№ 42. Октября 18-го

§ 8) Московское Рогожское кладбище в царствование Николая I было средоточным пунктом для всего поповщинского раскола в России и даже за её границами. Громадным влиянием своим на массу поповцев это кладбище обязано положению своему в древней столице России и богатству и связям своих старшин и прихожан. Основанное в 1771 году вместе с Преображенским Федосеевским кладбищем, оно уже к концу прошлого века имело нисколько сот обитателей, а число его прихожан в Москве считалось до 2000²⁰¹. В нашествие французов в 1812 году на Москву, когда верные Россияне удалялись из неё, жертвуя своим имуществом, раскольники Рогожские вошли в благоприятные отношения с французами и получили тогда от французов оставленную в Москве одним из русских полков походную церковь. Раскольники давали ей невероятное происхождение из какого-то раскольнического монастыря, где она будто бы существовала с 1789 года. В 1823 году они поставили эту церковь в открытой моленной Рогожского кладбища, и в ней начато священнослужение²⁰². Тогдашняя Московская полиция и не воспрепятствовала сему, и не донесла о сем; ропот православных открыл сие епархиальному начальству и чрез него правительству²⁰³. По доведении сего дела до тогдашних министров Духовных и Внутренних Дел, то только достигнуто, что стояние сей церкви и служение в ней велено прекратить; но церковь осталась в руках раскольников²⁰⁴. Около этого же приблизительно времени Рогожские раскольники, воспользовавшись снисходительными правилами 1822 года о дозволении раскольникам иметь беглых попов, запаслись ими в достаточном количестве. В 1826 году на Рогожском кладбище было 9 священников и 2 диакона, известных начальству; но, по всей вероятности, были еще и другие, неизвестные начальству²⁰⁵. Впоследствии времени мы видим на Рогожском кладбище, кроме богадельни, приют для подкидышей и сирот и училище, которые закрыты были в царствование Николая I²⁰⁶.

Высочайшие повеление 19 августа 1826 г., 24 мая и 8 ноября 1827 года, запрещавшие раскольникам вновь строить храмы и молельни, принимать вновь беглых попов и прежним переезжать из одного уезда в другой²⁰⁷, вместе с другими ограничительными для раскола правилами, были роковым ударом для Рогожского кладбища, который тяготел над ним во все время царствования Николая I и заставлял Рогожских раскольников искать какого-либо выхода из своего ложного положения, бросаться из стороны в сторону, из крайности в крайность. С самого начала этого царствования они начинают обнаруживать лихорадочную деятельность, то беспокоя правительство нескончаемыми просьбами о дозволении иметь новых беглых попов, или же независимых от духовного начальства, то заботясь об учреждении лжеиерархии за пределами России, и только лучине из них умели извлечь из исторических судеб своего родного кладбища спасительные уроки для себя и вступить в недра православной церкви. Благодаря этой лучшей части Рогожских и вообще Московских старообрядцев, Рогожское кладбище к концу царствования Николая I потеряло значение всероссийского центра поповщины. Постараемся передать в кратких чертах эту историю Рогожского кладбища за время царствования Николая I по имеющимся у нас данным.

Чувствуя, что Высочайшее повеление 8 ноября 1827 года, запрещающее раскольникам принимать вновь беглых попов, приведет их к конечному оскудению бедствующего священства, Рогожские раскольники в том же 1827 году «возымели смелость повергнуть к стопам великого Государя Императора всеподданнейшее прошение», в котором, изложив подробно, каким «бедственным положением в деле спасения» угрожает им лишение возможности получать «законным порядком» священников от великороссийской церкви, умоляли «благость Его Императорского Величества о дозволении им по-прежнему, на основании Высочайше дарованных в 26 день марта 1822 года правил, принимать приходящих к ним священников и диаконов». Более трех лет напрасно они ожидали ответа на эту просьбу. В 1831 году они решились сделать косвенное напоминание о поданной ими просьбе и обратились с прошением к тогдашнему Министру Вн. Дел Новосильцеву о разрешении принять вновь на убылое место одного уволенного от своего начальства заштатного священника, изъявившего согласие иметь жительство при Московском старообрядческом Рогожском кладбище и отправлять богослужение и христианские таинства по древне-печатным книгам. Прошение это представлено было Министром на Высочайшее воззрение. Император Николай, обратив внимание на употребленные в нем, очевидно с намерением, неопределенные выражения об обязанностях испрашиваемого священника, велел истребовать у подателей просьбы объяснение, не желают ли они принять этого священника, «как правильно уволенного духовным начальством на правилах единоверческих церквей». Московские старообрядцы ответили, что «на правилах единоверческих церквей принять просимого ими священника не желают и впредь принимать на таковых правилах священников по совести своей изъявить согласие не могут». Просьба Рогожских раскольников таким образом не удалась. А между тем затруднения в приобретении новых священников усиливались. Для общесоборного совещания и рассуждения о средствах к отвращению этих затруднений, вначале 1832 г., памятного распространением на все старообрядческие общества воспретительного указа о беглых попах, съехались в Москву значительные представители старообрядчества из разных мест и на совещаниях на Рогожском кладбище порешили сделать еще раз попытку просить правительство о восстановлении правил 1822 г. и с этой целью обратиться не прямо к Государю или министру, а к ближайшему начальнику Московских старообрядцев Московскому генерал-губернатору. На совещании положено также пригласить и Петербургских старообрядцев к ходатайству пред высшим правительством за все вообще старообрядчество. Прошение Московскому генерал-губернатору князю Голицыну подано было в мае 1832 года и было оставлено правительством без всякого внимания. С.-Петербургские же старообрядцы, во главе которых стоял Громов, и вовсе не подавали никакого прошения и ухватились за мысль, об учреждении старообрядческой архиерейской кафедры вне пределов России. Отсюда и начались соблюдавшиеся сначала в глубокой тайне совещания о приобретении епископа, а потом и хлопоты об учреждении старообрядческой архиерейской кафедры²⁰⁸.

Искание архиерейства продолжалось почти 15 лет, в течение которых много воды утекло и много убыло у раскольников беглых попов. «В 1836 и 1838 годах Рогожские раскольники, по уменьшению у них беглых священников и по некоторым другим обстоятельствам, имели собрания для совещания, что предположить для своей будущности. Нашлись между ними такие, которые в самых сих собраниях предлагали обратить часовню в единоверческую церковь²⁰⁹. Для поддержания сего расположения их, Московский митрополит Филарет совершил в 1840 г., 8 сентября, в Троицкой единоверческой церкви, невдалеке от Рогожского кладбища, архиерейское служение по чину старопечатных книг²¹⁰.

Стремление Рогожских раскольников к православию или единоверию поддерживалось и в последующее время; но оно долго заглушаемо и подавляемо было как упорными раскольниками из самих Рогожцев, так еще более покровительственным к расколу отношением нового Московского генерал-губернатора графа Закревского, который в течение 10 почти лет вел упорную борьбу с Московским митрополитом в пользу раскола. Борьба эта началась по следующему случаю.

В конце 1846 года, почти единовременно с учреждением австрийской лжеиерархии, Петербургский Секретный Комитет по делам о раскольниках, рассуждая о предположениях генерал-адъютанта Строгонова касательно пресечения сводных браков в Пермской губернии и признавая, что дело это имеет связь с вопросом о раскольниках Рогожского кладбища в Москве, находил, что прежде принятия каких либо решительных мер в отношении к Пермским раскольникам, необходимо изыскать средства к сближению прихожан того кладбища с единоверцами; ибо за сделанными распоряжениями о недозволении им принимать вновь беглых попов, остается у них ныне таковых только два. Посему Комитет полагал предложить Московскому Совещательному Комитету обсудить вопрос, какие меры удобнее, по местным обстоятельствам, принять для сближения Рогожских раскольников с православною церковью и преподания им духовный треб, в случае выбытия состоящих ныне у них попов²¹¹. В 1848 и 1849 годах происходили о сем предмете рассуждения в Московском Секретном Совещательном Комитете. Мнения разделились. Три члена полагали дать Рогожским раскольникам священников, зависящих от гражданского начальства. Один член полагал, что нужно дать раскольникам священников, но что условие независимости их от духовного начальства не сообразно с иерархическим порядком и может послужить к утверждению и умножению раскола. Один член полагал, что необходимо предоставить им священников, но на каких условиях, – не приемлет на себя изложить свое мнение. Один член полагал, что дать раскольникам священников от гражданского начальства не было бы ни правильно, ни полезно²¹². Представителем первого мнения был Московский генерал-губернатор граф Закревский, последнее же мнение принадлежало Московскому митрополиту Фаларету.

В особом мнении своем граф Закревский вообще не одобрял строгие меры правительства против раскола и проектировал дать раскольникам попов. «На Рогожском в Москве кладбище, – писал он, – из десяти попов осталось в настоящее время только два престарелых попа, в Тверской губерний один, а в Пермской не осталось ни одного попа». Следствие такого оскудения беглых попов являются сводные браки и вызванное ими положение 28 ноября 1839 года. Для прекращения их нужно, по мнению Закревского, возвратиться к правилам 1822 года и дозволить раскольникам иметь беглых попов под рукою, и без огласки ослабить положение 28 ноября 1839 года против сводных браков. Вообще нужно смотреть на раскол не с одной религиозной, но и с политической точки зрения. Что касается в частности Рогожского кладбища, то нет будто бы основания надеяться на присоединение его к единоверию и скорее можно ожидать здесь введения сводных браков. «По тщательно собранным мною сведениям, – пишет Закревский, – я имею причины быть уверенным, что старейшины Рогожского кладбища согласны будут на приняв священников и диаконов, кои пожелают поступить к ним добровольно от приходов, или из находящихся за штатом, и которые не состоять ни под судом, ни под запрещением. О таковых священниках и дьяконах они обязаны будут каждый раз доносить Московскому военному генерал губернатору для надлежащего сношения с духовным начальством; в случай же совершения, каких либо преступлений, духовные лица сии должны подлежать суду нашей иерархии. Затем, единственное желание старейшин состоит в том, чтобы определяемые таким образом к ним священники во все время служения своего, и доколе они не совершили каких либо преступлений, состояли-бы в ведомств» гражданском, а не духовном. Генерал-губернатор мог бы войти в секретное соглашение со старейшинами. Необходимость дать раскольникам попов Закревский мотивировал, между прочим, и тем, что дарованием их парализуются действия заграничной Белокриницкой лжеиерархии. «По сношению правительства, – писал он,– с австрийским двором, появившийся в Белокриницком раскольничьем монастыре греческий архиерей удален оттуда, но он успел рукоположить епископа и священников из местных раскольников».

Митрополиту Филарету принадлежать две записки по означенному предмету. В первой из них он указываете на упорство Рогожских раскольников в их заблуждении, которого нельзя сломить мерами убеждения, и на доказательства раскола на кладбище. «Закон запрещает доказательства раскола и на сем основании не допускает, чтобы раскольнические часовни имели главы, кресты и колокола. Но Рогожское и Преображенское кладбища не допускают сего закона в свои ограды и показывают столице на своих моленных высокие главы и кресты и дают слышать звук своих колоколов, которые на Рогожском так велики, что иногда преждевременным благовестом производят замешательство в благовесте при православных Московских церквах». Рукоположенный Белокриницким лжемитрополитом раскольнический архимандрит Геронтий приезжал из Белой Криницы в Московским раскольникам и получил от них денежный пособия; Московские раскольники посылали от себя двух депутатов для дознания о сем архиерее. В виду этих обстоятельств, по мнению м. Филарета, нужно прежде всего поколебать у раскольников мысль о самостоятельности и безнаказанности их. «Вслед за сим, полезными мерами быть могут: 1) учреждение при Московской архиерейской кафедры двух особых священнослужителей из монашествующих или белого духовенства, с причислением их, смотря по обстоятельствам, к монастырю или к единоверческой церкви, и с приличным содержанием, для употребления их в качестве миссионеров; 2) образование построенной в близости Рогожского кладбища единоверцами покойными купцами. Бабкиными церкви с домами в единоверческий монастырь; 3) призвание для опыта бывшего на Рогожском кладбище, потом присоединившаяся к православной церкви и ныне служащего у единоверцев Черниговской епархии священника Александра Арсеньева, который, по прежней службе на Рогожском кладбище, имел многих значительных раскольников духовными детьми и пользовался их уважением, и потому с надеждою может действовать для сближения их с православною церковью. «Если бы эти меры не имели желаемого успеха, то во всяком случае не следует ослаблять силы закона и восстановить правила 1822 года.

Во второй записке м. Филарет повторяет сущность того же самого, что писал он в 1838 году против домогательства Пермских раскольников иметь священников, независимых от духовной власти с подчинением их гражданскому Начальству. Опровергая здесь вышеприведенное мнение графа Закревского, м. Филарет указывает на успехи единоверия в царствование Николая I и высказывает надежду на присоединение многих Рогожских раскольников к единоверию. «В настоящее царствование, – говорит он здесь – при ограничении терпимости справедливости и предосторожностью, православие приобрело от раскола, сколько известно по отчетам духовного ведомства, за 11лет 182,328 душ, а всего во все годы, конечно, не менее 200,000». При обеспечение священниками, раскол опять усилится. То, о чем Комитет сей ныне рассуждает, им уже известно; но получив только надежду на дозволение принимать священников, они свой выбор не с заштатных священников начали и не с незнатных церквей, но с Московского кафедрального Архангельского собора: сакеллария сего собора они пригласили быть священником у них на кладбище». Напротив, при сохранении прежней системы действий против раскола есть надежда на присоединение Рогожских раскольников к единоверию. «В настоящее время, – продолжает м. Филарет, – по сведениям от знающих положение раскольников Рогожского кладбища, в значительном числе их возникает расположение, по смерти остающихся священников, сблизиться с православною церковью на существующих до ныне условиях, и открывается надежда, что одни образуют на самом кладбище единоверческую церковь, а другие присоединятся к общеправославной церкви. Сельские раскольники, приглашаемые к соединению с церковью, также не раз отзывались, что ожидают начатия сего от Рогожского кладбища. Ничто, по моему мнению, не препятствует правительству продлить свою твердость в настоящих правилах его действования в ожидании сего недалекого предела времени и употребить старание воспользоваться оным»²¹³.

Мнения сие перенесены были в Петербургский Секретный Комитет. Открытых последствий сего не было. Частным образом известно было, что Государю Императору Николаю Павловичу угодно было оставить сие дело без последствий²¹⁴. Очевидно, мнение м. Филарета взяло перевес над мнением графа Закревского. Исторический ход событий оправдал мнение м. Филарета. Опасения графа Закревского насчет заграничной лжеиерархии на первых порах оказались напрасными. Ибо, хотя в том же 1849 году, по ходатайству попечителей и конторщика Рогожского кладбища Карцева, произведен был в Белой Кринице для раскольников в епископа Симбирского Московский мещанин Стефан Трифонов Жиров, с именем Софрония, и вскоре прибыл в Москву²¹⁵, хотя в 1854 году явился Владимирский раскольничий архиепископ Антоний, бывший дотоле беспоповец Преображенского кладбища Андрей Ларионов Шутов²¹⁶; однако рассудительнейшие из раскольников не признавали сих лжеепископов и поставленных ими лжесвященников, да и между самими лжеепископами происходило несогласие. В 1854 году оба они удалились из Москвы. Помянутые рассудительнейшие раскольники в 1853 и 1854 годах начали обращаться к епархиальному начальству с изъявлением желания учредить на Рогожском кладбище единоверческую церковь, сперва предлагая некоторые особые условия, а потом соглашаясь принять существующие правила единоверия²¹⁷.

Между тем упорные расколоводители, предварительно примечая в значительных членах сего общества направление к единоверию, дабы подкрепить себя, чрез своих попечителей Винокурова и Зеленова просьбою домогались получить священников в свое распоряжение вне законного иерархического порядка²¹⁸. Эту просьбу Московский генерал-губернатор Закревский, при отношении от 10 апреля, 1854 года, препроводил к Министру Вн. Дел²¹⁹. Государь Император, по представлении сей просьбы на усмотрение Его Императорского Величества, в 6 день мая, 1854 года соизволил написать следующее: «на подобные прихоти раскольников соглашаться не должно; рассмотреть в Секретном Комитете, пригласи и графа Закревского». Во исполнение сей Высочайшей воли, пригласив в свое заседание генерал-адъютанта графа Закревского, Комитет рассматривал упомянутую просьбу и постановил о ней следующее заключение: 1) Двум старшинам Рогожского богаделенного дома, подписавшим упомянутую просьбу, отказать в оной чрез Московского военного генерал-губернатора, со внушением, что сия просьба и не могла быть принята во внимание; ибо они домогаются того, что противно не только церковным, но и гражданским постановлениям; что снисхождения, какие могли быть им оказаны, содержатся в правилах о единоверии, Высочайше утвержденных в 1800 году, и что на основании сих правил им надлежит просить себе священников для исправления у них христианских треб и для богослужений не только в церквах, но и в моленных, но мере обращения оных в единоверческие церкви, и 2) Поручить Московскому митрополиту пригласить в себе тех Рогожских раскольников, которые известны ему по благонамеренности и прямодушию, и объяснить им подробнее, по каким причинам домогательство их противно уставам церкви и законам гражданским, а также, что положенная на соборе 1667 года клятва не может распространяться на тех, которые вступают в единоверие, и почему невозбранится им молитва за усопших, не успевших при жизни примириться с церковью; а за сим предложить им вступить в единоверие, обнадежив, что при сем будет оказано им всякое непротивное церковным правилам снисхождение, с обращением по их желанию моленных в единоверческие церкви и с определением к ним духовенства по их избранию из священноцерковнослужителей, им известных, или даже из среды их самих. Журнал сей Государь Император изволил рассматривать в 13 день мая 1854 года²²⁰.

Другим Высочайшим повелением от 9 августа того же 1854 года, последовавшим вследствие дошедших до Его Величества сведений о сношении главных раскольников Рогожского в Москве кладбища с раскольниками заграничными, а равно о том, что попечители сего кладбища в видах поддержания и распространения раскола, дозволяют себе действия, законам воспрещаемые, предписано: 1) находящегося в Москве чиновника Министерства, впредь до усмотрения Министра Вн. Дел, назначить Смотрителем Рогожского кладбища, с поручением ему наблюдать за точным исполнением законных постановлений; 2) в помощь ему командировать из Министерства чиновника, с тем, чтобы сей последний постоянно жил в зданиях кладбища; 3) сих чиновников, обязанных доносить о всех своих занятиях Министру Вн. Дел, поручить руководству и распоряжению Московского военного генерал-губернатора и при том наблюдать, чтобы дело сие исполнялось осторожно и без малейшего разглашения, в чем обязать предписанием и командируемых чиновников, и 4) если некоторое число раскольников, приписанных к Рогожскому кладбищу, изъявят желание присоединиться к православно или единоверию, то обратить для них в православную или единоверческую церковь одну из моленных, находящихся на Рогожском кладбище, по сношению с обер-прокурором Св. Синода²²¹. Смотрителем Дома назначен был от министерства статский советник Мосжаков, и к нему помощником коллежский секретарь Хомутов²²².

Тотчас после этого Рогожские раскольники стали мало-помалу обращаться к единоверию. «Когда число желающих сего оказалось значительным, с Высочайшего разрешения, 20 сентября, 1854 г. освящена на Рогожском кладбище единоверческая церковь, и с 17-го дня того месяца до конце января 1855 года, т.е. с небольшим в 4 месяца, присоединилось из поповщинской секты к единоверно душ обоего пола, 1451²²³. Увеличению числа единоверцев содействовало объявленное в октябре того же года Министром Вн. Дел Высочайшее повеление: раскольникам, кои при объявлении ими купеческих капиталов не представать метрических свидетельств о принадлежности к православной церкви безусловно или на правилах единоверия, выдавать торговые свидетельства по гильдиям на временном праве²²⁴. Вследствие этого в Москве в два последних дня 1854 года явилось для записи в гильдии, следов, присоединившихся к церкви, до 540 почетных граждан и купцов раскольников²²⁵. В 1854 году, присоединился к единоверческой церкви и последний раскольнический священник, остававшийся при двух прочих часовнях, Петр Ермилович Русанов. «Тогда в остальных двух часовнях богослужение прекратилось или по распоряжению Министерства Вн. Дел, или, может быть, само собою; потому что правила поповщинского толка требуют совершения богослужения священником. Раскольники входили в часовни, возжигали свечи пред иконами, молились каждый про себя, но правильной по уставу богослужения не было²²⁶.

Наконец, 15 декабри, 1854 года, последовало Высочайшее повеление: 1) смотрителя Рогожского кладбища снабдить от Министерства Вн. Дел подробной инструкцией; 2) людей, проживающих на сем кладбище и неправильно показанных призреваемыми, удалить оттуда на места, к коим они принадлежат, с учреждением строжайшей над ними надзора, а лишенных ума перевести в правительственные Богоугодные заведения; 3) войти в сношение с Московским военным генерал-губернатором об удалении раскольников от содержания этапов и постановить ему в обязанность – принять негласный, но деятельный меры к отысканию скрывающихся раскольнических лжедуховных лиц и обращать строжайшее внимание на тех Московских раскольников, которые какими-либо способами препятствуют присоединению других к Церкви, равно как и на тех, которые воспитывают детей чрез иностранцев, впредь до необходимого общего по сему предмету распоряжения, совокупно с министерством народная просвещения²²⁷. Во исполнение сего повеления, в том же декабре месяце учреждена была особая Комиссия из смотрителя Рогожская Дома и чиновников управления Московская генерал-губернатора, для приведения в известность состояния сего дома, которая, с утверждения Московского генерал-губернатора, произвела следующее: 1) умалишенные, помещавшиеся в Рогожском богаделенном доме, размещены в больницы; 2) неправильно проживавшие призреваемые выселены в места их ревизских приписок, и поверены приметы призываемых с паспортами, и 3) рассмотрено и поверено недвижимое имущество, в ограде кладбища находящееся²²⁸.

Казалось, Рогожскому кладбищу нанесен был вышеозначенными распоряжениями решительный удар, от которого оно не могло уже поправиться. Так думали тогда и единоверцы и православные. «Единоверцы желали и большую часовню освятить в церковь, православные также сего желали и надеялись; некоторые колеблющиеся между расколом и православием ожидали сего, дабы принять сие, как знамение сильнее утвердившегося единоверия, и присоединиться к нему. Сие можно было ожидать особенно от тех более благонамеренных раскольников, которые не расположены были признать раскольническую лжеиерархию заграничную²²⁹. Но, сверх ожиданий, к самому концу царствования императора Николая I мы снова видим какое-то особенное возбуждение в раскольническом населении Рогожского кладбища и Москвы, которые, по-видимому, произошло от того, что, вместо прежних беглых попов, более упорные из Рогожских раскольников приняли к себе попов от Австрийской лжеиерархии. 23 января, 1855 г., за несколько дней до кончины императора Николая I, было необыкновенно большое собрание раскольников в Рогожской часовне и употреблен был обряд, употребляемый по уставу только в Пасху, – поставление среди храма большой курильницы с ладаном. Из разведывания смотрителя Рогожского кладбища видно, что собрание сие созвано чрез нарочных для слушания будто бы в пользу раскольников указа. Слухи приписывают сие дело расколоводителю купцу Свешникову и попечителю Зеленову²³⁰. Еще больше подняли голову Рогожские раскольники с восшествием на престол Императора Александра II. «Когда провидению угодно было воззвать монарха нашего Императора Николая от нас в другой мир, – говорится в одном секретном донесении С.-Петербургскому митрополиту, – тогда-то тем еще сильнее расколоучители, ободренные смертью Того, Коего имени они прежде трепетали, принялись за свое ремесло – ловить души простые в свои сатанинские сети, в новом предположении что новый император, при первом своем вступлении на престол, не захочет ссориться с ними. Каковое предположение свое и утвердили в сердцах многих, именно, будто нынешний Император, по доброте своей, позволил всякому, кто только хочет, идти в старую веру из новой. Последняя то сия молва делается так гласною, что явно всякий совращающий и совращающийся противопоставляет ее убеждениям добрых и умных людей. При чем, дабы более придать вероятности такой клевете, утверждают, что о сем и указы объявлены в городах. Вследствие чего последняя молва и есть явная и господствующая между раскольниками, так что и погасить ее требуются соответственные тому меры, именно Высочайшая воля; кроме-же сего, все другие меры, предпринимаемый духовным и гражданским начальством, наверное останутся недействительными²³¹. «Под влиянием этой молвы, Рогожские раскольники не хотели даже присягать новому Императору в православной церкви и при православном священнике и только два дня спустя, по убеждению м. Филарета, согласились на последнее законное требование, сами выбрав для этого Карачаровского священника, которого и пытались переманить в раскол²³². С первых же дней царствования нового Императора возобновились прежние притязания Московских раскольников и просьбы на Высочайшее имя, а также предательство за них графа Закревского, которые и послужили поводом к облегчительным постановлениям минувшего царствования относительно раскола.

Мы не имеем в виду излагать судьбу раскола в царствование Александра II, но, в заключение наших статей, не можем не заметить, что, не смотря на облегчительные постановления прошлого царствования о расколе, раскольники все-таки еще недовольны своим положением и в настоящее время предъявляют новые претензии и требования, рассчитанные на милость нового Монарха, которые с сущности есть только повторение прежних их претензий и просьб. Круг этих претензий еще не определился в настоящее время с достаточною ясностью, и потому мы отказываемся от оценки их; но мы твердо убеждены, что каждая из этих претензий получит надлежащее освещение и оценку только тогда, когда проверена будет историческими справками. Мы имели в виду представить только опыт подобных справок времени царствования Императора Николая I²³³.

Н. П.

Известно, что в числе других приношений за труд приходовало причта при требоисправлениях, не последнее место занимает и водка. По крайней мере, мы не знаем ни одного сельского прихода, в котором бы дело обходилось без водки. Является ли повивальная бабка к священнику за наречением имени новорожденному младенцу, – является с водкой, кумовья ли – с тою же водкой; так называемые сваты – с водкой и уже в большем количестве приглашается ли причт на дом к прихожанину совершить какую либо требу – тут тоже водка. Словом: редкое христианское таинство обходится без того, чтобы приходский причт не угощался, или не получал водки от прихожан, в счет трудового вознаграждения.

Как ни унизителен для духовенства подобный обычай водочного приношения, но он приобрел у нас свою гражданственность, так что причты не стараются об искоренении его в приходе. Мы встречали даже защитников этого обычая и в членах причта и в прихожанах, которые находят в этом какую-то сближающую и объединяющую силу причта с прихожанами. Недаром, моль, еще Владимир святой сказал: «Руси веселие есть пити». Отсюда: преследовать этот обычай, значило бы идти против русского духа и разрушать без нужды то, что установилось веками; тем более, говорят, что в этом обычай не видно, будто бы, ничего предосудительного. Допустим, что в других случаях, при добрых нравах и порядках и водка не вредит; но при настоящих условиях, как приношение за труд причта при требоисправлениях, обычай этот не только предосудителен, а даже унизителен для духовенства, и много имеет вредных последствий, а пользы никакой. Предположим, впрочем, что у бережливого и воздержного священника соберется этой водки ведра два – три в год, конечно всякой смеси – и стручковки, и перчановки, и полыновки и т.п. Что же ему делать с нею? Очевидно: не торговать же стать, а если самому не пить, то нужно распить с теми же прихожанами, или просто раздать им при случае. Правда, водка несколько выручает священника при, так называемых, помочах толокою. За водку на толоку бегут работать и старые и малые, и за два – три ведра могут сжать или скосить несколько десятин хлеба и свезти ее в ригу. Но если в этом случай и имеет требная водка некоторое практическое применение в хозяйстве причта, все-таки, по-нашему, не следовало бы ради этого рук марать, собирая ее по рюмке целый год. Мы не говорим уже о том, что подобный способ применения водки сам по себе не хорош и не к лицу духовенства, так как «толоки» эти собираются большею частью в те дни – малые праздники, – когда прихожане и на себя не работают, – значит, благоговеют к ним; а тут их и на работу зовут и распаивают. Еще хуже другой способ применения требной водки, когда священник распивает ее со всяким встречным прихожанином, кстати и некстати. Дом такого священника становится в глазах некоторых прихожан чуть не вторым шинком: сюда без стеснения может зайти пьяный прихожанин кулак под предлогом «побалакать» и, конечно, выпить с батюшкой. За то, нужно сказать правду, батюшка такой пользуется особенною репутацией в сельском приходе: его считают «пани-батькой», своим родным. Этот способ практикуется большею частью у старых слабохарактерных и вдовых священников, которые в конце концов, нередко распиваются до того, что делаются посмешищем и позором духовенства. Нам приходилось видеть не одного из таких священников. Пожалуй, нам могут заметить на это, что подобная крайность зависит больше от личности, а не от водки. Согласны: «вино несть злу начало, по слову Златоуста, а пьянство».

Но в этом случай вино служить поводом к пьянству для простодушных и слабохарактерных членов причта. Иной рад бы приучить себя к умеренному употреблению вина, но его просят, насилуют, желают, чтобы он пил – и он пьет, – пьет, пока не напьется допьяна, в угоду хозяевам. Так раз, другой, третий и т.д. Отсюда – предрасположение к вину, а там – наклонность и страсть. Нужно, напр., разделить рюмочку приношения, по принятому обычаю, и с бабкой, и с кумом, и с сватом а тут подворотились похороны, поминки – опять просят выпить и на могиле и за обедом. Отправляется, наконец, причт по приходу с святой ли водою, на Крещенье, или славить Христа, в дни Пасхи, – опять выпивка и закуска, по обычаю, и чуть не через двор. По крайней мере, за день придется присесть в 5–10 дворах и к вечеру начествоваться до того, что едва ноги носят и, пожалуй, в таком положении – служить вечерню, напр., в празд. Воскресения Христова. А отказаться выпить, у другого и третьего, когда выпил уже у одного, – нельзя: иначе – обидишь хозяина да, пожалуй, и лишишься на другой раз приглашения и щедрого подаяния. Начать не пить совсем водки с прихожанами и не принимать ее при требах, вопреки обычаю, чтобы таким образом сберечь себя и другим не подавать соблазна, – это возможно и, пожалуй, должно; но при настоящих условиях не совсем удобно. Кроме того, что причт лишается в этом случай водочного дохода (какой он ни на есть), да на него и смотреть станут в приходе подозрительно и нерадушно: его будут считать гордым, заносчивым, не желающим брататься с прихожанами. К самому священнику не лучше, пожалуй, отнесутся, как отнеслись к св. Алмазову его прихожане: Скалон с своими приятелями, Кошеваровы и Жигаловы²³⁴).

Словом: положение причта в этом отношении безвыходное: или стать против обычая и нажить себе целую кучу неприятностей (мы испытали это на себе), или подражать обычаю и быть рабом порока.

Кто же, наконец, виноват в этом? Корень зла не в духовенстве, а в дурном обычай и в расположенности общества поддерживать этот обычай. Нам кажется поэтому, что указ 5 апреля 1881 года о преследовании невоздержания в духовенства не может вполне достигнуть своей цели до тех пор, пока не будет запрещено духовенству принимать, а прихожанам приносить водку при требах, предложив последним заменить это приношение другим. Как в известной болезни, чтобы не заразиться ею, предупреждают всякие поводы к ней; так необходимо поступить и в этом случай. Если в духовных семинариях теперь строго воспрещено воспитанникам пить вино и, конечно, с тем, чтобы предупредить наклонность к нему; то следовало бы также строго воспретить и собирать его священникам от прихожан при требах. А иначе: запрещенный плод в школе может показаться сладким в жизни, на приходе, при частом употреблении его с бабками, кумами, сватами и пр. Словом: речь наша к тому, что, в виду недавно изданного указа о преследовании в духовенстве, между прочим, и невоздержания в вине, обычай водочного приношения в сельских приходах и применение этой водки в практике прихожан и причта – не должны быть более терпимы, и так же должны преследоваться Епархиальною властью, как и неумеренное употребление вина. По крайней мере, нам казался этот обычай весьма несносным, и теперь от души порадовались бы мы, услышав об искоренении этого постыдного и вредного для духовенства обычая.

Священник А. Пригоровский

* * *

Дозволено цензурою. Киев. 10 октября 1881 г. Цензор прот. М. Богданов.

Типография Г. Т. Корчак-Новицкого. Михайловская улица.