыхать.

К особой группе относятся такие названия церковно-богослужебных песней, которые указывают на время их пения при богослужении. Таковы: утренние, вечерние, причастны, прокимны. Из всех этих названий оказывается не вполне понятным название некоторых песней прокимнами. Под прокимнами разумеются избранные стихи из псалмов Давидовых, – стихи, которые по большей части поются перед чтением апостола, евангелия и паремий. Так как прокимны поются по большей части перед чтением евангелия, апостола и паремий, то они и называются стихами прежде предложенными, предварительными (πρόκειμα¹⁵⁵), предшествующими, т.е. чтению. Принимая во внимание, что некоторые прокимны поются и не перед чтением евангелия, апостола или паремии, – как прокимны на вечерни после «Свете тихий» в обыкновенные дни, то название их можно производить и от самого образа их пения. За стихом, который поется, всегда следуют другие стихи, которые читаются или сказываются, напр., в так называемых великих прокимнах. Так за стихом: «Кто Бог велий…» следуют: 1) «Являл могущество Твое среди народов; мышцею Ты защитил народ Свой». 2) И сказал я: прискорбно для меня такое изменение десницы Вышнего. Помню я дела Господа, помню древнее чудо Твое». Посему с вероятностью можно думать, что так как за первым стихом, который поется, всегда следуют другие в виде дополнения к нему, то он и назван прокимном – положенным прежде, предшествующим, на показ выставленным (от πρόκειμαι предлежу).

И. З-ин

В настоящее время легковерие и неверие, возникшие на западе Европы, всё более и более распространяются в нашем обществе и колеблют у православных веру в религиозно-нравственные истины. Вследствие этого являются лица, легкомысленно думающие о Боге и Христе и объявляющие себя свободными от всех религиозно-нравственных связей. К такого рода явлениям в мiре религиозно-нравственной жизни не можно относиться равнодушно. Если в литературе ведется постоянная и упорная борьба за истину религии, то, нам кажется, что в практической жизни такая борьба вполне должна иметь место. Говоря это, мы имеем в виду пастырей церкви, которые в своей практике могут встретиться с людьми вольномыслящими в деле религии. Где же пастырь может встретиться с ними? Можно указать, главным образом, на двоякое столкновение его с такими личностями: во-первых, он случайно может встретиться с вольнодумцами в одном и том же месте; во вторых он сам иногда обязан бывает отыскивать их.

Случайная встреча пастыря с вольнодумцем легко может происходить в городах, когда напр. духовное лицо приглашается в то или другое семейство по случаю какого-либо праздничного торжества: здесь между людьми верующими могут быть и вольномыслящие; или же пастырь может встретиться с вольнодумцами напр. в железнодорожном вагоне, при общей поездке. Железная дорога служит в настоящее время таким пунктом, на котором очень легко может происходить столкновение как различных наций, сословий, так и всевозможных, разнообразных взглядов, воззрений и т. п. Слыша в таких случаях легкомысленные, антирелигиозные разговоры, делаясь свидетелем порицания святой истины, он уже как христианин, а тем более как пастырь не должен оставаться в молчании; тут он имеет прямой повод, вступиться за святую истину. Но спрашивается: какой же наиболее правильный и верный способ взяться за дело, чтобы спасти честь истины? То положение, те условия, обстановка, в какие пастырь бывает поставлен в таких случаях очевидно, не пригодны для того, чтобы предлагать подробное и основательное изложение религиозных предметов, представлять доказательства, пробуждать те или другие благородные чувства, на которых существенно зиждется нравственное сознание, – всё это в таких местах, в таких обществах большею частью невозможно. Таким людям, сознанию которых недостает самых элементарных и основных религиозных понятий, – которых образование так поверхностно, что их мышление лишено всякого глубокого содержания и методического течения – таким людям предлагать обычные доказательства бытия Божия, личного бессмертия, божества Иисуса Христа было бы решительно бесполезно. Если же пастырь вступит с ними в разговор и след. поведет дело открыто, в слух всех присутствующих и если при этом противники его окажутся сильными в деле диспута, удержат за собою последнее слово, или по крайней мере, победа останется нерешенною, – тогда на их стороне явится целая партия насмешников-индифферентистов, провозглашающих и торжествующих свою победу, – и дело будет хуже, чем если бы пастырь молчал. Даже для того, чтобы отвечать на возражения противников, отражать их нападения местами св. писания, требуется большое уменье и ловкость. Правда, высказав удачно, метко какое-либо место св. писания, можно, благодаря живущему в нем духу истины, попасть в совесть, затронуть дремлющее религиозное чувство вольнодумца. Но столь же легко, тем же способом пастырь может возбудить в противнике насмешку, если не способен искусно противопоставить ему духовное оружие, он может очутиться в таком положении, как будто для доказательства религиозной истины не в состоянии ничего более представить, кроме авторитета заученного им места писания. Итак, что же делать пастырю в таком случае? – В этом случае, удачно поступает тот, кто, владея достаточно присутствием духа, находчивостью – одним каким-либо словом – простым, но сильным, поразительным, хотя бы то был и сарказм, дает своим врагам вполне почувствовать пустоту их речей и заставляет их молчать. Один из наших отечественных архипастырей на вопрос – правда ли, говорят, у нас Бога нет? – отвечал: «Это не новость, еще Давид сказал: рече безумен в сердце своем: несть Бог» и этим связал язык вольнодумца. Нередко порицатели истины обнаруживают большое незнание в деле той религии, которую порицают. Если действительно у противников окажется такое незнание, тогда хорошо выставить им на вид их религиозное невежество и дать им знать, что прежде чем произносить свой приговор над св. писанием и учением церкви, они должны еще занять школьную скамью и изучать то, что говорится в св. писании и чему учит святая церковь. Но если с этой стороны – со стороны неведения в религии нельзя приступить к делу (так как многие вольнодумцы хорошо знают свящ. писание), тогда для пастыря ничего более не остается, как, смотря по обстоятельствам, в приличной, учтивой форме просьбы выразить свое желание, чтобы они замолчали; или же в тоне строгого, серьёзного, но умеренного, осторожного замечания сказать им, что если для них уважение к божественным истинам и не составляет важности, то всё-таки, как претенденты хоть на какое-нибудь образование, ради приличия, они должны удержать свои непристойные речи о предметах столь дорогих и священных для каждого христианина, которые навсегда останутся таковыми же, несмотря на все нарекания и хулы вольнодумцев. Действовать на них в таких случаях, в пылу сильной ревности, оскорбительными словами не только бесполезно, но и очень вредно. Противники смотрят на эту ревность, как на вспышку бессильного гнева, как на знак досады, и потому они находят приятную забаву для себя и удовольствие в том, чтобы еще более раздражить ратующего за веру и церковь и усилить его гнев. Если же просьба и замечание окажутся недействительными, тогда пастырю ничего более не остается, как оставить беседу с ними.

Сказанное нами относится к случайной встрече пастыря с вольнодумцами. Теперь спрашивается – должен ли пастырь сам отыскивать их, если они находятся в его приходе, отыскивать с тем, чтобы обратить их к вере истинной? На этот вопрос, кажется, скорее должно отвечать отрицательно, чем положительно. Христианская религия хочет, чтобы ее принимали свободно, добровольно, – а насильно, вопреки желанию, она никому не навязывается. И если бы пастырь решился отыскивать вольнодумца с тем, чтобы направить его на путь истины, обратить его к вере Христовой, то этим он дал бы только возможность противнику, заметившему такое намерение его, еще более укрепиться в своих понятиях и убеждениях, дал бы ему время приготовиться к решительному отпору всех попыток обратить его к вере истинной. Впрочем, если вольнодумец производит соблазн в обществе, если он публично в тех или других сборных местах, в слух молодых, еще неразвившихся и не окрепших в своих убеждениях людей, распространяет свои легкомысленные взгляды на религию, тогда, без сомнения, долг пастыря – отыскать его и прежде всего представить ему его оскорбительное, подлежащее строгой ответственности, поведение; затем уже, пользуясь самым случаем, можно перейти к самому делу, к рассуждению о религии. Но если вольнодумец живет в уединении и хранит втайне свои убеждения, тогда гораздо лучше выжидать, пока представится какой-либо случай вступить с ним в разговор. Такие случаи могут представиться пастырю, например, при погребении или при крещении. При отправлении этих священнодействий пастырь легко может столкнуться с вольнодумцами; но как же ему тут действовать против них? При совершении, например, погребения, пастырь церкви, не вступая с ними лично в беседы о религии, может сказать с церковной кафедры обличительное слово против неверующих, преследующее полемическую и апологетическую цель. Доказательства, какие могли бы быть употреблены вольнодумцем для опровержения мнений пастыря во время диспута, очевидно, не имеют места, когда он говорит с кафедры; и пастырь легко выигрывает в этом случае потому именно, что здесь нет борьбы и дело оканчивается без провозглашения чьей-либо победы. У врагов истины пробуждается даже скорбное чувство вследствие того, что пастырская речь явно направляется против них и что пастырь только пользуется случаем, чтобы открыто действовать в защиту религии. Сказанная надгробная речь, которую вольнодумец должен выслушать, по крайней мере, как гость, как сын или отец умершего, может произвести благотворное действие. Может случаться, что даже не желавший никогда и слышать о вере в загробную жизнь почувствует во внутреннем тайнике своей души потребность усвоить себе такую веру. В этом случае полезно и благотворно попытаться, не указывая на присутствие неверующего как мотив к полемической и апологетической речи – изложить простое, чистосердечное, дышащее чувством радости, исповедание христианской надежды, христианской уверенности в будущей, лучшей жизни за гробом. Такое исповедание вследствие своей задушевности и прямоты, твердого, личного убеждения пастыря, вследствие произносимых им слов «я верю, потому и говорю», возбуждает в слушателе глубокое сочувствие к пастырю и может быть вообще в высшей степени действительным. Между тем все другие условия со стороны пастыря, всякая наставительная его речь, высокопарное или сентиментальное ораторство ничего не значат здесь. Но хорошо также, в этом случае, как и в других, если духовный оратор не только умеет выражать свои идеи в обычных принятых формулах, с которыми противники легко справляются, но и связывает эти идеи самым разнообразным способом с человеческим сознанием, с благороднейшими чувствами и потребностями, с фактами внутренней и внешней человеческой жизни. Благодаря такому методу или способу духовного ораторства, даже в закоренелом неверующем может явиться, если и не ясное, решительное признание, то хотя гадание или предчувствие того, что и ему, поскольку он тоже человек и имеет сердце человеческое, религия Христова может нечто сказать и нечто дать, чего он повсюду ищет и нигде не находит. При таком методе, и уместное, искусное употребление библейских образов, историй, вообще церковно-библейского языка существенно служит к тому, чтобы и тех, которые дерзают с высоты своего напыщенного образования произносить богохульный приговор на божественную религию, заставить сознаться, что эта религия слишком мало боится их критики; она твердо и непоколебимо стоит и будет стоять, при всей перемене времени и способов образования, в неизменной чистоте и истине. Вообще тонкий, образованный вкус есть желанное свойство, каким пастырь должен обладать, чтобы успешно действовать, как вообще в деле проповедничества, так по преимуществу в рассматриваемом случае. Также, если бы пастырь приглашен был совершать крещение в такой дом, где есть неверующий, то очевидно, неизвинительно было бы для него, если бы он, по совершении таинства, тотчас же и отправился домой. Он должен пользоваться этим случаем, когда и самые твердые замкнутые сердца бывают настроены мягче и нежнее, чтобы в дружеской беседе живо изобразить им высокое значение дитяти, как дара Божия и высокое небесное назначение его, равно как и божественную верность и мудрость, которая устроит его жизненный путь и будет заботиться о нем больше, чем вся родительская любовь – затем с этой же точки зрения выставить им в правильном свете и крещение и, что так глубоко может трогать родительские сердца в такие часы – в искренней, сердечной молитве выразить Богу благодарность и надежду на всё благое в жизни новорожденного. Простая, священная торжественность крещения, если только оно совершенно достойно своего значения, как спасительного таинства, не проминет содействовать согревающим образом и на остывшие сердца и может быть вызовет в них воспоминание тех добрых, благих впечатлений, какими когда-то в юности питалась их душа, но которые давно уже погребены в них. Подобные впечатления, конечно, еще мало значат в деле обращения к правой вере и за будущее весьма мало ручаются. Но в таких людях, о каких идет речь, и самое малое не незначительно. Достойно внимания уже то одно, что они хоть раз снова вступили в сношение с обязанностью, с Церковью, с духовным лицом, сочувствующим их положению. Такой путь личного сближения пастыря с неерующими может вести их к истине, которую они отвергают, как не имеющую для них никакого значения.

Мы рассмотрели главные случаи столкновения пастыря с вольнодумцами; но в практике пастырской может представиться и такой еще случай, когда вольнодумец или неверующий сам обращается к пастырю, приходя к нему или приглашая его к себе в дом, напр. во время болезни. Это обращение его к пастырю может быть мотивировано отсутствием полного и решительного убеждения в своих воззрениях на дело религии. Нерешительность, как вообще, так в особенности относительно столь важного общечеловеческого предмета, какой представляет религия, составляет, без сомнения, тягостное, мучительное состояние; отсюда-то, имея потребность в диспуте для укрепления своих понятий и убеждений, неверующий и может обратиться к пастырю. Такое желание и обращение слабоверного пастырь, конечно, не должен оставлять без ответа, или избегать его; и несправедливо было бы отклонять беседу с ним простою ссылкой на св. писание и церковь. Для неверующего составляет еще важную проблему то, какой же авторитет может иметь свящ. писание и церковь для мыслящего духа. Одну только простую ссылку на этот авторитет он считает доказательством того, что для веры, следов., не может быть представлено никаких других оснований, кроме авторитета, – а отсюда заключает, что истина веры стоит твердо и непоколебимо только для немыслящих, слепо верующих. Между тем, сделав ему уступку в этом отношении, удовлетворив его желанию, можно будет образумить заблудшего и направить его на путь истины. Провозвестник евангельской истины обнаружил бы слабую уверенность в ее непобедимой силе, если бы подумал, что христианская истина должна поколебаться вследствие одного какого-либо исследования, предпринятого в ее интересах. Евангельская истина вовсе не исключает серьёзного и искреннего углубления в нее; напротив, только этим путем она основательно познаётся: нужно сжиться с ней, нужно подчиниться постоянному ее влиянию на свой дух, сердце и совесть, и тогда мы сделаемся способными к суждению о вещах божественных. Но подчиниться влиянию христианской истины – не значит еще принять ее без всякого разумного размышления и уяснения. Христианская истина тем непоколебимее для нас, чем осмысленнее, основательнее мы принимаем ее; особенно же разумное усвоение необходимо в отношении к тем предметам, на которых более всего останавливается и в которых ищет своей опоры вольномыслие.

Если пастырю церкви придется встретить вольнодумство, выражающееся в форме рационализма, то, сообразно со сказанными сейчас воззрениями на евангельскую истину, он должен обратить внимание на недостатки рационализма. Рационализм можно встретить, конечно, у людей, обладающих известным образованием, которые хотя и не объявляют себя врагами христианства, тем не менее за сущность религии признаю́т только мораль с некоторыми религиозными прибавлениями; они не отрицают ни духа, ни бессмертия, ни бытия Бога, ни провидения, но только спасение человека полагают в его собственной добродетели, для которой он обладает будто бы вполне достаточными силами и средствами, и потому положительные истины религии они, по крайней мере, считают незначительными, неважными. Беседуя с рационалистами, пастырь должен иметь в виду два главных недостатка рационалистической теории. Прежде всего нужно выяснить поверхностность, господствующую в ее взгляде на дело религии. Рационалисты полагают все достоинства, всю заслугу человека в его естественной добродетели; но разве это не ослепление приписывать себе или кому-либо другому добродетель, которая была бы чиста и угодна пред Богом святым, желающим от людей, чтобы и они были святы, как Сам Он свят! И опять, как легко они хотят отделаться от греха, заслужить его прощение! Какое детски-антропоморфическое понятие о Боге обнаруживают, представляя Его добрым, слабым отцом, прощающим проступки своих детей за их собственную, ничтожную заслугу! И между тем эти мудрецы уверяют, что имеют возвышенные и чистые представления о Боге. Задача пастыря в этом случае, очевидно, – действовать на совесть противника, пробудить ее от глубокого усыпления и привести в живое движение, чтобы самоуверенный, самодовольный человек сознал, что если нет никакого другого действительного примирения с Богом, кроме его собственного примирения с Ним, если нет никакого иного прощения, кроме того, какое он надеется получить от Бога за свои только добрые качества, то он далек от истины, потерян для счастья вечного. Кто научается сознавать и постигать это, тот с радостью обращается к спасительной благодати, предлагаемой Церковью во имя Распятого и с восторгом обретает в ней то, что существенно ему нужно. С благодарностию принимая спасительную благодать, усвояя утешительное примирение с Богом во Христе, он вместе с тем озаряется светом и относительно факта – предания Сына Божия на мучительные страдания и смерть. Факт этот разрешается для него чудесною силою божественной любви, для которой всё возможно. Затем, к рационалисту можно приступать и со стороны разумной, понимающей мысли. Он хочет принимать за истину только то, что доказуемо в собственном смысле этого слова; поэтому следует заметить ему, что если он, несмотря на этот принцип, верит однако ж в личного Бога, в личное бессмертие, то он совершенно непоследователен; для обоих положений, для истины бытия Божия и для истины бессмертия он не может представить вполне достаточных, разумных доказательств. Вот одно из важных и сильных вооружений, которыми пастырь должен запастись для борьбы с рационалистом. – При этом нужно заметить, что для такой борьбы с рационалистами пастырь, без сомнения, должен вполне и самостоятельно усвоить себе всё то, что догматика предлагает с научной основательностью и систематичностью – усвоить так, чтобы свободно владеть этим материалом и уметь располагать им, смотря по потребностям того, с кем приходится иметь дело. Кто изучил только терминологию и школьные методы, а не усвоил органически, самостоятельно христианской истины, тот всегда может очутиться в затруднительном положении при столкновении с мирскою мудростью.

Но гораздо чаще, в настоящий положительный век, пастырь может встречаться с материалистическими воззрениями. С этим направлением далеко труднее иметь дело, чем с рационалистическим вольнодумством, так как с материалистами мы не имеем никаких общих точек соприкосновения; нет ни одного пункта, который бы не был оспариваем ими; не только религиозное и нравственное сознание, но и всякое человеческое чувство и мысль здесь решительно уничтожаются. Отрицая не только положительное откровение и личного Бога, но и вообще бытие Бога и всякого духа, – превращая всякую мысль в одно только видоизменение мозгового вещества, уничтожая всякую свободу воли и совесть, материализм отнимает у христианства всякую возможность связи воззрений с ним. Действуя против материализма, полезно было бы представить ему в ясном свете следующие пункты. Прежде всего нужно выяснить грубое требование принципа, по которому ничего, кроме материальной сущности, материи, реально не существует, – а то, что мы называем душою – не существо, а только функция материи (деятельность, отправление организма). Не много требуется для того, чтобы понять, сколь грубо заменять относительную связь души с телом абсолютным тождеством обоих. Если музыкант не может играть музыкальное произведение без инструмента, то отсюда еще не следует, что инструмент – единственно существующая субстанция, а музыкант только свойство, только сила того вещества, которое мы видим пред собою напр. в форме скрипки. Затем, материализм допускает первичную материю, первичные материальные элементы, из которых будто бы развились различные существа, а наконец и человек. Но при этом, очевидно, игнорируется специфическая черта самосознающего человеческого духа – невозможность остановиться только на конечном бытии. Вопросы: откуда же первичная материя? Откуда сила в ней, производящая даже мыслящие существа? Откуда эта гармония, стройность, целесообразность в бытии? – на все эти вопросы материализм не отвечает, – он даже не хочет и слышать, он отвращается от таких вопросов. Где мысль, по всей справедливости, только начинается, где открывается широкое поприще для работы ума, то есть, при вопросе о последней причине бытия, там материализм перестает мыслить – и такой образ воззрений претендует на название научного!

Но самый важный аргумент для пастыря заключается в указании на совесть, на чувство виновности, чувство чести и любви, на всё благородное и чисто человеческое, как на неоспоримые, неопровержимые факты самосознания. Если материалист всё это отрицает, то пусть объяснит нам, почему же другие люди фактически заявляют о присутствии в них любви, совести, религии? Почему даже в подобных ему, легкомысленных людях, в иное время, совесть и любовь пробуждаются с непреодолимою силою и подавляют все эгоистические интересы, которые одни только, по мнению материализма, действительно, реально существуют в человеке, как и в животном? Если это – только продукт воспитанных предрассудков, то почему же, спрашивается, эти предрассудки, не удержав, например, преступника от убийства, – по совершении самого факта, бывают иногда так сильны, так напряженны, что принуждают виновного сознаться в своем преступном деле, сознаться в том, что его поступок достоин смертной казни? Или почему в благородных, человеческих натурах любовь бывает так сильна, что, движимая ею, она готова даже жертвовать своею жизнью? – Может ли, например, мозговая субстанция сделать кого-либо мучеником за идею?

В заключение заметим, что борьба с неверием, вольнодумством – борьба не легкая, поэтому, кроме рекомендуемых приемов, необходимо еще самому быть проникнутым твердою верою в Бога и Спасителя Христа и одушевленным крепкою надеждою на сверхъестественную силу слова Божия, действующую на чувство и волю человека.

Слава в вышних Богу, и на земли мир: в человецех благоволение (Лк.2:14).

Когда на земле рождается сын у царя, то царь посылает своих приближенных возвестить такую радость своим подданным. Так Бог при рождении И. Христа Единородного Сына Своего посылает святых своих ангелов на землю возвестить людям сию радость велию. Кто явился Деве Марии и возвестил Ей, что Она родит сына? Ангел. Вот ныне приспело самое рождество Христово и ангелы опять являются пред пастырями и оглашают их песнию: слава в вышних Богу, и на земли мир: в человецех благоволение. В память этого великого события и святая церковь часто воспевает эту ангельскую песнь. Да нельзя и не воспевать с радостью столь памятной для нас песни: она возвещает нам о том, что с рождением Иисуса Христа все люди стали славить Бога, любить друг друга и быть любимыми от Бога. На земле с Его рождением водворился мир человека с Богом, с самим собою и со всеми людьми. Об этом-то мире возглашает ангельская песнь, об нем мы и побеседуем для нашего назидания.

И. Христос, пришедши на землю, примирил нас с Богом. Мы своим непослушанием Богу оскорбили Его, вступили во вражду с Ним и своими грехами отдалили себя от Него. Еще праотец наш Адам в раю нарушил мир с Богом, не послушав Его повеления – не есть от плода древа познания добра и зла. После же сего люди еще более сделались врагами Богу, жили своевольно, не заботились об угождении Ему, а многие и вовсе забыли Его. Были, конечно, люди благочестивые, напр. Авраам, Исаак, Иаков, Моисей и проч., но и те хотя благоугождали Богу и жили по заповедям Его, но не могли умилостивить Бога за весь грешный мiр: оставалось или погибнуть мiру, или найти средство ко спасению. Всемогущий Бог избрал последнее. Сам Сын Божий явился ходатаем за людей и примирителем их с Богом. Он рождается от Пресвятой Девы Марии, чтобы принести за грехи людей совершенное Богу удовлетворение. Теперь прилично сказать с евангелистом Иоанном: тако бо возлюби Бог мiр, яко и Сына Своего Единороднаго дал есть, да всяк веруяй в онь, не погибнет, но имать живот вечный (Ин.3:16). Ап. Павел свидетельствует, что мы оправдившеся убо верою, мир имамы к Богу Господем нашим И. Христом» (Рим.5:1). Видите, братья, сколь славное дело совершил И. Христос! Если царь земной посылает куда своего сына – это знак, что он хочет показать любовь свою. Что же значит, если сам Бог посылает Своего Единородного Сына? – Это знак, что Он прощает нам все оскорбления, которые мы причинили Ему своими грехами. Будем же беречь этот мир с Богом, перестанем оскорблять Его своими грехами всегда, а особенно в нынешние дни праздника, не всегда проводимого нами сообразно с его святостью.

Но вместе с тем, как И. Христос примирил нас с Богом, Он доставил человеку и с самим собою мир. Вы, конечно, знаете, братия, по опыту, что человек иногда ссорится сам с собою, делается врагом сам себе. Иное происходит у него на душе, иное совсем в теле; иного хочет он, иное делает. Так бывают такие минуты, в которые он желал бы обратиться к Богу и переменить жизнь, но плоть, привыкшая жить во грехе, не допускает его до этого. Это наводит на душу его невыразимую грусть, скорбь и беспокойство. И самые удовольствия делаются неприятными для него, производят в нем только пустоту и скуку. Он грустит, как будто ему чего-то не достает, скорбит, как будто что-то потерял, и не находит в себе добра, томится и беспокоится. Вот в таком-то состоянии были люди до И. Христа. Знали они, что согрешили тяжко пред Богом, что виноваты пред Ним, желали делать доброе, а силы их были слабы, злые наклонности влекли их ко греху, и они не могли сами сделать того, что желали. К тому же они знали и то, что Бог, как правосудный Судия, великое наказание наложит за злые дела, и эта мысль глубоко западала в душу людей и мучила их. Таким образом грешник терпел вражду духа с плотью, мучение совести и беспокойство. Кто мог облегчить его участь горькую? Сам он не имел средств и сил к этому. – А человек – чем мог помочь ему? Чем утешить его? Явился на землю Искупитель рода человеческого, Господь наш И. Христос; Он обновил нас, возродил нас, дал благодать, укрепляющую нас на великие подвиги и научающую на всякое добро. Теперь, при помощи благодати Божией, человек побеждает греховные страсти и наслаждается миром в душе и спокойствием совести. Кто живет честно, трудится усердно, у того и на душе легко, – и никто не может отнять у него душевного мира. Возблагодарим, братие, Господа за то, что Он даровал нам этот мир.

Наконец И. Христос примирил людей и между собою. Нехорошо бы было, если бы мы, по милости Божией, сделались близкими к Нему, а между собою стали жить в несогласии. Он не стал бы слушать молитв наших, и приношения наши ничего бы не значили пред Ним. Еще до пришествия И. Христа, иудеи обрезанные презирали язычников необрезанных. Иисус же Христос, явившись на земле, принимал к себе равно всех как иудеев, так и язычников, с верою приходивших к Нему. Он проповедовал свое божественное учение равно для всех и творил чудеса неслыханные тоже для всех. Похвалил веру некоего князя иудейского Иаира и воскресил дочь его, одобрил веру жены язычницы и исцелил ее. В Его время притворные фарисеи, постившиеся два раза в неделю и подававшие милостыню для славы, с презрением смотрели на мытарей и грешников; Он же фарисеев гордых отвергал, а обращался с мытарями и грешниками. Так Он посетил дом мытаря Закхея, с радостью принявшего Его. А когда был в дому Симона фарисея, то принял жену грешницу, со слезами возливавшую на Его ноги миро и отиравшую своими власами, восхвалил ее веру и отпустил с миром. Даже избрал в свои ученики мытарей и пил и ел с ними. Однажды, увидев на мытнице мытаря Матфея, сказал ему: иди в след Меня. После сего пил и ел в дому его, где было много мытарей и грешников. Из столь близкого обращения Иисуса Христа со всеми равно и с грешниками видно, что Он желал показать своим примером, чтобы и мы никого не презирали, а жили в мире со всеми. Часто Он приветствовал и учеников Своих этим миром и оставил им Свой мир. Апостол Павел говорит, что Иисус Христос пришед благовести мир дальним и ближним (Еф.2:17). Видите, братия, как Христос поступал! А у нас есть такие люди, кои не только не согласны друг с другом, но и не едят и не пьют вместе с православными христианами и при разговоре отворачиваются. Какая скорбь для матери церкви! А еще прискорбнее смотреть, как православные-то братья ссорятся между собою, гневаются друг на друга, враждуют друг на друга, – это уже явное неблагоугождение Иисусу Христу – Миротворителю и противление словам апостольским: со всеми мир имейте.

Вот как много добра доставил нам Иисус Христос рождением Своим! Он примирил нас грешных с Богом, примирил с самими собою и с другими людьми. Возблагодарим же Господа Бога за столь неизреченное милосердие к нам грешным. При рождении Иисуса Христа ангелы с пастырями славословили Его, персидские цари издалека пришли поклониться Ему и принесли злато, ливан и смирну. Возможно ли и нам после сего не славить Его? Подумаем, как свято и благоговейно мы должны проводить сей великий день, в который родился от Пресвятой Девы Марии Спаситель наш И. Христос, избавивший нас от вечной смерти и даровавший нам жизнь вечную. Возблагодарим же от всей души рождшегося ныне Миротворца Христа и с радостью воспоем Ему здесь и дома – в кругу семейств своих вместе с ангелами: «Слава в вышних Богу, и на земле мир: в человеках благоволение. Аминь.»

И. А.

Соч. Фридерика В. Феррара, доктора богословия, члена королевского общества, бывшего члена коллегии св. Троицы, в Келебридже, профессора Мальборугской коллегии и ординарного капеллана при королеве Великобританской. В двух частях. Перевод с английского Ф. Матвеева. Москва. 1876 года.

В 48-м № «Руководства для сельских пастырей» за текущий год, мы поместили отзыв о сочинении: «жизнь И. Христа по евангелиям и народным преданиям», проф. К. д. академии К. Скворцова и рекомендовали читателям нашего журнала приобрести это сочинение как весьма полезное пособие в деле пастырского учительства. Вслед за этой рекомендацией долгом считаем порекомендовать другое весьма полезное сочинение по тому же предмету, недавно появившееся в нашей литературе, – сочинение английского ученого Фридерика Феррара, переведенное с английского языка на русский Матвеевым. Оно продается в книжном магазине А. Н. Ферапонтова в Москве, на Никольской улице. Цена его 2 р. 50 коп. с пересылкой 3 р.

Высокообразованный автор сего сочинения, профессор Мальборугской коллегии и ординарный капеллан при королеве Великобританской, предпринимая описание жизни Спасителя, после глубокого изучения этого предмета, весною в 1870 году сам отправился в Палестину для изучения местностей и, перечитав множество записок о путешествиях, посетил все места, освященные пребыванием Спасителя во время Его земной жизни. Он был в Иерусалиме, на горе Елеонской, в Вифлееме, у колодца Иаковлева, в долинах Назаретских; объехал кругом дивные берега Галилейского озера, побывал в Тире и Сидоне. Под живым впечатлением священной местности он в том же 1870 г. написал и издал свою книгу, которая до 1875 г. выдержала в Англии десять изданий.

Сам ученый автор свое произведение называет произведением верующего сознательно и безусловно. Избранный им для книги девиз: да пребудет непоколебима вера. Он не вступает в полемику с противниками истины; но он часто вводит соображения, достаточно веские для разрешения затруднений и для ответа на возражения неверующих или сомневающихся. Главная цель этой книги, по словам автора, будет достигнута, если книга возбудит в душе читателя высокие мысли, прибавит света к тому, что само по себе ясно как день, сделает счастливого более счастливым, ободрит труженика, утешит печального, укажет слабому истинный источник силы. Мы вполне уверены, что всякий, внимательно прочитав эту книгу, искренне засвидетельствует, что цель ее действительно достигается. А читать невнимательно и нельзя эту книгу: она так увлекательна, что от нее трудно оторваться; в часы же безутешной грусти или тяжкого душевного смущения, по истине, в ней можно найти скорее всего самую верную, целебную силу.

Мы не будем входить в подробный разбор этого замечательного сочинения, так как обстоятельное суждение о нем уже высказано в прошедшем 1875 г., еще прежде перевода его на русский язык, в № 7 довольно распространенного в духовенстве журнала – «Церковный Вестник». Достаточным считаем представить вниманию наших читателей из отзыва упомянутого журнала небольшую выдержку, приведенную и переводчиком в предисловии к сочинению Фридерика Феррара. В Церковном Вестнике между прочим говорится об этом сочинении: «Автор обнаруживает в своем труде весьма основательное знакомство со всеми главнейшими результатами новейших исследований по своему предмету, отечественных и иностранных ученых. Но не одной книжной начитанности, давно уже переставшей удивлять мiр, автор обязан несравнимым успехом своего труда. В его обширном, серьёзном и талантливом исследовании повсюду отражаются черты самобытного английского духа. Глубокая искренность и нежность религиозного чувства автора в одинаковой степени гарантируют его труд и от фривольной сентиментальности, веющей в книге Ренана, и от филистерской, холодной, как лед, черствости Штрауса. Трезвый, ясный, рассудительный взгляд не позволяет автору теряться ни в немецкой неопределенной, туманной общности, ни во французской безсодержательной расплывчатости и многоречивости. Классически художественное изложение, благородная мягкость в суждении об иначе мыслящем сообщают книге автора отпечаток благородно-спокойного исследования, чуждого всякой тривиальности и отталкивающей школьно-полемической задирчивости. Ко всему этому следует присоединить живые и сочные краски живописи, дышащие в мастерских и правдивых очерках автора местностей Палестины, служивших местом действий евангельских событий. Надобно впрочем сказать, что в описании этих мест в книге автора не встречается тех преувеличений и риторики, которыми изобилует книга Ренана».

Указывая на высокие достоинства сочинения Фридерика Феррара, мы не можем однако скрыть двух недостатков его, которые, конечно, с первого раза усмотрены будут православными читателями. Во-первых, автор легко относится к некоторым преданиям, принятым у нас в дополнение евангельских сказаний о земной жизни Спасителя; во-вторых, он проводит своеобразный взгляд на бесноватых, которых, по свидетельству евангелистов, так часто исцелял Спаситель. Оба эти недостатка конечно зависели от того вероисповедания, в котором воспитан автор, и от влияния господствующих убеждений той среды, в которой он обращается. Для лиц, основательно усвоивших себе православное учение, каковы: все приходские наши пастыри, эти недостатки решительно безопасны, особенно если при чтении сего сочинения будет иметься под руками другое прежде рекомендованное нами сочинение о том же предмете проф. Скворцова.

Никто, конечно, не будет оспаривать, что пастырю более чем кому-либо необходимо заботиться о приобретении столь почтенных исследований касательно земной жизни Спасителя, так как история этой жизни составляет средоточие всего христианского вероучения; но в настоящее время, когда евангелие, переведенное на русский язык, сильно распространяется в народе, и время от времени усиливается запрос на руководство со стороны пастырей при чтении евангелия, – пастырям более чем когда-либо необходимо запастись важнейшими пособиями для такого руководительства. По этим причинам мы и поспешили остановить их внимание на двух рекомендуемых нами исследованиях.

Сочинение Фридерика Феррара имеет еще тот весьма важный интерес для пастырей, что, изъясняя евангельские события, заключает в себе обилие нравственных применений и уроков; следовательно, доставляет им богатый материал для поучений как с церковной кафедры, так и в частных собеседованиях.

Что касается до перевода, то он отличается ясностью, доступной не для одних образованных читателей, и вполне удерживает живость и теплоту чувства, которым проникнут был автор.

Все духовные журналы, о коих мы до сих пор говорили, без некоторой натяжки едва ли могут быть названы свободными органами русского православного общества, потому что они прежде всего представляют собой плод научно-богословской литературной деятельности известных ученых корпораций. И вообще условия издания у них несколько иные сравнительно с настоящими свободными органами общественного мнения. Впрочем, в нашей духовной журналистике нет недостатка и в последних. Численно такие журналы даже преобладают. И между ними некоторые могут поспорить с органами духовных академий и научными достоинствами статей и общественным значением.

Особенно это нужно сказать о «Православном Обозрении». Обязанное своим существованием (наравне впрочем с большинством наших ежемесячных духовных журналов) возбуждению общественной мысли в России в конце 50-х годов, оно с самого начала поставило себе целью внимательно следить за явлениями мысли и жизни русского народа, соприкасающимися с религиозно-нравственною сферой, и о каждом давать суждение, основанное на началах православия и истинной науки. «Православное Обозрение» до сих пор добросовестно и с честью выполняло свою задачу. И в минувшем году оно посвятило большую часть своих страниц, явлениям современной мысли и жизни. Между ними особенное внимание редакции журнала обращал на себя господствующий недуг мысли нашего образованного общества – увлечение отрицательными по отношению к догматам и нравственным началам православия воззрениями.

Статьи, имеющие целью борьбу против этого общественного недуга, встречаются едва ли не в каждой книжке журнала. В «Современном Обозрении» январской книжки есть даже нечто в роде предисловия к ним от редакции, в котором говорится о «неустойчивости нашей общественной мысли (разумеется низкопоклонничество ее перед проникающими с запада учениями, враждебными христианству) и необходимости борьбы с современными последствиями ее». В той же книжке находим начало обширной и обстоятельной статьи А.Ф. Гусева: «Джон Стюарт Милль, как моралист», продолжение коей находим в книжках мартовской, августовской и сентябрьской. Сюда далее относятся: в мартовской книжке – «Религия и позитивная философия» В.Д. Кудрявцева и «Обзор новейшей апологетической литературы на западе» Л.; в апрельской – академическая речь утрехтского профессора-богослова Остерзее «По поводу новой брошюры Гартмана: «Саморазложение христианства и новая религия будущего» и библиографическая заметка Д.Ф. Голубинского (окончание последней в июльской книжке) под заглавием: «Книга Секки «Единство физических сил» и тенденции вятского издания ее на русском языке»; в июньской – библиографическая же заметка свящ. А.А. Смирнова о «книге «Бог в природе» по Камиллу Фламмариону, изданной М. Чистяковым» и исследование прот. Н.А. Сергиевского: «О библейской истории творения в связи с естественной историей». Полемический (против современного неверия) характер носит и переводная статья прот. В.И. Д-ого: «Положение богословской науки в германских университетах» (июльская книжка), хотя заглавие ее и не говорит прямо о неверии. То же нужно сказать и о заметке некоего Z.: «По поводу циркуляра г. министра народного просвещения от 24 мая 1875 года», помещенной в «Современном Обозрении» октябрьской и ноябрьской книжек журнала. Очевиднее такой характер в статьях: прот. А.М. Иванцова-Платонова: «Христианское учение о любви к человечеству сравнительно с крайностями учений социалистических» (сентябрь и октябрь), М.И. Каринского: «К вопросу о позитивизме» (октябрь) и А.Ф. Гусева: «Огюст Конт, как автор положительной философии и положительной политики» (декабрь).

Мы перечислили статьи, ратующие против современного неверия, вне внутренней связи между ними, в более или менее случайном порядке времени, когда они были напечатаны; теперь же сгруппируем их по сходству содержания и в порядке, какой требуется логическим развитием мысли.

Прежде всего уместно будет указать те статьи, в коих просто определялось и изображалось религиозно-нравственное состояние нашего образованного общества. Таких статей было в журнале три: предисловие редакции, статья, написанная по поводу знаменитого циркуляра г. министра народного просвещения от 24 мая 1875 года, и заметка г. Голубинского о русском вятском издании книги Секки. Первые две статьи заключают в себе сведения о распространении отрицательных (как религиозно-нравственных, так и политических) идей и учений в разных слоях общества, оценку предложенных с разных сторон мер для излечения этого общественного недуга и рекомендацию новых. Заметка же г. Голубинского, под видом критической оценки одного издания на русском языке иностранной ученой книги, дает, можно сказать, общую нравственную характеристику наших мыслящих представителей отрицательных идей. И характеристика вышла не блистательная. Оказалось, что эти лица не прочь при случае прибегнуть к далеко не честным средствам для распространения своих воззрений: в своих изданиях чужих ученых книг они допускают и пропуски, и прибавления, искажения подлинника, и заподозривания авторов в лицемерии и научной фальшивости и т. д. и всё для того, чтобы скрыть от читателей противоречащий их толкам факт, что самое серьёзное и основательное знание природы легко уживается с глубокой верой в Предвечного Зодчего.

А между тем в настоящую пору имя таких людей – легион: их довольно на профессорских кафедрах и учительских стульях; ими наполнены скамьи аудиторий и даже классных комнат; они одни наполняют приемные большинства редакций светских журналов и газет. Они пользуются наконец сильным влиянием на богатые, и влиятельные классы нашего образованного общества, в чем и состоит главная беда России, потому что без поддержки этих классов многие проявления духа неверия были бы немыслимы: невозможно было бы, например, процветание журналов и газет отрицательного направления. И трудно придумать действительные меры для пресечения зла; по крайней мере таких мер не указал ни циркуляр г. министра народного просвещения, ни обсуждавшие его светские газеты – «Гражданин», «Голос» и другие, ни наконец «Православное Обозрение», коему принадлежит последнее слово. Самые лучшие из них направлены против внешних проявлений болезни, минуя внутренние причины ее. Да и против первых едва ли они будут действительны: духовные журналы, например, по предложению и примеру «Православного Обозрения» могут усердно полемизировать против отрицательных идей; но если светские образованные люди и впредь не будут брать их в руки, как это, по свидетельству самого «Правосл. Обозрения», делается ими теперь, принесет ли пользу самое большое усердие их? Никак не следует забывать, что отрицательные идеи могут успешно произрастать и процветать только на почве, удобренной практическим материализмом или самоугоджением плотского человека; возникновение же и исчезновение этого последнего материализма гораздо более зависит от хода общественной жизни, чем от движений мысли. Очевидно поэтому, что никакие меры, направленные исключительно против теоретического материализма, не достигнут предположенной цели. Но подкопайте корни власти над обществом практического материализма, и тогда самая усиленная пропаганда в этом обществе отрицательных учений останется гласом вопиющего в пустыне.

«Православное Обозрение» советует, между прочим, в видах борьбы с неверием увеличить в наших университетах число кафедр богословской науки; но по странному стечению обстоятельств в Германии, где в университетах искони существовал целый богословский факультет, именно в настоящую пору богословской науке приходится с крайним напряжением сил отстаивать свое право на существование, в коем (праве) отказывают ему современная светская наука и общественная мысль. Такую именно цель имеет в виду статья немецкого богословского журнала «Heolog. Studien und Kritiken», помещенная в русском переводе в июльской книжке «Православного Обозрения» под заглавием: «Положение богословской науки в германских университетах». В статье, оказывается, опровергаются следующие положения врагов богословской науки: будто бы эта наука не имеет для изучения действительно-существующего предмета, то есть нет-де Бога, или по крайней мере нет такого Бога, о каком учит христианская религия; будто бы также она неспособна обследовать свой предмет надлежащим образом, связанная обязательствами относительно результатов и метода своих исследований. Очевидно, богословские факультеты германских университетов не смогли защитить ни религии, ни самих себя. И можем ли удивляться этому, узнавая напр. из статьи, что христианской вере германское общество противопоставило веру же, веру, которую принимают или отвергают, смотря по субъективным условиям и потребностям, а отнюдь не знание, неотразимо действующее на убеждение своею объективною силою? Словом, в Германии дело религии в настоящую пору находится в худшем положении, чем у нас. И конечно, последнее ни на волос не изменят к лучшему и прекрасные указания статьи, даже с ссылкой на слова великого Гёте, что в жизни народов периоды веры были периодами прогресса, славы, благосостояния, господство же неверия всегда вело за собой падение цивилизации, что вера вдохновляла художников при созидании величайших произведений искусства, что христианство составляет истинный источник высоких религиозно-нравственных идей и идеалов, признаваемых лучшим достоянием европейской философии и цивилизации, и т. под.

Подобные же указания на бесценные и незаменимые ничем услуги человечеству христианской веры мы находим и в статье прот. А.М. Иванцова-Платонова: «Христианское учение о любви к человечеству сравнительно с крайностями учений социалистических». Только очерчиваемый круг благотворных действий христианства здесь уже, потому что тут имеются в виду исключительно явления общественной жизни народов. За то тем обстоятельнее уважаемый автор статьи мог доказать, что все человеколюбивые идеи и стремления новой европейской истории вытекли из христианской заповеди о любви к ближним и что вне живого общения с христианством даже эти идеи не в силах оградить общество от насилия и неправды, как это видим на примере новейших социалистов-материалистов, мечтающих водворить на земле царство правды, любви и счастья, а между тем дышащих прещением и убийством на всех, мало-мальски выдающихся над общим уровнем темной и неимущей массы. Не менее основательно автор опровергает обвинения, взводимые на Христову веру и церковь представителями современного неверия с точки зрения идей человеколюбия и общественной справедливости, – обвинения в роде следующих: будто бы христианство недостаточно послужило провозглашенной им идеи любви; будто бы оно само было источником многих возмутительных исторических явлений, как-то: инквизиции и религиозных войн; будто бы оно даже в самом принципе своем не отвергает употребления насилия для торжества доброго дела, и т. д. Он ясно показывает, что во всех таких обвинениях сваливают с больной головы на здоровую, то есть, приписывают христианству грехи человечества, недостаточно усвоившего себе его принципы. Вот наконец мысли, которые надлежит крепко усвоить всем христианам, особенно же тем, кто хочет охранять чистоту веры силою гражданского закона, при помощи полиции и светского суда: «христианство держится на том убеждении, что высшие начала добра, правды и любви не только сами по себе своею внутреннею силою без пособия грубых материальных средств могут приобретать себе торжество в роде человеческом, но что употребление грубых и насильственных средств в этом случае даже вредит делу, замедляет в мiре развитие правды, добра и любви, потому что в их собственной, так сказать, области делает уступку, дает временное господство противоположным началам – злу, неправде, насилию, вражде». Также: «если бы мы христиане не только в мыслях и словах, но и на деле, в жизни всегда были верными и ревностными последователями закона любви христианской, никакие другие учения, помимо христианства и вопреки ему мечтающие устроить общественное благо, не только бы не могли иметь между нами никакой силы, но не имели бы даже повода к своему появлению».

Бо́льшая часть перечисленных нами апологетических статей посвящены разбору и оценке современных философских учений, враждебных христианству. В том числе три имеют в виду наиболее влиятельное в настоящую пору учение – позитивизм Огюста Конта, одна разбирает утилитарную систему нравственности Джона Стюарта Милля и одна наконец говорит о новом произведении Гартмана, знаменитого автора философии бессознательного. Какую же истину об этих учениях мы узнаем из статей, вопреки самовосхвалению школ или партий?

Статья В.Д. Кудрявцева: «Религия и позитивная философия» разбирает взгляд Конта на отношения между религией, философией и наукой или пресловутое его определение прогресса исторической жизни человечества, постепенно будто бы возвышающегося от теологической или религиозной ступени развития к метафизической или философской, и от этой последней к позитивной или научной. Если послушать поклонников позитивизма, Конт в этом определении прогресса, низводящем религию в положение временного, преходящего исторического явления, в положение неизбежного в начале исторической жизни народов зла, высказал будто бы последнее слово науки и об отношении веры к знанию, и о характере исторического развития человечества; по исследованию же действительно научному, то есть, согласному с фактами (г. Кудрявцева), оказывается, что взгляд Конта не имеет под собою ни рациональных, ни психологических, ни исторических оснований. Верным оказывается иное, а именно: что религия, философия и наука различаются между собою не методом познавания одного и того же бытия, но прежде всего самими познаваемыми предметами, различие же в методе обусловливается различием предметов, что поэтому между ними не существует ни того замещения одного другой, о коем говорит Конт, ни антагонизма и несовместимости, как это и подтверждает история, то есть подлинная история, а не та, до которой Конт дошел своим умом, при помощи краткого учебника. Г. Каринский в своей статье: «К вопросу о позитивизме» обращает внимание на иную сторону в позитивизме, которую он признает важнейшею и существеннейшею частью позитивного философского направления – на сторону гносеологическую или на признаваемую им теорию знания. Спрашивается, как велико значение позитивизма в гносеологии, то есть, в решении вопроса об условиях, границах и достоверности человеческого познания? Ответом могут служить следующие указания статьи: теория знания, признаваемая позитивистами, не составляет чего-либо нового, сравнительно с эмпиризмом Юма, даже позитивное определение прогресса есть тот же эмпиризм, только обращенный в исторический закон и т. д.; что популярность позитивизма в наше время объясняется более всего разочарованием теперешнего образованного общества в силе философской мысли и возникшим отсюда недоверием к метафизическим исследованиям; что наконец указанный выше вопрос гносеологии позитивизм также не разрешает, как не разрешили его и идеалистические философские системы. В статье г. Гусева: «Огюст Конт, как автор «курса положительной философии» и «положительной политики» дана (между прочим) оценка еще одной стороны философии Конта – а именно попытки его «установить нормальное, соответственное человеческой природе, общественное устройство на основании найденных им законов человеческой природы». Опираясь на соображения профессора Хлебникова, подвергнувшего специальному разбору между разными философскими построениями общества и «политику» Конта, автор доказывает, что политическая система Конта, которой усердно и не напрасно чураются многие из новейших представителей позитивизма, на самом деле с точки зрения последнего придумана удивительно тонко, так что было бы трудно построить что-либо лучшее на представляемых им основаниях; если же система вышла нелепой, то виноват в этом не Конт, искренно и последовательно развивший свои принципы до их естественных логических последствий, а те самые принципы его философии, в которых многие видят последнее слово науки. Конечно, Конт высказал и много добрых мыслей, но все они оказываются заимствованными у христианства, у того христианства, которое и Конт, и его последователи ревностно стараются изгнать из мiра. Стоит запомнить также следующие выводы и замечания статьи: во 1-х, что Контовская политическая система есть одна из самых деспотических форм государственного устройства (если не самая деспотическая), вся опираясь на искусственном воспитании, цензуре и инквизиции, посредством коих мысль навсегда будет сжата в те формы, которые дает ей Конт, как единственно-истинные (а между тем позитивисты пользуются всяким предлогом, чтобы вопиять против преследования будто бы мысли церковью); во 2-х, что некоторые дикари, напр. Зулусы, предвосхитили учение позитивистов и без их руководства пришли к той свободе от всяческих «теологических страхов и надежды», которую позитивисты считают завершением умственного развития человечества, – ясный знак, что развитие мысли тут не при чем и что источник отвращения от веры в Бога лежит в сердце, а не в уме.

От позитивизма Конта до утилитаризма Джона Стюарта Милля один шаг, потому что с одной стороны Милль придерживается позитивного направления в вопросе о знании и т. д., а с другой – позитивисты все в сущности утилитаристы по своим нравственным воззрениям, то есть, для всех материальная полезность или вредность человеческих действий служит единственным мерилом достоинства их и единственным разумным основанием для предпочтения человеком тех или других стремлений и целей в своей практической деятельности. И могут ли думать иначе те, для кого не существует в человеке души и ее стремлений, заслуживающих предпочтения уже потому, что они – высшие качественно лучшие, истинно-человеческие стремления? Понятно, что Милль не мог быть основателем утилитаризма; но он связал свое имя с последним, потому что взялся доказать, что на принципе материальной пользы, которым всегда прикрывались и теперь прикрываются как щитом поклонники золотого тельца и беззастенчивые искатели наживы и всяческих наслаждений – можно создать не только годную, но и возвышенную систему человеческой нравственности. Если послушать Милля, в этом наилучшем из мiров, в коем мы имеем удовольствие жить, наибольшее счастье достается надолго не тем счастливым людям Дидро, у коих хорошее пищеварение, дурное сердце и отсутствие совести, а лицам умным, образованным и добродетельным, словом добродетель в нем награждается, а порок наказывается; будто бы также людям приятнее отдать свои деньги неимущим, чем израсходовать их на свои прихоти и т. д.; поэтому будто бы люди, руководясь единственно жаждой материальных благ, стремлением к наибольшему (земному) счастью, должны предпочесть и предпочесть-де, по крайней мере при некоторой учености, добродетель пороку. Вот чьими бы устами да мед пить! И странно то, что Милль решился утверждать такие вещи уже после того, как собственным опытом убедился, что сердце нередко ищет счастья в том, что разум, воспитанный на идеалах европейской христианской цивилизации, решительно порицает, и что счастье честных людей достигается личностями разве в том случае, если они в своих действиях не имеют в виду непосредственно удовольствия. Но впрочем, на белом свете не в первый раз аггел тьмы (мы разумеем тут не лица, а принципы) преображается в ангела света, чтобы легче уловить в свои сети неопытных. Тем необходимее ревнующим о благе человечества совлачать с противонравственных принципов надетую ими на себя личину добра. Этот именно процесс и совершил относительно утилитаризма достоуважаемый автор статьи «Джон Стюарт Милль, как моралист», следуя шагом за шагом за похвалами Милля утилитаризму и показывая, как мало действительность отвечает радужным мечтаниям Милля относительно благотворного будто влияния принципа материальной пользы на нравственную жизнь людей.

Истинный смысл деятельности людей, подобных Миллю, есть стремление доказать ненужность христианства для современного, достигшего мужской зрелости человечества, умеющего будто бы без внешней указки различать добро и зло и без посторонней помощи идти прямым путем к добру, иначе – упорная борьба против христианства. Конечно, это печальное явление. Но еще более печальное знамение времени – появление людей, не считающих нужным бороться с христианством, а прямо, без дальних околичностей, подымающих победный клич, как это сделал пресловутый Гартман в своей брошюре: «Саморазложение христианства и религия будущего». Это показывает, что в обществе есть уже масса убежденных, уверовавших в необходимость осудить христианство на смерть и не желающих больше выслушивать с его стороны оправданий. А между тем эти глашатаи победы меньше всего имеют право говорить о ней, и во всяком случае далеко меньшее, чем их предшественники по вражде к христианству, что хорошо видно и из примера Гартмана. Тогда как предшественники его вносили в борьбу с христианством упорный труд, великую ученость и хотя косвенное признание достоинств и заслуг христианства, Гартман в своем кличе победы обнаруживает, по свидетельству академической речи профессора И.И. Остерзее («По поводу новой брошюры Гартмана: «Саморазложение христианства и религия будущего»»), безусловную веру в непогрешимость отрицательной критики священного писания, выступающее с невыносимой надменностью невежество по отношению к христианству и самую жалкую несправедливость к нему, не сохраняющую и вида уважения к истине и правде. И такой-то человек мечтал дать европейскому человечеству новую религию, которая, впрочем, по показаниям проф. Остерзее, есть только сколок с одной из древних религий востока, именно с буддизма! Однако самая громадность зла дает почтенному профессору-богослову основание рассчитывать на лучшие дни, так как после сильного кризиса естественно ждать счастливого перелома болезни; поэтому его речь производит успокаивающее и ободряющее действие.

От общей апологетики христианства мысль логически переходит к защите частных истин его. И этот вид апологетики имел представителя в «Православном обозрении», – в статье прот. Н.А. Сергиевского: «О библейской истории творения в связи с естественной историей». Достоуважаемый богослов после того как в предшествовавшем году оценил сделанные до сих пор попытки соглашения библейского повествования о происхождении мiра с показаниями естествознания об этом предмете, обращает на этот раз внимание на непреодоленное доселе познанием различие в сравниваемых областях – на «важный вопрос о значении и отношении первичных понятий, или лучше фактов, – творения по Библии и развития по естествознанию». Автор находит возможным устранить и это различие, понимая мiротворение как историю, в коей раз вызванные из небытия творческою волею силы природы необходимо участвуют при создании новых вещей, в коей поэтому кроме творческого фактора существует и космогонический, иначе кроме творения есть и развитие. За то и естествознание, оставаясь верным фактам, должно признать «необходимость даже неоднократных, творческих актов, чтобы развитие могло двигаться по определенным ступеням к определенной цели», как это видно из нескольких критических замечаний автора на Лапласовскую гипотезу образования мiра.

Не довольствуясь помещением у себя апологетических статей, «Православное Обозрение» в минувшем году старалось вооружить своих читателей и сведениями по литературе апологетики вообще, указывая новые произведения этого рода и определяя степень их апологетической годности. Такова цель статей: «Обзор новейшей апологетической литературы на западе» Л. и «Книга «Бог в природе» по Камаллу Фламмариону изданная М. Чистиковым», свящ. А.А. Смирнова.

А. Розов

(Продолжение будет).

У одного богача, – говорил однажды Спаситель собравшемуся около Него народу и ученикам, – уродилось так много хлеба, что он не знал даже, куда ссыпать обилие урожая. Рассуждая, что сделать ему в таком случае, богач придумал следующее: «сломаю житницы мои, сказал он самому себе, и построю большие, и соберу туда весь хлеб мой и все добро мое. И скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на многие годы; покойся, ешь, пей, веселись». Но Бог, видя такие любостяжательные замыслы богача, тотчас же разрушил их, сказав ему: безумный, в сию ночь душу твою возьмут от тебя! кому же достанется то, что ты заготовил? (Лк.12:16–21). После этого Спаситель сказал в назидание слушателям, что так случается со всеми, кто умножает богатства только для себя, не думая о Боге.

Если бы теперь, братия мои, кому-либо из наших любостяжателей, в самые горячие минуты забот о приращении богатства, было сказано от Господа: «Сегодня ты взят будешь от здешней жизни; после тебя останется один бездыханный труп; кому же поступит всё, накопленное тобой, имение»: то, что сталось бы с таким любостяжателем, и как принял бы он такие роковые слова? Легко угадать душевное состояние в такую минуту любостяжателя; понятно и то, что он намерен был бы делать при таком безвыходном положении. Жизнь дорога для каждого, в особенности же для пристрастившихся к временным благам ее. И с этой стороны, предсказание о кончине жизни так поразило бы душу любостяжателя, что трудно и представить. С другой стороны, ему ясно представилась бы та страшная участь, какая ожидает его в жизни загробной: и тут положение его делается равносильным состоянию утопающего, который готов ухватиться даже за былинку в надежде избавиться от потопления. И любостяжатель, нет сомнения, явился бы настолько щедрым относительно своих богатств, что готов бы пожертвовать всем своим достоянием, лишь бы если и умереть, но не подвергнуться участи евангельского богача, который, находясь в страшных адских мучениях, просил Авраама и Лазаря облегчить его участь, но безуспешно (Лк.16:19–31).

Да, братия, насколько человек бывает беспечен и нерадив к приготовлению для себя хорошей участи за гробом, когда он поглощается житейскими благами, настолько же, при виде смерти, он вдруг весь, так сказать, охватывается заботами о спасении души, мало думая, что при расчете с жизнью, такие заботы могут быть несвоевременными и безуспешными. И нет человека более нерадивого к своей душе, как любостяжатель. Страсть к богатству часто до того поглощает людей, что они, ради своих выгод, готовы бывают причинять всевозможные убытки своим ближним: мало того, они почти всегда холодны и безучастны даже к неминуемой гибели ближнего, лишь бы для спасения его не пожертвовать чем-либо из своих излишеств. Так пагубно, братья, поддаваться влиянию этой страсти. Посему-то Спаситель так решительно и говорил своим слушателям: смотрите, берегитесь любостяжания (Лк.12:15). Не осуждается человек, когда он честным трудом умножает свое имущество, имея в виду заботы о благосостоянии своей семьи, о воспитании детей, о делах милостыни и жертвоприношении Господу Богу: в таком случае он поступает не противозаконно и не в ущерб своему душеспасению. Преступен человек, когда он, не руководясь никакими добрыми побуждениями и целями, всю жизнь свою заботится о приращении богатства ради богатства.

К сожалению нашему, братья, нужно сказать, что в настоящее время и среди вас не редкость встретить людей, всю свою жизнь отдающих любостяжанию. Тяжело становится, когда видишь, что люди эти – по преимуществу преклонных лет – стало быть те, которым гробовая доска и за нею загробная жизнь становится ближе, чем к другим. Такие люди легко замечаются и резко отличаются от других; они проявляют холодность к благоустройству храма Божия; не сочувствуют устройству сельских школ; явно отворачиваются от неимущих своих братьев; избыток от своего хозяйства – хлеб и пр. по нескольку лет хранят в своих амбарах, выжидая сбыть добро свое по самой высокой цене; прячут деньги свои в углах домов и земле, где, случается, эти деньги предаются даже тлению; сами ходят и домочадцев своих стараются водить чуть не в рубщице, лишь бы не тратить денег на одежду; мало обращают внимания и на здоровье свое и семьи, живя в курной и душной избе, когда в состоянии жить в чистом и опрятном доме. Истинно, братия, такие люди, богатея только в себя, кроме вреда ничего не вносят в жизнь общественную, а душе своей готовят погибель. На обычном языке нашем существует поговорка: «кто себе враг», а вот между тем любостяжатели – самые опасные враги для самих себя. В общежитии люди чуждаются их, избегают по возможности всяких сношений с ними, потому что они, при каждом столкновении с ближними, следят только за корыстью. Господь Бог отвращает от них свой милостивый взор. И что это за жизнь, братья, всегда быть в немилости Божией и находиться в презрении у людей!…

Думаю, что я достаточно уяснил вам, братья, насколько неприятна в жизни здешней – и пагубна в жизни загробной страсть к любостяжанию. Желающий блага для души своей да примет к сердцу и запечатлеет в своем уме слова мои, чтобы не увлекаться в своей жизни любостяжанием, которое доставляет сокровища временные, подлежащие тлению и расхищению, и да приложит старание посредством милосердия, сострадательности и заботы к ближним, стяжать для души своей сокровище не оскудевающее на небесах, куда вор не приближается и где моль не съедает (Лк.12:33). Пример богача, о котором говорил Спаситель, ясно свидетельствует, как опасно предаваться чрезмерным заботам о земном богатстве. Ищите, братия, наипаче царствия Божия, и это все (т.е. всё необходимое для жизни) приложится вам (Лк.12:31). Так сказал Господь. Аминь.

Священник Иоанн Полканов

В евангелии весьма много рассказывается случаев, как сильно мытари и грешники трогались словом Спасителя, и с каким глубоким чувством умиления они повергались к ногам Его, обливая их слезами покаяния. Некоторые из этих грешников совсем переменили образ своей жизни и, не отставая от Спасителя, заняли видные места в ряду Его последователей. Читая повествования об этих случаях, иногда приходишь к мысли, что все такие случаи могли быть только во время земной жизни Спасителя, когда Его божественный взор и самый тон голоса, звучащий беспредельною любовью к человечеству, придавали особенную силу Его словам и невольно располагали к Нему самые грубые сердца. Но та же могущественная сила, которая в те времена проникала Его воззвания к грешникам, не перестает проникать их и доселе, так как и Сам Он во все дни с нами до скончания века. И ныне нередко люди, крайне развращенные, стоящие уже на краю погибели, читая или слушая евангелие, приходят в раскаяние и исправляются. На кого, кажется, менее всего может подействовать слово Божие, как не на людей, предающихся пьянству и проводящих свою несчастную жизнь большею частью в питейных заведениях! На эту нравственную болезнь у нас привыкли смотреть как на неизлечимую, не поддающуюся никаким благим воздействиям, так как преданные пьянству не только не имеют воли, но и до того помрачаются разумом, что не могут бросить трезвенного взгляда на свое положение. От них, кажется, невозможно и ожидать, чтобы их слух отверст был к слову Божию, или чтобы у них возродилось желание иметь у себя книги свящ. писания и поучаться ими. А между тем в известных нашим читателям годовых отчетах общества, распространяющего свящ. книги в русском народе, весьма много приводится фактов, свидетельствующих, что и эти погибшие люди заинтересовывались слушанием или чтением свящ. писания, с живым усердием старались приобретать евангелие и, пользуясь им, отставали от своих пагубных привычек. Некоторые члены общества и книгоноши не только при случайной встрече с такими людьми предлагали им свящ. книги, но и поставляли своею непременной задачей нарочно ходить по питейным заведениям и отыскивать этих людей, чтобы дать им в руки слово Божие, и почти всегда имели утешение видеть удивительные успехи своих трудов.

В конце 1869 г., когда книгоноша Г. продавал свящ. книги в Ревеле, один женатый человек, потерявшийся от беспутства и пьянства, тоже явился в числе покупателей и взял себе новый завет. Бывшая при нем жена стала говорить ему: «Тебе ли такому распутному человеку иметь такую книгу!» – «Ну, может быть, я поправлюсь через такую книгу, – отвечал бедняга». (Отч. II, стр. 44). Из книгонош особенно прославилась хождением по кабакам и отыскиванием покупщиков между пьяницами старушка Ф–ва, проживающая в Петербурге. На расспросы, как покупают у ней пьяницы книги, она с собственною ей искренностью рассказала несколько весьма интересных случаев.

«Вот как покупают, – говорила она: – подойду и покажу книжку.

– Да, нет, – говорит пьяница, – мне не надо.

– Как не надо? Ты купи евангелие, помолись, – Господь помилует тебя и семейство.

– Да без того скучно.

– Господь даст тебе радость.

Так разговоришь и купит.

Вид пьяницы в этой старушке возбуждает живое участие, которое не ограничивается бесплодным сожалением, но немедленно переходит в дело: она подсядет к такому, заговорит с ним, начнет усовещевать, даст почитать евангелие, убедит приобрести его и потом следит за ним, навещает его и поддерживает его ласковым разумным словом, пока тот не бросит вовсе пить и не приучится вновь к порядочной жизни. Еще в 1869 г. у ней было несколько таких пьяниц, которые, купив евангелие, перестали пить. Встречаясь с нею, они вспоминают о ее благодеянии и искренно благодарят.

Раз, – говорила она, – пришлось ей встретить в кабаке пьяницу с опухшим лицом. Раскрыв евангелие, он сказал: «Иисусе Сладчайший, помилуй меня!» Он был тогда пьян, весь оборван. Потом стал исправляться и спустя три года сделался таким порядочным человеком, что его и узнать нельзя было. Другой пьяница не хотел купить евангелия, потому что денег не было: «пьем на пропалую», пояснил он. Старушка Ф–ва дала ему евангелие в долг. Потом он перестал пить и деньги отдал. Один пьяница бросил жену и детей, совсем спился. Купив евангелие, он перестал пить, стал опять жить с семьей и живет хорошо.

Ф–ва ходит к ним в гости и они называют ее бабкою лекаркою.

– А у меня какое лекарство? –говорит старушка. – Одно только лекарство, известно, евангелие!

Один сбитенщик жил богато с семьей. Вдруг стал пить, всё пропил, бросил семью. Ф–ва встретила его в кабаке и приняла в нем большое участие.

«Начала я, – говорит она, – расспрашивать его: кто да откуда? Он сначала всё выхвалял себя, а тут я стала ему толковать, что нет хуже пьянства, – обопьешься, без покаяния в гроб положат, пропадешь. Слово-за-слово: читать умеешь? – Умею. – Вот возьми евангелие, почитай. Так с тех пор и перестал пить. Опять поправился и начал жить с семьей».

В ноябре 1869 г. у этой старушки завязалась весьма замечательная история с пьяницею, – история, достойная того, чтобы ее проследить всю шаг за шагом.

Вот рассказ об этом самой старушки: «ходила я на Выборгскую, обошла все заводы, продала книг на 1 р. 50 коп. Возвращаясь оттуда в восьмом часу вечера, иду мимо Александровского парка, вижу кабачек, в котором еще не была. Вхожу и прошу позволения отдохнуть.

– Отдохни, бабушка, – отвечает целовальник, – издалека ли?

– Нет, не очень.

– Что это у тебя?

– Книги.

Смотрит и покупает себе один новый завет, другой – мальчику прислужнику. Двое бывших в кабаке, тоже купили себе по евангелию. Немного спустя входят двое полупьяные: один постарше, другой помоложе. Который постарше, входя, крикнул: «горе, где ты?» – «Здесь!» – отозвался кто-то в кабаке. Вновь вошедший принял было его за своего знакомого, но, увидя незнакомого, сказал только: «ну, счастье, что не он, а то я, кажется убил бы его». Подойдя к Ф-ой, он просит позволения присесть. Она отодвигается; за тем вступает с ним в разговор, уговаривает его бросить пить.

– Что это у тебя, – спрашивает он ее, указывая на сумку с книгами, и раскрыв евангелие, начинает читать: – блаженны плачущие, ибо они утешатся…

На этом именно раскрылось. Это будит его совесть.

– Вот уже шесть лет как я пью, – начинает он свою исповедь, – да не только пью, но и ворую, что где плохо лежит. В прошлом году такую же книжку купил сыну, а потом украл ее и пропил. Затем, обращаясь к молодому своему товарищу, просит его заложить свои сапоги, чтобы выпить; тот подходит к сидельцу у выручки и шепчется с ним. Потом, подойдя к товарищу, говорит на ухо, чтобы Ф–ва не слыхала: «30 копеек и опорки дает».

Но Ф–ва услыхала и стала стыдить их. Они ушли не выпив. Потом не раз заходила она в этот кабачек, стараясь следить за тем человеком. Узнала, что зовут его Андреем, что он семейный, и где он живет. Накануне Рождества пришлось ей от одного благодетеля получить подарок, состоящий из съестных припасов и 14 арш. миткаля. Отделив часть того и другого, она пошла отыскивать семейство Андрея. По дороге зашла в тот кабачек в надежде встретить его самого там. Действительно, он не заставил ее долго ждать себя. Она попросила его проводить к себе в квартиру, так как места там опасные. Андрей пошел вместе с нею; жены не было дома; были только трое детей в рубищах. Ф–ва оставила принесенные съестные припасы и миткаль на рубашки, сказав: «я приду опять, смотри же, чтобы на них рубашки были сшиты». Андрей проводил ее обратно домой. Спустя несколько дней Ф-ва решилась поделиться с бедным семейством Андрея новым подарком из съестного, присланным ей от благодетелей. Она застала детей уже в чистых рубашках, сшитых матерью из подаренного миткаля. Подавая пирог и мясо, она стала ласково разговаривать с Андреем. Он залился горькими слезами.

–О чем плачешь? – спрашивает Ф-ва ласково. Молчит. – Может о том, что водки сегодня не пил? – продолжает она шутливо. – Пойдем, я куплю тебе водки, или на вот тебе 5 коп. на водку.

– Ах, поди ты с своей водкой!

– Не хочешь ли пива, у меня есть; – но Андрей отказался и от пива. Он не объяснил ей причину своих слез, но это были слезы раскаяния. Жена Андрея при этом сказала Ф–ой, что уже с месяц замечается в муже ее перемена, что он то щепок, то воды принесет, чего прежде не делал; словом, начинает привыкать к работе. Ясно, что евангельские слова, случайно прочитанные им, оставили глубокое впечатление в его душе. Прошло еще несколько времени, Андрей так поправился, что Ф-ва имела уже возможность пристроить его к месту в работники к знакомому биржевому подрядчику, который заставлял его заниматься очисткой дворов от снега. Ф-ва ходила посмотреть на его работу. Работает бедняга усердно; хозяин им доволен и обещает дать лучшее место. (Отч. 1, стр. 20–24).

В 1870 г. старушка Ф-ва продолжала следить за своим Андреем, поддерживая его на новом пути разумным словом и теплым участием, не переставая заботиться и об улучшении его материального благосостояния. По ее словам, «пить он вовсе перестал и дал заклятие не пить; а то дожил было до того, что руки хотел на себя наложить». Хозяин, вполне довольный его усердной работой, уже дал обещание ей назначить его на лучшее место.

На заработанные Андреем деньги она позаботилась его прилично одеть и пристроить его семейство. В мае этого года, по ходатайству ее, он действительно получил лучшее место, приставлен был к весам, и вместо 10, стал получать 20 руб. в месяц, а в августе он уже служил на бирже, получая 25 руб. в месяц. На него обращено было внимание купцов, и они делали ему подарки: кто рубль, кто три подарит ему то в праздник, то в будни (Отч. II, стр. 47–48).

В четвертом отчете общества – 1872 г. есть весьма утешительная заметка о судьбе этого Андрея. «Андрей, некогда горький пьяница, которого старушка Ф–ва спасла вместе с семьею от конечной погибели, теперь благоденствует; правда, у него скончалась жена, но ему посчастливилось найти добрую старушку для присмотра за детьми» (IV стр. 37). Подробные рассказы об Андрее, можно сказать, вынуждены были у старушки Ф–ой настоятельными просьбами порассказывать о спасенных ею пьяницах; сама же она вообще молчит о своих добрых делах, как и всегда делают истинные благодетели человечества (Отч. I, стр. 19, 20). А у нее еще в 1870 г. насчитывалось таких спасенных от погибели семь человек: Андрей, двое Ивановых, Яков, Степан, Тарас, Малофей». «Перестав пить, – говорит она, – многие как молятся потом! – Рады, что перестали пить. А видно, что трудно оставить!» (Отч. II, 50).

Не менее интересен ее рассказ об одной несчастной женщине, которую ей хотя и не удалось осчастливить подобным исправлением, по крайней мере она успела приготовить ее к христианской кончине и тем спасла ее от вечной погибели. Раз летом на «Сенной» встречает она молодую женщину лет 20-ти беспутного поведения и пьяную. Подсела к ней, разговорилась: узнав, что она грамотная, дала евангелие почитать, да так и просидела с нею с 10 ч. утра до вечера. «И плакала-то она, и опять разговаривала со мною, – говорит Ф-ва. – С тех пор я ее уже долго не встречала нигде, хотя прежде часто видела, как она таскалась на рынке около кабаков».

Однако же это было только временное воздействие слова Божия на ее сердце. Оставаясь без надзора и увлеченная вихрем соблазнов в кругу себе подобных лиц, она через несколько времени совсем потерялась. Ф-ва потом через год видела ее по временам, но уже в таком отвратительном виде, что отчаивалась в ее исправлении. В своем нравственном падении она дошла почти до помешательства и не чувствовала всего своего позора. «Все ее ругают, – говорит Ф-ва, – мальчишки грязью кидают в нее, каменьями, уши оборвут, водой обольют, оплеуху дадут. Подойдет, бывало, к окошку где-нибудь, просится в комнату: «Вот паспорт чистый у меня»; – не пускают. «Пустите меня, пустите, – кричит тоненьким голосом, – а ее в шею!» Как давно знакомая, она при встречах с Ф-ой жаловалась ей на обиды и всё хотела, чтобы Ф-ва приняла ее к себе, и несколько раз ночевала на ее дворе под дровами; но Ф-ва, по ее собственному сознанию, отталкивала ее от себя, негодуя на нее за то, что она не хотела исправиться.

«Однажды, – говорит старушка Ф-ва, – вставши в 4 часа, пошла я кур посмотреть, потом вышла за калитку и встретив эту женщину, хотела пройти мимо, та останавливает меня: «Матушка, обуй меня!» – говорит». Ф-ва стала ей выговаривать ее беспутную жизнь. Та плачет и всё твердит: «Обуй меня, мне холодно».

– У самой нет! – ответила Ф-ва резко.

– Хоть какие-нибудь башмачки дай! – продолжала та жалобно просить;

– Нет! И не ходи за мной!

Ф-ва вернулась в комнату, села, – да и не могла уже встать; ее давно больные ноги теперь как бы совсем отнялись, по-видимому, от сильного душевного потрясения при этой встрече. Так просидела она до 9-го часа; потом встала, немного обошлась, – и пошла в монастырь близ Петербурга Богу молиться. Между тем сказала про себя: «Только эту женщину надо мне опять увидеть; она грамотная и собою не дурна; ее можно пристроить в горничные. С того времени, как я сидела с ней на Сенной, давала ей читать евангелие и разговаривала с ней, она очень похудела, голос едва слышный, жалко смотреть». Возвратившись, она послала отыскать ее; отыскала, свела в баню, одела, обула, дала свое старое пальто, потом стала думать: как бы пристроить ее. Есть бедные чиновники, которые за полтора или за два рубля в месяц нанимают. Повела к одному, у которого одиннадцать человек детей – приняли за два рубля. «Я сама не рада вину, – говорила несчастная девушка, – да что делать, не могу удержаться; заработаю деньги – думаю: то и то себе сделаю, – увижу кабак, пойду и всё пропью».

Это было в среду (30 сентября); весь день тот возилась с нею Ф-ва. Ее всё совесть упрекала, что так строго обошлась с нею в калитке, всю ночь накануне думала, как ей помочь. Сразу ей нельзя отстать от вина, – умрет. «Я буду каждый день приходить, приносить тебе немного вина, пока не отстанешь», – говорила она Парасковье, – так звали девушку. Но дни несчастной были уже сосчитаны; и двух недель не прожила она на новом своем месте, заболела и слегла в постель. 6 октября Ф-ва от заутрени пригласила к ней священника. После исповеди и причастия Прасковья повеселела, – как будто горе от сердца отлегло. Походив потом немного с книгами, Ф-ва поторопилась к больной и нашла ее при смерти. Всю ночь просидела с нею. Прасковья вспомнила о прежней своей жизни с раскаянием, всю ночь проговорила, ласкалась к Ф-ой, упрашивала ее прилечь головою к изголовью, – и утром в 4-м часу тихо окончилась. Ф-ва похоронила ее на Смоленском кладбище.

Приведенные случаи отрезвления и исправления пьяниц, свидетельствуя о могущественном действии евангельского слова, вместе с тем ясно показывают, что требуется от призванных Промыслом служителей этого спасительного слова, чтобы успешнее прилагать целебную силу его к душевным ранам людей, предающихся пьянству. Нужно искать этих несчастных, нужно выразить сердечное участие к их положению и, расположив к себе любвеобильным словом, обратить их внимание на единственный источник исцеления, скрывающийся в святом евангелии, и притом крепко, неотступно постучаться в их душу, чтобы двери ее отверзлись для восприятия целебного источника. Но и этого не довольно: слабая, изнеможенная от греха воля требует непрестанной поддержки на первых шагах к исправлению; проникаясь духом евангельского милосердия, необходимо и ласковым словом и в тоже время посильным материальным вспоможением в крайних нуждах этих людей поддерживать их на правом пути. При такой только поддержке они могут идти по нему твердыми шагами. Скажут: возможно ли служителям евангельского слова, или пастырям, при их собственных нуждах, оказывать еще материальную помощь таким людям? Но отчего же бедной старушке Ф–ой это было возможно? Каждый приходской пастырь, как бы ни был беден, всегда наверно в лучшем положении, чем эта старушка, едва имеющая скудные средства содержания и нанимающая себе квартиру в подвальном этаже на Выборгской. Притом неужели непременно тут для пастыря нужны всегда затраты из собственных средств? Разве пастырь не может расположить своих достаточных прихожан к помощи? Разве не может ходатайствовать за этих несчастных, как то делала Ф–ва? Для этих людей, упавших в общественном мнении, первее всего и нужна рекомендация или порука, чтобы пристроиться им к месту или достать себе честный труд.

П. Р-в

Восстание на веру духа неверия составляет, конечно, самое важное явление в современной религиозной жизни христианского мiра. По историческому значению, однако, на Западе приближается к нему иная борьба, выдерживаемая религиею в настоящее время – борьба государства с церковью. «Православное Обозрение», посвятившее в минувшем году так много статей борьбе веры с неверием, не обошло и борьбы западной церкви с государством: оно позаботилось сообщить своим читателям понятие и об этой последней. К сожалению, сообщаемые журналом сведения о ходе ее в разных странах не одинаково подробны и обстоятельны. Относительно большей части стран читатель должен довольствоваться кратким и общим очерком «Положения церковных событий на Западе», свящ. М.М. Воздвиженского, помещенными в февральской книге журнала. Больше известий дано о том, что совершается в этом отношении в Англии и Германии. Последней особенно посчастливилось… конечно потому, что Германия представляет в последнее время главную арену борьбы церкви с государством. Англии посвящена статья: «Гладстон и его брошюры о церкви англиканской и римской». Сведения же о церковных событиях в Германии обстоятельно изложены свящ. М.М. Воздвиженским в двух статьях (см. майскую и июньскую книжки журнала). В первой из них, озаглавленной: «Борьба германского правительства с католицизмом», автор сообщил о законах и мерах этого правительства, направленных против католической церкви, и раскрыл то недоброе влияние, какое имели они на христианство вообще, содействуя усилению духа неверия в Германии. Последствия, вытекающие из них для протестантства, указаны в другой статье, специально посвященной вопросу о «значении прусских церковных законов для протестантских общин». Германия же дала повод к философскому определению сущности современной борьбы церкви с государством, изложенному в статье И.С. Аксакова: Ф.И. Тютчев и его статья: «Римский вопрос и папство» (в сентябрьской и октябрьской книжках журнала с предисловием редакции). Составляя приложение к данному частному явлению основных воззрений славянофилов на духовную историческую жизнь Запада, оно истинного виновника борьбы находит в том анти-христианском духе, издавна проникшем в цивилизацию западной Европы, который когда-то в лице папы разрушил союз любви церквей христианского мiра и на место авторитета вселенской истины, поставил произвол предстоятеля поместной церкви, который затем в реформации разрушил всякий авторитет церкви и церковного предания и во главу угла религиозной жизни положил безграничный произвол отдельной личности, который наконец в настоящее время тяготится христианством и религиею вообще, как уздою, наложенною на его плотские стремления и мешающею людям, им проникнутым, беззаветно отдаваться всяческим утехам материальной жизни.

Осада града веры антихристианским духом ведется в настоящую пору с энергией, последовательностью и единодушием поразительными; что же находим в осажденной крепости? С одной стороны (католической) видятся частые нарушения мира среди христианского мiра властолюбивыми притязаниями; с другой (протестантской) – с целью умиротворения будто бы человечества стелются мосты для легчайшего проникновения врага во внутреннюю ограду христианства. Протестантство действительно стоит одной ногой в лагере неприятеля и исповедует отчасти его идеи, как это можно видеть из отзыва англиканского декана Станлея о старокатоличестве («см. в августовской книжке журнала статьи: «несколько слов по поводу статьи декана Станлея о старокатолицизме», Ф.М. Сухотина и «Декан Станлей о старокатолицизме»»). Многоученый и высокопоставленный член англиканской церкви, в такт вольнодумцам, отрицает у всякой церкви, хотя бы и вселенской, возможность обладания абсолютной истиной, курит фимиам перед голым протестом в деле веры, во имя чего и против чего бы он ни высказывался (как вольнодумцы идолопоклонствуют перед сомнением во всём), восхваляет религиозные общества (напр. англиканство и старокатоличество) за разноголосицу и противоречия в их учении и требует допущения в лоно христианских церквей даже отрицающих сущность христианства, божественность Христа. К сожалению «враг-человек» в последние годы посеял семена раздоров и в некоторые поместные православные церкви: вторжение в дела веры национальных страстей, особенно же политических стремлений греков продолжало и в минувшем году нарушать мир православных церквей Востока, как это видно из статей «Православного Обозрения: «Последние события в иерусалимской церкви» (в майской книжке) и «Из жизни восточных церквей» (в августовской книжке). Но минувший год представил и утешительное для православной церкви явление – добровольное воссоединение с нею отторгнутых некогда насилием католичества униатов Холмской Руси, акты коего (воссоединения) напечатаны редакцией «Православного Обозрения» в апрельской книжке своего журнала. Возвратимся затем опять к Западу и укажем на существующее в протестантском мiре чувство духовного неудовлетворения, вызывающее появление в нем таких странных религиозных сект, каков ирвингизм, о происхождении, развитии и учении коего остроумно поведал нам Н. Орлов в ноябрьской книжке журнала. О взаимном отношении христианских церквей, особенно же об отношении принципиальном, то есть отношении по началам их религиозной жизни, в новое время, пожалуй, никто не умел говорить так метко и глубокомысленно, как знаменитый славянофил А.С. Хомяков, и образованные православные русские христиане, конечно, немало будут благодарны редакции «Православного Обозрения» за обнародование на русском языке в январской книжке своего журнала третьей (последней) из его французских брошюр (первые две напечатаны были в русском переводе в том же журнале за 1863 и 1864 годы). Брошюра, правда, посвящена не систематическому изложению мыслей автора, но полемике с латинскими и протестантскими критиками его первых брошюр; тем не менее взгляд автора и здесь достаточно ясно виден читателю, а отношение к православию западных вероисповеданий рисуется самыми живыми красками, взятыми прямо из сочинений западных писателей.

Самый большой отдел статей «Православного Обозрения в минувшем году посвящен был практическим вопросам русской церковной жизни, при чем оно по мере сил старалось указывать путь к наилучшему разрешению их, или же по крайней мере возбуждать к ним внимание православного общества. Это именно та сторона журнальной деятельности, в которой «Православному Обозрению» едва ли не следует указать первое место между нашими духовными повременными изданиями и где особенно велика его заслуга пред русским обществом.

Насколько разнообразны практические вопросы, коих коснулся журнал в минувшем году, это будет видно всякому из перечня относящихся сюда статей. В «Православном Обозрении» за прошлый год мы находим два отзыва о состоянии нашей богословской науки или, собственно говоря, двух частных ветвей ее – суждение М.В. Никольского о «нашей библейской науке» (в февральской книжке журнала) и «Несколько слов о современном состоянии изучения святоотеческих творений в нашей литературе», Н.И. Барсова. Отзывы, надобно заметить, вовсе не хвалебные: первый говорит о «чрезвычайном убожестве» нашей библейской науки, ее несамостоятельности и непрактичности; второй указывает на прекращение переводов святоотеческих творений в наших духовных журналах и находит, что знание и употребление этих творений в нашей литературе и школе носит доселе средневековой характер, ограничиваясь отрывочным заучиванием некоторых классических мест в них, с тесными практическими целями. Обещало быть интересным, судя по началу, изображение Б–вым современного положения нашей духовной школы, (начало его помещено в мартовской книжке под заглавием: «Семилетие духовно-учебной реформы)», но к сожалению обещанного продолжения статьи не последовало. Н.И. Горский-Платонов подвергнул в ноябрьской книжке серьёзному и пунктуальному обсуждению важный в деле изучения Библии вопрос, поднятый известным нашим толкователем св. Писания преосвященным Феофаном, – вопрос о неповрежденности дошедшего до нас еврейского текста книг Ветхого завета и о допустимости в православной церкви пользования им при исправлении текста славянской Библии или при переводе ветхозаветных книг на русский язык. Преосвящ. Феофан, ревностный приверженец мысли об искажении еврейского текста мазаретами, поставил вопрос так, что он способен серьёзно смущать совесть верующих; к счастью, г. Горскому-Платонову удалось, мы думаем, доказать, что для подобной постановки вопроса нет никакого основания и что еврейский текст книг Ветхого завета злонамеренному повреждению не подвергался. В той же (ноябрьской) книжке мы встречаем статью, касающуюся вопроса о духовно-судебной реформе в нашей церкви. Статья эта, озаглавленная: «Новый голос по вопросу о духовно-судебной реформе», подробно разбирает взгляды на этот предмет профессора канонического права при Петербургском университете свящ. Горчакова, изложенные им во 2-м томе «Сборника государственных знаний», и замечательна по примиряющему положению между возникшими у нас по поводу указанного вопроса церковными партиями и их воззрениями. Дело проповеди православия иноверцам представлено было статьей А.И. Крылова: «По поводу миссионерства на Дону», указывающей на благовременность распространения христианства между калмыками земли войска Донского, и «Запиской, читанной в общем собрании миссионерского общества 11-го мая 1875 года», рисующей общую картину положения миссионерского дела в России и деятельности общества. И статья и записка напечатаны в июльской книжке журнала. Одна статья наконец имеет самое близкое отношение к пастырской деятельности приходского духовенства, именно подписанная буквою Г. статья под заглавием: «По вопросу об уменьшении праздничных дней в народе» (в апрельской и июльской книжках). Автор ее, доказав, на основании свидетельств авторитетных мыслителей и ученых, благотворное действие на жизнь народа хорошо проводимых праздничных дней, выставляет духовенству на вид его долг позаботиться о том, чтобы народ научился проводить эти дни лучше, чем как он проводит их теперь, пьянствуя и бесчинничая, или же в чтении пустых и даже безнравственных книжек, причем предлагает со своей стороны разные меры для достижения этой цели. Эту статью стоит усердно рекомендовать вниманию духовенства, равно как и «Послание пастырям таврической епархии преосв. Гурия, епископа таврического и симферопольского» (см. майскую книжку) и «Слово при первом служении в астраханском соборе» преосв. Хрисанфа (в апрельской книжке). Истую злобу дня для нашего духовенства представляет предмет обширной заметки «О проекте устава эмеритальной кассы духовенства московской епархии», напечатанной в приложении к ноябрьской книжке журнала. Серьезный церковно-общественный интерес представляет, по нашему мнению, и печатная полемика по поводу диссертации А.Ф. Гусева: «Нравственный идеал буддизма в его отношении к христианству», между автором ее, (см. «Вынужденное слово в защиту сочинения: «Нравственный идеал»» и т. д. в февральской, мартовской и майской книжках «Православного Обозрения» за 1875-й год) и профессором казанской духовной академии А.И. Гренковым (см. «Пионер науки о христианской нравственности» в январской книжке «Православного Собеседника» за тот же год). В основе ее лежит, несомненно, общественная потребность – ощущаемая образованным обществом нужда в новом формулировании нравственной истины христианства, в новых частных приложениях и выводах из нее, иначе в несколько ином понимании христианского нравственного идеала и христианского нравственного совершенства, чем то средневековое аскетическое, коим жили по большей части наши предки, коим живет и доселе наш простой народ. Заслуга А.Ф. Гусева (и в диссертации и в «вынужденном слове») состоит, по нашему мнению, именно в указании на существование в древней вселенской церкви и такого формулирования нравственной истины христианства, которое отвечает условиям жизни нашего времени и способно удовлетворить указанной потребности образованного православного общества. Но в его изображение нравственных идей и практики жизни древней вселенской церкви вкралась и важная погрешность, которую и выставил резко А.И. Гренков, именно – игнорирование существования и значения в ней аскетического понимания нравственного христианского идеала. По-видимому, г. Гусева смущает историческое значение этого последнего, в котором он отказывается, однако ж, признать лучшее формулирование нравственной истины христианства; но в подобных случаях не нужно забывать, что в иных обстоятельствах менее совершенное формулирование истины тем не менее бывает наиболее действенным для людей, как единственно доступное их разумению.

Для полноты обзора статей «Православного Обозрения», посвященных нашей современной жизни, упомянем еще об описании «Пятидесятилетнего юбилея высокопреосвященнейшего Исидора, митрополита новгородского и с.-петербургского» (в сентябрьской книжке журнала) и о «Собрании слов и речей при гробе и во время сорокодневного поминовения ректора москов. дух. академии протоиерея Александра Васильевича Горского» (в декабрьской книжке).

Отдел специально-научных произведений в «Православном Обозрении» за прошлый год сравнительно не обширен; но в числе их есть однако же капитальные работы; многим из них к тому же придается интерес тем, что они имеют большее или меньшее отношение к современной жизни.

За немногими исключениями статьи этого отдела так или иначе имеют своим предметом историю христианства и христианской церкви, начиная со времени появления их на земле и до настоящего века. К истории первых времен христианства относится: отрывок из «жизни Иисуса Христа» английского богослова Д-ра Фаррара с красноречиво-хвалебной оценкой этого сочинения (в декабрьской книжке); отрывок же из замечательного по учености и красноречии, но написанного, в духе известной отрицательной критики, немецкого «сочинения Гаусрата по первоначальной истории христианства» (в февральской книжке) и заметка К.К. Герца (с рисунками) о «следах христианства в Помпее» (в октябрьской книжке). О тех же временах говорит и напечатанная до сих пор в журнале (в майской, июньской, июльской, августовской и октябрьской книжках) часть истории Александрийской церкви английского богослова Ниля (точное заглавие: «Иная история восточной церкви – патриархат александрийский»), – сочинения, отличающегося сколько научными достоинствами, столько же и красноречивым изложением, одинаково поэтому пригодного и для специалистов по церковной истории и для любознательных читателей. Большой период времени (всю историю древней вселенской церкви) обнимает отдел из лекций по каноническому праву бывшего профессора Московского университета Н.К. Соколова «о составе церковного общества», весьма интересных (особенно для духовенства) по постоянным сближениям и сравнениям древних церковных порядков и установлений с существующими теперь в русской церкви (печатался в 1874-м году и в январской, февральской, апрельской и июльской книжках минувшего года). История греко-восточной церкви после отделения от ней западной представлена: основательным исследованием Гр. Киприановича о «жизни и учении Богомилов по Паноплии Евфимия Зигабена и другим источникам» (см. июльскую и августовскую книжки) и заметкою С. Лебедева об одном эпизоде из истории просвещения в Византии, именно о «споре о Платоне и Аристотеле в XV веке» (в августовской книжке). Первое тем более обращает на себя внимание, что Богомильская ересь не осталась без влияния и на русский народ: ученые доказывают, что именно богомилы внесли в Русь отреченные книги и разные quasi-библейские рассказы, из коих некоторые и до сих пор находят себе читателей и почитателей между книжниками или начетчиками из простого народа. Религиозная история запада представлена бедно – всего одною статьею Н. Орлова: «Ирвингизм» (в ноябрьской книжке), зато по истории русской церкви помещено пять статей Н.А. Покровского «Древне-русская полемическая литература против латинян» (в декабрьской книжке); это – извлечение из сочинения А. Попова: «Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян», напечатанного в 1875 г.); бывшего преосв. Иоанна Смоленского: «Основания решений Святейшего Синода по духовно-судебным делам» (в майской книжке) и «Общие начала в приложении Св. Синодом правил древней церкви» (в июньской книжке); также обширное и документальное исследование Г.Ф. Карпова: «Мефодий Филимонович, еп. Мстиславский и Оршанский, блюститель киевской митрополии» (в январской, февральской, апрельской, июньской и ноябрьской книжках) и С.М. Соловьева «Заметка о деятельности митрополита Гавриила (Петрова) по вопросу о расколе» (в ноябрьской книжке). Из них заслуживают особенного внимания первые три: статьи г. Покровского – потому, что касается важного вопроса об отношении греко-восточной церкви к римско-католической в средние века; статьи же преосв. Иоанна – потому, что говорят о таком прошлом, которое слишком близко к нашему времени и даже может быть, сливается с ним.

Все иные области знания представлены были в «Православном Обозрении» четырьмя статьями: изучение Библии – русским переводом псалмов с объяснениями, М.В. Никольского (в мартовской, майской, июньской и октябрьской книжках); библейская история – «Мыслями об обете Иеффая», протоиер. М. И. Богословского (в декабрьской книжке); история естественных религий – извлечением из 2-го тома известного капитального сочинения преосв. Хрисанфа о религиях древнего мiра в их отношении к христианству, напечатанным в январской книжке под заглавием: «Египетский метемпсихозис», в коем (извлечении) излагается учение древних египтян о загробной жизни; наконец, философия представлена лекцией В.С. Соловьева, предметом которой служит модный в наше время и несомненно весьма важный вопрос об отношении между метафизикой и положительной наукой (в февральской книжке). Основная мысль лекции следующая: познание мiра физического и мiра человеческого (содержание всех наук) предполагает метафизику как свое последнее основание.

«Православное Обозрение» в минувшем году, в сравнении с предшествовавшими годами, было очень богато образцами церковной проповеди – словами и речами. Перечислять их не будем, так как перечисление потребовало бы много времени и заняло бы много места; заметим только, что по большей части они сказаны были на случай, т.е. по поводу тех или иных событий церковной, школьной и общественной жизни, и нередко с прямою целью указать церковное воззрение на те или иные явления современной мысли и жизни. Большая часть слов и речей принадлежит известным представителям нашей богословской науки или церковного красноречия – высокопреосв. Димитрию (в 1874 году), архиепископу Ярославскому, преосвящ. Хрисанфу, еп. Астраханскому, протоиереям Сергиевскому, Добротворскому, Ключарову и другим.

В заключение обзора журнальной деятельности «Православного Обозрения» в минувшем году позволим себе, по поводу «Известий и заметок» его, высказать пожелание, чтобы этот отдел журнала воротил себе в будущие годы богатство и разнообразие сообщаемых сведений, какими качествами он отличался в былое время.

А. Розов