Руководство для сельских пастырей
1909. Т. 3. № 37–52

Такие вопросы предложил Московскому митрополиту Филарету В.Д. Олсуфьеву, занимавший при Дворе цесаревича Александра Николаевича (впоследствии императора) пост обер-гофмейстера. М. Филарет весьма серьёзно отнёсся к вопросам, заинтересовавшим царедворца, и в письме своём к нему от 17 сент. 1853 г. дал основательное решение вопросов, которое мы приводим с возможною полнотою, имея в виду, что письма Московского святителя к В.Д. Олсуфьеву обнародованы в самое недавнее время: они напечатаны в первой книге „Русского Архива“ за текущий год¹, и, естественно, не успели стать достоянием всех, кто привык внимательно относиться к каждому слову великого русского иерарха.

„Для полноты и ясности ответа, – пишет м. Филарет, – необходимо обратиться к церковной истории“.

„Когда ветхозаветный иерусалимский храм был римлянами разрушен и Иерусалим опустошён, христиане не перестали благоговеть к месту страдания, погребения и воскресения Христова. Противодействуя сему, римский император Элий Адриан построил на месте Иерусалима город и назвал его от своего имени Элия; холмы Голгофский и Гроба Господня велел засыпать и на сих местах поставить истуканы языческих божеств, думая в сем видеть совершенную победу язычества над христианством.

Живый на небесех посмеялся ему (Пс.2:4). Елена, мать Константина Великого, низвергла идолы, велела снять насыпи, открыла каменные храмы Голгофы и Гроб Господень; и, как они были один от другого недалеко, решилась создать обширный храм, в котором бы они вместились (от чего храм сей и не имеет симметрического расположения всех частей). Константин Великий довершил созидание храма сего, созвал многих епископов для освящения его, и оно совершилось в 13 день сентября.

Теперь спрашивается: не должен ли был быть храмовым праздником сего храма день Пасхи? Константин и иерархия ответствовали: нет.

Во-первых – потому, что день Пасхи есть царь праздников, полнота торжественности христианской, всеобъемлющая радость, и потому не надо было присоединять к ней меньшего и частного празднования, каково есть воспоминание освящения храма.

Во-вторых – потому, что в ветхозаветном иерусалимском храме праздновался день освящения его (Ин.10:22); следственно и в новозаветном, на место того поставляемом храме прилично было сделать храмовым праздником день освящения его.

Но поскольку храм, созданный на месте креста, погребения и воскресения Христова и сохраняющий в себе истинный Крест и гроб Христов, по справедливости, до́лжно было признать храмом не города, не области, но всего христианского мира, то признано было приличным день освящения иерусалимского храма праздновать во всех христианских церквах.

Когда же сие празднование повсюду распространилось, то и все христианские храмы, созданные во имя Воскресения Христова, по примеру иерусалимского и вышеизложенным причинам, стали праздновать своим храмовым праздником иерусалимского Воскресенского храма 13 день сентября“.

Что касается до названия праздника 13 сентября Словущим Воскресением, то „это название, – разъясняет митр. Филарет, – не церковное, а народное. Народ видит храм Воскресения Христова, ждёт храмового праздника, и видит, что праздник сей совершается не в Светлое Воскресение, и часто (по переменам церковных времён) совсем не в воскресенье, а в понедельник или другой день недели, в какой приходится 13 день месяца.

Встречая вид несообразности и не зная истории, чтобы объяснить её, народ искал выражения, чтобы отличить сей праздник от воскресных дней, и дал ему название словущего, т. е. так называемого Воскресения. Он хотел сказать: это не Светлое Воскресение, не воскресный день седмицы, но особый праздник, который хотя случается и не в воскресный день, но словет, прозывается Воскресением, потому что принадлежит храму Воскресения Христова“.

П.

III.

Гроза, которую предчувствовали дети Гричуков, и про которую только что узнал Сеня, разразилась раньше, чем они ожидали. Она обрушилась на бедную, беззащитную голову Мани на другой же день после разговора брата с сестрой. Этот день был – воскресенье. Измученная с вечера душевной пыткой, девочка, против обыкновения, долго не пробуждалась по утру; был уже девятый час, а она продолжала спать, разметавшись с разгоревшимся лихорадочно лицом. Грубый неожиданный толчок в плечо пробудил спящую и заставил, сесть на постели. Перед ней стояла мать, одетая по-праздничному, видимо куда-то собравшаяся идти, и говорила, как всегда, суровым, отрывистым голосом:

– Вставай, что ли, неженка, вон до какой поры спишь. Небойсь, как бы в свою церковь обежать, давно бы встала, а теперь – не добудишься. Ну, ну, нечего прохлаждаться, одевайся да пойдём сейчас вместе со мной и отцом, и Сеню возьмём… Где он только, разбойник?

„Вот, оно – начинается наше горе: это непременно в «штундовскую молельню» хотят нас вести!“ – Как молния, мелькнула в мозгу Мани догадка и осветила, будто огнём ожгла, сознание. Бедное сердце сжалось, похолодело. Упало куда-то низко-низко. Девочка сразу почувствовала страшную слабость и дрожь во всём теле.

– Мама, а куда пойдём, куда поведёшь нас с Сеней? – смогла она только спросить и тут же упала головой на подушку.

– Куда? Ещё спрашиваешь! – Отец с матерью знают, куда надо вести вас, дойдёшь – так увидишь. Не в церковь же твою, не надейся. Есть, чай, получше места, где настоящие христиане молятся. Пора и вам толк узнать! – Слова матери рассеяли у Мани и искру надежды.

– Мама, оставь меня дома, не води сегодня, до другого раза! – глотая слёзы и вздрагивая худыми плечиками от сдержанных рыданий, пыталась Маня упросить свою мать. – Захворала я, должно быть, голова болит, и вся не могу. – В этой просьбе заключалась последняя попытка беззащитного ребёнка избежать предстоящего насилия, отдалить, хотя на время, от себя мучительную душевную пытку. Впрочем, Маня и не лгала пред матерью: она чувствовала себя в самом деле больной. Анна Игнатьевна накинулась, было, на дочь, подозревая притворство: – Это что ещё, хитрить вздумала, притворщица? – но взглянув близко и пристально в осунувшееся лицо Мани с помутившимися глазами, неожиданно стихла. Жалкий, больной вид дочери заставил её поколебаться, переменить решение. С явной досадой она оставила Маню.

– Уж с тобой всегда так, – когда что надо, – тут и хворь напустит на себя. Ну, и оставайся ино дома: куда такая пойдёшь!.. Только помни у меня: в другой раз не отвертишься. Заставлю идти.

Анна ушла, сердито хлопнув дверью. Со двора ещё слышался её голос: – Сенька, где ты, оглашенный? И он туда же, скрылся, враженок! Ну, уж погодите, доберусь я до вас, до обоих, узнаете, как своевольничать!.. – „Да будет, брось, в другой раз ребят возьмёшь. Пойдём, что ли, наконец“. – Спокойным тоном урезонивал жену Пётр, поджидавший всё время её на дворе. Голоса смолкли. Маня вздохнула свободнее, радовалась она и тому, что брату тоже удалось увернуться, хотя на сегодня спастись от насилия, от невольной измены своей вере. А там, дальше, – что будет ещё: может, Господь не допустит. Но тревожные мысли, страхи за будущее сейчас же опять овладевали Маней, и она в тишине опустевшей квартиры погрузилась в неразрешимые, грустные думы.

Не понимала она матери: нашла новую веру, ходит куда-то молиться, говорит о Боге, вздыхает, а сама постоянно гневается, бранит всех ни за что, даже не щадит церкви Божией, икон святых, священников. Что же это за вера? Вот она, Маня, когда чувствует в себе веру, молится, или в церкви бывает, так делается будто совсем другой: всех бы любила, добро бы делала, станет тогда кроткой-кроткой. Да и как иначе быть с Богом? Ведь Он всех любит, всех прощает, всем добро делает, и нас учит тому же; а Матерь Божия, а святые: сколько от них милости, любви! Как же веровать и быть злым, несправедливым, разве такая вера угодна Богу? Нет, это не от Бога, это враг смущает и хочет погубить маму и отца и её, Машу, и Сеню… Нет, не надо ни за что соглашаться идти с ними туда, в их собрание, это – измена Богу, и она не пойдёт. Пусть мама быть будет, она всё станет терпеть и переносить, как вот терпели мученики, мученицы за веру, за Христа. А бить и бранить она будет непременно, может и до смерти… Что же? Она и на это готова, только сможет ли вытерпеть, а вдруг ослабеет, согласится? Но нет, этого не случится: Сам Иисус Христос поможет, как помогал, укреплял мучеников. Ведь и они не все сильные, большие были, много было и таких, как она – ещё слабых детей, и они умирали за Христа. Про мучеников, особенно детей и юных дев, любил рассказывать батюшка в школе, и Маня вспомнила теперь рассказ о. Павла о св. отроке Потите. Рассказ и тогда особенно тронул детское сердце и воображение, и теперь пример Потита, его мужество радостно ободряли девочку. Ей хотелось подражать ему: он тоже, как она, терпел от родителей мучения, но устоял и даже обратил ко Христу самого мучителя-отца. Что, если бы и её Господь укрепил и помог вразумить своих родителей, спасти их от страшного греха, от погибели!.. Девочку ободряли такие думы – ей уже становилось не страшно за будущее и хотелось молиться, сейчас же просить помощи небесной у Господа, у Матери Божией.

Маня могла теперь, без матери, свободно отдаться молитве пред своими заветными иконами. За последнее время это редко удавалось бедной девочке, мать строго-настрого запретила и ей и Сене кланяться „идолам“ и всё грозилась выбросить святыню, но, на счастье детей, забывала, и дети могли, хотя, притаившись на постельках, взирать на святые, дорогие им лики и тайно молиться на ночь и рано по утру. Но сейчас для Мани представлялось давно неиспытанное счастье свободно излить свою детскую душу пред святыней, не боясь шума и брани, – совсем так же, как бывало раньше, пока мать и отец не вздумали „штундовать“. Мане пришло на мысль зажечь и лампадку. По странной забывчивости Анны бутылка с остатками елея была также не убрана. Девочка проворно обрядила запущенную и загрязнённую мухами лампадку, и кроткие лики на иконах скоро озарились трепетным светом, как будто призывая детскую душу к сердечной молитве.

Девочка встала на колена, и тишину пустой комнаты наполнил страстный, трепетный молитвенный шёпот. Неспеша, в порядке старалась она припомнить и выговорить все известные ей молитвы; от святых слов теплее и теплее становилось на сердце, разгоралась живой верой душа. Глаза Мани, влажные от слёз, не отрывались ни на миг от святых ликов, отражая в себе всё, что переживала она в эти минуты: и глубокую муку, и неотступную мольбу, и чистую любовь, и робкую надежду на чудесную помощь. Долго, не замечая времени, молилась Маня, истощался запас известных ей молитв, а просить ещё нужно было ей о многом, чего не было в готовых молитвах. И полилась теперь с детских уст уже простая, сердечная, непосредственная беседа своими словами пламенеющего верой ребёнка с Небесным Отцом, с Матерью Божией: открывала она пред всем небом своё сердце и душу, свою любовь к Богу и желание всё перенести, вытерпеть ради Него, неотступно, крепко молила дать ей на это чудесную помощь, просила обратить и вразумить бедную мать и отца, спасти их от гибели, давала пред небом твёрдый обет не изменить вере до смерти…

Для ушедшей в молитву Мани времени больше не существовало, а оно протекало своей чередой, готовя ей близкое, ужасное испытание. Около двух часов прошло уже с ухода из дома её родителей; Гринчуки успели закончить своё моленье и возвращались домой. Отец завернул по пути к знакомым, а мать спешила прямо к семье. Подойдя к двери квартиры, Анна нашла её не запертой, как велела она дочери, и сразу же вскипела гневом на Маню, которая всё ещё продолжала молиться, не заметив даже прихода матери. Но вот Анна стремительно шагнула в квартиру, и вид молящегося ребёнка, горящей ярко лампадки пред образами привёл грубую фанатичку в полное бешенство. От злобы Анна совершенно потеряла рассудок. Святая, кроткая молитва ребёнка прервана была нечеловечески изуверским и жестоким поведением обезумевшей матери…

IV.

– Это что ещё! – неистовым криком оглушила Анна девочку, так и оцепеневшую на коленях с широко раскрытыми, испуганными глазами. – Ах, ты негодница бесстыжая!.. Голова болит, с матерью идти не могу, а тут опять – за своё! Погоди же, погоди, в живых не оставлю! – От охватившей злобы мать не могла даже кричать, с последней угрозой она вдруг метнулась в кухню и с топором в руке прямо бросилась к углу, где висели иконы, отбросив ногой в сторону подвернувшуюся Маню. Всё это произошло мгновенно на глазах застывшей от ужаса девочки. Раздался треск разбиваемых стёкол в киотах и яростные удары топора по иконам, по каменной стене. Анна размахивала им без остановки, без разбора, придя в какое-то исступление.

– Вот тебе, вот тебе! – со злым шипением приговаривала она в такт ударам, и трудно было понять, к кому относились эти дикие причитания, – к иконам ли, или дочери… Но в эту минуту столбняк, охвативший Маню, прошёл, и раздался нечеловеческий, полный ужаса и отчаяния вопль ребёнка.

– Ма-ама, мама! Что ты делаешь, меня лучше руби! – Цеплялась Маня за толстое туловище матери, стараясь худыми ручонками оттащить её от угла. – Мама, оставь, убей лучше меня. Ма-ама!.. Изуверка не обращала внимания на усилия, на мольбы дочери; крик, вопли, отчаяние Мани не прекращались, росли и в открытые окна неслись на двор, на улицу. И вдруг в комнате раздался спокойный, укоризненный голос.

– Ах не хорошо, ай не хорошо, и что вы это делаете, и разве же так можно! – В дверях комнаты стояла старая еврейка Рахиль, хозяйка квартиры и с укором покачивала головой, разводя руками. Страшные, нечеловеческие вопли Мани заставили старушку прибежать на место возмутительной сцены. При звуках знакомого голоса Анна на минуту опешила, опустила из рук топор и с раскрасневшимся озверелым лицом повернулась к вошедшей хозяйке. А Рахиль продолжала, заметив лежавшие на полу изрубленные топором иконы.

– Боже мой, и что же вы сделали: порубили свои иконы!.. Да как же вы это могли, да как же смели? О!.. Страх какой! Ужас, ужас! Вас Бог накажет. Я век живу, старой стала, а не видала такого нехорошего дела. И своё дитя испугали, вон как кричала бедная девочка. Хэ, не хорошо! А ты, милая девочка, теперь не бойся, иди ко мне… И Рахиль сделала шаг в комнату с намерением успокоить, дрожавшую от пережитого, Маню, увести её к себе. Одинокая старуха любила детей своих постояльцев и раньше нередко ласкала, и жалела худенькую, смирную девочку. Но заступничество Рахили вызвало новый взрыв бешеной, безумной злобы. Анна сверкнула глазами и, схватив Маню за волосы, иступлено закричала:

– А вы причём тут? Не ваше дело: эк, подумаешь, тоже нашлась заступница! И всё из-за тебя! У, проклятая! – Анна вытащила девочку на середину комнаты, не выпуская руки из волос её и, не помня себя, другой рукой била её по чему попало. Снова понеслись отчаянные вопли беззащитной жертвы.

– Ма-ама, мама! О, о, убьёшь меня сейчас!.. Больно… Пресвятая Богородица, приди защити меня, Господи, помоги! – Старуха-хозяйка старалась вырвать ребёнка из рук озверелой женщины, со всей старческой слабой силой пыталась как-нибудь из могучей её руки высвободить растрёпанную косу Мани, но напрасно. Анна продолжала неистовствовать, приговаривая: – убью, ненавистную, убью! Крики Мани становились слабее. Неслыханно-жестокая, возмутительная, безумная злоба фанатички-матери не улегалась. Здесь было что-то дикое, непонятное: христианка мать готова была за веру убить дочь-христианку, невинного ребёнка, и бескорыстной защитницей страдалицы по простому естественному чувству жалости явилась, чуждая им совершенно по вере, еврейка. И кто знает, чем бы кончилась эта сцена, если бы одно, как будто случайное, обстоятельство не явилось на выручку бедной жертве грубого фанатизма.

В открытом окне, выходившем на улицу, показалась голова доброй и энергичной учительницы Мани, Луганской. Она как раз шла из собора от обедни и невольно заглянула в низкое окно, привлечённая неистовыми воплями избиваемого ребёнка.

– Безумная, что вы делаете, оставьте сейчас ребёнка! – крикнула она в окно, возмущённая представившейся сценой, и следом была уже в комнате. – Да что это такое? – родная мать бьёт так зверски своё дитя, да как вы могли, да я сейчас позову полицию!.. Иди ко мне, деточка, иди, мать больше не смеет! И Маня, чувствуя крепкую защиту, бросилась к любимой учительнице. Анна в бессильной злобе стояла, опустив руки.

– За что так увечат тебя, милая ты, милая? – ласково и бережно разглаживая растрёпанную головку Мани, спрашивала Луганская.

– Я… я… молилась только, а мама начала рубить иконы… Я не давала… – всхлипывая объясняла девочка.

– Как это, я не понимаю, с чего рубить иконы, что-нибудь не так?! – Расскажите-ка вы! – обратилась Луганская к стоявшей тут же хозяйке, и Рахиль передала, сама волнуясь и возмущаясь, обо всём, чему была свидетельницей.

– О, ужас, ужас, какая страшная дикость! Да понимаете ли вы, несчастная мать, что вы делаете, и это зло всё из-за веры, из-за Бога, Который, знаете ли вы это, велит любить не только своих детей, а и врагов!.. Пойдём, Маня, со мной, тебя убьют ещё здесь, непременно убьют! И взволнованная до глубины души Луганская взяла девочку за руку, собираясь уйти поскорее из этого страшного места.

– Нина Тарасовна! а иконы-то: Я возьму их с собой, я не пойду без них! – Умоляюще взглянула Маня на учительницу. Она наклонилась к углу, где лежали сброшенные иконы и дрожащими руками уложила и увязала святыню в чистый платок. – „Ну, теперь идём, деточка! А вы, неразумная мать, после ответите, теперь надо прежде всего успокоить ребёнка“.

– Кто ещё ответит! – злобно выкрикивала она вслед уходившим. – Ворвались в чужой дом хозяйничать… Да поведите вы её, проклятую, змеёныша, выродка, и больше, чтобы она не показывалась сюда… Хороша учительница, – детей от родителей отнимает. По твоей научке, может, девчонка на зло матери всё делала... У, дохлая, проклятая, чтоб тебе сгинуть! – Ещё пустила она вслед Мани, когда она проходила с Луганской уже мимо окна.

Страшное, нервное потрясение и побои не могли не отозваться на впечатлительной и слабой натуре ребёнка. Еле-еле прошла Маня несколько кварталов до квартиры Луганской. Здесь её силы окончательно покинули, и она в полузабытьи лежала на кровати, заботливо уложенная учительницей. Подав подвергнувшихся под руку успокоительных капель, она оставила её в покое, но девочка и во сне, скоро овладевшем её измученным организмом, всхлипывала судорожно, вскакивала, бормоча непонятные речи.

Маня переживала снова те ужасы, какие пришлось ей только что вынести: но эти переживания, как всегда случается во время сна, не были простым повторением действительности; всё случившееся переплеталось с фантастическими образами, видоизменялось, принимало другие формы, обстановку. Лицо матери вдруг переходило в лицо грозного гегемона мучителя, как их представляла девочка по читанным житиям, откуда-то являлись воины с громадными секирами, вертелось колесо, поблёскивая острыми лезвиями, и всё это – готовилось для неё. Мучитель грозно приказывал отречься от Христа, но она смело называла себя христианкой. И вот её уже подхватывают чьи-то могучие руки, бросают на колесо, и ей больно-больно. Но это мгновенно проходит, Маня не чувствует боли, хорошо так, легко делается, кругом – свет… И этот свет идёт от лампадки, а на неё ласково смотрят с икон лики Христа и Матери Божией.

Долго тянулся кошмарный сон; в комнате учительницы горела уже лампа, когда пробудилась Маня и хотела, было, открыть глаза. Но один глаз не открывался, – мать жестоко подбила его, и теперь на месте глаза была багровая опухоль; в голове и теле чувствовалась острая боль, от которой Маня болезненно застонала.

– Что с тобой, деточка, – больно? – склонилась над ней заботливо учительница: – ещё бы! Как только в живых осталась, милая. Но теперь успокойся, – не дам в обиду, вот поправишься, и всё как-нибудь устроится… О, изверги, родных детей способны убить…

Луганская до поздней ночи проухаживала за изувеченной побоями девочкой, заботливо расспрашивая о её горькой домашней жизни, стараясь в то же время успокоить умирить смущённую и поруганную детскую душу. И бедная Маня радостно шла навстречу этому живому любовному участию своей учительницы, раскрывая пред ней заветные и светлые думы, проникнутые дивной, восторженной верой. Особенно трогали и удивляли Луганскую в десятилетней девочке её недетская твёрдость и решимость – ни за что не соглашаться на „штундовскую веру“, хотя бы мать стала бить и ещё больнее, до самой смерти. С первых же слов вспомнила Маня и про иконы, за которые вынесла от матери столько обид и побоев. Луганская развязала с ними платок. Потрясающий, печальный вид имели они, лишённые украшений и киоток и носили следы неистовства обезумевшей фанатички. Икона Спасителя была испещрена, словно ранами, глубокими царапинами от ударов топора; образ Божией Матери был расколот надвое. Порывисто взяла Маня поруганную святыню из рук учительницы и принялась без числа целовать дорогие для неё лики, а слёзы текли и текли по обезображенному детскому личику, смачивая иконы и будто обмывая нанесённые жестокие раны. Маня попросила поместить их пока вместе с другими, висевшими в комнате, иконами.

Больше недели поправлялась несчастная девочка от ужасного потрясения, пользуясь заботами своей учительницы, которая в то же время обдумывала планы, как бы устроить её и охранить от новых насилий. Отец Павел, законоучитель Мани, узнав о случившемся на другой же день, принял в ней также сердечное участие и надеялся уговорить как-нибудь Гричуков одуматься и бросить сектантство. Но Гричуки встретили батюшку грубою бранью, и на все его увещания Анна твердила упорно, что она и видеть не желает проклятой дочери, и кто увёл её к себе, тот пусть и заботится. Оставалось одно – устроить девочку куда-нибудь к добрым людям, и такой человек нашёлся. Вызвалась взять Маню в ученицы одна знакомая Луганской модистка, женщина добрая и притом православная. Трудная жизнь началась теперь для юной исповедницы-мученицы, так жестоко выброшенной из родной состоятельной семьи; одно оставалось у ней утешение: святые, купленные ценой мучений, иконы были с ней. В молитве им была вся её отрада, в кротких ликах Христа и Матери Божией открывался для неё единственный на земле привет, исполненный небесной любви…

Беспросветно, мрачно стало в семье Гричуков после ухода Мани. Исчез и тот грубый призрак материального довольства, ради которого убита была целая жизнь. Угасли в уме и сердце Анны неясные, но сладостные когда-то порывы к иной хорошей, светлой жизни по-божьи. Не радовал теперь Петра и сын Сеня, ставший задумчивым, робким. Испугавшись участи сестры он начал „штундовать“, но всё мучился внутренней тревогой и жалел бедную Маню. Всё погубило несчастное увлечение сектантством; дикий фанатизм, взаимное недовольство между супругами, предчувствие тяжёлого судебного приговора за кощунство мрачной разрушительной тенью нависли над погибающей семьёй.

Свящ. Афанасий Веселицкий

Приготовление уроков было делом второстепенным. Впрочем, по главному предмету, по словесности, учились хорошо и усердно, зная, что наставник словесности главный и решительный ценитель успехов ученика. Но и здесь весьма возможны были и допускались опущения. Учеников в классе было более шестидесяти. Учитель в час урока, ему назначенный, мог спросить только немногих, и для человека, склонного к лености, в этом была немалая поблажка. Меня не спросит учитель завтра или послезавтра (так рассуждали иные): зачем я понапрасну буду утомлять себя и корпеть над вытвёрживанием урока? А от подачи сочинения на заданную тему так уклониться было невозможно; его непременно нужно было представить. В этом отношении неисправность сразу будет замечена. Меня в течение двухгодичного курса словесности наставник словесности только один раз спросил, знаю ли я урок, и потом заставил меня отвечать не только урок одного дня, а наизусть повторять всё, пройдённое по системе. Я изложил всё, что нам преподано было о периодах, с приведением примеров, о тропах и фигурах с примерами. Думаю, что уже довольно; целый час я говорил и устал, а он всё испытывает меня, и говорит: дальше. После такого ответа он уже больше не спрашивал меня, веря в то, что я исправный ученик. Моим ответом он, видимо, остался доволен, и когда по окончании урока подписывал журнал, обращался ко мне с предложением выучить наизусть „Марфу Посадницу“ Карамзина, и наизусть произнести её в классе. Я не дал согласия на такое предложение, указав на то, что лучше свободное время употребить на чтение каких-либо книг, чем на зубрение „Марфы Посадницы“, на что, конечно, потребовался бы немаловременный труд.

В каждом отделении семинарии, кроме главного предмета, предназначались для изучения другие науки, которые слыли под названием „побочных“.

Из побочных предметов в низшем отделении видное место занимали всеобщая история и математика (алгебра, геометрия и пасхалия). История – интересный предмет, но он преподавался так, что ученики не получали по нему основательных сведений и, за исключением некоторых учеников, мало усердия прилагали к его изучению. Учебным руководством была краткая история Шренка, которая и тогда признавалась малоудовлетворительным учебником. Но и эту краткую и малоудовлетворительную историю ученики невнимательно изучали. Наставник редко делал какие-либо добавления к учебнику. Любители и искатели исторических знаний, находившиеся между учениками, не довольствуясь скудными классическими уроками, сами обращались к более обстоятельным руководствам по истории, и с жадностью пожирали книги истории Беккера и Лоренца. Но таких было меньшинство.

Математика была ещё в большем пренебрежении, чем история. Против неё было неосновательное предубеждение: у многих из учеников утвердилось мнение, что для успешного изучения этой науки требуются особенные дарования, которые не всем даются, и в силу этого фальшивого мнения они освобождали себя от занятий по этой науке, думая, что всё равно, как ни занимайся ею, большого успеха не будет. Алгебра изучалась по руководству Серижинского, а геометрия по руководству Райковского. Многих смущали и приводили в недоумение простые алгебраические формулы: они не знали и не могли решить, что это значит a+b=c и т. д. А когда дело доходило до логарифмов, то ум иных совершенно становился в тупик. Трудно было учителю возбудить внимание в учениках к этому предмету, зачисленному в семинарии в разряд наук опальных, тем более что и начальство не особенно настаивало на том, чтобы ученики усерднее занимались математикою. Усилия и способных преподавателей математики, хорошо знающих предмет свой, пропадали даром и разбивались о леность и невнимание к их науке большинства учеников. Приходилось им иметь дело с избранными из учеников, расположенными к изучению математики, каких всё-таки из класса, вмещавшего в себе более шестидесяти, семидесяти учеников, набиралось изрядное количество. На экзаменах по побочным предметам, и в особенности по математике, спрашивали не всех, а только немногих. По математике вызывались к ответу единицы, а большею частью из числа тех, которые у наставника показывались в списках занимающимися и оказавшими хорошие успехи. Не даром сложилось мнение, не утратившее своей силы и до настоящего времени, несмотря на реформы, произведённые в семинариях, что семинаристы математику плохо изучают и знают, и исключения, нередко являющиеся, не подрывают сложившегося предубеждения в светском обществе.

Во Владимирской семинарии, во время моего обучения в ней, было четыре низших отделения, и в каждом отделении было до шестидесяти учеников и более. Ученики, перешедшие из училища, распределялись по отделениям так, что первый ученик известного училища поступал в одно отделение, второй в другое, третий в третье, четвёртый в четвёртое, пятый в одно отделение с первым, шестой со вторым и т. д. Всех училищ было пять: Владимирское, Суздальское, Переславское, Муромское и Шуйское; но во Владимирском училище было два отделения, и потому у правления семинарии было шесть списков учеников, принятых в семинарию, и шесть первых учеников. При распределении учеников по отделениям, учеников каждого училища разделяли и вносили в четыре списка, для соблюдения равномерности держась такого порядка, чтобы в каждом списке было одинаковое число лучших, средних и худших, для чего сообразовались с разрядными списками. Такого порядка и смешения учеников держались, при переводе их из низшего отделения в среднее, и из среднего в высшее. Во главе каждого списка стоял первый ученик, какого-либо училища, второй другого училища, третий третьего и т. д. Но так как низших отделений было четыре, а первых учеников было шесть, то в два списка попадали два первых ученика. Эти списки, с перемешанными учениками всех училищ, по жребию приурочивались к тому или другому отделению.

При этом распределении учеников по отделениям, по произведённой жеребьёвке, я попал в низшее четвёртое отделение. Вместе со мною в это же отделение попал ещё первый ученик Владимирского училища Александр Михайлович Сперанский, мой предполагаемый соперник. Вместе со мною впоследствии, в 1851 году, он послан был в Киевскую духовную Академию, кончил курс в ней магистром и был преподавателем Владимирской семинарии и вместе священником Владимирского Дмитриевского собора. По засвидетельствовании автора „Истории Владимирской семинарии“⁴, он был одним из умных и уважаемых семинариею наставников. Мы застали в отделении около девяти человек, оставшихся на другой курс, из них трое добровольно, для лучших успехов в изучении курса наук, преподаваемых в словесности, и для завоевания высшего места в списках. Один из них А. Лекторский рекомендован был нам, как великий мастер писать сочинения: он-де писал уже романы, когда мы, новички, ещё не умели браться за перо и не знали, как приступать к делу составления сочинений. Он и в последующие годы заявлял себя сверхурочными литературными трудами, но не занимал очень высокого места в списках, кончил курс студентом, записан в списках под № 7, был священником в Малом Загарине Муромского уезда, а потом в Иговском погосте Меленковского уезда⁵.

Наставником нашим в низшем отделении по главному предмету – словесности, был Алексей Иванович Розов, кончивший курс в Киевской академии в 1845 году. Когда я поступил в семинарию, в 1846 году, он был одним из самых молодых наставников, – только начинал свою педагогическую деятельность. Как начинающий преподаватель, ещё не приобрётший репутации, он, видимо, старался зарекомендовать себя и относился к своему делу с полным усердием, и это отмечено было и поставлено ему в заслугу начальством. После ревизии Владимирской семинарии, произведённой в 1850 году инспектором Московской академии Сергием (Ляпидевским), впоследствии Московским митрополитом, Правление Московской академии выразило ему признательность за усердие и исправность⁶. С литературою, с произведениями классических писателей он нас не знакомил, предоставляя ознакомление с ними личному усердию каждого. Это не требовалось тогдашнею программою по словесности. Но А. И. Розов побуждал нас читать хорошие книги, и между ними указывал те, которые заслуживали особенного внимания. Побуждением к этому он выставлял то, что, читая хорошие книги, мы лучше всего научимся сами излагать свои мысли и приобретём из них добрую литературную сноровку. Этот совет легко был исполнимым для нас, и исполнялся многими. В классе была ученическая библиотека и стоял шкаф с книгами, приобретаемыми на сборные деньги с учеников. Книги приобретались, по указанию или по выбору ректора и наставника главного предмета, и, конечно, такие, какие наиболее годны были для учеников известного класса. В низшем отделении ядро библиотеки составляли лучшие сочинения русских писателей. Хотя в моё время, при первоначальном образовании классной ученической библиотеки, их было не так много; но всё-таки для желающих достаточно было читательного, и хорошего, материала. Для распоряжения книгами, для их записи и выдачи, был избран из учеников особый библиотекарь – избран был товарищами по классу, но утверждаем был в этой должности ректором, который возлагал на него ответственность за целость и хранение книг.

Усердие и исправность А. И. Розова, засвидетельствованные ревизором, за которую он получил благодарность от Правления Московской академии, которому в то время подчинены были семинарии Московского духовно-учебного округа, обнаруживалось главным образом в чтении и исправлении ученических сочинений. Целые кучи тетрадей поступали к нему, и он все их внимательно прочитывал и делал замечания по поводу недостатков, им усмотренных, в сочинениях ученических. Часто разбирал их в классе на уроках, и при этом давал руководственные указания касательно того, как нужно писать, причём первее всего требовал ясного изложения мыслей, прямого ответа на данный вопрос и логической стройности. И мы получали от него хорошую заправку для литературных работ. А приучение к хорошему писательству или к исправному изложению своих мыслей было главным делом, возложенным на наставника словесности, и это дело он выполнял с полным тщанием и успехом. За это ценил его ректор Евфимий, очень внимательно относившийся к тому, как вели своё дело наставники подчинённой ему семинарии, и одобрительный отзыв о том ревизора сделан на основании рекомендации его ректором Евфимием. В наше время в семинарии было четыре наставника словесности, и ученики считали его одним из самых умелых и усердных преподавателей. Наравне с ним, во мнении семинаристов, стоял Иван Никифорович Солярский, магистр Московской академии 1832 года, преподававший словесность во втором низшем отделении. Как старый преподаватель, он, может быть, обладал большею опытностью, но усердием он не превосходил его. Я, проучившись в словесности два года под руководством А. И. Розова, остался очень доволен, что именно к нему попал я в отделение, а не к другому наставнику словесности.

В „Истории Владимирской духовной семинарии“⁷ И. Малицкого слабо отмечена преподавательская деятельность А. И. Розова. Там сказано, что „ученики вспоминают о нём не столько, как о выдающемся чем-нибудь наставнике, сколько как о человеке, в высшей степени мягком, незлобивом. В преподавании он держался близко учебников“. Я ничего не имею против характеристики его, как человека мягкого и незлобивого. Но не эти свойства я ценю в нём, как в бывшем моем учителе. Он был начальник дельный, умело ведший порученное ему дело. Таким считали его в моё время все семинаристы. Может быть, впоследствии времени он утратил прежнюю энергию, и не с таким тщанием исполнял обязанность преподавателя, как в первые годы своей службы. Ему как будто поставлено в вину, что он близко держался учебников. Но в этом виноват не он один, а почти все тогдашние преподаватели.

В четвёртом низшем отделении был только один наставник главного предмета – словесности. А для побочных предметов, не было в нём особых преподавателей. Для слушания уроков по этим побочным предметам мы, ученики четвёртого низшего отделения, должны были ходить в другие отделения, причём мы разделены были на три равные части: одна часть учеников должна была ходить в первое отделение, другая во второе, а третья в третье. Я попал во второе отделение, где наставником истории был Михаил Миныч Никольский, а наставником математики Иван Григорьич Любомудров.

Побочные предметы не стояли на равной степени с главным предметом, и во внимании начальства и во внимании семинаристов, и успехам по ним не придавалось особенного значения, при оценке достоинства учеников. В этом было – одно неблагоприятное условие для надлежащего изучения этих предметов. Другое неблагоприятное условие заключалось в переполненности класса свыше нормального числа учеников. В классе было более восьмидесяти учеников (комплект отделения и треть учеников, присоединённых к отделению из четвёртого отделения). При таком обилии учеников трудно наставнику требовать от всех отчёта к знанию урока, трудно знать, кто из них как занимается. Редкий из учеников мог ожидать, что его спросят наставник в тот или другой день, и в этом для ленивых было приятное возглавие. Положение было такое, что, кто хотел и интересовался предметом, мог учиться, а кто не хотел, мог не учиться и не готовить уроков. Всё сходило с рук, и каких-либо ощутительных последствий для ученика от этого не было. Правда, были экзамены. Но на экзаменах по побочным предметам спрашивали далеко не всех, а только нескольких из учеников, не более десяти.

Преподаватель гражданской истории во втором отделении, где мне пришлось учиться, Михаил Миныч Никольский, кандидат Петербургской академии, был прежде учителем Шуйского, потом Суздальского училища. Он не прилагал усердия и души к делу преподавания, и вёл его довольно небрежно, стараясь только формальным образом исполнять долг учителя. История такой предмет, где всего более можно было ожидать рассказов. Но он в рассказы не любил пускаться, а в дополнение к учебнику прочитывал страницы из более обширных руководств по истории – Лоренца или Беккера. Но чтение его было до того монотонно (пишет один из учеников его сороковых годов), что некоторые ученики засыпали за партой⁸. Он, кажется, мало заинтересован был тем, чтобы ученики хорошо изучали предмет его; по крайней мере не прилагал особенных забот к тому. Спрашивал он учеников редко, на кого случайно попадёт его выбор. В особенности заброшены были им и оставлены в небрежении мы, ученики четвёртого отделения, попавшие к нему для изучения гражданской истории. Он на нас махнул рукою и почти знать нас не хотел, и если говорил о нас, то с полным пренебрежением к нам. Меня в течение двух лет он ни разу не спрашивал, и не спрашивал не потому, что надеялся на мою исправность, считая меня хорошим учеником. С этой стороны я мало ему был известен. И отъявленные лентяи, особенно из учеников четвёртого отделения, тоже редко были им спрашиваемы. Учеников он совершенно не знал – не знал, кто как, хорошо или худо, занимается по его предмету. А когда приходилось ему пред концом года составлять список учеников, с показанием их успехов, для представления его в Правление семинарии или ректору, он призывал к себе цензора или одного из первых учеников, и поручал ему составить разрядный список, ссылаясь на то, что я вас, учеников, не знаю. И приглашённый ученик составлял для него список, придерживаясь при этом списка главного наставника, с некоторыми изменениями по своему усмотрению. В низшем отделении – список учеников составлял для него, как говорили, Ефим Тихомиров, исполнявший должность цензора в классе, оставшийся в риторике на другой курс для лучших успехов по всем наукам. А мне предоставлена была эта честь в среднем отделении, когда я учился у него по русской гражданской истории. Подписывая журнал в классе, незадолго до экзамена, он говорит мне, бывшему тогда цензором: „зайдите ко мне сейчас“. Конечно, по его приглашению я не замедлил к нему явиться, и он тотчас же, по моем приходе, даёт мне список моих товарищей и поручает мне составить порядковый список их по их успехам, и при этом заявляет: „вы-де лучше их знаете, чем я, и лучше знаете, кто из них как занимается“. И после этого заявления он не принимал никакого участия в составлении списка. Я старался составить список разрядной с возможною добросовестностью, делая в общем или главном списке некоторые изменения в пользу тех, о которых мне известно было, что они любители и знатоки русской истории.

В этом отношении совершенную противоположность ему представляет другой наставник – Василий Фёдорович Романовский, преподававший гражданскую историю в первом отделении. Он любил спрашивать учеников, любил часто составлять и менять разрядные списки их. Почти каждый месяц он являлся в класс с новым списком, который тотчас же и объявлял ученикам. Случалось, что ему заявляли недовольство на то, что он низко поставил того или другого ученика. В оправдание себя он говорил ученикам: „вы не думайте, что я зря составляю списки. Каждый раз, когда мне нужно составить список, я молюсь, долго молюсь, и потом, когда сяду за стол и возьмусь за перо, рука сама так и пишет, так и пишет“… И эти списки, составляемые как бы по наитию свыше, не отличались правильною сравнительною оценкою учеников; потому они и подвергались частой мене.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

(В школе и обществе).

Грустно и досадно бывает иногда читать и выслушивать рассуждения некоторых отечественных идеологов политико-экономистов и даже педагогов, когда они, пытаясь принципиально выяснить причины социальных язв и недугов, отрицательно и пренебрежительно относятся к непосредственным мерам борьбы с этими недугами, к инициативе и усилиям, обнаруживаемым людьми живого порыва и деятельной христианской любви.

На глазах у всех нас люди известной среды общественной всякого пола и возраста во множестве гибнут от страшного застарелого порока; и вот люди из того же общества более чуткие, любящие ближнего, энергичные, спешат к погибающим, протягивают руку помощи, убеждают, умоляют несчастных бросить порок во имя Бога, ради спасения своего человеческого достоинства и, чтобы слабым облегчить возможность спасения, сплачивают их в тесный союз. И слышат слабые, бедные рабы порока этот неотразимый призыв братской любви со стороны нравственно сильных, искренно, самоотверженно идущих спасать их добрых людей, – доверчиво отдаются их руководству, поддержке, и – дивное диво! – на самом деле находят здесь силы побороть в себе зло, обретают новую светлую жизнь. И таким путём избегают верной гибели не единицы, не десятки, а тысячи, десятки, даже сотни тысяч несчастных, обезволенных пороком людей, превращаясь из отрицательного элемента, из язвы общества в его жизненную, созидательную, нравственную силу, именно благодаря непосредственному участию в их мрачной судьбе энергичных, вдохновлённых любовью лиц живого деятельного порыва, нравственной инициативы. Казалось бы, при таких очевидных результатах не могло быть никаких поводов и оснований сомневаться в целесообразности и плодотворности борьбы с общественными пороками путём непосредственного нравственно-религиозного, любовно-участливого воздействия на порочную слабую волю погибающих, путём пробуждения в них личного самосознания, отвращения к гибельному пороку, наконец, – путём сплоченной общей борьбы самих слабых порочных людей со своим недугом.

Но вот выступают на сцену наши отечественные идеологи, несомненно, в глубине души, вдохновляемые теми же лучшими стремлениями видеть родной народ, родное общество свободным от всех социальных и нравственных язв и недугов, и беспощадно, скептически обрушиваются всею тяжестью своих социально-экономических теорий на живое плодотворное дело борьбы с общественной порочностью, находя его неправильно поставленным, а потому – бесцельным и даже в известных отношениях прямо вредным. „Вы, – говорят они торжественно и важно практическим борцам с общественной порочностью, вдохновляемым любовью к погибающим и стремящимся сейчас же неотложно сподручными нравственными средствами и воздействиями приди к ним на помощь, – вы напрасно и бесцельно тратите силы. Для борьбы со злом, для искоренения общественной порочности надо узнать её причины и устранить их, а без того все ваши усилия – бесцельные паллиативы. А причины всех зол общественных ясно и неопровержимо указывает наука в несовершенствах современного социально-экономического строя: в ту же сторону прежде всего и направляйте свои благие усилия, если хотите видеть торжество добродетели и уничтожения порока. Без этого все ваши усилия – ничто, ваша деятельность не достигнет прочных результатов!“

Что сказать на такие речи? Несомненно, в них есть значительная доля неоспоримой истины, но истины односторонней, подсказанной идеологией экономического материализма, которая подчиняет всю жизнь человеческую безусловному господству особых социально-экономических законов, ставит её в исключительную зависимость от одних внешних чувственно-материальных условий и факторов существования. Неоспоримо, конечно, громадное влияние социальных и экономических причин на развитие и укоренение порочности в обществе; но отрицать только ввиду этого всякую возможность ослабления и устранения порочности путём непосредственной борьбы с ней нравственными средствами – воздействием на ум и волю отдельных членов общества – будет очевидной односторонностью, идущей в разрез со всей историей человечества. Эта история и общим ходом, и множеством отдельных фактов ясно доказывает, что человечество никогда не было в полном рабстве материальных и экономических условий своего существования, напротив, его духовная природа, его воля и ум, всегда подчиняла их себе и видоизменяла или ради осуществления и торжества нравственных идеалов, или под их непосредственным влиянием. Человек по природе – не раб материальной стороны существования, и временно делает его таким предварительное забвение нравственных запросов, пренебрежение к своему духовно-личному достоинству. И когда наступало лишь пробуждение человеческого духа, оно завершалось победой над земными, материальными, экономическими условиями жизни и всегда вело к их улучшению, совершенствованию. Так всегда было и бывает, а по идеологии материалистической должно бы быть обратное: материально-экономическое и социальное улучшение жизни должно бы вести к подъёму духовно-нравственной жизни и уменьшению порочности, но, пока что, подтверждения такой идеологии жизнь не дала.

Между тем эта идеология, не оправдываемая ни прошлым, ни настоящим человечества, может оказать, – да и оказывает уже, – своё отрицательное влияние на нравственно-умственное совершенствование, а вместе с тем и на социально-экономический прогресс человечества, благодаря своей распространённости. В самом деле, отвергая, якобы на основании науки, целесообразность и полезность непосредственной борьбы с общественной порочностью, без предварительного устранения экономических, материальных и социальных причин последней, она неизбежно парализует энергию непосредственных самоотверженных борцов против общественных недугов, лишая их уверенности в достижении положительных результатов одной нравственно-просветительной идейной деятельности. А ожидать, сложа руки, в бездействии, когда будут устранены, во исполнение чаяний наших идеологов, все отрицательные материальные, экономические, социальные факторы и условия из жизни человечества, и надеяться, что тогда исчезнут пороки, и воссияет новая нравственность, – не значит ли всё это удалять достижимое сейчас в известной степени благополучие и нравственное оздоровление общества в туманное, утопическое, трудно осуществимое отдалённое будущее? И вот вследствие увлечения известной части общества односторонней идеологией экономического материализма, у нас пред глазами развивается странный и вредный для дела антагонизм, недоверие между идеологами, последователями этой социальной теории, и людьми, верящими в социальный прогресс и в оздоровление общественной среды при посредстве нравственно-просветительного и религиозного воздействия на общество.

Люди, стремящиеся к одной цели, воодушевляемые, в сущности, одной любовью к ближнему, одним желанием нравственного и материального благополучия, преуспеяния родного народа, из-за этого теоретического антагонизма ослабляют успех самого дела, задерживают, замедляют осуществление своей общей святой заветной цели. Это-то и грустно и досадно замечать всякому, кому действительно дорого благо и счастье родины, религиозно-нравственное, умственное и экономическое развитие родного народа. И как же было бы хорошо, если бы обе стороны признали, наконец, каждая друг за другом ценность, полезность и необходимость своих усилий, своей деятельности и, соединившись рука об руку, шли дружно к достижению общей возвышенной цели. Но пока этой солидарности не существует, нам, верящим в силу и торжество духа, в победу религиозно-нравственных начал, необходимо защищать свою позицию от нападок со стороны противоположной; необходимо поддерживать в себе бодрость и веру в действительную пользу своей деятельности, которая подвергается беспощадной критике со стороны некоторых идеологов, способной иногда внушить мрачное недоверие и разочарование в собственных силах.

Такое именно недоверие и разочарование в целесообразности и полезности одной нравственно-просветительной борьбы с общественной порочностью может возбудить статья, помещённая в „Вестнике воспитания“ (янв. 1909 г.) и касающаяся одной из главных современных социальных язв – алкоголизма в его отношении к школе. Статья „Алкоголизм и школа“, принадлежащая перу г. В. Канеля, с фактической стороны представляет отрадную попытку осветить всесторонне алкогольный вопрос, указать причины алкоголизма и правильную постановку борьбы с ним, главным образом в школьной сфере, поскольку эта всенародная язва касается школы, непосредственно проникает в школьную жизнь. Но односторонняя идеология автора приводит его к безотрадным выводам относительно почти всех современных способов и мер борьбы с алкоголизмом, отодвигая безнадёжно практическое и коренное решение алкогольной проблемы в туманную даль будущего, связывая безусловно уничтожение этой общественной язвы с переустройством общества и школы на новых началах.

Автор, вооружившись авторитетными именами известных европейских учёных, философов, социологов, статистиков, прикосновенных к рассматриваемому вопросу, представляет сначала в настоящем потрясающе-мрачном свете картину современного алкоголизма, как всенародного, общеевропейского бедствия. Но потом, согласно цели своей статьи, он подробно и обстоятельно изображает разрушительные завоевания алкоголизма в школьной сфере не только у нас, но и в других европейских государствах. Приводимые в статье свидетельства специальных исследователей алкоголизма в школе, – Коровина, Малыгина, Горячкина (у нас), также французских, немецких, австрийских, голландских врачей, – неопровержимо показывают, как глубоко и широко успело уже захватить алкогольное зло повсюду детей и юношей, обучающихся в школах. Оказывается, пьянство, знакомство с алкоголем в этой среде – явление всеобщее, обычное; для большинства учащихся регулярное, постоянное употребление этого яда становится своего рода режимом, привычкой. Дети и юноши, обучающиеся в школах и совсем незнакомые с алкоголем в той или другой форме, могут считаться прямо редкими исключениями. Есть от чего прийти в ужас и пробудиться от постыдного равнодушия, устремиться лучшим честным силам общества на борьбу с таким вопиющим пороком!..

И сознание неотложной необходимости борьбы со страшным злом ещё более обостряется от представления тех разрушительных последствий, какие вносит алкоголь в психическую и телесную организацию неокрепших юных человеческих существ. „Алкоголь, – говорит автор, – для детей во всех его видах представляет разрушительный яд. Он наносит огромный ущерб не только физическому развитию, но влияет самым пагубным образом на умственную способность, на формирование нравственного миросозерцания“. „Я прямо-таки считаю преступлением, – цитирует автор профессора Цигена, – когда детям дают ежедневно некоторое количество алкоголя“. Далее в статье обстоятельно, на основании учёных авторитетов, Годжа, Гауле, излагаются анатомо-физиологические основы разрушительного действия алкогольного яда на нервную систему, на головной мозг, на образование нервных клеток и крови в молодом организме. Не менее гибельно оказывается влияние этого яда и на психическую жизнь: приводимые автором экспериментальные данные профессора Крепелина показывают нам, как под влиянием алкоголя ослабляются и расстраиваются все психические акты – внимание, восприятие впечатлений, способность к ассоциации и двигательные процессы. Из приведённой в статье таблицы Бора, исследовавшего 591 ученика одной венской школы, можно наглядно убедиться в прямой зависимости успехов учеников от употребления ими алкоголя: не употреблявшие вовсе алкоголя дали 12% малоуспешности, а употреблявшие ежедневно пиво – 66.6% малоуспешности.

Но этим зло не ограничивается. Влияние алкоголя глубже: он, разрушая устойчивость нервной системы, парализуя или расслабляя психические силы, создаёт целые кадры людей, не способных встретиться лицом к лицу с жизнью, выносить её удары. Мюллер и Бэр видят в спиртных напитках тех скрытых агентов, которые производят наших юных неврастеников, жертв нравственной распущенности, легкомысленных самоубийц, малодушных и совершенно бесхарактерных слабовольных людей, негодных к жизни. По утверждению профессора Тарновского и Риббинга, большинство случаев утраты целомудрия среди юношества происходит под влиянием вина; оно же приводит молодых людей и в дома терпимости, эти рассадники другой язвы современного общества – сифилиса.

Таково-то значение алкоголизма в жизни современной школы! После обстоятельного и глубоко-верного изображения г. Канелем в своей статье адски-разрушительного и широко распространённого влияния на подрастающие поколения алкоголя, трудно представить ещё другое какое-нибудь общественное зло более вредное, более гибельное. Тут первым движением, первым порывом каждой честной любящей ближнего души должна бы явиться, как мы говорили уже, решимость вступить сейчас же, неотложно в борьбу с этим ужасным врагом всеми мерами, всеми сподручными средствами и сплотиться для успеха её всем честным людям, невзирая на различие убеждений.

В частности, пред школой здесь встаёт её прямая, не подлежащая оспариванию обязанность: вооружиться против общественного, гибельного порока, глубоко проникшего и в её чистую среду всеми просветительно-воспитательными средствами и способами. Это несомненно – священный и прямой долг всех руководителей школьного дела, и тем более прямой долг, что констатируемое теперь господство алкоголизма в школе нельзя отчасти не приписать пренебрежительному отношению к этому долгу прежних учителей и воспитателей, конечно, не сознательно допущенному. Отсюда, понятно, мы должны бы с благодарностью и радостным участием приветствовать пробудившееся среди школьных деятелей, уже лет десять назад, сознание необходимости активной борьбы с алкоголизмом, должны бы все воспитательно-просветительные практические начинания в этом направлении встречать одобрением и поддержкой. Будут ли то школьные общества трезвости, особые уроки, разъясняющие всесторонне гибельность алкоголизма, или моральное воздействие в виде проповеди. Тут для нас ценно и дорого уже одно то, что борьба начата, что практикуемые способы и средства её ведения сподручны и осуществимы сейчас и, главное, что они несомненно ослабляют зло, распространяя чрез школу и в обществе здравые понятия и трезвые взгляды на одолевшее его алкогольное зло.

Таким образом, думается, должен бы смотреть на отношение школы к алкогольному вопросу и каждый непредубеждённый человек; подобных же взглядов, как будто, держится и почтенный автор рассматриваемой статьи, говоря: „мы понимаем горячее желание призвать на помощь все силы и выступить на борьбу с алкоголем в школе“. Но односторонняя идеология заставляет его уклониться в сторону, подвергнуть беспощадной критике существующие в школе меры и приёмы антиалкогольной борьбы и указать новый, по его мнению, единственно радикальный и действительный путь к победе над алкоголизмом, к уничтожению его влияния в школе. „Все ваши меры что такое? Совсем орудие пустое. Тут надо средство отыскать другое“, – как будто перефразирует статья известного „метафизика“. И вот для открытия действительных путей и средств к уничтожению алкоголизма автором устанавливаются сначала общепризнанные социально-экономические причины развития и укоренения этого порока в современном обществе, а потом, логически, единственно верный путь к устранению зла указывается в борьбе с ненормальностями существующего строя, в создании новых разумно-здоровых общественно-экономических норм жизни. Но чтобы провести эту, отзывающуюся труизмом, идею в приложении к школе, автору по необходимости пришлось прибегнуть к явно искусственному представлению какого-то особенного „школьного“ алкоголизма в параллель общественно-народному и потом устанавливать с немалыми усилиями аналогию между причинами общественного и школьного алкоголизма. А отсюда уже логически автор выводит, что и для школы, как и для общества, единственно верный и действительный путь к устранению зла заключается в радикальном переустройстве всей школьной жизни на новых началах.

Раз подчинившись обаянию односторонней идеологии и влиянию её представителей в роде Каутского, Энгельса, автор не замечает уже здесь ни странной искусственности в мотивировке своих выводов, ни излишней прямолинейности и неосуществимости в жизни своих „требований“. По его утверждению оказывается, напр., что причины „школьного“ алкоголизма заключаются в аналогичных с общественной жизнью ненормальностях современной школы в роде неудовлетворительности санитарных условий, несовершенства школьных программ, нивелировки учащихся, обилия предметов обучения, системы отметок и экзаменов, стеснения свободы и стремления к коллективизму и т. д. Все эти школьные ужасы вызывают у автора патетическое восклицание: „приходится удивляться скорее не тому, что алкоголизм охватил значительное количество школьников, а тому, что в этой тяжёлой обстановке попадаются ещё и такие юноши, которые никогда не пили и чувствуют отвращение к водке!“ Очевидно, при таком представлении дела остаётся один спасительный выход, который и указывается в статье настойчиво, несколько раз. „Необходимо уничтожить тут почву, – говорит автор, – на которой алкоголизм даёт пышные плоды в среде учащихся. А для этого необходимо коренным образом изменить господствующую систему воспитания и обучения. Строй школы должен быть таким, чтобы в нём сохранялось уважение к личности ученика, детское стадо чувствовало бы себя обществом, авторитет наставника признавался бы свободно… и была бы общественно влиятельной педагогическая корпорация“...

Что же касается усилий современного общества и школы бороться со злом алкоголизма путём воздействия на волю человека одними нравственно-просветительными и религиозными средствами, то, по автору, верному своей идеологии, все они не могут привести к желанной цели, попросту говоря, являются самообольщением, напрасным трудом. И, следом за таким утверждением, г. Канель, не без уничтожающей иронии, старается показать якобы полную бесплодность подобных усилий, энергически и единодушно тем не менее пробудившихся за последние десятилетия почти у всех народов, во всех государствах. В разрушительной работе помогают автору и здесь громкие имена многочисленных, цитируемых в статье, учёных всех наций, которые блестяще, по-видимому, подтверждают мысли автора.

„Сама жизнь уже давно, – пишет он, – показала всю тщету антиалкогольной проповеди в школе, ведущейся в повышенном тоне, с массой лубочных аксессуаров. Посмотрите, с какой гордостью апостолы трезвости говорят о поднятом ими в школах шуме, направленном против спиртных напитков. В Соединённых Штатах проповедь идёт во всю с 1902 г.; хвалятся успехами трезвенники в Англии; в Германии и во Франции антиалкогольная проповедь занимает в школах также видное место, и у нас в России были сделаны попытки бороться с алкоголизмом в школе путём организации обществ трезвости. И так, на антиалкогольную пропаганду в школе затрачено много сил и энергии. Но каковы действительные успехи этой борьбы?“ – торжественно вопрошает автор и сам же даёт уничтожающий ответ несчастным мечтателям: – „забывая на минуту о ничего не стоящих «обещаниях» и искренних решениях, мы увидим, что всюду алкоголизм процветает, несмотря на проповедь. Пьют и в Соединённых Штатах, и в Англии, пьют во французских и германских школах, и, наконец, Бельгия, где даже учителям министром запрещено пить, является наиболее алкоголизированной страной! Нет, не это нужно в целях борьбы с социальным злом!.. Мы восстаём против насаждения обществ трезвости среди учащихся, против алкогольной проповеди в школе, если уж сам Дюкло зло смеётся над методами антиалкогольного преподавания в школах“.

Так рассуждает наш автор, и нам уже, в самом деле, не согласиться ли с сим и не бросить ли все эти обманчивые, напрасные меры антиалкогольной борьбы? Ведь, кажется, ясно доказана их бесплодность: „подумать только – целых десять, а то и больше, лет, как пробудившееся сознание культурных народов борется и в обществе, и в школах с тысячелетним пороком и хоть бы что! Самый пустой успех: какие-нибудь сотни тысяч трезвенников, выхваченных из власти порока, или миллион английских школьников, сознательно посвящённых во вред алкоголизма и тем защищённых уже от него на всю жизнь. Всё это – пустое, а надо придумать иной радикальный путь к уничтожению зла, надо выдумать орудие другое!“

Не правда ли, читатель, грустно, обидно и досадно становится на душе после ознакомления с содержанием статьи г. Канеля? Ради оправдания предвзятой теории, из-за подчинения явно односторонней идеологии автор незаметно для себя самого, вместо уяснения поставленного им жизненного вопроса об отношении школы к алкоголизму, как общественному злу, дал во многих отношениях ложное освещение всему делу и взамен приближения к практическому разрешению алкогольной проблемы, отодвинул это настойчиво-необходимое разрешение её в утопическое будущее, отвергнув целесообразность современных способов борьбы со злом. Разве не искусственно придумал он особенный школьный алкоголизм, порождаемый будто бы самой школой? Его, ведь, в сущности нет, а есть на деле только вот чего: дети и юноши, обучающиеся в школах, не перестают пить, как все их внешкольные сверстники, как взрослые – отцы и матери, и пьют они потому, что пришли в школу из пьющего общества и ещё потому, что до последней поры никто не вразумлял их насчёт позорности этого порока, но вовсе не от системы экзаменов или стеснения коллективизма. Если же так, то не первая ли обязанность школы показать детям всю гадость пьянства, которое царит за стенами школы, и оградить их от соблазна, сплотивши их в союз? Разве, далее, не явно односторонне и пристрастно оказывается отношение автора к современному антиалкогольному направлению в воспитательном деле, очевидно, лишь в оправдание своей идеологии? Но да не смущается сердце практических борцов против алкоголизма в обществе и школе подобным отрицательным отношением к их делу некоторых экономистов – теоретиков.

Нам следует одно помнить, что среди общих причин порочности главное место занимает нравственная неразвитость, а не одни социально-экономические условия, как думают наши идеологи. Изменить последние – не задача школы, а первые – её прямая воспитательная цель. И здесь главное место и значение воздействия на личную волю воспитательными средствами. Итак, нет оснований отказываться от инициативы в борьбе с пороком в ожидании благоприятной перемены общественного строя и общей реформы школьных порядков. Притом частная инициатива и воздействие на личную волю и на изменение нравственного самосознания общества идейной моральной проповеди исторически показали свою силу и влияние в изменении общественных и экономических норм и правовых порядков. Стоит проследить хотя бы историю отмены рабства, учреждения „Красного Креста“, да и всех идейно-культурных приобретений человечества. Ясно, что способы и средства, какие усваиваются ныне школой в борьбе с пороком пьянства вполне себя оправдывают и могут дать в будущем реальные результаты. Несомненно, хорошо бы и радикально устранить самые поводы к пороку переустройством школы, но это не может служить оправданием бездеятельности теперь. Ведь „пока солнышко ещё взойдёт, роса может глаза выесть“. Наконец и то сказать, что лично нравственный способ борьбы с пороком будет необходим и при водворении идеальных жизненных условий не только в обществе, а и в школе. Такова уж слабая, склонная ко злу, природа человеческая! Религиозно-нравственный элемент в жизни человеческой – необходимое условие всякого прогресса. „Прогресс должен верить в Бога… Атеист, а следовательно и всякий, выкидывающий за борт религию и нравственность, плохой вожак человеческого рода“ (В. Гюго).

Свящ. Афанасий Веселицкий

На прошлогоднем миссионерском съезде в Киеве, в одном из общих заседаний его, миссионером, отстаивавшим рационалистически-еврейский характер секты адвентистов, было высказано, что Ветхому Завету, на котором по преимуществу утверждается догма этой секты, совершенно чуждо учение об оправдании верою, – что во всей ветхозаветной Библии, которую признавался этот миссионер, он прочитал от первого слова до последнего несколько раз, он не нашёл мест, говорящих о вере оправдывающей и о значении её для человека. Заявление сего о. миссионера почему-то ни у кого не вызвало замечаний, хотя таковые и должны бы проситься на язык у людей, имеющих постоянное обращение с Библией по самому роду своей общественной деятельности. Отсюда же нет препятствий предполагать, чтобы взгляд его, однажды пущенный в оборот и притом в высоком собрании, не нашёл в ком-либо доверия себе и не получил даже прав некоторого господства в миссионерствующей среде. Между тем утверждение, что Ветхому Завету чуждо учение о вере, оправдывающей, есть неправильное утверждение. Напротив, Ветхому Завету не только не чуждо это учение, а неоспоримо присуще, и в истории раскрытия мессианских идей и чаяний оно занимает довольно приметное место.

В журнальной статье мы не намерены освещать затронутый вопрос всесторонне и во всей его глубине. Мы ограничиваем свою задачу в данном случае простой библейской справкой по данному вопросу и укажем ветхозаветные цитаты об оправдании верою, приводимые в Новом Завете.

Первое по времени происхождения ветхозаветное свидетельство о вере, оправдывающей с указанием её значения для человека, находим в (Быт.15:6) „Верова Авраам Богу, – читаем мы здесь, – и вменися ему в правду“. Это сказано в повествовании о четвёртом богоявлении Аврааму, когда Бог впервые открыл ему ясно и определённо, что наследником его, с которым связывались для Авраама великие обетования, будет именно прямой потомок его, имеющий произойти из его собственных чресл (Быт.15:4). Ближайшим предметом веры Авраама является здесь этот будущий потомок, обещанный от него Богом, – а сущность его веры составляет то искреннее и безусловное предание им своего ума и воли Богу, то всецелое восприятие им свидетельства Божия в себя (сн. 1Ин.5:10), в глубину своего духа, которое ап. Павел выставляет идеальным свойством Авраамовой веры и называет „упованием паче упования“, т. е. верою вопреки свидетельству его омертвевшей, старческой плоти (Рим.4:18–19). Независимо от этой параллели, но в полном согласии с нею, еврейский глагол heemin = поверил сам по себе выражает как здесь, так и во всех других случаях своего употребления в гиф‘ильных формах, идею твёрдой, несомнительной веры (Исх.4:1; Пс.105:24; Иер.12:6 и мн. др.), при коренном значении – утверждать, какое он имеет в виде Каль. – Эта вера Авраама – сильная и глубокая – „вменися ему в правду“. Слово cedakah = правда обозначает конкретное обнаружение права, как нормы Божественной воли, в жизни человека, будет ли этим обнаружением отдельное праведное дело (Втор.24:13), или постоянное состояние правоты, как оно должно быть присуще человеку соответственно святости Божией, обозначает иначе праведность человека (Ис.56:1)⁹. Так как здесь вера Авраамова представляется не столько мимолётным актом и скоропреходящим действием, сколько устойчивым и постоянным свойством его, то и правда обозначает не только праведное дело, но и праведность как состояние правоты. Вменить первоначально значит: поставить в счёт (Лев.25:27, 50, 52), а потом приписать кому-либо какое-либо свойство иногда и чужое для него (Притч.17:28)¹⁰. Здесь слово это сохраняет оба момента своего значения, и вменить в праведность будет значить: признать за добродетель и поставить в заслугу, достойную награды (Пс.105:31). Всем выражением бытописателя даётся понять, по мысли преосвящ. митрополита Филарета, что 1) Авраам не имел праведности собственной, 2) что он не приобрёл её внешними делами добродетели и 3) что он снискал себе оправдание от Бога своею верою; причём эта вера в каждом отдельном обнаружении признаётся действием добродетельным, в совокупности же таковых обнаружений, как отличавшее Авраама свойство, она поставляется ему в заслугу, берётся Богом в основание праведности его пред Своим судом вместо каких-либо внешних дел добродетели. Такое понимание рассматриваемого изречения находит себе подтверждение в толковании его ап. Павлом (Рим.4:3–5).

Приведённое изречение процитовано в Новом Завете три раза: однажды ап. Иаковом (Иак.2:23) и два раза ап. Павлом (Рим.4:3; Гал.3:6). Замечательно, что все три раза оно приведено апостолами при нарочитом раскрытии ими вопроса, как и чем оправдывается человек пред Богом, – и свидетельству об оправдании Авраама они усвояют высокое значение красноречивого предуказания (Рим.4:23–24) о том, что в Новом Завете человек может и должен оправдываться пред Богом чрез веру в Иисуса Христа. Особенно ясно это раскрыто ап. Павлом, по учению которого спасение человека, как дело милости Божией, и может быть воспринято им только верою, а не внешними делами, не какими-либо заслугами с его стороны; эта вера на Авраама привлекла милость оправдания, она же служит условием спасения и всякого человека, вводя его таким образом в наследие обетования, данного Аврааму, а из него, во исполнение обетования, воочию являя отца верующих (Рим.4; Гал.3:6–9). Признавая, что вера служит началом оправдания, ап. Иаков, по особым целям своего послания, поясняет, что эта вера должна быть не мёртвой, а деятельной, должна выражаться в соответствующих делах, как в Аврааме, у которого „вера содействовала делам его, и делами вера достигла совершенства“ (Иак.2:22).

Другое ветхозаветное свидетельство о спасительном значении веры для человека находится у (Ис.28:16). „ве́руяй во́нь“ (т. е. в камень краеугольный), гласит оно, „не постыди́тся“. И оно точно также процитовано в новозаветном Писании три раза: раз ап. Петром (1Пет.2:6) и два раза ап. Павлом (Рим.9:33, 10:11).

В этом свидетельстве под камнем, к вере в который призывает пророк своих современников, разумеется, по толкованию новозаветного Писания¹¹ и по внутреннему смыслу самого пророчества, Мессия. Пророк Исаия обличает в данном месте ложные и несбыточные надежды иудейских вельмож на союз с Египтом, с помощью которого они думали обезопасить свою страну от нашествия царя ассирийского, и указывает, что единственно надёжной и непостыдной защитой для них может быть в этом случае лишь грядущий Мессия – этот краеугольный Камень и оплот Сиона, положенный в основании его Самим Богом. Но спасительной эта защита может быть только для верующих: „веруяй во́нь, – говорит пророк, разумея Камень, – не постыдится“.

Верующий в Камень обозначен в еврейск. тексте гифʼильным причастием от того же глагола aman, употреблённого и в (Быт.15:6). Значение глагола предполагает в человеке твёрдую, стойкую веру. Пророк Исаия пользуется различными формами этого глагола для выражения идеи религиозной веры (Ис.43:10, 53:1) и вместе той нравственной твёрдости и внешней безопасности, которую гарантирует людям эта вера. В этом отношении обращает внимание выражение его в (Ис.7:9), которое в точном переводе с еврейского значит: „если вы не верите, то вы не утверждены“ (см. Ис.30:21). Результат этой спасительной веры выражен в славянском тексте словами: „не постыдится“; в точном же переводе с еврейского он должен быть передан словами: „не поспешит“. Но по смыслу эти выражения равнозначны, потому что в выражении „не поспешит“ есть отрицательное описание той твёрдости, какую сохраняет при всяком положении верующий человек благодаря своей вере в крепко утверждённый Камень-Мессию, в противовес непостоянству, колеблемости и гибельной растерянности людей неверующих: не поспешит – не по отношению к другим (как в Ис.5:19, 60:22; Суд.20:37), но по отношению к себе (см. Пс.54:9), самого себя не приведёт в состояние поспешности или торопливости. Руководясь мессианскою верою в жизни, человек бодро смотрит в своё будущее, которое полно для него светлых обетований; при встрече с бедствиями, когда неверующий обнаруживает растерянность и губит себя необдуманными средствами мнимой самозащиты, верующий не смущается, зная, что бедствия временны, – в Мессии он видит камень опоры и поруку спасения, через веру в Него вдохновляется мужеством и терпением, силою её отражает постигшую опасность и предупреждает новую, – словом, не приводит себя в состояние гибельной во всех отношениях торопливости. В приведённых словах пророка содержался для современников его урок, что им необходимо веровать в духовное бытие, грядущее явление и краеугольное значение Мессии для иудейского царства, чтобы считать последнее безопасным со стороны соседей, а не искать у иностранцев помощи с опасностью для него и для чистоты самой веры¹².

Слова пророка приводятся в Новом Завете ап. Павлом, как свидетельство, для убеждения иудеев в необходимости веры в Иисуса Христа, чтобы не быть им отверженными от Бога (Рим.9:33), и в другом месте как свидетельство, удостоверяющее спасительное, непостыдное и несомненное достижение всех надежд, какие связываются с христианскою верою (Рим.10:11). Ап. Пётр извлекает из слов пророка наставление к духовно-нравственному совершенствованию христианского общества, к устроению им из себя „духовного дома“, прочного и украшенного добродетелями его членов, по началам непостыдной веры в краеугольный Камень этого дома церкви, Иисуса Христа (1Пет.2:4–10). Нравственные приложения, извлекаемые тем и другим апостолом из рассматриваемого пророческого изречения, несколько разнообразны по своим оттенкам; но все они проникнуты одной идеей о спасительности Христианской веры – идеей, которая пророчественно содержится, как видели, в самом изречении пр. Исаии.

Наконец, третье и последнее свидетельство Ветхого Завета о спасительности веры, воспроизводимое новозаветным Писанием, читаем у пр. Аввакума в словах: „праведник (Мой) от веры жив будет“ (Авв.2:4). Замечательно, что и это свидетельство процитовано в Новом Завете тоже три раза, и все три раза ап. Павлом (Рим.1:17; Гал.3:11; Евр.10:38).

Полнее приводимое место читается у пророка так по греко-славянскому тексту: „аще усумнится, не благоволит душа Моя в нем; праведник же (Мой) от веры жив будет“. Это чтение позволяет видеть в той и другой половине стиха выражение одной цельной мысли о спасительности веры, в первом полустишии – отрицательное, а во втором – положительное. Так именно и понято греко-славянское построение речи данного места в цитации его, находимой в послании ап. Павла к Евреям, где оно соответственно этому пониманию видоизменено и читается уже так: „Праведный от веры жив будет; и аще обине́тся (по-русски: „а если кто поколеблется“), не благоволит душа Моя о нем“ (Евр.10:38). Но подлинный еврейский текст данного места содержит противопоставление кичливого беззаконника праведнику и безбожной кичливости первого – богобоязненной вере второго. „Вот, – гласит это место в буквальном переводе с еврейского, – душа надменная не успокоится, а праведный своею верою жив будет“. Различие между тем и другим чтением сводится к тому, что еврейский текст не даёт нравственной оценки кичливому поведению беззаконника, как это делает греко-славянский текст, ограничиваясь простым изображением его неспокойствия, как того тяжёлого душевного настроения, которое достаётся ему в удел вследствие его кичливости. Подробное раскрытие эта мысль и находит себе ниже, в (Авв.2:5–6) и дальнейших стихах. Равным образом и слова второго полустишия: „праведник от веры жив будет“ по первоначальному и непосредственному своему смыслу не содержат морального акцента, т. е. не говорят того, что жизнь праведного есть результат и выражение Божия благоволения к нему за веру его, как это предполагается течением греко-славянского чтения данного места. В противоположность первому полустишию они говорят только о том, что вера праведника обеспечивает ему жизнь, т. е. то спокойствие, мир и радость даже среди горестей, которых лишён кичливый беззаконник. Но если подлинное чтение места и не выдаёт противоположную судьбу беззаконника и праведника за выражение неблаговоления Божия к первому и благоволения Его ко второму, то эта мысль не чужда ему по контексту, в котором оно содержится довольно чувствительно, так что представленное различие между еврейским и греко-славянским чтением пророческого изречения не существенно.

Под кичливым беззаконником в речи пр. Аввакума разумеют вавилонского царя Навуходоносора, нашествие которого угрожало Иудее и предсказывалось пророком (см. Авв.1:9–11); а под праведником разумеют всякого богобоязненного иудея. Утешая и ободряя народ свой, пророк говорит, что этот нечестиво-надменный и кичливый царь, в ненасытной жажде завоеваний подобный „бродящему воину“ „не успокоится“ он „расширяет душу свою, как ад“ (Авв.2:5), в жажде неправедных приобретений (Авв.2:9); но этой ненасытной жадностью он и погубит себя, ибо надменная душа его не спокойна в нём, ни в ком он не видит нравственной поддержки, его преследует страх мести от угнетённых и порабощённых, которая и разразится над ним, по воле Божией, в посрамление его надменности (Авв.2:7–8, 9). Напротив, праведный и богобоязненный иудей „своею верою жив будет“. Среди самых страшных испытаний он найдёт в своей вере нравственную поддержку, не растеряется и не наделает непоправимых ошибок; в живительном источнике своей веры и сердечного упования на Бога он почерпнёт спокойствие среди горестей и силы к бодрому перенесению их, и таким образом, благодаря своей вере, он останется цел и невредим, „жив будет“.

Таким образом, в словах пр. Аввакума вполне ясно, как видим, выражена мысль об охраняющей, нравственно-воспитывающей и спасающей человека силе веры. Поэтому-то ап. Павел, полагавший эту силу в основание своего учения об оправдании верою без дел закона, находил в данных словах красноречивое для христиан из евреев подтверждение своего учения и в раскрытии его три раза приводит рассматриваемые слова (Рим.1:17; Гал.3:11; Евр.10:38). При этом заслуживает внимания, что в послании к Галатам апостол пользуется пророческим изречением, как доказательством того положения, что обрядовый закон Моисеев сам по себе не имел силы оправдать человека, а получал эту силу при условии и в зависимости от веры подзаконных людей. Оттого-то он и престал, по мысли апостола, потеряв для христиан свою нравственно-обязательную силу, что был для евреев только внешним способом свидетельствовать пред Богом свои внутренние расположения и веру в грядущего Искупителя, с пришествием Его утратившим и это значение для человека. В послании же к Евреям тот же апостол пишет, что Авель, Енох, Ной, Авраам и все вообще патриархи, пророки и все ветхозаветные праведники угодили Богу и совершали великие дела своею верою (Евр.11).

Итак, вот какое важное значение признавалось в Ветхом Завете за верою и принадлежало ей в деле оправдания человека пред Богом.

Кроме представленных могут быть находимы в Библии и другие свидетельства об этом спасительном значении веры (напр., Ис.7:9; Иоил.2:32 и др.), но они или не столь прямы, или не воспроизводятся в новозаветном Писании (как Ис.7:9). Но и приведённых свидетельств вполне достаточно для того, чтобы, оставив всякое сомнение, утверждать, что ветхозаветному откровению присуща мысль о спасающей и оправдывающей человека силе веры. Эту веру в Бога и в грядущего Мессию обыкновенно пробуждали и поддерживали в своём народе пророки. И если, напр., пророк Исаия в рассмотренном нами изречении внушает своим современникам эту веру, как единственный и безусловно необходимый якорь спасения, и в то же время представляет Мессию основанием Сиона уже предзаложенным, а самое царство еврейское существующим силою Его заступления, то, очевидно, он одушевлён был убеждением, что вера в Бога и в грядущего Мессию не иссякла в народе и никогда не иссякнет в нём, что „святое семя“ (Ис.6:13) всегда будет жить в народе, как носитель этой спасительной веры, как нетленный и несокрушимый зачаток Царства Божия на земле. Апостол же Павел представляет нам целый сонм ветхозаветных праведников, которые, действительно, „верою побеждали царства, творили правду, получали обетования, заграждали уста львов“ и пр. (Евр.11:33 и д.), – кратко сказать, верою оправдывались и спасались. Можно сказать, что и всё здание ветхозаветных учреждений основано было на этой вере и ею держалось.

Мы недоумеваем, зачем понадобилось упоминаемому нами миссионеру, когда он устанавливал и определял рационалистически-еврейский характер секты адвентистов, отказывать ветхозаветному откровению в признании спасительного значения за верою, или даже в свидетельствах о необходимости её для человека. Смеем думать, что для прямой его цели совсем не было нужно прибегать к такой передержке.

А. Волнин

Преподаватель математики Иван Григорьевич Любомудров, окончил курс в Московской академии в 1842 году. Он знал предмет свой и усердно относился к своему делу. Немало заботился он о том, чтобы ученики учились по его предмету. Не были у него заброшены и мы, ученики четвёртого отделения, как у Михаила Минича Никольского: он нас спрашивал наравне с учениками второго отделения. Но математика в то время была в загоне в семинарии. Многие, полагая, что у них не математическая голова, не прилагали никаких усилий, чтобы овладеть трудной наукой, и плохо готовили уроки, или даже совсем не готовили. Ответственности большой они за это не подвергались. Само начальство семинарское снисходительно относилось к малоуспешности учеников по этому предмету. На экзамене по математике спрашивали только немногих, и для ответов вызывали большею частью таких, которые аттестованы наставником знающими и занимавшимися. При таких условиях трудно и знающему и усердному наставнику достигать блестящих успехов своего преподавания. Несмотря на его заботы, половина учеников его класса оставались почти полными невеждами в математике. Ему приходилось заниматься только с теми, которые не хотели уклоняться от этой опальной науки. А таких всё-таки находилось достаточное количество, и такие получали от него нужное знание и были довольны его преподаванием. Вызовет он, бывало, к доске кого-либо из лентяев, боявшихся математики, как науки, трудной для их головы. Такой или ничего не скажет, или станет путать. „Остолоп!“ Таким словом, обыкновенно, называл он неучей, и после неуча-остолопа должен был вызывать кого-либо другого из группы занимавшихся математикою.

Были изучаемы в низшем отделении семинарии и другие предметы богословского характера, введение которых нарушало и расширяло строй наук, приуроченных к этому классу уставом 1814 года. Таковы: Православное Исповедание Петра Могилы, руководство к познанию и употреблению церковных богослужебных книг, чтение и толкование Пятикнижия Моисеева и исторических книг Ветхого Завета. Эти прибавочные науки, позднейшими распоряжениями включённые в разряд наук, предназначенных для изучения в низшем отделении семинарии, стояли на степени наук побочных и особенного внимания к себе не возбуждали. Даже сами наставники, казалось нам, занимались ими нехотя, не считая их преподавание прямым своим делом. Никаких особенностей касательно преподавания этих предметов в моих воспоминаниях не сохранилось... Скажу только, что мы изучали Православное Исповедание Петра Могилы по приказу, но в то же время сознавали и говорили, зачем это, когда мы хорошо изучили православный христианский катихизис Филарета. Такая мысль об излишестве этого изучения нового катихизиса, по изложению менее строгого, чем катихизис Филарета, были и у наставников. Поэтому они не особенно усердствовали, вынужденные преподавать навязанный им лишний предмет. Так по крайней мере я могу сказать о Михаиле Миныче Никольском, который, будучи преподавателем истории, должен был давать уроки и по Православному Исповеданию. Изложено катихизическое учение в Православном Исповедании языком довольно пространным, не таким сдержанным и строгим, как у Филарета. Потому Михаил Миныч, задавая нам уроки, делал сокращения в тексте исповедания, и иногда довольно значительные, для облегчения нас, обязанных без нужды изучать другой катихизис. Это введение Православного Исповедания в состав учебных предметов в семинарии сделано было по настоянию обер-прокурора Протасова, который считал катихизис Филарета не вполне православным, а Православное Исповедание, по его мнению, более точно излагает православное учение Восточной Церкви, хотя в нём справедливо замечали в иных местах католический оттенок. Этого мало, что мы в низшем отделении семинарии изучали Православное Исповедание. Когда мы переходили в богословский класс или в высшее отделение семинарии, снова должны были повторять Православное Исповедание, которое, по мысли вводителя его в учебный курс, должно было руководственным регулятором при изложении богословской системы.

Древние языки не были забыты, но, собственно, только не были забыты. Если в училище они стояли на первом плане и были главными предметами, то здесь, в семинарии, они стояли на последнем месте. Предполагалось, и совершенно верно, что по ним дана достаточная подготовка в училище, и снова подвергать учеников усиленным упражнениям в изучении классических языков считалось делом излишним, особенно ввиду того, что теперь внимание учеников направлено было на занятия другого рода, главным образом на писание сочинений. Впрочем, чтобы мы не забыли латыни, главного предмета училищного курса, нас заставляли писать сочинения на латинском языке. Из четырёх месячных сочинений три было русских и одно латинское. Для классических занятий древними языками назначены были послеобеденные часы. Занятия состояли в том, что мы переводили какого-либо писателя, по латинскому языку: в низшем отделении – Лактанция, в среднем – Цицерона, а по греческому – избранные места из древних писателей и отцов Церкви по хрестоматии. Приходил наставник в класс, поднимал и заставлял переводить по ряду место из какого-либо писателя сначала одного ученика, потом другого, третьего и т. д. Те переводили, а он, где нужно, поправлял их. Занятия такого рода казались нам очень скучными, и мы значения им не придавали и к ним мало готовились. Пользы большой они нам не приносили, и через них капитал знания, вынесенный нами из училища, почти нисколько не увеличивался.

Преподавались и новые языки – немецкий и французский, но преподавались слабо. Они не имели особых специальных преподавателей, но преподавание их предоставлялось наставникам других предметов, Уставом введённых в состав семинарских наук. И эти преподаватели новых языков менялись почти каждый курс. Такая мена допускалась потому, что за преподавание языка полагалось добавочное вознаграждение, которое служило дополнением к основному жалованью, и для того, чтобы не было обиды и нареканий, старались это добавочное вознаграждение ныне давать одному наставнику, а на другой курс другому. Понятно, что при таком порядке преподавателями языков могли являться люди, малознакомые с тем языком, за преподавание которого брались, и такие конечно не могли успешно вести порученное им дело. Для учеников изучение новых языков не было обязательным. Объявлено было только, что кто желает и рассчитывает быть в первом разряде, тому нужно записаться на французский или немецкий язык. Собственно, преподавание новых языков предназначалось для учеников низшего и среднего отделения, но заявляли желание изучать новые языки и ученики высшего отделения. В классе новых языков сходились вместе ученики и низшего и среднего отделения, изъявившие желание изучать тот или другой; к ним присоединялись и ученики высшего отделения, пожелавшие изучать языки. Некоторые из учеников, заявившие желание изучать тот или другой язык, в продолжение курса и низшего и среднего отделения, ходили на уроки только одного языка; а другие в одном отделении изучали один язык, а в другом – другой. Я, напр., в низшем отделении изучал немецкий язык, а в среднем – французский. Уроки для новых языков назначались после обеда, и их в неделю полагалось два. На уроки в семинарии в моё время ходили исправно; без уважительных причин опущения уроков не допускалось. Но по отношению к урокам по новым языкам, как предмету необязательному, общей исправности не замечалось: иные из записавшихся на какой-либо язык и изъявивших желание изучать его позволяли себе безнаказанно уклоняться от исправного посещения уроков, и наставники в этом отношении не были особенно требовательны и взыскательны.

Немецкий язык преподавал нам, когда я был в низшем отделении, Фёдор Гаврилович Беляев, преподаватель логики и психологии в первом среднем отделении, а французский язык, на который я записался по переходе в среднее отделение, – Григорий Ефимович Вознесенский, преподававший церковную историю и литургику в первом отделении. Тот и другой разговорною речью на том языке, который преподавали, не обладали, а знали язык настолько, сколько нужно было для того, чтобы уметь переводить с французского или немецкого языка на русский. Изучали мы по тому и другому языку грамматику и переводили некоторые статьи из учебной хрестоматии, по немецкому языку Рильфеердина, а по французскому Перелогова. Ф. Г. Беляев, преподававший немецкий язык, был более усердный преподаватель, чем Григорий Ефимович Вознесенский, у которого я учился французскому языку. Фёдор Гаврилович даже заставлял нас, конечно, желающих, учить наизусть некоторые стихотворения немецких поэтов. И я до сих пор (чрез шестьдесят лет) хорошо помню изученное мною, по его заказу, стихотворение Шиллера „Идеалы“, ни разу не видавши его в книге, по выходе из низшего отделения.

Я изучал новые языки, немецкий и французский, не могу сказать, усердно, но исправно. Я неопустительно ходил на уроки и исполнял всё, что задавал учитель. Но языком тем и другим не владел, как следует, а получил только начальные основания к дальнейшему усовершенствованию в знании этих языков. Притом, как бы ни был усерден наставник и ученик его, в два урока в неделю трудно достигнуть значительных результатов в знании языков, в особенности ввиду того, что эти уроки, в ряду других, стояли на последнем месте. Полное обладание языками может быть достигнуто не классическими уроками, а домашним, возможно, частым упражнением. Я свободно стал читать немецкие и французские книги в академии, когда в видах научных мне нужно было знакомиться с теми или другими научными сочинениями, немецкими и французскими. И классические упражнения в этом случае имели малую долю влияния. Но всё-таки я благодарен семинарии, что она дала мне первое начало к изучению тех языков, которое впоследствии для научных целей оказалось так необходимыми.

Помню, на экзамене по немецкому языку меня вызвали вместе с учениками среднего отделения (а я был в низшем), и я стоял рядом с ними, пред столом экзаменатора, инспектора семинарии Виталия. Мой ответ показался ему гораздо лучшим, чем ответы старших учеников, и я не раз, по его приглашению, должен был поправлять их ошибки. Когда кончился мой экзамен, он приглашает меня по-немецки говорить что-нибудь; но в разговорной речи я оказался несостоятельным.

Проф. Василий Пятницкий

(Продолжение следует).

В бесконечных печатных спорах между духовною властью и приходскою общиною за право заведования церковным хозяйством пропускались без внимания как-то вкравшиеся по церковному хозяйству различные аномалии, особенно со стороны бухгалтерии. Кто бы ни заведовал церковным хозяйством, но манкировать его отчётностью не похвально, а тем более преступны в этом деле произвол и злоупотребление. – Прежде всего бросается в глаза отсутствие однообразия в ведении церковных приходо-расходных книг. Установленная десятки лет тому назад форма для церковной отчётности постепенно забывалась, видоизменялась по произволу, так что в настоящее время даже в одном благочинническом округе прих.-расходные книги ведутся с заметною разностью, что, конечно, усложняет ревизию книг и составление благочиннической отчётности. Во всяких, кажется, ведомствах денежная отчётность проводится по строго определённой форме; такая форма, в возможно упрощённом виде, должна быть и для церковной отчётности. – В связи с точною записью всех денежных поступлений должно следовать строгое воспрещение хранения при церкви негласных сумм. Сокрытие церковных сумм, хотя бы и не из корыстных видов, есть своего рода воровство и, как такое, должно быть строго преследуемо. Но так как в сокрытии церковных сумм косвенно виновата епархиальная администрация, инертно и не всегда с должным вниманием и сочувствием относящаяся к нуждам подведомых ей церквей, то желательно расширить право расходования церковных сумм для городских церквей до 1000 р., а для сельских до 500 р. До этого предела церковные суммы могут расходоваться, так сказать, явочным порядком, т. е. о таком расходовании извещается епархиальное начальство, причём извещение удостоверяется местным благочинным. – За правильность церковного хозяйства и исправное ведение его отчётности отвечают по закону причт и церковный староста, и это не будет несправедливостью там, где обе стороны окажутся фактически виновными, особенно при наличности злоупотреблений. Кто сделал погрешность, тот и отвечай за неё. Но мера наказания не должна быть применяема к невинной стороне. Нам, напр., приходилось наталкиваться на такие несообразности по церковной отчётности: по книге прихода значится билетами по сберегательной кассе 300 р., между тем, по самой книжке кассы записано более 500 р., или: за известный месяц кружечного и кошелькового дохода значится 21 р., тогда как одним только лицом за этот месяц дано при требе 20 р., которые, по заявлению самого же церковного старосты, должны находиться в числе кружечных. Очевидно, что здесь виновен кругом один церковный староста, как бухгалтер и казначей церковных сумм; вина же причта разве только в том, что он просмотрел такую неправильность и не донёс о ней, куда следует. При каждой церкви должна быть особая актовая книга для записи усмотренной погрешности по ведению церковного хозяйства; документ этот оказывается далеко не лишним в настоящее время оппозиций и своеволий со стороны гг. церковных старост, особенно городских, для которых советы и замечания со стороны причтов ровно никакого значения не имеют. Наличием актовой книги правая сторона гарантировала бы себя от незаслуженных нареканий и ответственности. Чтобы под видом смешения поступающих на храм сумм не практиковалось укрывательства их, для этого всякое разовое поступление, не менее хотя бы 5 руб., непременно нужно отмечать по книге прихода в числе пожертвований от известного лица. Желательно, чтобы составители церковных отчётов записывали на приход в конце отчётного года, хотя бы с приблизительною бухгалтерскою точностью, % от денежного капитала в билетах. Отсутствие этой записи в настоящее время ведёт к большой путанице при составлении благочиннической ведомости. – В настоящее время в некоторых епархиях контролирование церковной отчётности по истечении каждого трёхлетия передано в ведение благочиннических советов. По личному опыту мы знаем и говорим, что контроль этот один из самых ненадёжнейших. Помимо других причин за слабость этого контроля уже то говорит, что во главе благочиннического совета стоит о. благочинный, первейший ревизор и контролёр церковного хозяйства и отчётности во время двукратной годовой ревизии церквей. Если были какие неисправности, он должен ранее знать и разоблачать их; а если он в своё время замалчивал эти неисправности, то он не станет выдавать себя в позднейшее время и тем заявлять о своей бездеятельности. Остальным членам совета едва ли удобно поднимать руку на своего ближайшего начальника-благочинного открытым заявлением о замеченных по церковной отчётности злоупотреблениях или упущениях.

По нашему мнению, как ни обременены в настоящее время Д. Консистории бумажным делопроизводством, но они не должны оставлять без своего контроля отчётности по хозяйству церквей епархии.

Иерей

Более двадцати пяти лет тому назад Ф.М. Достоевский обмолвился крылатым словом: „Русская Церковь в параличе с Петра Великого“, сказал он¹⁴. В устах Достоевского этот резкий отзыв о Церкви имеет своё объяснение. Слова эти сказаны человеком глубоко верующим, преданным православию, убеждённым в том, что „православие для народа всё“, что „от судеб православия зависит судьба России“. Как любящий сын, он бессознательно преувеличивал нестроения в церковной жизни с добрым и искренним желанием врачевания и исправления того, что казалось ему несовершенным. Такое „болезненное“ определение состояния Церкви объясняется отчасти и личным характером Достоевского, склонного по своей природе всюду видеть и всё объяснять патологическими причинами. Крылатое слово (кстати сказать, взятое из записной книжки писателя, где предполагаются наброски мыслей), сказанное не из вражды, приобрело у нас право широкого гражданства, пестрит теперь в газетных и журнальных статьях. В последние годы, в речах о положении Русской Церкви, кажется, ни одно слово не повторялось так часто, как слово „паралич“: ревнители православия из нехристиан, рясофорные обновленцы, кадетский папа Милюков (с думской кафедры), даже православные богословы освободительного толка все в один голос твердят о полной дезорганизации Церкви, о крайней её болезненности, о полном её параличе. Дошло дело до того, что „теперь нетрудно встретиться и с вопросом о том, кому принадлежит будущее в истории: официальной ли церкви, или расколу. В догматах, говорят, разницы между ними нет; обрядовая же разница, во-первых, неважна, во-вторых, беспристрастная историческая наука в последнее время по обрядовым вопросам высказывается в таком направлении, что трудно сказать, кто тут прав, и кто виноват. А между тем, проявление соборного начала в старообрядчестве, несомненно показывая его живучесть, свидетельствует в то же время о его верности духу Вселенской Церкви, чего нельзя сказать о Церкви официальной“¹⁵.

До народной толщи, – простого верующего народа, – мысль о параличе Церкви не доходит, – он по-прежнему верует в её спасительную силу, – но интеллигентные круги, воспитывающиеся на газетах, главным образом левого толка, мысль о параличном состоянии нашей Церкви усвоили прочно, твердят её на все лады и часто не допускают даже возражений; как, в самом деле, возражать против того, что ежедневно твердят газеты, что считают за аксиому Петров, Михаил и сам Милюков?! Не удивительно, что слово это, набившее оскомину, намозолившее глаза, вошедшее в ежедневный обиход, не вызывает уже ни объяснений, ни возражений¹⁶.

Паралич – болезнь серьёзная и тяжёлая; поражая отдельные органы, она прекращает их функции; поражая весь организм или главнейшие органы, она ведёт к смерти. Не бесполезно поэтому рассмотреть диагноз, сделанный опытными „врачами“ церковного тела, те причины, какие привели, по их мнению, к параличу Церковь.

Причин этих указывалось немало, но между ними всеми „врачами“ указывается одна самая главная, – единогласно признаваемая всем почтенным консилиумом. Эта причина, – „порабощение Церкви государством, приведшее к пышному расцвету в ней бюрократического клерикализма, даже не столько порабощение, сколько добровольное устремление высших церковных властей под сень казённой государственной опеки, а нередко и льстивое угодничество ей. Оторвавшись от своих подлинно церковных христианских основ и пойдя по пути государственного бюрократизма, Церковь как бы впитала в себя его тлетворный дух и внутренно сроднилась с ним“¹⁷.

„Подчинившись светской власти, – пишет другой автор, – пошедши в услужение ей, высшие представители нашей Церкви и логически и психологически последовательно заменили дело религиозное, служением господствующему политическому режиму. С особым усердием настаивая на теории синодальная власть, а за нею и епархиальные начальства, низвели Христову Церковь на степень освятительницы всякого Status quo… И мы, любящие нашу Православную Церковь, молим Бога, да освободит Он нашу Православную Церковь от тяжёлой покровительственной руки государства, если это покровительство необходимо переходит в порабощение“¹⁸.

В поисках затем, когда, собственно, началось подчинение Православной Церкви и порабощение её светской властью, врачи церковного недуга несколько расходятся, хотя большинство, обыкновенно, указывает на Петровскую эпоху, на церковную реформу Петра Великого. „Одним росчерком пера под духовным Регламентом, – пишет Мережковский, – в 25 день Генваря 1721 году, Пётр решает всемирно-исторический вопрос, подчиняет церковь государству, православие – самодержавию. Одним ударом и обезглавил он Русскую Церковь, уничтожив патриаршество, и обмирщил Русское государство, сняв с него церковный облик, разорив церковное домостроительство древней Руси. Отныне деятельность Церкви становится лишь духовною политикою, часто более обширной и важной – политики государственной; сама Церковь становится одним из колёс огромной машины, пальцем от ноги железного колосса“¹⁹. Другие начало подчинения Русской Церкви видят ещё в Московской Руси, в которой обнаружилось решительное стремление правительства подчинить Церковь своему определяющему влиянию (Павлов), в византийских традициях, перешедших к нам с принятием христианства (ех-архимандрит Михаил), даже в лице святого равноапостольного Константина Великого, взявшего христианство под своё покровительство, прекратившего гонения на христиан со стороны язычников.

Первая причина параличного состояния Русской Церкви всего чаще указываемая – причина внешняя – нашла, говорят, для себя благоприятную атмосферу и в условиях внутренней жизни, в самом содержании её религиозно-нравственного идеала. „В двух словах этот роковой недуг господствующего религиозного мировоззрения можно определить как аскетический индивидуализм. Необъятная ширина и глубина истинного христианства, объединяющего в своём универсальном идеале все блага земли и неба, все обетования живота нынешнего и грядущего, в нашем церковном миросозерцании отразились как-то слишком узко и односторонне, только той стороной, которая обращена лишь к небу, касается индивидуальной личности и её потусторонних загробных интересов. Всё же, что относится к области настоящей земной жизни и коллективной общественной организации верующих, трактуется у нас как что-то низшее недостойное участливого внимания Церкви и даже очень часто как нечто прямо вредное для дела спасения“... На почве этой идейной особенности нашего церковно-религиозного мировоззрения находит своё полное объяснение и главный практический недуг нашей Церкви – её полное равнодушие к освободительному движению в особенности к его социально-экономическим задачам²⁰.

Таковы две главнейшие причины, которые привели будто бы русскую Православную Церковь к параличу. Из них вторая, как относящаяся к самому внутреннему содержанию православия – важнее первой, внешней, но первую чаще выдвигают, на неё чаще указывают. Разберёмся в этих причинах, насколько они действительны и в силе ли были произвести настолько существенные расстройства в Церкви, чтобы привести её к „параличу“.

Начало „паралича“ видят в церковной реформе Петра Великого, в учреждении им Синода, вообще в той государственной точке зрения на Церковь, какую он проводил, и какой придерживались некоторые из его преемников. Не рассматривая реформу Петра Великого подробно, мы не можем не признать, что она касалась всё же внешней стороны, форм церковной жизни, что Пётр Великий, при всём своём самовластии, не простирал своей руки на то, что составляет существо церковной жизни и за Церковью: во весь синодальный период сохранялось право и полная свобода веровать, молиться, творить добро и спасаться. Когда говорят о том, что Пётр Великий своей реформой совершенно расстроил церковную жизнь, то забывают, что и в предшествующий период (патриарший) в церковной жизни были свои нестроения, что так называемое выборное начало, приход, (не говоря уже о духовном просвещении) далеко не были на такой идеальной высоте, как некоторым кажется. Несправедливо, например, утверждение Мережковского, будто „раскол есть бессознательный бунт русского христианства – «крестьянства» против языческого и господского обмирщения России в петербургском периоде русской истории“²¹.

Раскол ведь появился, окреп и создал самых стойких своих защитников раньше Петра Великого.

Зависимость Церкви от государства может принимать разные виды, здесь могут быть уклонения в неправильную сторону, но эта зависимость никогда не в силах парализовать Церковь. Если вдуматься во все речи о порабощении Православной Церкви светской властью, то в большинстве их одна цель, то скрытая, то открыто выражаемая – это отделение Церкви от государства. „Свободная церковь в свободном государстве“ – объявление религии частным делом каждого – вот конечная цель, идеал многих; но ведь это только теория, полезная иным в данном случае, но в жизни неосуществимая. Тесная связь Церкви с государством происходит оттого, что всякий православный, в каждый данный момент, мыслится и является верующим и вместе гражданином, и как нельзя в каждом данном лице разделить гражданина и верующего, то так же и в целом народе. Замечательно, что даже те, кто настойчиво требует в России отделения Церкви от государства, радуются и приветствуют тех представителей Церкви, которые перебегают в их лагерь, начинают верить в их счастливую (проектируемую) государственность. Отчего Паозерские, Петровы, Гапоны так любы им? Отчего, далее, к Православной Церкви навязываются с предложениями, даже с требованиями, осудить в политической жизни одно, одобрить другое, сделать третье, зачем от неё требуют вмешательства в государственную жизнь, в политическую борьбу, зачем упрекают „в полном бессилии и безгласии в отношении вопросов общественных, экономических и правовых“?.. Очевидно, допускают возможность взаимодействия политического и религиозного начал, допускают служение (а следовательно, и зависимость) Церкви государству, но только в известном определённом-освободительном направлении. Обвинение Православной Церкви в подчинении и угодничестве светской власти всего чаще имеют своею целью обратить Церковь в служебное орудие освободительства. „Нашим освободителям нужна церковная реформа, конечно, не из радения о вере и Церкви Православной, а в расчётах и соображениях иного рода. В Западной Европе церковная реформация подготовила падение монархии и сыграла в её падении очень большую роль. За неё и хватаются, как за обходный путь после того, как непосредственный штурм Русского государства масонско-инородческой революцией потерпел неудачу. Потряся церковную власть, Западноевропейская реформация потрясла и монархический принцип, взбунтовав народный ум против всякого авторитета, поколебав престиж и уважение к власти вообще, лишив её ореола святости. С падением авторитета церкви и веры в Бога, естественно, колеблется и принцип державной власти, исходящей от Бога“²². Если внимательно относиться к тому, что совершается у нас на глазах, то нельзя не согласиться с приведённой мыслью автора. Что отделение Церкви от государства преследует не интересы православия, а чисто политические цели, этого не скрывают и некоторые более болтливые „ревнители православной Церкви“, трактующие о её параличном состоянии. Так, Милюков, с думской кафедры засвидетельствовавший параличное состояние Русской Церкви, там же высказался, что „смешение религиозного принципа с национальным и государственным является коренным препятствием для государственного обновления России, и что только создание вневероисповедного состояния осуществит индивидуальную свободу совести“. Но приведённую нами выше мысль А. Волынца необходимо расширить: в отделении Церкви от государства есть и другая цель: ослабление и самой Церкви, ибо для многих она не менее ненавистна, как и монархия.

Второй причиной паралича Русской православной Церкви является будто бы одностороннее понимание ею христианского идеала, как индивидуально аскетического, „через что полножизненная правда евангельского христианства превратилась у нас в урезанную полуправду какого-то фальсифицированного христианства“. Здесь упрёком православию ставится то, что составляет самую его душу, величайшее его преимущество, как религии духа, поставившей во главу угла совершенство личности, высшим идеалом коего является всесовершенный Отец Небесный. Православие вовсе не отрицает „коллективной общественной организации верующих“ и не трактовало её, как нечто её недостойное, ибо и сама Церковь является общественной организацией взаимно спасающихся людей, но вместе с тем православие всегда утверждало, что христианин должен прежде всего искать Царствия Божия и правды Его; в духовной личности человека, в её совершенстве, в доброй непорочной совести (1Пет.3:16) оно видело творческую силу и залог не только индивидуального спасения, но и правильной здоровой общественности, общественного блага, и было в этом случае мудрым зодчим, устраивающим прочный фундамент прежде здания, так как совершенный Божий человек – на всякое дело благое уготован, так как люди, достигшие индивидуально-аскетического совершенства, оказывали огромное облагораживающее влияние и на общественную жизнь, создавали народные движения, были светом для мира, солью земли. Упрёк в односторонности православного идеала, направляющего мысль человека прежде всего к небесному, вечному, объясняется господствующим в жизни материалистическим направлением. Вера только в одни внешние формы жизни, как залог общего счастья – эта величайшая ложь нашего времени, ведёт к тому, что в разговорах о благоустроении общества, об общем счастье, совершенно забывают первое для этого условие – необходимость устроить, по заветам Христа, личную жизнь человека, и Церкви, которая призывает к этому, делают упрёк в односторонности её идеала. Не так смотрят на это люди, которые, хотя и признают несовершенства в нашем церковном устроении и жаждут его обновления, но в то же время чувствуют правду православия, его животворящую силу, сохранили в душе веру в Церковь, понимание её духа. Вот что пишет один из искренних ревнителей православной Церкви: „Как ни важно правильное устройство церкви во внешних её формах, тем не менее было бы гибельной ошибкой забывать, что оно важно не само по себе, не как известная конституция, а лишь по тем дарам святости, которые мы в себе при этом возращаем. Можно иметь совершенно правильное устройство внешних форм и всё-таки создать не Церковь Божию, а мерзость запустения на месте святе, если мы забудем необходимое содержание христианской жизни, которое всё заключается в святости, в стяжании даров духовных. Правильное устройство Церкви нужно только для того, чтобы взаимным содействием освящать друг друга теми дарами, которые каждому посылает Господь. Если мы имеем этот дух, эту святость, то и при внешне неправильном устройстве – создаём Тело Христово. Если не думаем об этих дарах святости, то будем созидать не Тело Христово, а просто какую-то республику, при том же очень плохую“²³.

Мы далеки от мысли представлять жизнь современной Русской православной Церкви в идеальном свете, чужой несовершенству, не требующей никаких исправлений. Что здесь многое требует усовершенствования, сознают все православные люди, сознаёт правящая Церковь – иерархия, принимающая меры к исправлению этих несовершенств. Но глубоко прискорбны и оскорбительны для всякого православного христианина эти крикливые и глубоко несправедливые утверждения о том, что Русская Церковь в параличе, что она не способна, не в силах выполнять ныне своих высоких задач. В обращении со святыми словами и понятиями необходима осторожность, уважение к ним, если они действительно дороги для нас; и как многие „врачи“, объявляющие крикливо о параличе нашей Церкви, напоминают нам тех детей, которые, пользуясь добротою, любовью и доверием отца, объявляют его одержимым тяжким неизлечимым недугом с тем, чтобы скорее забрать в свои руки и расточить отцовское достояние по своей воле.

Священник В. Пестряков

(Непосредственное впечатление).

О серии картин В. Д. Поленова „Из жизни Христа“ так много говорили и писали, что популярность этих картин выросла до необычайных размеров. Естественно поэтому, что желание видеть много нашумевшее произведение могло зародиться даже в душе, не особенно отзывчивой на впечатления художественного характера. Нам лично крупное произведение маститого художника на религиозную тему представлялось прямо событием, мимо которого пройти, казалось, было совершенно невозможно. Когда стало известно, что картины Поленова „Из жизни Христа“ появились на Казанской выставке „Современного русского искусства“, мы решили во что бы то ни стало посетить эту выставку. Обстоятельства сложились для нас довольно благоприятно, и во второй половине июля мы отправились в Казань. Думаем, что на основании сказанного читатель поймёт то чувство почти благоговейного трепета, с каким мы подходили к огромному и красивому зданию Казанской художественной школы, где поместилась художественная выставка „Современного русского искусства“. Нам предстояло увидеть преломление в художническом сознании талантливого мастера не одного какого-либо момента из сверхчеловеческой, Божественной жизни, – нам предлагалось художественное определение всей Христовой жизни от пленительного в своей простоте её начала и до трагического, великого её конца. Нам было известно, что художник выполнению своей грандиозной задачи посвятил огромную сумму труда, внимания, изучения, времени, средств. По названию же серии картин, данному ей самим художником, можно было думать, что он имеет дать художнически-наглядное представление не о жизни Иисуса, сына плотника, как это в наше время склонны делать многие художники и учёные, а о жизни Сына Божия, Богочеловека, Христа. На Казанской выставке „Современного искусства“ кроме картин Поленова было представлено много других – картин передвижников, союза русских художников, весенней академической выставки и т. дал. Минуя все эти отделы выставки, мы прежде всего направились в зал, где были размещены картины Поленова. И – должны сознаться – увы! первое впечатление от прославленных картин было у нас впечатлением самого горького разочарования. Вместо того мягкого, но сильного света, вместо того высокого благородства и неземного величия, вместо той ласкающей и живительной теплоты, какими, казалось нам, должны бы были дышать картины из жизни Богочеловека Христа, мы увидели нечто такое серое и будничное, что мы видим каждый день вокруг себя в своей собственной „человеческой, только человеческой“ жизни. Такая особенность нашего впечатления, как оказалось потом, объяснялась тем, что художник в своём творчестве вовсе и не задавался целью воспроизвести жизнь Христа, как Богочеловека. Он не хотел даже рисовать Его, как личность, как характер, как активное творческое начало. Оказалось, что в картинах г. Поленова центральное место занял не Христос, не Его Божественный Лик, а та обстановка, что Его окружала в Его деятельности – эти дивные палестинские пейзажи, эта ослепительная яркость восточного солнца, эта чарующая гладь голубых озёр, эти резкие и строгие очертания гор, особенности древне-еврейского быта и под. Обстановка деятельности Христа, фон, на котором вырисовывается Его личность, – вот что занимало художника в его грандиозной работе, а потому-то картины, способные, быть может, занять исключительное место в ряду других пейзажей и жанров, оставляют сравнительно слабое впечатление, будучи выставлены под самостоятельным названием „Из жизни Христа“. В этих картинах нет не только Христовой Богочеловеческой жизни, но нет жизни и просто человеческой: в них живёт только природа и живёт быт, одушевлённые умной и смелой кистью опытного и вдумчивого мастера. Это особенно ярко заметно на таких картинах, как, напр., „Другие суда“, „Повели к правителю“ и под. Здесь внешняя рамка деятельности Иисуса Христа выступает вперёд так упорно и резко, что за нею не видно... решительно ничего. На первой картине мы видим лишь великолепно исполненный пейзаж моря, на второй же – лишь панораму города при красивом вечернем освещении. На этой последней картине „Повели к правителю“ не видно не только Иисуса, но не видно просто никого. Немногие фигуры людей занимают здесь место, гораздо меньше, чем третьестепенное. На задний план отступает фигура Иисуса Христа и всех вообще людей и в большинстве других картин Поленова. Таковы, напр., „Стали искать“, „Поселился в Капернауме Приморском“, „В Кане Галилейской“, „По засеянным полям“, „Прибыл в Свой город“, „Наставление ученикам“, „Повели на распятие“, „Вошли на Голгофу“, „Часто собирались у Гефсимании“, „Вошли на Голгофу“, „Стерегли“ и под. Везде в этих картинах прежде всего привлекает внимание фон, обстановка, подробности, аксессуарная сторона дела. Самая же сущность известной темы художником не только не решается, но даже и не затрагивается: он прямо обходит её. Заметно это даже на таких картинах, где художник подходит к моментам, в которых Христос больше всего должен бы вступать, как исключительная и единственная в мировой истории Личность, как Божий Сын, как Богочеловек. Это – „Возвратился в Галилею в силе духа“, „Он учил“, „Привели детей“, „У Марфы и Марии“, „Кто из вас без греха?“ „Тайная вечеря“, „Прискорбна душа моя“, „Повинен смерти“, „Предал дух“ и др.

К сожалению, и здесь очень часто в г. Поленове художник пейзажист и жанрист побеждает художника мыслителя и психолога, стоящего лицом к лицу пред Тем, Кто есть единая Истина, и созерцающего единственную в мире драму. В первой из названных картин личность Иисуса, запечатлённая – действительно – силою и вместе кротостью великого духа, высоко-вдохновенная и нечеловечески гармоническая, почти теряется на фоне роскошной картины палестинской природы. На картине „Он учил“ совсем не видно Того Иисуса, Который говорил, как власть имеющий, и Который Своим учением увлекал за Собою множество народа. Здесь Иисуса окружает только незначительная горсточка людей, как бы случайно забредших в высокие и пустынные горы. Эта же излишняя и противоречащая истории простота заметна и на картине „Принесли детей“. На основании того, что апостолы, не желая утруждать Учителя, не хотели пускать к Нему детей, можно думать, что этих детей было больше тех 2–3 малюток, что видны на картине Поленова. Христа, как полнейшего обладателя и носителя Божественной мудрости, мы видим на картинах „У Марфы и Марии“ и „Кто из вас без греха?“ Однако и в данном случае ясно, что художник большее внимание обратил не на то, чтобы наилучшим образом одухотворить Христов Божественный Лик, а на то, чтобы вернее и красивее передать бытовые картины древнееврейской жизни – на первой картине семейной, домашней, на второй – уличной, массовой, народной. В картинах же „Тайная вечеря“, „Прискорбная душа Моя“, „Повинен смерти“ и „Предал дух“ наибольший интерес художника сосредоточен на том, чтобы правдивее и ярче показать то эффекты освещения, как в картинах „Тайная вечеря“ и „Повинен смерти“, где томный свет луны причудливо борется с красными бликами комнатных лампад, то ночной мрак и ночную мёртвую и пугающую неподвижность, как на картинах „Прискорбная душа Моя“, где Гефсиманский сад изображён погружённым в ночную темноту и как бы застывшим в ней, и – „Предал дух“, где на фоне ночного неба чётко и мрачно выступают чёрные и неподвижные силуэты деревьев, словно таящие в себе великую и грозную тайну. Определённее, чем на других картинах, Христос представлен в этюдах: „Нашли в храме посреди учителей“, „Был в пустыне“, „Мария Магдалина“, „Самарянка“, „Удалился в пустынное место“… Здесь уже видим Божественный характер, здесь видим сверхчеловеческую деятельность нечеловеческого духа, здесь видим проявления вечной, абсолютной жизни. В названных картинах Христос выступает перед нами, уже как великий Сердцевед, великий Подвигоположник и Страдалец за человека и за человеческий грех. Здесь перед нами Божественный Спаситель, хотя и носящий смиренный зрак человеческий, зрак рабий. В простоте и смирении здесь, однако, воочию открывается небесное и святое. При обозрении этих картин незаметно для нас первое впечатление от произведения г. Поленова рассеивалось, уступая место высокому и спокойному эстетическому наслаждению. Сила же обаятельности Христова учения и Христова образа, сила действенности Его на человеческую душу художественно воспроизведена на картинах Поленова: „Иуда раскаялся“, „Сотник“, „На рассвете пришла Мария“, „Стояла у гроба“. На этих картинах уже совсем отдыхает и успокаивается наша душа, находя в них Того Христа, Который всем ищущим Его давал покой, отраду и утешение. На лице Иуды изображён не только ужас отчаяния христопродавца, но и безысходность его состояния: на картине Поленова изображён тот моральный тупик, который неминуемо ведёт к виселице. На лице сотника мы ясно читаем психологию человека, в душе которого начался болезненный, но спасительный переворот. Необычайная кротость, изумительное терпение и беспримерность всепрощения только что Распятого буквально растопили сердце сотника, сурового и твёрдого, как металл его оружия, и на его лице, как и в его душе, загорается что-то новое, небывалое, мягкое, женственное и радостное: язычник перерождается в христианина, распинатель преобразуется в сораспинаемого. Очаровательна по своей трогательности картина, изображающая Марию Магдалину у гроба Спасителя. Бессильная побороть свою скорбь, свою неизмеримую сердечную тугу и душевную тоску по Распятом, по Праведном Равви, она, одинокая, смиренная, робкая и молчаливая, идёт к Его гробу и становится у гигантского дерева, оберегающего вход в пещеру. Он вот здесь... совсем близко… Он… Единый, святой, великий, Божественный… Мертвый, но бесконечно дорогой, любимый, сладостный. Так близко… И ощущение этой близости успокаивает. Но продолжает тяготить горечь потери. Однако, смутная надежда на что-то опять как будто умиротворяет душу. Всё это переплетение различных переживаний живо представлено для нас на картине Поленова в образе Марии, одиноко стоящей у гроба в предрассветной тьме иосифовского сада. Но уже полный и высокий художнический восторг испытали мы при виде последней картины в серии Поленова – „Возвестила плачущим“.

– Нет больше смерти! Он воскрес! Я Его видела! Я Ему поклонилась. Радуйтеся!

Этот бурный крик обрадованной, сияющей от счастья женщины ярко передан на картине Поленова. Именно так: на картине передан крик. Он становится нам почти слышен, едва мы вглядываемся в экстатически блестящие глаза равноапостольной мироносицы. Слышащие этот крик другие женщины ещё не верят, ещё сомневаются, подобно ученикам Крестителя на знаменитой картине Иванова; они ещё как бы не в состоянии опомниться от тяжёлого и жуткого кошмара. Но глаза Марии, их неподдельная радость, их зажигательный блеск ясно говорят, что женщины поверят, что они убедятся, что вот-вот и их поблёкшие от слёз глаза загорятся жизнью и веселием, и они всецело разделят радость Марии и вместе с нею пойдут навстречу Воскресшему туда… в Галилею…

Очень жаль, конечно, что В. Д. Поленов в большинстве картин „Из жизни Христа“ не дал нам образа Иисуса, как Спасителя мира. Но у нас нет никаких оснований думать, что он сделал это умышленно или тенденциозно. Мы могли бы обвинять художника лишь в том, что он сузил свою задачу, отказавшись от изображения Христа, как Богочеловека. Но ведь в этом случае художник мог руководиться своими особыми мотивами, может быть, чисто технического и вовсе не религиозного характера. В праве ли мы поэтому обвинять его? Конечно, нет. Что же касается последних картин г. Поленова, то вольный или невольный тон их вполне говорит за то, что Христос, как Спаситель, понятен и близок сердцу художника, что христианские религиозные настроения не чужды чуткой художнической душе, что сладостный Лик Богочеловека её могуче к Себе влечёт и глубоко её волнует. В изображении Христа и Христовой жизни г. Поленов сделал то, что мог. Выявление же в искусстве всего Божественного могущества Христа, всего необъятного величия Его духа – это может быть доступно лишь исключительному художническому гению, какого пока у нас ещё нет.

П. Колосов

В среднем отделении, по Уставу 1814 года, главным предметом должна была быть философия, почему это отделение называлось у семинаристов философиею, как низшее, по главному предмету – словесностью, а высшее – богословием. Но во время моего обучения в семинарии, после протасовской реформы значительно сокращено было преподавание философии, хотя прежнее название философии за средним отделением осталось. Из философских наук мы изучали только логику и психологию, и обе эти науки мы должны были проходить в первый год философского курса, или курса среднего отделения; логику до Рождества, а психологию после Рождества до вакации. А на второй год, вместо философии, нам преподавали патристику или учение об отцах Церкви и их творениях. Логику изучали мы по руководству Новицкого; а по психологии выдавались нам записки, в основании которых стояла, кажется, психология Кедрова, написанная ораторским широковещательным стилем, с нравственными выводами и наставлениями. Ректор на экзамене, выслушавши ответы учеников по психологии, державшихся этого широковещательного руководства, в заключение экзамена сказал: ваша психология – настоящая проповедь. Этим он отметил мало научный характер, а некоторым из моих товарищей показалось, что ректор похвалил нашу психологию.

Патристику, на преподавание которой назначался весь второй год курса среднего отделения, мы изучали по запискам, выдаваемым наставником. Записки были очень обширны. В них сообщались подробные биографические сведения об отцах Церкви и их сочинениях, с указанием содержания важнейших из них. Наша патристика знакомила нас со всеми видными представителями отечественной литературы первых девяти веков, начиная с Климента Римского и Игнатия Богоносца и кончая Козьмою Маюмским и Иоанном Дамаскиным. В качестве добавления к обозрению отцов Церкви древнего периода сообщались сведения из отечественных писателей о святом Димитрии Ростовском.

Логика, психология и патристика в среднем отделении были главными предметами. По ним давались сочинения, и успехи по ним и составляемые на основании этих успехов списки наставников имели решающее значение при оценке достоинства учеников и составлении общего разрядного списка. Поэтому этими предметами занимались очень усердно, и уроки по ним готовили исправно. Особенно трудным для изучения предметом считалась логика, которую прежде всего изучали перешедшие из словесности ученики. Первый пункт в ней – законы мышления – изложен был не совсем вразумительно, по крайней мере для многих, только приступающих к трудной науке философии. Напуганные этим первым пунктом, слабосильные ученики уже потом со страхом относились и ко всем дальнейшим отделам науки и не могли надлежащим образом овладеть тем научным материалом, какой она предлагала. Один мой товарищ (который по малоуспешности уволен был из семинарии) корпел над логикою, до переутомления старался учить уроки по ней, но после, когда кончились уроки по логике, он чистосердечно признавался, что он не понимает, что это за наука, и ничего не помнит из её содержания.

Наставниками по этим главным предметам среднего отделения семинарии были у меня сначала Михаил Васильевич Тихонравов, а потом, когда Михаил Васильевич Тихонравов перешёл в первое высшее отделение для преподавания богословских предметов в качестве помощника ректора, Дмитрий Фёдорович Доброхотов.

Михаил Васильевич Тихонравов был человек весьма талантливый, высокого религиозного настроения, и, как наставник, весьма усердный, всею душою преданный своему делу. По семинарии он был товарищем Дмитрия Васильевича Поспехова, бывшего профессором философии в Киевской духовной академии. В своё время оба эти, одинаково талантливые, юноши считались славою и украшением своего курса. Михаил Васильевич Тихонравов кончил курс в Московской академии в 1846 году со степенью магистра богословия, и его курсовое сочинение „О христианском мученичестве“ было отмечено конференциею академии, как одно из самых выдающихся по своему достоинству сочинений, и было удостоено печати, что в то время было редкостью. Ему не удалось, как его товарищу по семинарии Поспехову, занять кафедру в Академии. Но если бы такая ему была предоставлена, он, несомненно, с честью поддержал бы достоинство своей кафедры, и явился бы профессором, могу сказать, незаурядным.

Будучи человеком высокого религиозного настроения, М. В. Тихонравов, много занят был вопросом о том, какой род жизни избрать себе. У него была серьёзная мысль о принятии монашества. Не решаясь быстро привести её в исполнение, он нарочито ездил в Сергиеву Лавру, чтобы посоветоваться с уважаемыми им опытными людьми, подобно ему исполненными религиозного духа, как лучше ему поступить, избрать ли монашество, или семейную жизнь. Об этой цели его поездки в Лавру тогда открыто говорили в семинарии, и ждали, что скоро, после возвращения из Сергиева Посада, он сделается монахом. Но этого не последовало. Долго занимавшего его вопроса об избрании рода жизни он так и не успел решить. Господь Сам указал ему иной блаженный путь, – путь к преждевременному вечному успокоению. Он скоропостижно скончался на четвёртом году своей службы. С ним случился припадок болезни, похожий на холеру, когда он был в бане семинарской больницы. Но из бани он уже не возвращался на свою квартиру, а перенесён был в больницу, где чрез несколько часов и скончался. Это было 1 июля 1850 года.

Внимательный ко всем своим ученикам, он меня (вспоминаю об этом с глубокою благодарностью) взыскал своим особенным расположением. Я часто бывал в его квартире, квартире секретаря Правления семинарии, которая находилась в архиерейском монастыре, – бывал потому, что он пригласил меня быть руководителем при занятиях его брата, учившегося в духовном училище. Раз даже на Масленицу он предложил мне отправиться с ним к его отцу в село Лемешки, отстоящее от Владимира в тринадцати вёрстах, и в трёх вёрстах от Боголюбова.

Преподавал нам в среднем отделении Михаил Васильевич Тихонравов логику, преподавал с возможною вразумительностью, и не его вина, если находились тупицы, которые затруднялись понимать простые логические формулы. Но эта сухая наука была как бы не по душе его. Негде было разойтись ему, при изъяснении логических законов. Из сухой области логики мысль его стремилась в другую область с более сочною почвою и искала широких вопросов философского или религиозного характера. И нужно было оказаться малейшему поводу, чтобы он оставил толкование скучных логических формул и пустился в разъяснение более глубоких и широких научно-жизненных вопросов. Так, например, в трактате о силлогизме для уяснения его приведено выражение: все люди смертны. Кай человек. Следовательно, и Кай смертен. Это, случайно встреченное в учебнике, выражение дало повод нашему профессору сделать отступление от изъяснения рядовых параграфов учебника и начать иную лекцию о предмете, очевидно его глубоко занимавшем. По поводу приведённого выражения он начал говорить о смерти и нашем бессмертии, и говорил горячо, с одушевлением, от сердца. Речь его текла неудержимым потоком, и длилась долго. Мы с большим удовольствием слушали такую, импровизованную речь, выходящую из ряда обычных уроков, и она производила на нас сильное впечатление. Мы не заявляли ему, но желали, чтобы он чаще делал подобные отступления от сухих логических уроков в область вопросов, глубоко интересовавших его религиозно-философскую мысль. И он угадывал это наше желание, а мы не раз слышали от него горячие одушевлённые речи о предметах, не входящих в программу логики, но имеющих большое жизненное значение и занимавших христиански настроенную мысль.

К чести Михаила Васильевича Тихонравова, нужно сказать, что он как-то хорошо умел узнавать своих учеников и оценивать их дарования. Внимательно прочитывая их сочинения, он замечал проблески недюжинных дарований у таких лиц, которые считались самыми заурядными или даже слабыми. Благодаря его проницательности выдвигались им наверх такие ученики, которые числились в разряде самых посредственных учеников, и оценка его оказывалась всегда верною. Раз поднятые им из низов списка уже потом твёрдо удерживали своё высокое место. Так им замечен был, как особенно даровитый, Александр Михайлович Воскресенский. В низшем отделении семинарии он стоял в списках во втором десятке; – такое же место занимал он сначала и в списках среднего отделения. Но Михаил Васильевич сразу поставил его на второе место, и это место за ним утвердилось, его удержал он и в высшем отделении. Выдвинутый Михаилом Васильевичем, как даровитый ученик, А.М. Воскресенский через год богословского курса послан был в Киевскую академию, и здесь был профессором академии. Если бы Михаил Васильевич не заметил и не выдвинул его, он, вероятно, кончил бы курс неважным студентом и не видел бы академии.

Для религиозно-настроенного М.В. Тихонравова из наук, порученных главному наставнику среднего отделения семинарии, нравилась более всего патрология. „Не по мне эта наука“, говорил он мне, преподавая нам логику, и не особенно нравилась ему и психология. „Другое дело (говорил он) патрология. В этой науке я сытости не находил“. Но мне не пришлось слушать от него уроки по этой науке, в которой он сытости не находил. В первый же год моего пребывания в среднем отделении, по представлению ректора Евфимия, переведён он был в первое высшее отделение семинарии помощником ректора по преподаванию богословских наук. Здесь для него открылась родная, близкая ему, сфера, и он с увлечением предавался занятиям богословскими предметами, и с увлечением читал свои уроки, нравившиеся его слушателям. Мы, его ученики по второму среднему отделению, желали попасть в его отделение, по переходе на богословский класс. Но он скончался пред самою вакациею в тот год, когда мы оканчивали философский курс, и мы таким образом лишены были удовольствия слушать его увлекательные уроки по богословию.

Преемником М.В. Тихонравова, по преподаванию главных предметов среднего отделения, был Димитрий Фёдорович Доброхотов, окончивший курс в Московской Академии со степенью магистра в 1848 году. Все признавали его ум и дарования; все признавали его, как М.В. Тихонравова, весьма желательным человеком. Но у него не было такого усердия к педагогическому делу, как у его предшественника. В Истории Владимирской семинарии²⁵ сказано, что он читал свои предметы красноречиво и увлекательно. Как бывший ученик его, не могу подтвердить этого приговора. Как умный и даровитый человек, он, конечно, мог бы прекрасно выполнять своё дело. Но он мало прилагал стараний к тому, к урокам никогда не готовился и скуп был на разъяснения уроков в классе. Мы слышали от него замечания, и замечания всегда дельные; но они вырывались у него как-то случайно. С первого появления его в семинарии у нас ходил слух, что он хочет поступить на гражданскую службу в какое-то министерство, и имеет сильных покровителей, которые обещают ему блестящую карьеру. Этим мы объясняли то, что он не относится к своему делу с таким горячим усердием, с каким относятся другие новички-наставники. Он действительно скоро вышел из семинарии, прослужив в ней около двух лет, и определён был на гражданскую службу чиновником особых поручений при Главноуправляющем путями сообщения и публичными зданиями. При его талантливости можно было ожидать, что он быстро пойдёт вверх по бюрократической чиновничьей лестнице. Но недолго пришлось служить ему: он скоро скончался по оставлении службы в семинарии.

Тяготился он чтением ученических сочинений и не любил, чтобы подавали ему большие сочинения. Раз или два я подавал сочинение, писанное на данную или философскую тему, в пять листов. Приняв это сочинение, он, не пересмотрев и не перелистывав его, отдал мне его тотчас же назад, приказал мне всё тут написанное, сокращённо изложить на полулисте. После, в виде извинения, он говорил мне, что он потому не терпит больших сочинений, что, когда подавались они ему, в них всегда находилось много лишнего, а это служило к умалению достоинства сочинения. Нужно писать кратко; вредно расплываться в многоглаголании. Между тем его собственные сочинения, писанные в Академии, попадавшие на руки семинаристов, были очень обширны. На этот раз могла иметь приложение латинская пословица: Quod licet Jovi, non licet bovi.

Очень красивый собой, всегда чисто одетый, с изящными манерами, Дм. Ф. Доброхотов очень нравился светскому обществу и имел большой успех в нём. В праздничные, отпускные и вакациальные дни он обыкновенно отправлялся в Москву: говорили, что он принят в аристократическом семействе, которое побуждает его переменить семинарскую службу на новую – гражданскую, и обещает ему в этом своё содействие.

К ученикам он относился в высшей степени деликатно, никогда не позволял себе никакого резкого обидного слова, хотя иной раз бестактность того или другого ученика могла вызвать его на строгий выговор. В классе он допускал иногда фамильярные беседы с учениками, не нарушая притом приличного авторитетного тона наставника. Мы ценили его благородный характер и уважали его.

Проф. Василий Пятницкий

(Продолжение следует).

Манифест 17 апреля 1905 года о свободе вероисповедания полагает начало новой эры в истории нашей внутренней миссии. Вероисповедный закон служит как бы гранью между прошедшим вообще в истории Русской Церкви и настоящим, потому что с этого времени Русская Церковь, бывшая раньше под опекою гражданской власти, предоставляется самой себе в деле миссионерском, т. е. в деле охранения и усовершенствования своих чад в истинах веры и благочестия; а раскол и сектантство получили возможность устроять свою церковную жизнь на новых началах религиозной свободы, воспользовавшись при этом благоприятными условиями для борьбы с православием, – теми условиями, которые создались законом 17 октября 1906 года об устройстве церковных общин. Отсюда вся постановка нашей внутренней миссии должна совершенно измениться, миссия должна быть поставлена на новых правовых и бытовых началах.

В миссионерском отношении вероисповедный закон важен потому, что он характеризует переживаемую нами эпоху. Начало же этой эпохи надо полагать несколько раньше. В русском передовом обществе с конца прошлого столетия постепенно зрела мысль, что репрессивные меры в деле миссионерском не дают благих результатов, что раскол и сектантство пробивают себе к русскому народу дорогу уже не окольную, а прямую, что ограничительные законы против того и другого и правительственное содействие Церкви в борьбе с религиозными заблуждениями – меры паллиативные и временные, терпимые лишь дотоле, пока само христианское общество, проникшись евангельскими истинами, не сознает себя способным ограждаться от внешних врагов собственными силами. Одновременно росло также сознание, что расколо-сектантство есть религиозное заблуждение на пути к исканию истины тех людей, которые не знают православной веры, что это болезнь духовная, и излечить её можно не временными мерами, предпринимаемыми специальными миссионерами и миссионерскими учреждениями, а более радикальными, при помощи систематического усвоения верующими евангельских истин и применения их на практике.

Не так давно, ещё на нашей памяти православные пастыри терпели от волостных писарей и мировых посредников стеснения в праве трудиться на пользу народного образования ввиду того, что духовенство якобы распространяет суеверие. Нередко оно совсем устранялось от просветительной деятельности среди народа. Тем временем лютеранские пасторы свободно прилагали своё усердие к просвещению русских. Трудами их и насаждена штунда среди простого народа.

Ф. М. Достоевский так описывает распространение у нас штунды. „Секта распространяется в Херсонской губ. пастором с фанатической быстротой, переходит и в другие губернии. Сектанты изменили образ жизни, не пьянствуют. Новообращённые так рассуждают: «У них, т. е. у штундистов, потому хорошо и потому они так честно и благообразно живут, что нет постов…»“ „Логика, – говорит Достоевский, – мизерная, но какой-то есть смысл, особенно если смотреть на пост, как на один лишь обряд. Да откуда бедный человек мог бы узнать спасительную, глубокую цель поста? Да он и всю свою веру знает, как один лишь обряд. Значит, против обряда и протестует.

Но почему он так вдруг стал протестовать? Где причина, его подвинувшая? – Причина общая та, что воссиял ему свет новой жизни с 19 февраля… Главное, – правды захотелось, правды во что бы то ни стало, даже жертвуя всем, что было до сих пор ему свято. Потому что никаким развратом, никаким давлением и уничтожением не истребить, не искоренить в сердце народа нашего жажду правды… В этом явлении может заключаться как бы нечто пророческое… Ну, что, если нечто подобное развернётся по всей Руси? Что если весь народ вдруг скажет себе, разглядев свою нищету: не хочу безобразия, не хочу пить вина, а хочу правды и страха Божия? Что возжаждет он правды, в том, конечно, явление отрадное. А между тем вместо правды может выйти чрезвычайная ложь, как у штундистов.

Ну, какой же, в самом деле, наш народ протестант и какой он немец? И к чему ему учиться по-немецки, чтобы петь псалмы? И не заключается ли всё, чего он ищет, – в православии? Не в нём ли одном и правда и спасение народа русского, а в будущих веках и всего человечества?.. Да, но покамест это сбудется, пастор-то вот встал пораньше, с первыми птицами, да и пришёл к народу, чтобы сказать ему правду – православную правду. Но народ наш пошёл за пастором, а не за православием, – не из благодарности только, а за то, что от него первую правду увидел. Ну, и вышло, что «у него хорошо потому, что постов нет». «А что же наши священники? Что об них слышно?» – А наши священники тоже, говорят, просыпаются. – Духовное наше сословие, говорят, давно уже начало обнаруживать признаки жизни. С умилением читаем мы назидания владыке по церквам своим о проповедничестве и благообразном житии. Наши пастыри решительно принимаются за сочинение проповедей и готовятся произнести их. Поспеют ли только вовремя? Поспеют ли проснуться с первыми птицами? Пастор-то всё-таки птица иная, залётная, и гарантирован иначе. Да и служба совсем другая, начальство и пр…“ (Т. IX, стр. 237–241).

Мы привели эту цитату, потому что здесь изображается сектантская деятельность наших дней; только оно успело уже осложниться: ныне не пасторы только проповедуют русским о правде Божией, а все покорные слуги их, им же имя „легион“. В то время, как пастырей Церкви не допускали учить своих чад, и чада находились под гражданскою опекою, являлись враги и сеяли на нашем невозделанном поле семя полными горстями. Времени утеряно много, и теперь потребно большое напряжение всех сил, какие только можно призвать к миссии, чтобы назначение её можно было выполнить.

Переживаемое нами время, характеризуется быстрым культурным движением во всех жизненных проявлениях; захватило оно и религиозную жизнь. Параллельно с этим поднимается протест против настоящих форм церковной жизни и несовершенств христианского общества. У одних этот протест проявляется в добрых начинаниях, на началах любви, в роде учреждения „Крестовоздвиженского Трудового Братства“ Н. Н. Неплюева; у других он выражается полным равнодушием к существующему укладу церковной жизни, как у интеллигентов; у третьих – в усиленной пропаганде вероучения „евангелических христиан“, т. е. штундистов. Общий характер всех этих протестов – немецкая тенденция и полное непонимание православия. Протест „евангелических христиан“ обнимает самый широкий круг людей и принимает в последние дни обострённое, боевое положение по отношению к православию. Штундисты составляют ныне сплочённую, организованную массу. На почве закона они устраивают всероссийские съезды в разных местах. Составляются проекты „уставов союза евангелических христиан“, как, напр., в Харькове. Задачею союза здесь служат – учреждение школ, издание книг и брошюр, духовно-нравственных газет, чтение докладов, рефератов, взаимные дружеские увещания, нравственная и материальная поддержка, учреждение больниц, сберегательных касс, мастерских, магазинов, столовых и особенно развитие благотворительной деятельности, как лучшего рычага успешной пропаганды.

Эти проекты не остаются на бумаге, они систематически осуществляются на практике. Как свидетельствуют специальные миссионеры и как сами мы видим всюду, штундисты сплотили целые кадры миссионеров, завели певческие хоры, школы, молитвенные дома, создали большую сектантскую литературу, научную и простонародную и т. д. Сектантские брошюры и листы разносятся иногда нищими; штундисты придумали особого рода календари с картиною пастыря, спасающего овцу, с подписью „семейный друг“; на оборотной стороне ежедневного листка отпечатаны выдержки из Св. Писания с тенденциозными объяснениями. Особенное внимание обращено штундистами на „певческие собрания“, на которых разучиваются „псалмы“ и „духовные стихотворения“, употребляющиеся на молитвенных собраниях и в домашнем быту. Организованы также разъездные хоры, которые сопровождают штундистских миссионеров и своим стройным пением сильно влияют на чувства верующих.

Такое же оживление обнаруживается и у старообрядцев. Оказательство раскола всюду свободное, совершаются крестные ходы, собираются съезды. Деятельность раскола несколько иного характера. Она выражается по преимуществу в публичных собеседованиях. Старообрядцы привлекают верующих стойкостью своих убеждений и соответствующею практическою жизнью, зажиточностью, трудолюбием и патриархальностью семейного быта.

Проповедь вожаков штундистских имеет большое влияние на верующих. Прежде всего надо отметить то обстоятельство, что проповедники умеют подойти к душевному настроению простого, невежественного человека и вызвать интерес к слушанию проповеди. Они созывают жаждущих Слова Божия в просторные аудитории, как в Харькове и Одессе, на главных улицах; кроме того, сами заходят в семейные дома, в мастерские, пекарни, в столовые и пр. и читают Слово Божие со своими комментариями. Особенно стараются появляться, на постоянное или временное жительство, в глухих местах, помещичьих имениях, где нет ни храма, ни школы. Проповеди сектантов, как имели случай мы сами лично убедиться, обнаруживают духовную скудость и невежество их, но для невежественных слушателей эти недостатки незаметны. Напротив, проповедники имеют успех, потому что и язык, и примитивная мораль проповеди вполне доступны простому человеку; с текста они прямо переходят к простой морали, бьют на сердце верующих, касаются самого больного места в жизни христиан православных: пьянства, сквернословия и пр.; в догматические толкования они не входят, потому что не в состоянии этого делать, да и слушатели к тому не способны. Это живая и, большею частью, импровизированная проповедь привлекает слушателей; почему рабочие в те часы, когда совершается Божественная Литургия, и посещают штундистские собрания. После прослушания ряда проповедей слушатели делаются последователями секты. На вопрос приходского священника, зачем ходят в собрания, – простодушные отвечают: „там ничего дурного не говорят“.

С особенною интенсивностью проповедническая деятельность расколо-сектантских вожаков проявляется в последние 2–3 года; она проявлялась и раньше, но не была она так заметна и совершалась втайне, теперь же открыто, дерзновенно, на почве закона, с явным ущербом для православия и с поруганием над ним. Миссионер Айвазов в отчёте своём по Харьковской епархии („Миссионерское Обозр.“, сент. 1907) приводит слова одного священника С. А. о пропаганде сектантской: „Под влиянием пропаганды хлыстов и штундистов, – говорит этот священник, – в слободе К. среди православного населения в приходе развит крайний индифферентизм к церкви. Как на факт, характеризующий отношение православных к богослужению, должен указать на то, что в праздник Преображения Господня в храме было не более 70 душ. Глумления, насмешки и издевательства над причтом сделались самым обычным явлением в приходе“. Это не единичное явление и составляет характерную черту последователей расколо-сектантства, как людей невежественных.

Общая оживлённая деятельность расколо-сектантства и составляет ту особенность нашего времени, которая ставит нашей внутренней миссии особенные исключительные задачи.

Кроме проповеди, оживление обнаруживается в богослужебной практике и вообще в практической жизни расколо-сектантства. Миссионеры говорят (Айвазов), что большинство совращений православных в штунду произошло именно благодаря штундовым общественным богомолениям. Это верно особенно относительно тех захолустных мест, где нет ни храма, ни школы. Здесь православные идут в воскресные дни на сектантские богомоления от скуки. Сектантское богомоление производит впечатление на них стройностью общего пения, удобопонятностью его содержания и строгою дисциплиною; верующим приятно принимать активное участие в хоровом пении; в увлечении этой стороной они не замечают бессмысленных действий, в роде верчений и пр., незаметно для себя делаются последователями секты. А когда это совершится, – сектантская дисциплина делает их точными исполнителями всего вероучения и пропагандистами его. Штундовые „пресвитеры“ нередко прибегают и к дисциплинарным мерам для пропаганды; напр., не допускают до крещения, а тем более до чаши тех штундистов, в семье которых ещё остаются православные члены. Такой способ пропаганды сектантской не только сопровождается большим успехом, но ещё вырабатывает из рядового сектанта миссионера.

Расколо-сектантство численно увеличивается естественным приростом. В одной епархии сделан статистический подсчёт раскольников за 25 лет. За это время, если верить отчётам, обращается из раскола в православие 0,21%, а прирост раскольнического населения выражается в 1,32%, следовательно, один обращается, а 6–7 родится.

Ряды расколо-сектантства пополняются ещё незаконным усыновлением. Берут детей бедных родителей или подкидышей, вписывают их в свои паспорта, воспитывают их в своей вере, а затем делают их миссионерами в разных местах. Такие примеры теперь учащаются.

Что касается бытовой стороны расколо-сектантства, то она особенно привлекает православных простецов. Их привлекает трезвая, степенная и трудовая жизнь сектантов. Другая сторона их жизни – ненависть и нетерпимость к людям иной веры с ними, ненависть, доходящая до изуверства, до причинения вреда ближнему или его имуществу, – прикрывается внешним благочестием и прозелитизм растёт.

В ряду причин современного развития у нас расколо-сектантства мы подчёркиваем религиозное невежество русского народа. Религиозное невежество присуще не только простому классу, но и интеллигенции. Отсюда следует равнодушие к вере по преимуществу последних и искание истины простым народом там, где её нет. Поиски истины по разным дебрям вероучений одних и равнодушие других продолжатся до тех пор среди русских, пока не прольётся свет Христов в духе учения Православной Церкви во все слои общества – и высшего и низшего. Сила расколо-сектантства заключается в стройной организации внешней борьбы. С этой силой справиться можно, хотя с большим напряжением. Необходимо только выяснить положение и сущность миссионерского дела, выяснить задачи его, необходимо знать противные силы и меры успешной борьбы с этими силами. Это мы по мере возможности и постараемся сделать.

Протоиерей Димитрий Говоров

(Продолжение следует).

Коснёмся образа жизни папы: он наиболее рельефно обозначит его внутренний облик. С самого Саланцо (место первого служения нынешнего папы в сане священника) Пий Х-й встаёт очень рано: в Саланцо бывали случаи, когда Сарто открывал сам двери храма, стараясь не беспокоить привратника; будучи епископом, Сарто в разговоре с одним из лиц указал на то, что он считает для себя достаточным употребить на сон четыре часа – Около 5 часов утра в спальную комнату папы входит его личный адъютант, чтобы разбудить папу, но последний настолько привык пробуждаться в „своё время“, что адъютант большей частью застаёт папу уже проснувшимся и нередко вставшим с постели и читающим бревиарий. В 6 часов папа читает мессу в своей скромной маленькой церкви с незатейливой и небогатой утварью; обычай служить ежедневно утром мессу для папы сделался законом, от которого он не отступает. В сослужении с папой принимает участие его личные секретари Bressan и Pescini. По окончании мессы и нескольких минут личных молитв папа приступает к завтраку, обычно состоящему из чашки кофе с молоком и масла. Если бывает хорошая погода и голос папы не обнаруживает признаков усталости и хрипоты, то папа выходит на прогулку в свой сад; прогулка продолжается обычно не менее получаса и не больше часа. Затем папа возвращается в свои покои, тогда уже статс-секретарь кардинал Merry del Val при разборке корреспонденции беседует с папой о делах. После девяти часов начинаются у папы частные аудиенции. Наблюдавший аудиенции описывает такую картину приёмов: В первую очередь к папе допускаются римские знатные фамилии; их сменяет целая группа напудренных и надушенных французских дам, которые беседуют на взволновавшую западно-католический мир тему о Комбе; в конце беседы у папы испрашивается беседовавшими благословение для них лично, для их семей, друзей и знакомых даже до семи поколений. Затем следовали американцы, которых бывает в Риме очень много между ноябрём и маем; все они одеты в черные сюртуки; сбивающимся языком, обнаруживающим нетвёрдое знание латыни, они произносят извинения и, по данному намёку куратора об окончании аудиенции, быстро вынимают каждый из своего кармана фотографию папы, прося последнего сделать надпись. За ушедшими тянется ряд ещё посетителей со своими просьбами и докладами и больше всего епископы, всех рас и границ: из Рима, Бразилии, Китая, Южной Африки и Австралии. Не в пример Льву XIII Пий Х-й принимает и не христиан. В один из первых моментов своей деятельности папа принял проф. Палаццо из Падуи. Характерны в данном случае некоторые частности. На просьбу об аудиенции со стороны профессора папе докладывают, что Палаццо израильтянин. Папа распорядился допустить Палаццо, заметив впрочем, что о нём говорил много хорошего падуанский епископ. Вообще нужно сказать, что папа Пий Х-й питает доверие и симпатию к евреям, что объясняется его личным знакомством с ними во время служения в Мантуе в сане епископа. Папа находился в дружественных отношениях со многими еврейскими семействами. Рассказывают, что на одном из приёмов у Льва XIII епископ Сарто, будучи спрошен, „каковы христиане в Мантуе“, ответил: Ваше Святительство! Лучшие христиане в Мантуе – иудеи.

Пред полуднем папа позволяет себе маленький перерыв и подкрепление: он съедает два не круто сваренных яйца и выпивает несколько глотков вина. Ровно в 12 ч. папа кончает приём посетителей, всегда почти с математической точностью, и садится за обед. И в „обеденном“ этикете Пий Х-й не придерживается традиций. Со времени Урбана VIII папы держались строго обычая обедать без посторонних лиц. Папа Лев XIII-й строго держался этого обычая, Пий же Х-й уже на первых порах своего понтификатства пригласил с собой обедать своего секретаря монсеньора Bressan. Сначала в Ватикане это обстоятельство объясняли незнанием папою правил этикета, и когда церемониймейстер имел смелость напомнить папе обычай, Пий Х-й постарался лишь справиться, от кого он ведёт начало. Нередко папа в настоящее время приглашает к своему столу, особенно в праздники, своих сестёр, родственников, епископов и старых друзей. Подобную привычку Пия X-го нельзя объяснить только общей деятельностью папы: она покоится, бесспорно, и на гигиенических соображениях. Пий X-й имеет навык есть очень скоро, что вредно отзывается на пищеварительных функциях его желудка. Желая исполнить советы врачей и сохранить своё здоровье, папа и приглашает к своему столу более близких и знакомых гостей с целью иметь возможность обмениваться разговорами и тем давать возможность дольше продолжать стол. Если раньше папский стол отличался необыкновенной пышностью и роскошью, а количество блюд доходило до невероятной цифры, то теперь Пий X-й и в этом отношении выделяется своей скромностью и непритязательностью. Когда папа узнал, что для приготовления ему пищи в Ватикане имеются семь поваров, то воскликнул: „как это можно! семь поваров, чтобы сварить мне каплю супа“ (um mir ein bizchen Suppe zu Kochen). Вкус у папы неприхотливый: его блюдом в детстве и юности были – варёное мясо, сыр и фрукты; в настоящее время папа любит зелень, овощи, рыбу и дичь с ячневой крупой (polenta) и жаркое из печени. Когда бывают гости, то подают артишоки и вядчину. Некоторые из бывших на обеде заявляют о простоте пищи папы, упоминая о рисе, горохе, рыбе с зеленью, сыре, фруктах и кофе. Будучи патриархом Венеции, Сарто приглашал к своему столу иногда и крестьян. За обедом папа любит и вино и с удовольствием нередко вспоминает, как столетнее венгерское, которое Франц-Иосиф прислал ещё его предшественнику Льву XIII, однажды воскресило его силы и сбросило с плеч целых 20 лет. Не любит Пий X-й и многочисленного штата слуг, который прислуживал бы за столом и стоял сзади обедающих. После обеда папа прежде имел привычку ещё посидеть за столом некоторое время и покурить; в этом случае папа любил тосканские сигары и „демократический“ табак; о последнем он обычно говорил: „Хоть меньше стоит, да больше пахнет“. В настоящее время, хотя Пий X-й и воздерживается от курения, в видах сохранения здоровья, однако очень любит табачный дым. Одно из лиц (Санфермо – викарий Сарто по Венеции) рассказывало, что папа на позволение покурить (папа был патриархом Венеции) после стола, всегда охотно не только давал разрешение на просьбу, но и выражал по этому поводу своё удовольствие.

По окончании обеда, если на очереди стоят какие-либо важные и срочные дела, папа занимается со статс-секретарём, если же таких дел не бывает, то работает со своими личными секретарями (Bressan и Pescini).

Затем бывают так называемые коллективные аудиенции. При предшественнике Пия Х-го они устраивались очень торжественно и по строго соблюдаемым правилам церемониала. Церемониймейстер объявлял мужчинам, чтобы они были в чёрных фраках и белых галстухах, а дамы в чёрных платьях и тёмных вуалях. При этом сам папа выходил на эти аудиенции очень пышно, в сопровождении кардиналов, одетых в богатые одежды вооружённых телохранителей; самый же выход сопровождался стройным пением Сикстинской капеллы. Нынешний папа Пий Х-й не придерживается прежнего церемониала; к коллективным аудиенциям допускаются посетители в разных костюмах, так что эти аудиенции со стороны пестроты одежды представляют очень любопытную и интересную картину. К коллективным аудиенциям допускаются преимущественно иностранцы. Все допущенные к аудиенции идут в особую огромную залу и становятся в два ряда, напряжённо поглядывая на дверь слева, откуда через известный промежуток времени выходит папа. Папа выходит в сопровождении некоторых прелатов. Как только он приблизится к ожидающим, последние становятся на колени; причём наиболее близко стоящие к папе и благочестивые целуют ему руку. Папа идёт, обычно, улыбаясь и склоняя голову направо; с теми, которых представляет папе архиепископ, папа беседует. Таким образом он проходит весь ряд желающих его видеть. Некоторые преподносят ему адреса; папа просматривает их, благодарит подносящих, обычно по-итальянски, и передаёт подношение одному из прелатов. Потом папа снова проходит ряд, преподавая общее благословение, причём в этот момент некоторые из присутствующих протягивают венки и амулеты, чтобы после чрез их, как внешние знаки папского благословения, имеют возможность преподать апостольскую благодать и своим друзьям и знакомым. Папа быстро направляется в дверь, и аудиенция оканчивается.

После аудиенции папа, если погода хорошая, отправляется на прогулку, приглашая с собой очень часто Bressan’a, если же погода неблагоприятная для прогулки, то папа или прохаживается по комнатам Ватикана, или отправляется в свою рабочую комнату. В последней папа занимается делами обычно до 9 часов. В девять часов папа ужинает; меню состоит, обыкновенно, из супа, мясного блюда, сыра и фруктов. Иногда папа довольствуется более лёгкою пищею, ограничиваясь салатом и двумя не круто сваренными яйцами.

Когда папа был венецианским патриархом, то, по окончании ужина, распоряжался быстро собирать со стола и любил вечерок провести за картами. К этому времени приходили к Сарто знатные близко знакомые из венецианцев, и папа с удовольствием в интимном кругу проводил время за „зелёным сукном“. Любимыми играми Сарто были или tresette или scopone; особенно искусным папа считался в последней игре. В настоящее время папа, в силу своего положения, не может разрешать себе прежнего удовольствия; впрочем, при таинственности и секретности жизни Ватикана на этот счёт сказать достоверное что-либо довольно трудно. Большею частью папа по окончании ужина отправляется в свою спальную комнату и, за редкими исключениями, старается в 10½ часов быть уже в постели.

На основании указанных фактов первых шагов Пия X-го и образа его жизни вполне можно назвать справедливым суждение о папе, как человеке скромном, нетребовательном, добром и простом. В его поведении нет и тени того, что напоминало бы нам величие Николая I-го, Григория VII, Иннокентия III и Льва XIII; в его образе жизни нет и сотой доли того, что бы делало современный Ватикан подобным строю жизни пап эпохи авиньонского пленения и расцвета ренессанса. Современные условия жизни и характер Пия X-го делают даже как бы невероятными прошедшие картины теократического господства папства и его универсального всевластия. Знаменитая историческая „Каносса“ кажется не былью, а каким-то далёким легендарным сказанием. Идея папизма прошла уже свои стадии развития. Однако было бы ошибочным судить о папе по его внешним действиям и строго обыденной регулярной жизни. Мы думаем, не ошибёмся, если назовём папу практически-умным человеком, скрывающим под своей внешней простотой свою внутреннюю политику. Папа Пий X-й – прямой представитель основной идеи, лежащей в понятии папизма, как характерного элемента западного христианства; только эта идея или точнее её защита скрывается под новыми формами. Каносса, можно думать, прошла безвозвратно. Папа Пий X-й в своей простоте и под её покровом защищает те же традиции папизма.

Истинно апостольского, нового для католицизма у папы, современного нам, так же, как и у его знаменитых предшественников, нет. Ручательством и оправданием высказанной мысли служит та законодательная деятельность папы, когда он проявляет себя не как частное лицо, а как представителя Церкви. Деятельность Пия X-го, как преемника Петра, достаточно сказалась в пятилетнее его управление римско-католическим миром. Мы остановимся на более выдающихся стадиях понтификатства Пия X-го.

С чувством глубокого интереса западноевропейская пресса прислушивалась к Ватикану в 1903 г., когда уже место Льва XIII-го занял Пий X-й, но Ватикан был молчалив и спокоен. Папа в течение целого месяца не произнёс ни одной публичной речи, не высказал ни одной мысли о своих намерениях и планах. Напрасно представители печати интервьюировали прелатов и кардиналов, – Ватикан молчал о своих планах. Нарождались разного рода предположения, досужие слухи и анекдоты. Когда Пию было сказано одним из близких лиц, что свет интересуется тем, что делает папа, то последний ответил: „скажите, что папа молится“. По мнению папы, такой ответ должен был удовлетворить всех любопытных и указать им на то, в чём заключается главная миссия апостольского служения. Однако, такой ответ не мог удовлетворить большинства, которое хотело видеть более ощутимые данные и известную определённую программу. Но вот, наконец, вечером, 3 октября 1903 года, по улицам Рима продавцы газет особенно оживлённо выкрикивали „Osservatore Romano“ – официальный орган Ватикана. Это было первое печатное слово Пия X-го к патриархам, примасам, архиепископам, епископам pacem et communionem cum apostolica sede habentibus.

Энциклика была снабжена большим папским гербом²⁷. Указывая своим соработникам на тяжёлое и безотрадное состояние общества, папа призывает их restaurare ogni cosa in Christo (Instaurare omnia in Christo). Эти слова легли в основу содержания всех частных мыслей энциклики. Подчёркивалась здесь, между прочим, мысль о свободе и независимости церкви.

Впечатление от этой энциклики не было однообразно-определённым. Прогрессивные органы печати не удовлетворялись программой папы и старались перевести папский девиз в более конкретную и приблизительно такую форму: идеал папы мистический, папа будет служить мессы и бороться против пороков. Клерикальные органы истолковали девиз папы по-своему в том смысле, что папа имеет крепкую и горячую веру и будет защищать созданные историей католицизма формы. В обществе были мнения самых разнообразных оттенков; оптимисты ожидали наступления религиозной весны, пессимисты и скептики не предвещали ничего хорошего в будущем. До папы доносились голоса критики энцикли, которая в большинстве случаев стояла не на его стороне, и это обстоятельство немало огорчало папу. Однако какой-либо систематической и интенсивной работы в области реализации девиза „обновления всего во Христе“ со стороны папы Пия Х-го в течение почти четырёх лет мы не видим. Это относительное затишье было знаменательным и зловещим. Курия во главе с папой зорко следила за новым течением богословской мысли в Римской Церкви, которое не осталось незамеченным ещё и для предшественника современного папы Льва XIII-го, и готовилась нанести ему смелый удар. Течение это – известно под именем модернизма, или новокатолицизма²⁸. Хорошие стороны этого течения, поскольку оно поставляет своей задачей сблизить религию с жизнью и современной наукой, исходя из мысли о восприятии Божества и тайн христианского откровения внутренним чувством, кажется, могли бы служить лучшими союзниками намерения папы instaurare omnia in Christo. Но таким надеждам не суждено было осуществиться. Папа оказался прямым сыном окаменевших форм средневековой системы римского католичества. 3 июля 1907 г. издаётся декрет «Lamentabili», предметом которого служит указание, довольно подробное, на errores modernistarum de Ecclesia, revelatione, Christo, sacramentis. Это решительное выступление повело к более открытому шагу – именно к осуждению всего модернизма, как с ног до головы системы заблуждений. 7 сент. 1907 года была обнародована энциклика Pascendi Dominici Gregis, имевшая в виду именно целостное и подробное осуждение модернизма. Содержание её хорошо известно читающей публике, так что нет нужды останавливаться на нём; скажем лишь несколько слов о её основных положениях, имеющих характер принципиальных целей. Сгущая краски в формулировке и оценке модернистских положений, энциклика стремится оставить непоколебимым весь окаменевший организм Римско-католической церкви; вместо мистицизма подчёркиваются права рационализма, ведущего к позитивизму в религии: Фома Аквинат трактуется тем же непогрешимым или, по крайней мере, авторитетным „доктором“ богословия. Право, предоставляемое рационалистическому методу в его схоластической постановке, лишает христианское богословие даже критико-исторического пути в разработке христианской доктрины. Демократическая струя модернизма, имеющая в виду создать живой организм в полном смысле слова, а не одну иерархическую церковь, нашла в энциклике также для себя преграду. Словом, папа своей энцикликой Pascendi имел в виду оградить status quo Римско-католической церкви непроходимой стеной. Нельзя, конечно, оспаривать того, что модернизм имеет свои крайности, но характерно то, что папа, желавший instaurare omnia in Christo, не заметил хороших его сторон, которые могли бы оказать существенную услугу папе, если бы он действительно желал обновления римской церкви.

Практические результаты энциклики Pascendi-conpnier²⁹ – меры успокоения взволновавшихся непокорных сынов – Анафема, преследование профессоров модернистов, закрытие прогрессивных богословских журналов – вот оружие, которым пользуется curia romana для подавления модернизма. В ответ на энциклику папы последовала антиэнциклика модернистов. Последняя – характерное явление. Вскрытие подтасовок энциклики и исторических погрешностей в ней является серьёзным знаменем и для правоверных католиков, принимающих „догмат“ о непогрешимости папы.

Думаем, что папа отлично сознаёт важный кризис римского католичества. В мыслях и разговорах о будущих судьбах церкви папа утешает себя словами: „Бог создал церковь, Он и сохранит её“. В душе же всё-таки он переживает беспокойство и тяжёлые страдания: он жалуется на то, что нет у него деятельных работников в осуществлении его планов, часто открыто говорит, что всё идёт плохо, и нередко находит утешение в слезах. Тяжесть современного положения вещей и папской тиары проглядывает в жизни папы в очень разнообразных формах. Папа томится Ватиканом и скучает по Венеции. При приёме одного из венецианцев папа спросил: „Ну, что нового в Венеции?“ – Ничего, Ваше Святейшество. – На это папа с печальной улыбкой заметил: „счастливый город, в нём никогда не бывает ничего нового!“

Итак, едва ли может подлежать сомнению то, что Пий X-й, при своей простоте и симпатичности черт личного характера, в жизни церкви, как её высший представитель и глава, является прямым последователем и выразителем подлинного духа начал традиционного западного католицизма: подкладкою девиза instaurare omnia in Christo в действительности является не дух Христа, а дух исторического условного предания с такими же условными, но оледеневшими формами. Как бы исследователи ни разгадывали генетические корни появления энциклики Pascendi, и какие бы ни открывали сторонние влияния, вдохновившие папу на такой шаг, останется всё-таки ясным то, что энциклика Pascendi – энциклика папы Пия X-го. Она одна уже даёт видное место Пию X-му в цепи римских первосвященников и оттенит его имя крупными буквами. За эту энциклику историки ультрамонтанского лагеря по справедливости будут петь папе панегирики и считать его неустрашимым апостолом и ревностным defensor’ом fidei. Правда, быть может, папа и не разделяет в душе всего содержания энциклики, но тогда печально то, что сила традиции и „вековая система“ подавляют личность настолько, что стирают её индивидуальность и благие желания подводят в действительности к привычному шаблону. Однако на жизнь можно реагировать энцикликами и внешними мерами, но задержать рост её не в силах никто, и если модернизм действительно носит в себе жизненные начала, то он и будет развивать своё течение. Какими действиями заявит о себе папа Пий Х-й в дальнейшем, об этом скажет будущее. В настоящее время папе 75 лет, и здоровье его довольно крепко. Но ожидать инициативы и шагов к обновлению жизни римской церкви от Пия Х-го, для которого высшим идеалом счастья и благополучия – состоянии покоя („счастливый город – в нём никогда не бывает ничего нового“) едва ли возможно. Roma semper eadem!³⁰

Доцент Киев. Акад. В. Попов

Кроме указанных мною главных предметов, нам преподавали в среднем отделении несколько других наук, слывших у нас под именем побочных. И для этих побочных наук было несколько особых наставников. Нам преподавали: 1) Священное Писание (об учительных и пророческих книгах Ветхого Завета), 2) герменевтику, 3) библейскую историю, 4) русскую гражданскую историю, 5) физику, 6) естественную историю и сельское хозяйство, 7) древние языки и 8) новые языки для желающих.

Учебною книгою по Священному Писанию было „Краткое руководство к чтению книг Ветхого и Нового Завета“ митрополита Амвросия (Подобедова). Но это руководство считалось малоудовлетворительным, и потому наставники находили нужным выдавать свои записки. Впрочем, не каждый из наставников составлял свои записки. Они получали их готовыми от своих предшественников, и раз составленные, они с некоторыми изменениями и добавлениями, переходили из курса в курс, от одного наставника к другому. Записки эти не отличались богатством содержания. В них больше сообщалось внешних библиографических сведений о писателях о книгах, чем о внутреннем содержании книги. Чтение и толкование текста Писания было делом второстепенным. Подвергались изъяснению только некоторые избранные места, имеющие пророческое или прообразовательное значение.

По герменевтике тоже были записки, и также не высокого достоинства. В них говорилось об общих употребительных методах толкования Писания. Практического значения сведения, сообщаемые герменевтикою, не имели, и наука эта могла бы быть совершенно исключена из курса семинарских наук, без всякого ущерба для основательного изучения Священного Писания.

Преподавателями по Священному Писанию и герменевтике во втором среднем отделении при мне были сначала Михаил Васильевич Миловский, а потом Пётр Григорьевич Клиентов.

М. В. Миловский кончил курс в Московской академии со степенью кандидата в 1842 году, и по окончании курса первоначально служил в Тобольской семинарии. Во Владимир перемещён он в 1846 году, и служил в семинарии до 1849 года, когда поступил священником в город Шуг. Он высоко ставил предмет свой, и имея авторитет умного наставника, умел заставить учеников усердно заниматься по его предмету, несмотря на то что в то время он причислялся к разряду наук побочных. Мы видели, что он сам внимательно относится к своему делу, и за это платили ему, со своей стороны, полным вниманием. Он был требователен по отношению к своим ученикам, и когда спрашивал их на уроках, выражал недовольство, если они не давали ему отчётливого знания того, что он преподавал и разъяснял нам. Но при отсутствии хорошего руководства, при не вполне удовлетворительных записках по Священному Писанию, мы и у хорошего наставника не получали должного ознакомления с этим важным предметом богословского курса.

М. В. Миловского сменил Пётр Григорьич Клиентов, – сменил, но не мог заменить. Миловский был наставник умный, усердный к своему делу, но о П. Гр. Клиентове нельзя этого сказать. При нём изучение Священного Писания пошло не к лучшему, а к худшему.

П. Г. Клиентов, сын московского протоиерея; кончил курс в Московской академии в 1848 году, вместе с Дм. Ф. Доброхотовым, но на службу во Владимирскую семинарию определён 15 декабря 1849 года. О приезде его во Владимир нам сообщив прежде всех Дм. Ф. Доброхотов, причём он просил нас доставить ему записки, по каким мы изучали Священное Писание и герменевтику. Записки эти мы дали Дм. Ф. Доброхотову. На другой или на третий день после того на урок по герменевтике к нам является в класс невиданный прежде никем из нас очень высокий мужчина. (Обыкновенно новых наставников вводил в класс и представлял ученикам ректор; но на этот раз ректор не вводил Клиентова, а предоставил ему самому отрекомендовать себя). Мы встали, догадавшись, что это наш новый наставник, о прибытии которого предупредил нас Дм. Ф. Доброхотов, и прочитали молитву. Но, раскланявшись с нами, Клиентов садится на стул перед столом, вынимает тетрадь, данную нами Дм. Ф. Доброхотову, и, не говоря ни одного вступительного слова, начинает читать по нашей тетради тот урок, который, по нашему указанию Дм. Ф. Доброхотову, следовало разъяснить нам. Прочитав несколько страниц из записок, бывших у нас в употреблении, и составленных в прежние годы, он встаёт, и, от себя ничего не сказавши, собирается уходить, не дождавшись звонка. Мы молитвою проводили его, как молитвою и встретили его.

Я рассказал, как вступил на кафедру П. Гр. Клиентов потому, что это показалось нам странным и необычным. Но этот случай был характерный, определяющий всю его последующую педагогическую деятельность. Каким являлся он в начале, таким оказался и впоследствии. Нам казалось, что и Дм. Ф. Доброхотов, сообщая нам о прибытии нового наставника, с двусмысленною улыбкою говорил о нём, особенно когда просил нас указать, до какого пункта или до какой страницы в записках дошли мы у прежнего наставника. Мы не слыхали его собственных изъяснений. Он только читал нам записки, доставшиеся ему от его предшественников, да спрашивал учеников, и они отвечали ему по тем запискам, какие у нас, и до его прибытия, ходили по рукам. В Истории Владимирской семинарии говорится о нём: „Несомненным можно считать то, что в более ранний период своего наставничества во Владимирской семинарии он ясно и толково излагал свой предмет, что в связи с некоторыми особенностями его, как человека, создало ему среди учеников репутацию наставника умного и учёного“³². Я был его учеником или слушателем в самый ранний период его наставничества, и решительно не могу подтвердить того, что в Истории семинарии признаётся несомненным. В своих объяснениях он твёрдо держался записок, не им составленных, и не выходил за их пределы. Свободной, ясной и толковой речи мы от него не слышали. Не знаю, когда утвердилась за ним репутация наставника умного и учёного; да и сомнительно, была ли когда за ним такая репутация. А в моё время он считался у одних бесталанным наставником, который кое-как едва кончил курс в академии, у других отъявленным лентяем, совершенно неприлежавшим к своему делу.

Сказано ещё в Истории семинарии, что „на уроке Св. Писания у Клиентова практиковался нередко способ разъяснения какого-нибудь пункта путём диспута между лучшими учениками, что вносило некоторое оживление“. Ничего подобного в наше время, в ранний период его наставничества, не было. Разве в позднейшее время он пользовался такою методою. „Он был враг многоречия“ (говорится далее в Истории семинарии). Это верно, если понимать это так, что он крайне был скуп на разъяснения в классе. „Сочинения по его предмету писались не более двух страниц“. Но в наше время он не давал никаких тем для сочинений. Задавать сочинения ученикам лежало на обязанности только главного наставника. Назначался помощник главному наставнику для разбора и рецензии ученических сочинений. Но таким был во втором среднем отделении в моё время не Клиентов, а другой наставник, Иван Аввакумыч Патлушков.

„Ступайте. Единицу-с“, говорил Клиентов ученику, если ответ его был неудовлетворительный (отмечает о нём историк Владимирской семинарии, на основании рукописи некоего П. В.). Это вероятно, если было, то в позднейшие годы его наставнической службы. В наше время в семинарии не было пятибалльной системы. Самой высшей отметкой тогда было 1+, 1, что означало отлично хорошо, весьма хорошо, средней отметкой было 2, а самою низшею 3, 3 –, что означало „слабо и худо“.

Малополезное преподавание Клиентовым Священного Писания, как видно, известно было и начальству, почему он, после преобразования семинарии, по уставу 1867 года, перемещён был с должности наставника на должность помощника инспектора. Но это следовало сделать гораздо раньше. Ещё в 1850 году, в самые первые годы службы Клиентова, ревизовавший семинарию инспектор Московской академии архимандрит Сергий (Ляпидевский), впоследствии митрополит Московский, хорошо знавший Клиентова, в своём отчёте отметил недостаточно благоуспешное преподавание Священного Писания Клиентовым, что зависело (объяснялось в отчёте) не от недостатка усердия, а от трудности для него сего предмета, и Правлению семинарии предписывалось войти в соображение, не удобно ли будет на класс Священного Писания переместить кого-либо из более способных наличных наставников, с переводом Клиентова на его место³³. Но это предписание Правлению почему-то в то время осталось неисполненным, конечно, не ко благу семинарии.

Библейскую историю преподавал нам Иван Аввакумович Павлушков, товарищ по академии М. В. Тихомиров (1846 г.), служивший первоначально по окончании курса, недолгое время помощником инспектора в Вологодской семинарии. Состоя преподавателем семинарии, он вместе с тем был священником в церкви богоугодных заведений (Петро-Павловской). Мои воспоминания о нём согласуются с тою характеристикою, какая дана ему в Истории Владимирской семинарии³⁴. Он был человек очень добрый и нетребовательный, и мы любили его за его доброту и снисходительность, и учились у него хорошо, хотя он не считался у нас даровитым наставником. Его труд наставника много облегчался тем, что по его предмету было хорошее учебное руководство „Начертание церковно-библейской истории“ Филарета, митрополита Московского. Он пользовался этим руководством, по нему задавал нам уроки и почти не делал к нему никаких добавлений. Учебник этот нам нравился, и мы усердно его изучали, и многие с буквальною точностью передавали слова учебника, когда приходилось им отвечать наставнику. В 1850 году, когда ревизовал семинарию инспектор Московской академии архимандрит Сергий, мне пришлось отвечать перед ревизором по библейской истории; билет, вынутый мною, был о Самсоне. Вызванный к столу, я отчётливо передал о Самсоне всё, что значилось в учебнике, и мой ответ признан был вполне удовлетворительным. Хорошо отвечали и другие, вызванные для ответа по библейской истории (вызывали не всех учеников, а только нескольких из них). Ответы учеников произвели хорошее впечатление на ревизора в пользу наставника, и он дал одобрительный отзыв о Павлушкове, как наставнике, и вследствие этого отзыва Московское академическое правление выразило признательность П. А. Павлушкову за усердие и благоразумное действование на учеников³⁵.

П. А. Павлушков, как я заметил выше, разделял труд главного наставника по рассмотрению и рецензии ученических сочинений, темы для которых всегда давал только главный наставник. Но он не обладал способностью зоркого критика, и оценки сочинений, им делаемые, иногда вызывали нарекания. Случалось, что слабое сочинение удостаивалось у него хорошей похвалы, а хорошее – аттестовалось им, как слабое и малоудовлетворительное. Обиженные ученики или считавшие себя обиженными за несправедливую, по их мнению, оценку их сочинения, заявляли ему свои претензии и готовы были заявлять свои жалобы на него главному наставнику, в видах поправления или возвышения балла на сочинении. Один ученик, которому сдано было сочинение с худою отметкою на нём Ив. Аввакумыча, получивши это сочинение, встаёт и говорит: „Иван Аввакумыч! Вы мне поставили тройку (тогда низший балл) на сочинении; а я его списал у Филарета Московского“. „Что ж? (спокойно сказал Иван Аввакумыч) мне оно не поправилось“.

Русскую гражданскую историю преподавал нам тот же Михаил Миныч Никольский, у которого я слушал уроки в низшем отделении по общей гражданской истории. Изучали мы русскую историю по руководству Устрялова. С книгою Устрялова приходил в класс Михаил Миныч, и прочитывал из неё страницы, служащие к уяснению предстоящего нам урока, делая притом иногда довольно обширные добавления из других книг. Учеников он не любил спрашивать, и, по-видимому, тяготился этою обязанностью наставника, и если спрашивал, то довольствовался и не отчётливою передачею урока. При такой нетребовательности наставника, можно было не учиться по его предмету. Но мы любили русскую историю; нас, по крайней мере значительное большинство из нас, весьма интересовала судьба и прошедшая жизнь нашей родины. В занятиях русскою историею многие из нас не ограничивались одними классическими уроками, а старались дополнять их через чтение книг, более подробно, чем учебник, излагающих исторические судьбы нашего отечества, и Михаил Миныч готов был служить нам в этом отношении, доставляя желающим из нас, по нашему требованию, те или другие нужные нам книги. Потому успехи по русской гражданской истории были гораздо лучше, чем успехи по общей гражданской истории. Многие из нас вполне удовлетворительно могли выдержать самый строгий экзамен по этому предмету.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

Небольшой некогда еврейский народ, разбросанный ныне по всем странам и народам мира, всего чаще презираемый ими, проникнутый везде сознанием своего религиозного и национального единства, представляет в настоящее время грозную силу не только физическую и экономическую, но и духовную. В количественном отношении еврейство превосходит ныне многие европейские национальности, имеющие своё самостоятельное политическое существование (второстепенные державы). Об экономической силе еврейства, о силе еврейского капитала, влияющего уже на первоклассные государства, на их правителей, политику и всю внутреннюю жизнь, говорить много не приходится: для наблюдательных людей это очевидно само собою; в еженедельной прессе, в капитальных исследованиях по еврейскому вопросу значение и сила еврейского капитала раскрыты с достаточной полнотою и ясностью.

Еврейство является огромной духовной силой. Силу народам даёт духовное содержание, религиозное и национальное, носителем которого является данный народ.

Чем крепче эти идеи вошли в народную душу, тем живучее и устойчивее будет самый народ, тем больше данных на то, что никакая, ни внешняя физическая, ни духовная сила не в состоянии будет покорить его и уничтожить. Религия и национализм – это фундамент, это вместе и рычаги, при которых только и возможна прочная государственная жизнь. В этом отношении еврейство, и без государственной самостоятельной территории, является государством между государствами и притом более прочным, чем многие из самостоятельных государств. В то время, как христианский мир, особенно высшие его слои – интеллигенция, – всё более отступает от тех идеалов, на которых он возник и вырос; в то время как неверие, космополитизм и социализм – религия будущего, как его некоторые называют, – всё более разъедает христианский мир и его сознание, еврейство никаких уступок в своём миросозерцании не делает, ни от одной йоты своего закона не отступает, оставаясь в существе таким же, каким оно было тысячу лет назад. В религиозном отношении иудейство не знает того сектантства, в широком смысле этого слова, какое разъедает христианство; в политическом не знает партийности; живя, по внешним условиям, космополитом, каждый еврей мыслит себя представителем одного избранного племени и на жизнь среди других народов смотрит как на временное пленение. Идея национализма, развенчанная и ослабленная в своём значении в широких кругах европейского общества, для еврейства сохраняет свою силу и значение.

Развитие просвещения, политическая эмансипация, т. е. уравнение еврейства в правах с коренным населением – мера, которая могла бы, по мнению некоторых, содействовать ассимиляции евреев, на самом деле мало достигают этой цели: доказывают это те народы, у которых евреи имеют все права, и где еврейский вопрос стоит не менее остро, чем в тех странах, где они в правах ограничены.

Тягота еврейского вопроса значительною своею частью ложится на славянские православные народы, особенно на Россию, так как, вследствие своей природной мягкости, малой сопротивляемости, отсутствию предприимчивости, славянские народы, в частности – русские, представляют весьма удобную почву для еврейской эксплуатации.

Несмотря на существующие ограничения и даже народные эксцессы, весьма тяжёлые, еврейство всё же предпочитает славянский мир всякому другому, хотя бы с самыми широкими свободами и правами в последнем для еврейства. Вопрос о равноправии у нас евреев с остальным населением – вопрос будущего; фактически, шаг за шагом права эти и приобретаются ими, но, разумеется, расширение прав еврейства самого вопроса не разрешает.

Если всмотреться в природу еврейского вопроса, то нетрудно видеть, что это вопрос прежде всего вопрос религиозный; еврей, принявший искренно христианство, перестаёт быть евреем, ассимилируется с тем народом, среди которого он живёт. Это указывает на всю важность христианской, в частности, православной миссии среди евреев. В самом деле, если мы находим возможным иметь отдельную, правильно организованную миссию для далёких от нас китайцев и японцев, то как же не иметь её для шести-семи миллионов евреев, живущих среди русских, всесторонне влияющих на нашу жизнь, составляющих у нас государство в государстве?

На миссию среди евреев многие смотрят совершенно безнадёжно; против этой миссии приходится слышать немало возражений, на которых нельзя не остановиться вниманием.

Указывают на то, что благодаря фанатизму и кагальному устройству евреев, число обращений из иудейства весьма ничтожно, так что специальная миссия среди них никаких результатов иметь не может. Ссылаются при этом на опыты заведения таких миссий в Вильне – при Свято-Духовском Братстве, в Киеве – при Владимирском Братстве и в Житомире. Эти опыты противоеврейской миссии оказались малоплодными и прекратили своё существование. Судить не берёмся, что причина и что следствие – число ли обращений создаёт миссию, или наоборот, но во всяком случае на миссию среди евреев как на бесплодную, смотреть не соглашаемся. Мы, к прискорбию, не располагаем цифрами, но высказываем смелое предположение, что для некоторых епархий, со специальной даже противосектантской миссией, число евреев во много раз превосходит количество обращений из сектантства. Вот тому маленькое доказательство из прошлого. В Киевском Свято-Владимирском Братстве за первые 25 лет его существования, как то видно из братского отчёта, евреев крещено было 617, молокан „1“; раскольников воссоединено было 55, католиков 111, униатов 19, лютеран 22³⁶. Это только в одном Братстве, не считая приходских и особенно городских церквей. На основании этих цифр едва ли можно сказать, что миссия среди евреев – дело бесплодное.

Указывают на то, что переход евреев в православие по убеждению – весьма редкое явление, что евреи обычно крестятся ради выгод, всего чаще для обхода существующих для них правоограничений.

Печальных случаев возвращения евреев из православия снова в иудейство было, правда, немало, особенно в последние освободительные годы, но всё же обобщать этих случаев нельзя, да и упрёк за такие печальные явления нужно отчасти относить и к нам, православным, принимающим евреев в свою Церковь без должного испытания и прочной уверенности в том, что принимающий Крещение делает это по убеждению, а не по корыстным видам. Случаи отпадения крещённых евреев не только не говорят о бесполезности противоеврейской миссии, но, напротив, доказывают её пользу. Многим священникам, живущим в черте еврейской осёдлости, особенно по городам, приходилось испытывать тяжёлое чувство, когда евреи изъявляли желание принять Крещение: необходим опыт для того, чтобы разобраться в искренности человека; ещё больший опыт нужен для того, чтобы подготовить к Крещению, поддержать настроение, любовь ко Христу, к Православной Церкви. В последнее время такие прозелиты из иудеев, переходя от одного священника к другому, получают обычно отказ под тем или другим предлогом; а между тем, почём знать, быть может, мы отталкиваем человека искреннего, действительно жаждущего света Христовой истины? Организованная по епархиям, хотя бы в губернских городах, противоеврейская миссия оказала бы помощь малоопытным священникам; туда можно было бы направлять евреев, желающих принять Крещение.

Свящ. В. И.

(Окончание следует).

Мы уже видели, с каким врагом наша миссия имеет дело. Теперь требуется выяснить современные задачи миссионерства. Но для этого считаем необходимым, в добавление к вышеизложенному, подробнее высказаться о постановке миссионерского дела ввиду условий, созданных вероисповедным законом.

Прежде полагали, что вся сущность миссионерства заключается в деятельности специальных миссионеров и разных миссионерских учреждений. На них возлагались все надежды. Этот взгляд ошибочный, каковым он и оказался на деле. Деятельность специальных миссионеров сводилась к публичным собеседованиям, на которых допускались диспуты с инакомыслящими. Такие опыты проходили или без результатов, или сопровождались возбуждением страстей с печальными даже инцидентами, в виде кулачных расправ и кровопролитий, как это имело место в Ставрополе 7 июня 1905 года после беседы с раскольниками о. Крючкова, или в том же году в Харькове со штундистами. С апреля 1905 года вера православная, её охранение и утверждение вверяются гражданскими законами не этим лицам и учреждениям, а всему обществу православному, и потому миссионерство нельзя теперь отделять от жизнедеятельности всей Церкви вообще, теперь миссионеры – все православно-верующие во Христа и, главным образом, пастыри Церкви. Этот взгляд совершенно согласен с полномочиями, какие даны Спасителем пастырям и всем верующим. Пастырям заповедано Спасителем идти в мир и проповедовать Евангелие всей твари; им заповедано совершать Таинства во спасение верующих; им и всем верующим обещано сопутствие в их вере знамений, т. е. чрезвычайных и спасительных дел, совершаемых по силе веры и по благодати, подаваемой в Таинствах (Мк.16:15–18), – заповедано вообще выражать свою веру в соответствующих ей добрых делах. Вот три фактора, посредством которых осуществляется и должно осуществляться миссионерское дело в Церкви Божией: проповедь, совершение Таинств и вообще богослужения и добрые дела, соответствующие евангельскому учению. С этих трёх точек зрения мы и должны ставить задачи для современного миссионерства.

Какова проповедническая деятельность у нас, и каковы задачи миссионерства в этом отношении?

Никто не может умалить значения проповеди наших избранных проповедников, и нельзя ставить в один уровень с ними сектантских проповедников. Русская Церковь никогда не оскудевала в пастырях, сильным словом, и ныне есть таковые. Но их не всякий слушает, и не все могут слушать. Во-первых, есть много в нашем отечестве укромных уголков, в роде хуторов, посёлков, помещичьих имений, куда не заезжают проповедники. Этими уголками открыто теперь пользуются проповедники сектантские, и множество этих пунктов уже использованы ими: они сделались рассадниками расколо-сектантства. Аудиториями этих проповедников служат не только специальные помещения, но и семейные дома, в городах – мастерские, особенно пекарни, морские экипажи, и военные казармы и пр. Эти аудитории принадлежат православным пастырям, между тем в них не везде заведены проповеди. Во-вторых, нашими проповедниками-миссионерами произносятся по преимуществу проповеди догматического характера, с систематическим изложением вероучения, что не по силам простым слушателям. Догматы веры должны быть изучаемы в школе. В храме же за церковным богослужением, после литургии, когда молящиеся достаточно утомились стоянием, такая проповедь мало может действовать на слушателей. Большее влияние имеют проповеди, приспособленные к жизни. На практике, при этом, заметно, что пастыри, особенно молодые, не имеют навыка к импровизации, не обнаруживают начитанности в творениях святоотеческих, что так любит простой народ. А за последние годы по разным епархиям заметно большое оскудение в кандидатах на священство из окончивших семинарский курс. За неимением таковых поставляются люди с образованием духовного училища, или без всякого, и притом не местные уроженцы, а из других мест (Черниг. еп. и др.). При таких условиях немыслим успех проповедничества, как миссионерского средства. Наши неопытные проповедники должны потерять свои позиции в борьбе с расколо-сектантством.

Имея всё это в виду, мы думаем, что задача наших проповедников-миссионеров заключается прежде всего в том, чтобы круг слушателей не ограничивался молящимися в храме, а заключал бы всех жаждущих Слова Божия и живущих не только около храма, но и в самых отдалённых от храма местах. Пастыри в миссионерских целях должны сами разъезжать почаще со словом евангельским по разным уголкам своего прихода, навещать семейные дома, мастерские и пр., пользоваться всяким случаем для воздействия на паству и словом устным и словом печатным, в виде брошюр и листков; одним словом, должны парализовать такие же действия сектантов, и не только парализовать, а и главным образом предупреждать. Эти меры и пожелания давно известны, о них и раньше говорилось, но приходится повторять их и теперь ввиду того, что этим требованиям не удовлетворяет самый идеальный пастырь, да и не может удовлетворить потому, что он завален работою, которая не имеет никакого отношения к пастырскому служению, – мы разумеем канцелярскую работу. В интересах миссионерских необходимо избавить пастыря от сложной канцелярской переписки. Во-вторых, неотложною задачей пастырей-миссионеров должно быть – сделать проповедь живым словом, действующим на сердце верующих; пастырь всецело должен отдаться проповеди и всегда быть готовым к импровизации, а для этого должен иметь хорошую школьную подготовку, как в отношении приобретения необходимых знаний, так и в выработке внешних приёмов проповеди, на что, кстати скажем, обращено строгое внимание католиков протестантов. Для усвоения верующими истин догматических пастырь должен пользоваться школьным учительством.

С проповедничеством, таким образом, должно быть тесно связано учительство в школах. Школа самый лучший помощник для пастыря в миссионерском деле. При помощи её сближается молодое поколение православных и сектантов, сглаживаются обострённые отношения и между родителями. По собственным наблюдениям говорим, что школа чрез несколько лет существования среди раскольников сближает последних с православными настолько, что они начинают посещать православное богослужение. Раскол будет отстаивать свою непогрешимость до тех пор, пока не проникнет луч света в его среду путём школьного образования.

Хотя учительство, понимаемое в широком смысле, принадлежит пастырям Церкви, но это дело может разделить и каждый верующий, в особенности младшие члены причта. Они окажут большую услугу в миссионерском отношении, если будут популяризировать пастырскую проповедь среди верующих. Отсюда задача пастыря-миссионера – организовать группу способных и преданных Церкви людей, которые содействовали бы распространению света Христова словом и раздачею листков и брошюр в самых глухих местах, в частных домах, мастерских и пр. В этом смысле каждый нищий может быть полезным членом Церкви.

Какова задача пастыря-миссионера, как совершителя Таинств и богослужения?

Богослужение имеет чрезвычайно важное значение в воспитательном отношении. Раскольники и сектанты прекрасно понимают это и пользуются богослужением, как могущественным орудием воздействия на верующих. Как выше сказано, в храмах старообрядческих и на сектантских молитвенных собраниях обращают внимание верующих благочиние, сознательное отношение ко всему совершающемуся и выработанная церковная дисциплина. Сектантские собрания, кроме того, привлекают удобопонятностью молитв и общим хоровым пением. Отсюда ясно, куда должны быть направлены цели нашей миссии. Они должны быть направлены к тому, чтобы дать удовлетворение верующим целесообразной постановкой и отправлением церковных богослужений. Богослужение должно привлекать и воспитывать верующих. Мы должны считаться с тем печальным фактом, о котором сообщается официально, – об уклонении верующих от посещения богослужения даже в великие праздники (сообщение из Харьк. еп. см. выше). Богослужение должно привлекать и воспитывать верующих внятностью чтения и пения. Много теперь пишут и говорят о малодоступности нашего богослужебного языка. Малопонятность во многом происходит от манеры в чтении и пении. Непонятный смысл молитв и песнопений объясняется мирянам во время школьного их возраста, многое можно объяснить и после – путём катехизических поучений. Но многое в богослужении остаётся всё-таки неудобовразумительным. Мы не принадлежим к числу сторонников резких перемен в богослужебном языке; язык русский не заменит всего, что выражается славянским. Но нам кажется, что в интересах миссии следовало бы приблизить славянскую речь к конструкции русского языка и выполнить эту задачу следует постепенно и после согласия верующих. Даже в наших сокращённых молитвословах, которые находятся на руках верующих в постоянном употреблении, помещаются такие молитвы и песнопения, которые не под силу понять и изучившему славянский язык; напр., 9-й ирмос канона на Рожд. Хр.: „Любити убо нам, яко безбедное страхом“, и пр. песнопений с такой конструкцией в богослужебном употреблении очень много. Затемняется смысл таких молитвословий ещё невнятным чтением. Что касается церковного пения, то поскольку повсюду вошло у нас в употребление партесное пение, надо положительно сказать, что оно не питает верующего сердца; последнему более сродно пение по крюкам, пение знаменного распева. Таким образом, задача миссионерства в отношении богослужения сводится к тому, чтобы сделать его наиболее доступным и понятным для всех при помощи школьных разъяснений и катихизических поучений, – пение же вводить надо простое, обиходное, миссия должна стремиться к тому, чтобы в чтении и пении церковном принимали участие все верующие.

Далее, в практике церковной всеми замечается недостаток дисциплины. Молящиеся не знают, когда совершать крестное знамение, когда – поклонение, коленопреклонение; в важные моменты нарушают тишину хождением, разговорами и больше того, особенно при совершении Таинства Брака, или же полушёпотом вычитывают привычные молитвы вместо того, чтобы внимательно слушать то, что читается и поётся. Кроме того, отсутствует единообразие в совершении обрядов и в порядках церковных: что не допускается в одном месте, то допускается в другом, и часто по мотивам, не имеющим отношения к церковной жизни, так, напр., относительно молитв об инославных и пр. В миссионерском отношении это явление нежелательное.

Сюда же мы относим все порядки церковные по хозяйственной части. Ведение церковного хозяйства возбуждает в настоящее время ропот со стороны верующих. В № 5 „Церк. Вестника“ за этот год сообщается, что собрание церковных старост г. Казани констатировало факт, что православные отпадают в магометанство по причине неупорядочения материальной стороны церквей, которые несут налогов на епархиальные нужды 93%; что свечные заводы не оказывают никакой помощи церквам. Храмы остаются без всяких средств и подвергаются разрушению. Это собрание показывает, что среди лучших прихожан явилось раздражение против порядков церковных. Нашей миссии не следует оставлять этого без внимания. Миссионерство, ввиду всего вышеизложенного, должно стремиться к тому, чтобы практикою, а где нужно, и законодательным порядком ввести в церковную жизнь дисциплину, однообразие и порядок ведения хозяйства согласно с потребностями времени.

Заговорив о церковной дисциплине, мы должны несколько расширить этот вопрос. При изменившихся условиях жизни нашей отечественной Церкви церковная дисциплина должна захватить собою жизнь семейную и общественную. Новые вероисповедные государственные законы освобождают раскольников и сектантов от всяких ограничений к устройству церковно-общественной жизни и в пропаганде, а Православная Церковь перестала быть опекаемой гражданскою властью. Отсюда ясно, что взамен ограничительных законов государственных должны выработаться церковные правила воздействия на чад Церкви, для ограждения их от совращения и сохранения в православии. Необходима теперь точная, чисто церковная дисциплина во всём укладе частной и общественной жизни православных.

Мы не имеем в виду регламентировать всех форм и отношений частной и общественной жизни, куда необходимо внести церковную дисциплину. Мы остановимся только на самом главном в этом вопросе.

До 17 апр. 1905 г. государственные законы касались религиозного быта православной семьи. Так, закон обязывал родителей приводить к исповеди своих детей, достигших семилетнего возраста (209 ст. Улож. о наказ.) и препятствовал отступлению от Православной Церкви (192 ст. Улож. о нак.). Нарушение этого закона сопровождалось для виновных тем или другим наказанием. Теперь эти узаконения отменены. Кроме этого, раньше законодательство отказывало отступнику в законной принадлежности к другому исповеданию и оставляло его в ведении православного духовенства. Теперь отпадение от православия в другое христианское исповедание не подлежит преследованию и не влечёт за собою каких-либо невыгодных в отношении личных или гражданских прав последствий. Затем, отпавшее от православия лицо, по достижении совершеннолетия, признаётся принадлежащим к избранному им для себя исповеданию и пользуется всеми правами членов последнего. Таким образом, новыми законоположениями, во-1-х, члены Православной Церкви не ограждаются от совращения; во-2-х, открывается беспрепятственный путь к переходу православных в секты.

Отсюда ясно, что задача нашего миссионерства в настоящее время заключается в том, чтобы, с упразднением государственной дисциплины, неотложно выработать правила церковной дисциплины в отношениях семейной и общественной жизни православных, чтобы предохранить их от религиозного индифферентизма и отступления и утверждать их в вере. С изданием новых законов пастырь-миссионер должен стать обязательно в более близкие отношения к семейному укладу пасомых, потому что семья есть основа церковного строя. Церковную дисциплину миссия должна внести в семью и потому, что в ней нередко бывают члены отпавшие, которые совращают других, не отпавших, влияют, разумеется, и на детей. Мы далеко не охватили этим всех проявлений жизни, подлежащих воздействию церковной дисциплины; но этого достаточно, чтобы видеть, насколько широки задачи нашей миссии в упорядочении жизни семейной и общественной на церковных началах.

Каковы теперь задачи миссионерства в отношении вообще практической жизни православных?

По свидетельству миссионеров, одним из главных побуждений к переходу из православия в сектантство является у прозелитов убеждение, что у них нравственный уровень, и личный, и общественный, вообще выше, что заповеди Евангелия находят более широкое и более последовательное применение у „евангелических христиан“. И нам приходилось слышать от совратившихся в секты такие доводы после увещания: „когда я был православный, тогда я пьянствовал, сквернословил, бил жену, детей, оставлял их без пропитания, а теперь я, оставив православие, сделался хорошим человеком. Кто меня просветил; к тому я теперь и обращаюсь“. Отсюда делается умозаключение, что Православная Церковь не есть святая и непорочная. Подобные отзывы, несмотря на их утрировку и несостоятельность, требуют внимания со стороны нашей миссии. При усиленной агитации и пропаганде расколо-сектантской, всякие явления обобщаются, обращаются на пользу пропаганды и во вред Церкви. Нельзя не отметить того факта, что среди православного русского народа действительно замечается большой упадок нравственности, и это, очевидно, имеет решающее значение в религиозной жизни. Чтобы привлечь неверных, чтобы укрепить в православии чад Церкви и сделать их более устойчивыми в отношении всяких сторонних влияний, необходимо, следовательно, поднять общий уровень нравственности православных. Нравственная жизнь их чудодейственно повлияет на раскол и сектантство. Поднять уровень нравственности, упорядочить жизнь семейную, общественную – вот задача нашей миссии.

Каким же путём этого можно достигнуть? – Мы указали выше на миссионерские меры: упорядочение проповедничества, упорядочение богослужебной практики. Теперь мы подходим к коренному вопросу, от решения которого, по нашему мнению, зависит успех миссионерского дела во всех отношениях, к вопросу об оживлении приходского строя. Обстоятельствами времени требуется вызвать к активной деятельности всех чад Православной Русской Церкви, а это возможно будет тогда, когда сорганизуется приход по типу христианских общин первых веков христианства и старых времён Церкви Русской. В организованной приходской жизни все члены будут соединены общими интересами в делах Церкви. Общность интересов заставит каждого верующего следить за жизнью общества и каждого члена в отдельности и содействовать общему преуспеянию в религиозно-нравственном отношении. Без приходской организации невозможно для обыкновенного смертного проявление христианской любви во всей силе и в наилучшей форме, потому что нет тесной внутренней связи между членами. Хотя и есть объединяющий всех христиан известного района центр – церковь, хотя и есть пастырь один для всех, но связь между пастырем и пасомыми и последних между собою чисто внешняя, формальная. Церковь ныне перестаёт быть центром жизнедеятельности многих чад. Пастырь для пасомых важен потому, что он ведёт метрические записи и всякую переписку и совершает требоисправления; во внутреннюю жизнь прихожан он не может входить. В церковно-общественной жизни православные находятся в худших условиях, чем раскольники и сектанты. Эти имеют преимущество в том, что составляют организованные общины, которыми руководят полноправные вожаки; во внутреннем управлении общины не стеснены никакими ограничениями; когда требуется, составляют съезды и общие собрания без разрешения начальства. Общинное устройство опекает каждого члена с детства и не даёт ему возможности выйти из общины. Напротив, последние пополняются постоянно прозелитами. Этого у православных нет. Нам приходилось вести дела об изъятии православных детей из-под опеки раскольников и сектантов. Несмотря на строгие консисторские указы об изъятии детей из семейств расколо-сектантских, мы не могли этого сделать, потому что столкнулись с вопросом, где и как устроить этих детей-сирот, чтобы они получили православное воспитание. При организации приходов подобные явления недопустимы. Православные дети всех прихожан были бы предметом забот целой общины, и никто не мог бы их похитить. Труженики и радетели миссионерского дела взывают о ненормальностях нашей церковно-общественной жизни, препятствующей успехам миссии. В „Московских ведомостях“ за истекший 1908 г. № 18, в статье „Приход и миссия“. Преосвященный Андрей, еп. Мамадышский, пишет: „Почему Церковь теряет своё влияние на всём инородческом Поволжье? Потому, что церковное дело ни для кого не интересно, потому что у самых искренних, религиозных, истинно-церковных людей систематически отбивали и отбивают всякое желание служить Церкви, иметь хоть какое-нибудь отношение к Церкви и к духовенству. Православный христианин в своём храме только гость. Он имеет право только стоять в храме или около храма: в храме он может ради Христа давать, а около храма принимать. И только! Если он видит хотя бы и вопиющие безобразия в церковной жизни, он имеет право только во всех смыслах слова уходить из Церкви, но прав заботиться о церковной жизни ему не дано. И что же выходит? – Выходит то, что любой чернорабочий магометанин: ямщик, торговец, старуха, дома непригодная ни к чему, – все они являются убеждёнными пропагандаторами магаметанства. И в то же время православный буквально не пошевелит пальцем, если узнает, что его сосед ушёл в инославие или иноверие, а интеллигент при этом скажет: «ну, что же, такое его убеждение!» А у говорящего это нет решительно никакого убеждения“.

Ясно, что задачи миссионерства должны быть направлены к тому, чтобы пробудить в православном народе живой интерес к делам религиозным, церковным. Если это пробуждение совершится в добром направлении, то последствием его будет быстрое развитие народного образования, подъём нравственности, общественной и индивидуальной, широкое развитие благотворительности, этого лучшего показателя христианского направления жизни. А для этого пробуждения необходимы изменения внешних форм церковно-общественной жизни, чем и занято теперь высшее церковное управление, и что составляет теперь предмет обширной духовной литературы. Все сознали необходимость реформирования церковных приходов. Это работа сложная, гигантская и на пути своём встречает и встретит много препятствий теоретического и практического характера³⁸, но она бесспорно должна принести хорошие плоды в смысле миссионерском. Приходской вопрос есть коренной вопрос и для миссионерства. Уже сделаны первые шаги в деле реформирования приходов учреждением по некоторым местам церковных советов и приходских собраний. За короткое время последние проявили благотворительную деятельность в жизни церковной. По эти опыты частичные. В общем же деятельность церковно-миссионерская идёт по старому пути, только с большею энергией; выражается она в составлении проектов об открытии разных церковно-патриотических пастырств, Братств имени патр. Гермогена (в Москве), сестричеств, о созыве съездов, о возвышении служебных прав и положения миссионеров светских, об изыскании материальных средств и способов денежных сборов и пр.

Тем временем, пока у нас составляются проекты, раскол и сектантство, сплочённые в своих общинных организациях, ведут деятельную работу, заполнили все веси и города на всём пространстве православной России и уловляют в свои сети сотни и тысячи наших братий. С отменою ограничительных законов, раскольники и сектанты действуют с ожесточённым напором, точно прорвалась где-то плотина, и на нивы Божии нахлынули реки из стоячих мутных вод. Затоплены низменные места с жилищами тёмного русского народа.

Но есть ещё острова, которых нельзя затопить – это единицы и семьи верных чад Церкви Православной, которых несравненно более семи тысяч (3Цар.19:18), и которые находят успокоение в лоне православия. Они должны составить общины христианские, или приходы. Они должны возродиться к активной живой деятельности, и будут они, в приходской организации, неодолимыми для вражеских сил. И когда это совершится, т. е. когда самым делом будут призваны все верующие к активной работе, тогда не понадобятся специальные миссионеры и миссионерские учреждения. Миссионерские функции будет выполнять сама Церковь – пастыри и пасомые.

Но, быть может, возрождение прихода есть облечённая в ходячее выражение мечта, которою ныне церковные деятели стараются только утешить искателей идеальных форм церковно-общественной жизни? – Нет, опыт первых христиан говорит, что лучшей организации христианской быть не может, как община, и частичные опыты наших дней – в учреждениях церковных советов и собраний – говорят о том же. Вновь учреждённые институты уже вызвали дремлющие силы прихожан. Благодаря этим учреждениям, замечается улучшение в христианском обществе, ослабляется пьянство и другие пороки, развивается благотворительность в лучшей форме; порочные люди, если не за совесть, то за страх перед собранием прихожан, сдерживают свои порочные наклонности и пр.

Но, быть может, проектируемые приходы выродятся в общины сектантские с духом немецким, или в учреждения совершенно не церковные, как некоторые опасаются³⁹, и тем сослужат только службу для расколо-сектантства? – Будущее в руках Божиих. Но мы видим, что при настоящем строе церковной жизни создались такие затруднения, что возникает по некоторым местам вопрос о закрытии храмов за переходом православных прихожан в сектантство („Киевлянин“ 28 янв. с. г.), что явилась необходимость в нарочитых учреждениях – миссионерских братств при всех церквах Харьковской епархии. В Сумском уезде, по последним отчётам, штундизм растёт не по дням, а по часам; где были десятки, там теперь сотни. Следовательно, при настоящем строе церковной жизни можно ожидать только возрастающих завоеваний со стороны расколо-сектантства. Сама жизнь диктует деятельность спешную, не на бумаге, а на деле, в смысле организации новых форм церковных. Мы видим, что разногласия в лоне Русской Церкви, крайне обострились, но отсюда должны непременно открыться искусные деятели на поприще религиозно-нравственном, миссионерском (1Кор.11:19). Эти искусные и должны составить то ядро в приходе, которое будет противостоять напору расколо-сектантства. За этими искусными, лучшими прихожанами последуют слабые в вере. Это ядро искусных будет малое по численности, но ему принадлежит будущее, как молодому стаду Христову принадлежит Царство Божие. „К чему нашему народу, – скажем словами Ф. М. Достоевского, – учиться у сектантов по-немецки, чтобы петь псалмы? Не заключается ли всё, чего ищет он, в православии? Не в нём ли одном и правда и спасение народа русского, а в будущих веках и всего человечества?“ Будущее не принадлежит расколо-сектантству. Хотя с изданием новых вероисповедных законов оно получило благоприятные условия для своего внешнего распространения, но здесь же и начало его умаления: оно потеряло обаяние гонимых за правду. Не к нему, а к малому стаду преданных православию людей обратятся ищущие правды Божией и найдут для своей души пищу и питьё здесь, а не в организациях сектантских немецкого духа. Русский православный народ, по выражению того же писателя, носитель Христа, Богоносец – он по природе миссионер. Надо только выйти ему из тьмы невежества и просветиться светом Евангелия по указанию Церкви Божией, надо его вызвать к живой, активной деятельности. Это есть первая и высшая задача нашей внутренней миссии. Это главнейшая задача, пред которой все временные мероприятия миссионерские не имеют никакой цены.

Протоиерей Димитрий Говоров

По физике, во время моего пребывания в среднем отделении семинарии, сменились два наставника. Один год преподавал нам физику Иван Григорьевич Любомудров, у которого я учился математике. Но когда он в конце первого учебного года (1848–9) определён был смотрителем Муромского духовного училища, на его место перешёл Григорий Фёдорович Соколов, бывший до того времени, по окончании курса в Киевской духовной академии, исправляющим должность смотрителя Владикавказского духовного училища.

Иван Григорьич Любомудров был исправный наставник, довольно знающий свой предмет и старательно готовившийся к урокам. Но по связи с математикой физика у учеников семинарии была в числе мало чтимых наук. И этого предубеждения против физики и математики не могли поколебать распоряжения высшей власти в протасовский период, направленные к возвышению этих наук и к возбуждению к ним большего внимания в семинариях. „Ни об одном из богословских предметов семинарского курса не было проявлено в этот промежуток времени, – говорит историк Владимирской семинарии⁴¹, – столько заботливости, ни одному не уделено столько внимания, сколько предметам математическим и естественнонаучным“. Но всё напрасно. Оставалось прежнее невнимательное отношение учеников к этим наукам. У учеников меньше было старания усвоить уроки учителя, чем у учителя преподавать их. Желающие, впрочем, у Ив. Гр. Любомудрова могли получать и получали достаточные сведения на преподаваемой им науке. По физике, под его руководством, мы изучали чисто теоретически, имея под руками физику Ленда, признанную тогда лучшею учебною книгой по этому предмету. Физического кабинета мы не видали, – не видали никаких физических аппаратов и инструментов, и никаких физических опытов не показывали нам в пояснение теоретического изложения научных формул. В этом заключался существенный недостаток преподавания физики Любомудровым.

При преемнике Ив. Гр. Любомудрова, Григории Феодоровиче Соколове дело изучения и преподавания физики пошло значительно хуже. Стремясь из Владикавказа на родину, Григорий Феодорович решился проситься на опроставшуюся во Владимирской семинарии кафедру физико-математических наук, знанием которых он не владел надлежащим образом, надеясь изучить их, когда придётся преподавать их. Но на это не стало у него терпения и энергии, и он явился и потом остался навсегда неумелым хозяином-распорядителем в деле, ему порученном или им взятом на себя. Ученики сразу заметили, что он плохой знаток своего дела; в особенности это резко заметно было, когда ему приходилось делать математические вычисления. На его вялое и неумелое преподавание ученики отвечали ему полным невниманием, и физика, стоявшая порядочно при прежнем усердном наставнике, теперь стала предметом, совершенно заброшенным. Не успев сначала снискать авторитет у учеников, он потом падал в их мнении до возможно низкого уровня. Малая осведомлённость его в своём предмете отмечена была в отчёте и ревизора. Архимандрит Сергий, ревизовавший Владимирскую семинарию в 1850 году, в своём отчёте о Гр. Ф. Соколове заметил, что „ошибки учеников не возбуждали в нём желания обнаружить меру своих познаний“. И Правлением Московской академии ему поставлена на замечание недостаточность внимания его к своему делу и сравнительно меньшая благоуспешность учеников⁴².

В истории Владимирской семинарии рассказывается о разных безобразиях, какие допускались в классе Григория Феодоровича, вследствие падения его наставнического авторитета. „Занимались у него (говорится там)⁴³ только несколько человек; остальные вели себя в классе на его уроках так свободно и непринуждённо, как будто наставник здесь совсем и не присутствовал. Более благонамеренные занимались своими делами, или толковали о разных предметах, а озорники доходили чуть ли не до игры в чехарду(?). В последние годы службы Григория Фёдоровича его авторитет среди учеников пал окончательно, и начались издевательства, носившие, правда, шутливый характер, но делавшие Григория Федорыча мучеником своей профессии. Рассказывают, что со времени открытия Московско-Нижегородской железной дороги любимым развлечением учеников на уроках Григория Федорыча являлось воспроизведение в лицах отхода поезда от платформы. Один, при помощи заслонок от печи, давал сигнал к выходу поезда, другой изображал свисток, третий пыхтел локомотивом, и наконец целая группа топала и стучала, симулируя вагоны. Всё это взбиралось на парты, смеялось, шумело. В конце концов Григорий Федорыч выходил из себя, и пинками, толчками разгонял участников безобразия, давая при этом новый повод к взрыву смеха, к гаму и шуткам“. В наше время (т. е. когда я учился у Григория Федорыча в конце сороковых годов) подобные сцены были невозможны. Имя Григория Федорыча не было у нас в почёте. Но среди нас дисциплина держалась строже, и мы вели себя по отношению к нему добропорядочнее: на уроках его сидели тихо и не шумели, и никаких дерзких выступлений против него мы не позволяли себе.

В 1870 году я посещал родные страны, и Григорий Федорыч, после преобразования семинарии в 1869 году оставшийся за штатом, не успев повидать меня во Владимире, нарочито приезжал ко мне в Вязники, где я имел пребывание, чтобы просить моего содействия к определению его библиотекарем Киевской духовной академии (он женат был на киевлянке). Это было в июле месяце, а 6 августа того же 1870 года он скончался.

Естественная история и сельское хозяйство, в годы моего обучения в семинарии, были новыми предметами. Они начали преподаваться в семинарии только с 1846 года, когда я поступил из училища в семинарию. Когда положено было ввести эти предметы в курс семинарских наук, семинария, для приготовления наставников по этим предметам, по распоряжению Св. Синода, должны были избрать и послать способных воспитанников в Горыгорецкую земледельческую школу, чтобы они там изучили курс сельского хозяйства. Из Владимирской семинарии (в 1843 году) отправлены были в Горыгорецкую школу два воспитанника Ставровский и Дубенский. Пробыв три года в школе, они в 1846 году явились в семинарию, и открыли курс своих чтений по естественной истории и сельскому хозяйству. Часы для их уроков назначены были в среднем отделении и частью в высшем. Дубенский был преподавателем в первом отделении, а Ставровский во втором. Я в среднем отделении слушал уроки Ставровского, а в высшем Дубенского. Оба они, открыв уроки в семинарии, произвели хорошее впечатление на учеников и снискали репутации умных наставников.

Николай Яковлевич Дубенский был живой, бойкий человек, обладавший блестящим даром слова. Он мог живо и увлекательно читать свои лекции, если бы видел полное внимание к ним со стороны учеников. Но того он не замечал, а потому не всегда, а изредка от него слышалась занимательная, большею частью, импровизированная речь. Скоро после своего появления на учебной службе в семинарии, он вошёл в сношение со светским обществом, и приобрёл известность среди владимирского дворянства, как даровитый человек и учёный знаток сельского хозяйства. Он избран был членом разных учёных обществ и учреждений, и в литературе заявил себя многими дельными статьями, относящимися к предмету его специальности, и за эти статьи неоднократно получал награды. В семинарии он прослужил десять лет (обучавшимся в Горыгорецкой школе на казённый счёт семинаристам поставлено было в непременную обязанность прослужить в звании наставников не менее шести лет, если они по истечении этого срока захотят поступить в священники, а если они не захотят поступить в духовное звание – то десять лет). Выслужив узаконенный срок, Н. Я. Дубенский вышел на гражданскую службу, служил в Департаменте уделов, но блестящей карьеры себе не составил. Он сильно начал служить Бахусу и страдал запоем; вследствие этого он должен был оставить службу. В последние годы он вёл жизнь интеллигентного, сбившегося с пути, пролетария, вынужденного выпрашивать себе у знакомых какой-либо подачки для удовлетворения крайних нужд его. Скончался он в 1892 году в Судогодской больнице, уже в преклонных летах, почти половину своей жизни вращаясь в разных местах, как бездомный скиталец-пролетарий.

Василий Алексеевич Ставровский был более скромный человек, чем Дубенский. Он не заявлял себя, вне семинарии, ни литературною, ни общественною деятельностью, и мало был известен светскому обществу. Но репутация его, как умного человека, у учеников чтилась так же, как и Дубенского. Можно даже сказать, что ученики его больше любили, чем Дубенского; он держал себя по отношению к ученикам ближе, чем его товарищ, и никогда не позволял себе таких резкостей, какие иногда срывались из уст Дубенского. Служил он в семинарии тоже около десяти лет и скончался в 1857 году, когда Дубенский оставил службу в семинарии.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

Могилёвский епархиальный съезд обсуждал заявление некоторых депутатов о том, что съезду духовенства необходимо выразить в такой или иной форме своё отношение к вопросу о положении Православной Церкви, которая последними постановлениями Государственной Думы низведена в разряд не только инославных христианских вероисповеданий, но и иноверных. Постановление съезда выражено в такой форме:

„Съезд духовенства Могилевской епархии верит и надеется, что верный сын Православной Церкви и её мощный покровитель Государь Император не допустит совершиться печальному и чреватому безмерными последствиями низведению Православной Церкви, вопреки прямому смыслу основных законов, с положения господствующей, как единственной выразительницы вечной Христовой истины, до одинакового значения в искони православном государстве с неистинным учением других вероучений. Надеется съезд, что и другое государственное учреждение, рядом с Государственной Думой ведающее интересы и нужды государства, не осмелится поднять руку на народную святыню. Но если, по неведомым судьбам Промысла, и собрат забывший свой долг и потерявший в свободе свою совесть Думы встанет на ложный путь равнодушия к правде, то покорнейше просить его преосвященство от своего имени и от имени духовенства епархии представительствовать пред Державным Покровителем веры православной, вручить дела о вере и Церкви освящённому собору Российской Православной Церкви, который один может справедливо почитаться компетентным судьёй в этих делах и вопросах“.

„Ищите прежде Царства Божия и правды Его, и всё приложится вам“ (Мф.6:33).

В настоящее время вопросы о христианстве и именно вопросы о его сущности, о его отношении к науке, к искусству, о его значении для общественной и государственной жизни, сделались животрепещущими вопросами для всех тех членов образованного общества, которые ещё не утратили интереса к духовной жизни человечества. Вопрос, предложенный читателям в настоящем очерке, есть вопрос весьма сложный, и обстоятельное разрешение его может быть сделано только после обозрения многовековой жизни человечества и указания влияния христианского идеала, или вообще христианства, на науку, на искусство, на общественную нравственность – одним словом, влияния христианского идеала на все те исторические явления, в которых совершался переход людей от дохристианского их состояния к тому состоянию, в котором мы видим их в настоящее время. – Конечно, невозможно и думать о том, чтобы изложить в одном очерке всё обилие исторических данных, относящихся к этому предмету; и потому мы ставим пред собою более скромную задачу, именно – только в самых общих чертах указать на значение христианского идеала в общественной жизни.

Идеалы составляют высшее содержание человеческой жизни и сообщают ей высшее достоинство. Они суть то, что есть прочного в преходящем, неизменного и вечного во временном. Хотя и были эпохи в истории, когда человечество теряло идеалы, предаваясь недостойному человека существованию, но эти времена проходили, и человечество вновь оживало и возвышалось. И это совершалось не иною силою, как введением в человечество нового идеала, – путём не революции, а реформ. Если потому и в нашу эпоху атеистический и материалистический дух времени разрушает высочайшие идеалы жизни, то это есть временная болезнь, которая пройдёт, когда путём осмотрительных и разумных реформ вновь будет введён и оживлён в обществе высочайший идеал жизни. Мы говорим об „идеале“, а не „идеалах“, потому что у языческих народов и сами идеалы были несовершенны, и потому неизбежно должны были падать и сменяться, а с христианством введён в человечество идеал совершенный и неизменный, хотя и он нередко помрачался и искажался в истории. Но во всяком случае незыблемость этого идеала, как вообще силы христианства, достаточно сказались в течение тысячелетий на европейских государствах. Между тем как языческие государства одно за другим преходили и падали, христианские государства вот уже второе тысячелетие живут и долго будут жить, так как имеют в себе в настоящее время весьма достаточно сил. Греция и Рим, славнейшие древние языческие государства, которых граждане были столь же рассудительны, столь же мужественны, столь же патриотичны, столь же эстетичны, столь же риторичны и дипломатичны, как и мы, тем не менее по истечении тысячелетия прешли и погибли; между тем христианские государства, имеющие не меньше врагов, как и древние языческие, по прошествии тысячелетия своего существования находятся в полном расцвете. Следовательно, в христианстве, которое по учению Иисуса Христа будет несменяемою религией до скончания мира, мы имеем высочайший и совершеннейший идеал жизни.

Христианский идеал – больше, чем религиозное убеждение; он есть сила, охватывающая все стороны души; он есть то, что роднит и соединяет духовно не только в веровании, уповании, в чувстве, но и в единстве стремлений и даже навыков и традиций, – он есть начало общественное. Неизгладимый след его лежит на всём, – на законодательстве, быте общественном, искусстве, науке и т. д. Евангельским идеалом живут и движутся его духом и идеями бессознательно даже те, которые отрицают его. Многие идеи и чувства, выраженные в Нагорной проповеди Иисусом Христом, отчасти и целиком в качестве непреложных истин и руководящих норм жизни вошли в умственный и нравственный обиход культурного человечества, создав и давая в нём всё то лучшее, что оно по наивности приписывает себе, – своей науке, политике, философии, своему „прогрессу“. Современная цивилизация, несомненно, обязана христианскому идеалу понятиями о правах и достоинстве человеческой личности, идеею братства, равенства, свободы, уничтожением рабства, семейного деспотизма, смягчением военных жестокостей, широким развитием благотворительности и филантропии и многими другими, часто неуловимыми влияниями на право, семейную, общественно-политическую жизнь, на науку, на искусство, особенно на литературу. Таково значение христианского идеала для жизни целого человечества и отдельных обществ.

Поэтому глубоко ошибаются те (а их немало в наше время), которые при устроении личной или общественной жизни, забыв Бога, евангельский идеал, все упования свои возложили на самих себя, на свой разум и силу, а в нынешнее время в особенности – на точную науку. Но мы уже видели „благотворные“ результаты деятельности таких „реформаторов“. Кажется, опыт был (года 3–4 тому назад) достаточно полон и достаточно поучителен; кажется, он ясно доказал нам, что наше время может вызвать из недр общества такие грозные, до сих пор дремавшие в нём стихии самолюбия и жестокости, которые способны разорвать в клочки и растащить по частям весь выработанный веками религиозно-нравственный мир наш, если не встретят могучего противовеса в других, более человечных, более общественных началах нашей жизни, популярным выражением которых служила система христианской нравственности. Мы уже испытали в последние годы, до степени какого зверства и полного уничтожения человеческого достоинства доходят инстинкты озлобленного самолюбия, когда они работают в среде, бессильной дать отпор в твёрдо установленных привычках и убеждениях религиозно-нравственной жизни. При отсутствии этих истинно консервативных начал, в благороднейшем смысле этих слов, сила, самая ничтожная по размерам и самого низшего разбора по своему качеству, может, как показал опыт, принимать вид чего-то грозного и непобедимого. Но эта мнимая грозность и непобедимость, в сущности, есть только наша собственная ничтожность, наша неспособность дать должный отпор тому, что само заявляет себя силою и берёт на себя руководство нашими судьбами и нашею волею. При подобной нравственной слабости и простоте возможны самые дикие, самые невообразимые явления, раз только общество живёт без религиозно-нравственного идеала, лишённое внутри себя духовно-христианской структуры.

Науки и просвещение, культура и цивилизация двинулись далеко вперёд и идут с году на год гигантскими шагами; и кто в состоянии назначить им предел, дальше которого они не пойдут? А между тем наше время есть время общего недовольства и разочарования в жизни и притом тогда, когда, по-видимому, нет и особой причины для уныния и разочарования. Не в наше ли время возбуждено множество великих и практических вопросов всеобщего благосостояния? Усилия науки, прикладных знаний не направлены ли к тому, чтобы увеличить общую сумму средств к удовлетворению всех потребностей человека? Культура не замыкается уже в кругу классов избранных; с каждым поколением она всё больше и больше проникает в народные массы. Самые массы эти сделались, по-видимому, предметом большего попечения, чем когда бы то ни было. Короче сказать, если судить о наличности идеалов по количеству и широте практических целей, по возвышенности и красоте принципов, то наше время может гордиться своими идеалами.

Но для всякого, кто сумеет проверить отношение этих практических целей и высоких принципов к внутренней жизни человека, станет ясно, что под этим шумом общественной жизни, под этими громкими фразами скрывается некоторая пустота нашего „я“, следовательно, того творческого начала, которое одно может создать действительный идеал. Формы нашей общественной жизни сделались разнообразнее, предприятия многочисленнее, но это потому, что самые условия жизни сделались сложнее, запросы разнообразнее, орудия мысли, экономического производства, сообщения и т. д. – лучше. Мы ездим по железным дорогам, пользуемся телеграфом, телефоном; устраиваем школы, банки, разные ассоциации и… вряд ли можем отдать себе отчёт в нашем душевном настроении. Попробуем добраться чрез этот „строй экономических предприятий“ до внутреннего существа человека; допросим это прогрессирующее общество, какие мотивы, какое миросозерцание, какой религиозно-нравственный „строй“ лежит в основании всей этой видимой горячки? Молчание… Только от времени до времени выдаёт это общество свой грустный секрет. То лопнувший банк открывает картину невообразимого хищничества; то судебный процесс снимает завесу с мрачной семейной драмы; то страшный застой по железным дорогам и „несчастные случаи“ вскрывают секрет нечестного отношения к своему делу железнодорожной администрации; то печати удаётся поймать за руку нечестивые проделки тех, кому закон вверил защиту чести, имущества и свободы ближних. Наилучшие общественные формы делаются орудием своекорыстия; высокие принципы вырождаются во фразы, лишённые смысла; ими прикрываются часто возмутительные инстинкты, гнусные цели. И всё это без всякого отпора со стороны общества.

Среди этого хаоса человек не находит точки опоры для разумного и здравого протеста; он не видит даже ближайшего будущего своей страны; он не знает, куда уносит его течение. Жизнь делается неприятною и тяжёлою обязанностью. Она похожа на длинную скучную и бессвязную летопись, чтение которой можно прервать на любой странице. Оборвалась страница – и человек сходит со своего поприща без сожаления… Чего же недостаёт этим людям? Общественных и политических партий, формул, принципов? Но и того, и другого, и третьего они везде теперь могут найти в изобилии, – язык отказывается исчислить все эти заглавия разных принципов, ум не может уловить всех оттенков партий.

Всего страшнее, если таким нравственным хаосом, такою бессмысленною борьбою первобытных духовных атомов, непримиримых друг с другом и несоорганизовавшихся ни в какое стройное целое, заменится религиозно-нравственное миросозерцание нашего простого народа. Что это миросозерцание не останется без перемены к худшему, об этом едва ли нужно говорить. Оно уже и теперь заметно уклонилось в сторону от того идеала, который в течение веков обособлял русский народ от влияния других религиозных и социальных учений; оно уже и теперь во многих отношениях расшатано, во многих местах получило трещины и пробоины. Уже мы видим зарождение на наших глазах нового типа дикаря, не верующего в патриархальные системы нравственности и открыто смеющегося над ними. Это существо с предприимчивым умом и расчётливым мозгом человека, с бесчувственно-алчным сердцем волка; оно ужаснее и отвратительнее всякого зверя. Кулачество и мироедство, составляющие почти обычное зло нашей деревни, убедительнее всего говорят о том, насколько наш русский селянин огрубел, находясь вне влияния христианского идеала и учения Православной Церкви.

Где же спасение и выход из печального положения вещей, созданного современной цивилизацией? – вот вопрос, который серьёзно задаёт себе наше время. На него давно и вразумительно ответила история. Она ясно говорит нам, что возрождение или оживление человечества после эпох расслабления и изнеможения совершалось не силою интеллектуальною, не силою экономическою или политическою, а силою нравственною. Поучительный пример представляет возрождение человечества Иисусом Христом. До Его пришествия на землю внимание древнего человечества приковано было преимущественно к внешнему миру, высокое значение личности не было опознано, и верховные идеалы древних культурных народов по отношению к человеку носили внешний характер. Вопросы о достоинстве человека, о правах личности, о братстве народов и многом другом тому подобном, если случайно, когда и затрагивались, то всегда вскользь и никогда не выдвигались на первый план. Конечною целью стремлений так наз. античного мира был культ физической красоты и грубой мускульной силы. Эстетик грек свои силы отдал первому, гордый владыка мира римлянин служил второму. Оба эти идеала были, наконец, достигнуты: Акрополь сиял небывалой красотой; слово крепкого, могучего Рима было законом для отдалённых окраин земли. Но во имя чего было жить теперь античному миру? Новой идеи, которая бы властно захватила общество, не являлось, а старая – отжила свой век. Без воодушевляющего же идеала человек не может жить, народная доблесть гибнет, общество разлагается. Не мог продолжать своё существование и античный, греко-римский мир, – он пал, должен был пасть, потому что идеалы, которые его воодушевляли, были временны, и, когда сила их была исчерпана, ему нечем стало жить, некуда было дальше идти. Для возрождения одряхлевшего организма требовалось вдохнуть в него новые силы, необходимо было для духовной жизни человечества найти новые начала. И вот на развалинах античного мира возгорелось новое солнце, новая путеводная звезда – учение Господа Иисуса Христа, которым (учением) центр тяжести извне переносится внутрь человека. Дух человека признаётся источником общественной, политической и всякой другой жизни. Возвышение человеческого сердца, нравственное усовершенствование, духовный рост личности становятся главною задачею общества. Всё остальное имеет второстепенное значение. „Ищите прежде всего Царства Божия и правды Его, и всё приложится вам“ (Мф.6:33), придёт к вам само собою, говорит Спаситель мира. Под „Царством Божиим“ разумеется не только небесная жизнь, а и совершенная жизнь на земле, – жизнь, основанная не на господстве насилия, грубого эгоизма, а на началах всеобщей любви, Божией любви, Божией справедливости, признания всех законных прав личности. Наступление этого „Царства“ обусловлено нравственным перерождением человека, обновлением всего его внутреннего существа. „Истинно, говорю тебе, – сказал Иисус Христос Никодиму: – если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия“ (Ин.3:3). В другом месте Иисус Христос говорил: „Царство Божие не придёт приметным образом; и не скажут: вот оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутри вас есть“ (Лк.17:20–21). Вот новый идеал – идеал не временный, а вечный. Идеалы древней Греции и Рима можно было перерасти, потому античный мир и пал. Новый идеал, указанный Спасителем, не имеет границ; его нельзя пережить. „Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный“ (Мф.5:48) – вот завет Иисуса Христа людям. Только этот завет является залогом бесконечной будущности нашей цивилизации. Ничего подобного до Спасителя люди никогда не слыхали. Евангелие впервые дало миру столь возвышенное и совершенное понятие об истинном смысле жизни и тем поставило перед человеком такой идеал, который никогда не может быть достигнут, но приближаясь к которому, человечество будет становиться чище, нравственнее, совершеннее.

Божественный Сердцеведец, Христос Спаситель первый указал миру, что единственный источник общественной жизни есть дух человека, и что, чем он совершеннее, тем совершеннее будет и всё, им созданное. „Если вы хотите, чтобы изменилась окружающая вас жизнь, говорит христианский идеал, изменитесь сами, воспитайте сердце“. Общественная, братская, любовная жизнь, Царство Божие на земле возможны, только их надо искать не где-нибудь вокруг, не в чём-нибудь внешнем, а внутри себя, в своём сердце. Сердце же не есть область влияния на науки, а царство религии. Наука расширяет умственный горизонт человека, развивает интеллектуальные силы, увеличивает нашу власть над природой, но возродить духовно человека, нравственно его возвысить она без содействия религии не может. Научное образование может изменить формы зла, сделать их более утончёнными, но уничтожить зло, облагородить нравы – этого образованию не дано. Не науке путём обновления сердца вести людей к усовершенствованию общественной жизни, так как знание, наука – это орудие, которое может быть и благотворно, и гибельно, смотря по тому, как мы пользуемся им. Однако научное просвещение само по себе даёт лишь дрессировку разума, и если человек по своей природе – хищная личность, то образование только изощряет ему зубы и оттачивает когти. Наука не может заставить человека изменить свою волю. Страхом или принуждением можно заставить его отказаться от дурного действия, не от дурной воли, которая есть движение внутреннее, неподверженное внешней силе. Нравственное обновление человека обусловливается добровольным подчинением сил, обладающей такою привлекательностью, которая обязывает совесть, глубоко волнует чувствования и склонности, вызывает к деятельности всё, что есть доброго в них, и даёт возможность высшим сторонам человеческой природы торжествовать над низшими. Такою силою для общества может быть только христианский идеал.

Источник всех действий человека есть его воля, и для того, чтобы человек действительно стал на сознанный им разумный, верный путь жизни, недостаточно признания ума, а нужен подвиг, внутреннее движение воли. Удовлетворите должным образом потребностям сердца; дайте сердцу такую задачу, которая бы пленяла, чаровала его; поставьте пред ним евангельский идеал, который одним только обаянием своего величия покорил бы волю человека, и вы получите жизнь такую, какою она должна быть и может быть. Ненормальность общественной нашей жизни, мрачный и безотрадный фон её объясняются исключительно пренебрежением к потребностям сердца, являются результатом злой воли человека. Поэтому думалось бы, что наука о правильном воспитании сердца, воли должна иметь у нас самое широкое применение, как основная наука жизни. Между тем в наших школах преобладает исключительно интеллектуализм. Учеников много и многому учат, но почти совсем, или, по крайней мере, весьма мало воспитывают, то есть, весьма мало сообщают им нравственного содержания. А потому от многоучения ученики не улучшаются. Заботам и средствам об умственном образовании отнюдь не должны уступать заботы и средства нравственного образования или воспитания сердца и воли. Заучив на школьной скамье несколько фактов из жизни Иисуса Христа, ученики считают себя достаточно ознакомленными с Евангелием и затем часто всю жизнь не берут его в руки. Вы не найдёте ни одного человека, окончившего хотя бы начальную школу, который не знал бы басен Крылова, и встретите сотни людей с учёным дипломом, которые не в состоянии вам будут передать содержание Нагорной проповеди Иисуса Христа. Что удивительного после этого, если люди при всём блеске культуры остаются по своей духовной природе грубыми зверями, если они не верят в лучшее будущее своей страны, в братство, любовь к ближнему, в возможность Царства Божия на земле; если они не хотят трудиться для того, чтобы большинство стало образом и подобием Бога. Как мы можем избежать обычных нам нравственных падений, если не проникнемся духом Евангелия, если не поймём и не прочувствуем всё величие этой книги, как основы нашей частной и общественной жизни?

Не говорит ли всё это ясно о том, что успехи современной культуры, цивилизации, основанные на началах экономического материализма, доставляют образованным членам общества только внешние удобства жизни, и одни они, без внутреннего-нравственного перерождения, без переустройства общества в духе христианского идеала, в духе любви и правды – сделать жизнь человеческую и светлою, и отрадною не в силах. Первопричина всех нестроений и бед общественной жизни заключается не в чём ином, как в отрешённости современного человека от живой веры в личного Бога. При вере в Бога человек носит в себе абсолютный идеал, имеет в себе абсолютное благо и абсолютную цель; тогда и независимо от всякого человеческого общества он предощущает в себе полноту жизни и возвышается на степень абсолютной ценности своей личной жизни. Но отрешившись от веры в Бога, где́ остаётся человеку искать идеал для своей жизни, где́ усмотреть высочайшее благо, где́ положить задачу и цель своей жизни? Не иначе, как в человеческом обществе; но мы видели и знаем цену общественных идеалов и их значение.

Итак, удовлетворение всех человеческих стремлений к лучшему будущему, несомненно, лежит на пути Христовом, на пути к достижению христианского идеала, – иных путей нет и не будет.

Кир. Тихомиров

Говорят далее, что из всех тысяч крещённых иудеев на всём протяжении русской истории не было ни одного имени, которое было бы большим приобретением для Церкви; что крещёные иудеи не дали ни одного энтузиаста, проповедника, подвижника, что так свойственно вообще неофитам с высоким подъёмом религиозного чувства; – что среди крещёных иудеев наблюдается по отношению к православной вере только холодность и индифферентизм. Этому явлению некоторое объяснение нужно искать тоже в нас самих, в том предубеждении и недоверии, которое крепко живёт в нас в отношении к евреям. „Хоть и крещёный, а всё же жид“, приходится нередко слышать; православные еврейского происхождения даже во втором и третьем поколении стыдливо скрывают своё еврейское происхождение, так как многие из нас забывают, что в Церкви Христовой несть ни эллин, ни иудей (Кол.3:11). Холодность некоторых крещёных иудеев к православной вере объясняется и тем, что новообращённые из них не имели после крещения нарочитого и глубокого религиозно-нравственного влияния и попечения, не были введены в церковную жизнь, в круг церковных идей. На основании личного опыта и по свидетельству других священников утверждаем, что среди крещёных евреев встречаются и добрые христиане, и когда слышишь огульное осуждение, а, порою, оскорбление таких евреев – тяжело делается и за тех, от кого это слышишь, и за тех, к кому эти слова относятся. В таком, напр., названии как „мочёный“ еврей не оскорбляется ли и само великое христианское Таинство Крещения?

Сейчас у меня на глазах прихожанин из евреев (извозчик). Евреи его ненавидят, как ренегата, а православные (товарищи по профессии) теснят, лишают заработка и на каждом шагу оскорбляют, как бывшего еврея; в очередь (правило для извозчиков) не пускают; как зачумлённый стоит, бедняк, в сторонке, ожидая редкого пассажира, а если и попадается седок, то вдогонку ему несутся насмешки, ругань обидное слово: „жид“. Беды одна за другую сыпятся на голову бедняка: сколотил хатенку – погорела; – надеялся получить страховку – прогорело страховое общество („Надежда“); занялся мелкой торговлей, – обворовали до нитки. Бьётся человек, как рыба об лёд, не встречая нигде ни помощи, ни ласки, ни доброго слова, и всё же сохраняет постоянное добродушие: ни злобы, ни вражды нет и тени.

А вот и другой случай. Крестил я молодую и интеллигентную еврейку; она собиралась выйти замуж за русского – мелкого чиновника; был назначен и день свадьбы, но после крещения жених к обещанному ему приданному потребовал прибавить ещё одну тысячу рублей. Разумеется, евреи стали злорадствовать, некоторые советуют разойтись с женихом, так как в своём домогательстве денег жених достаточно сказался, но девушка отвечает одно: „я обещала“, „слово дала“.

Приводим эти примеры в подтверждение той мысли, что среди крещёных иудеев встречаются люди добрые, и что православная миссия среди них не есть дело совсем безнадёжное. Если и теперь, без специальной миссии, бывает немало случаев обращения евреев в христианство и притом случаев добрых и симпатичных, то неужели не увеличилось бы число таких случаев, если бы нашлись энергичные и самоотверженные проповедники Христа среди евреев? Если справедливо, что еврейство не дало православию ничего выдающегося, то не менее справедливо и то, что у нас нет энергичных проповедников Христа в их среде. Между тем высокий пример для этого мы имеем уже на заре нашей родной истории в лице преподобного Феодосия Печерского, который по ночам, тайно от всех ходил в еврейскую слободу, где жили отдельно от киевлян евреи и там вёл с ними беседы о вере⁴⁵.

Говорить о полном бесплодии миссии среди евреев – это значит не верить в силу благовестия евангельского; это значит забывать те дивные по силе и вдохновению места из послания ап. Павла к Римлянам, где он говорит об отношении иудеев и язычников к христианскому благовестию, и где пророчески Апостол вещает об избранном некогда народе Божием: „я́ко ослепле́ние от ча́сти Изра́илеви бы́сть, до́ндеже исполне́ние язы́ков вни́дет, и та́ко ве́сь Изра́иль спасе́тся, я́коже е́сть пи́сано: прии́дет от Сио́на Избавля́яй, и отврати́т нече́стие от Иа́кова, и се́й и́м от Мене́ заве́т, егда́ отъиму́ грехи́ и́х“ (Рим.11:25–27). Специальная противоеврейская миссия в будущем может быть прямо необходимой; раз пройдут в вероисповедные законы в редакции Государственной Думы, возможно, что и еврейство из спокойного (в религиозном отношении) состояния перейдёт в воинствующее по отношению к православию, и к этому нужно быть готовыми.

Чтобы действовать на известный народ путём изменения начал и идей, его воспитывающих и им управляющих, чтобы поставить правильно и прочно в нём миссию, необходимо знать эти начала. Нужно сознаться, что, живя с евреями близко в течение долгих веков, мы, в сущности, очень мало знаем о еврействе, о их внутренней жизни, о их вероучении. И это справедливо не только в отношении широких кругов русского общества и русского народа, но также и представителей богословской науки. Вероучение евреев изложено в талмуде с его комментариями, который пользуется у них авторитетом бо́льшим, чем Библия. По учению Талмуда, „грех против талмуда тяжелее греха против Библии, и читающий Библию, не читая мишны и гемары, не признает никакого Бога“. Между тем талмуд доселе переведён лишь частями. Неужели наши академии – с обязательным изучением древнееврейского языка, давшие немало выдающихся лингвистов (Протоиерей Павский, профессор Болотов) бессильны пред талмудом, и неужели перевод и изучение этого памятника, воспитывающего десятки миллионов людей, не представляет интереса и значения?

Насколько вообще в русском, даже интеллигентном обществе, малознакомы с вероучением евреев и источниками его, свидетельствует тот факт, что некоторые противники еврейства, раскрывая причины характера современного еврейства и его отношений к христианам, отрицательно относятся к Ветхому Завету; трактуя его как обыкновенную книгу, требуют изгнания преподавания Ветхого Завета из христианских школ; т. е. в борьбе с еврейством поднимают руку на то, что „вверено было“ евреям, как святыня, и что сохранило такое же значение и для христианского мира. (Эта тенденция встречается в исследовании по еврейскому вопросу Шмакова, в статьях покойного генерала Драгомирова, в постановлениях киевского клуба националистов о преподавании Закона Божия).

Раз будет основательно обследован источник еврейского вероучения, тогда, возможно, появится у нас и полемическая противоеврейская литература, в настоящее время крайне бедная. В этой области мы имеем не больше десятка-двух брошюр полемического характера, причём основой их является, обыкновенно, Ветхий Завет, что для евреев не так убедительно, как если бы полемика с ними строилась на изучении талмуда, полного всяких противоречий и несообразностей, проникнутого духом нетерпимости и вражды к гоям, т. е. христианам.

Правильная постановка преподавания Закона Божия Ветхого Завета в народных училищах и средних школах может оказать существенную пользу миссии среди евреев. Не отрицая значения специальной миссии, необходимо признать, что главным миссионером всегда и везде является народ во всей своей массе, а особенно – грамотные и более развитые его представители. В настоящее время назидательная и мессианская сторона Ветхозаветной истории в большинстве школ раскрывается слабо. Весьма часто ученики обстоятельно знают, например, историю царя Давида, но не имеют никакого представления о его пророчествах; довольно подробно расскажут жизнь пророка Даниила, но ничего не слышали о его пророчестве, предсказавшем время пришествия Мессии. Мессианский элемент – это сущность, это душа Ветхого Завета, которой нельзя не знать всякому православному, и раскрывать её необходимо как в школе, так и в проповеди. В настоящее время в беседах с евреями по вопросам веры православные всего чаще отделываются насмешками над еврейскими обычаями и верованиями. Знание мессианской стороны Ветхого Завета даёт православным полемический материал не только в беседах с евреями, но также и с некоторыми сектантами юдаистического направления. На IV всероссийском Съезде было ярко отмечено, что юдаистические тенденции сильно проникают наше сектантство (субботники, Новый Израиль, адвентисты и др.).

Обновление приходской жизни, оживление приходской благотворительности может во многих случаях оказать существенную помощь миссии среди евреев. Нередко приходится православным, при сравнении жизни своей с жизнью евреев, слышать упрёки в отсутствии у православных взаимопомощи нравственной и материальной, что так широко и прочно поставлено у евреев. Тесно сплоченный и организованный приход сможет оказать поддержку и новопросвещенным евреям, в которой они иногда так сильно нуждаются. Известно, как относятся евреи к отступникам от их веры. При первых признаках в еврее наклонности к христианству по отношению к нему принимаются самые крутые меры⁴⁶; через это терпят даже родственники крещёных. Отказываясь от своей веры и своего народа, не имея ни средств, ни убежища, прозелиты из евреев часто крайне нуждаются в защите, помощи, всесторонней поддержке, что и может оказать приход скорее, чем один священник своими собственными силами.

Священник В. П.

Дельные были наставники по естественной истории и сельскому хозяйству. Но науки эти плохо прививались в семинарии, несмотря на заботы и предписания свыше о том, чтобы на них обращено было большее внимание. По характеру своему они слишком отдалены были от той цели, которой должна была служить семинария, и не имели непосредственной связи с главными предметами семинарского курса. А предметов этих было очень много; программа семинарская загромождена была обилием наук, которые обязаны были изучать семинаристы. Поневоле приходилось делать из них выбор и сосредоточивать внимание не на всех, а только на некоторых из них. Новые науки, так чуждые богословскому курсу, попали при этом в число наук опальных, т. е. таких, какими можно слегка заниматься, и малая успешность по которым не могла много вредить ученикам. Усердно занимались этими науками только немногие, можно сказать, несколько единиц из целого класса. Любители сельского хозяйства встречались по преимуществу в классе В. Ал. Ставровского, и он имел их в особенном внимании, чем поддерживал их усердие к изучению преподаваемой им науки.

Никакого печатного руководства по этим наукам у учеников не было. Наставники выдавали по ним свои записки. В этих записках сообщалось немножко сведений из химии, немножко из минералогии, побольше из ботаники и зоологии. Но эти сведения не приведены были в систему, и имели отрывочный вид, так что можно сказать, что мы изучали не науку (естественную историю), но нечто из науки. Да для полного изучения наук, составляющих естественную историю, не было достаточно и времени в распоряжении наставника и учеников. Притом эти науки изучались не сами по себе, а в виде введения и приложения их к науке сельского хозяйства, насколько знание их необходимо для успехов сельского хозяйства.

Сельское хозяйство введено было в семинариях с тем, чтобы семинаристы, получив в школе полезные сведения по этому предмету, по выходе из семинарии поступив на места священников, распространяли эти сведения в народе – сами вели образцовое хозяйство и своим примером научали других, как нужно вести его. Но эта цель не достигалась. Агрономов и скотоводов семинарии не образовали. Кой-какие сведения по сельскому хозяйству семинаристы, поступив на места, не прилагали к делу. Да при тех условиях, при каких они могли вести своё хозяйство, они и не могли ничего сделать к улучшению и возвышению сельского хозяйства в народе. Для этого требуется капитал, которого у начинающих дело сельских священников не было – требуется свободное время, которым тоже не всегда мог располагать священник. Пользы никакой не принесла введённая в семинарии наука сельского хозяйства. И изучавшие эту науку в семинарии священники вели своё хозяйство так же, как их предшественники, не изучавшие науки сельского хозяйства. Здесь практика решала дело. А этой практики, при изучении сельского хозяйства, в семинариях не было. Не было никаких опытных полей; никаких других сельскохозяйственных заведений. Из известных мнений, близких по курсу, священников я знаю только одного, который серьёзно занялся сельским хозяйством, по вступлении на приход. Но занявшись сельским хозяйством, он нашёл неудобным совмещать это занятие с должностью приходского священника, и не снимая сана, оставил приход, снимал в аренду чужие имения и служил в Меленковском земстве. Но это пример исключительный, и наука, им выслушанная в семинарии, мало была виновна в успехе его сельскохозяйственной деятельности.

Не могу умолчать о том, что через эти новые науки – естественную историю и сельское хозяйство, введённые в семинарию для целей, сторонних по отношению к той идее, осуществлению которой должны служить семинарии, и не принёсшие на практике осязательной пользы, проторгалось в семинарию новое влияние, мало благоприятное для утверждения в воспитанниках духа веры и благочестия, о насаждении которого особенно должны были заботиться семинарии. Наставники этих наук любили щеголять пред воспитанниками либеральными воззрениями и нередко развивали материалистические учения, не согласные с верою Церкви, могущие поколебать в слабых умах сложившиеся православные убеждения. Отголоски таких учений встречались в их записках, которые они нам выдавали. Но чаще и свободнее они высказывали свои, несогласные с преданием Церкви, воззрения в устных беседах в классе пред учениками. Они указывали действие естественных сил природы там, где мы привыкли видеть проявление сил божественных. Для примера я укажу несколько либеральных заявлений наших наставников по естественной истории. В трактате об образовании земной поверхности говорится о сотворении мира не так, как говорится в Библии, и как передаётся в учении Церкви. Предполагают (говорится в записках по минералогии), что наша планета через длинный период лет дошла до нынешнего состояния. Первоначально она была в расплавленном виде, и постепенно охлаждалась, и не дням творения, а нескольким тысячелетиям нужно было пройти, чтобы из этой расплавленной массы образовалась нынешняя земля, и на ней всё разнообразие видимых нами пород и организмов, до человека включительно. – Раз в устной беседе на уроке, наставник, восставая против предрассудков и суеверий, объяснял естественными причинами возникновение таких явлений, пред которыми в тупик становится простая необразованная мысль, и при этом готов был расширять до безграничных размеров область, для одних необъяснимых, а для других совершенно понятных и естественных явлений. При этой беседе, довольно занимательной, один ученик из усердных чтителей новой науки, не в виде возражения, а в простосердечном желании найти объяснение для него необъяснимого явления, задаёт такой вопрос: „А скажите, г. наставник, отчего у мужчин растёт борода, а у женщин не растёт?“ При этом вопросе стал в тупик учёный, желавший и надеявшийся всё объяснять естественными причинами. Немного помолчавши и как будто немного смутившись, он стал говорить: „для чего это различие – на это много можно сказать, а от чего это – тут трудно что-нибудь сказать“. Другой раз наставник ведёт беседу в несколько игривом тоне. Между прочим, он задаёт вопрос: кто, по-вашему, святее, отец Василий (так назвал он св. Василия Великого) или отец Парфений (тогдашний Владимирский архиепископ)? и отдаёт преимущество в святости отцу Парфению. При нынешних условиях жизни (пояснял он) труднее отцу Парфению нести подвиг, чем в старое время Василию Великому.

Многих из нас неприятно коробило, когда мы слышали подобные вопросы и суждения. Мы, старые семинаристы сороковых годов, утверждены были в вере, и преданное учение Церкви считали святынею, посягательство на которую казалось нам непростительным дерзновением. Новые воззрения и суждения, разногласящие с учением Церкви, преподносимые нам, мы пропускали мимо ушей. Они не соблазняли и не увлекали нас, не проторгались внутрь нашего сознания, а отскакивали от нас, как камни, брошенные в твёрдую стену. Я не ручаюсь за всех, но из известных мне товарищей ни один не поддавался разлагающему влиянию рационалистических и материалистических учений. Другое, более гибельное, влияние от этих, не сродных Церкви веяний, было бы в позднейшие годы, „когда молодёжь и в духовно-учебных заведениях стала терять прежнюю преданность вере церковной, и стала склонять слух к нашёптываниям лжеимённого разума.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

В настоящее время часто упрекают духовенство в том, что оно в своей жизни не оправдывает своего высокого звания, а напротив, только унижает его. Во многих обвинениях, правда, нет и малейшей доли истины, но в некоторых недостатках, к сожалению нашему, мы должны признаться. В нынешнее время, „время свободы совести“, некоторые из нас – пастырей при встречах со своими пасомыми и мирянами иноприходными, вместо осенения их благословением во имя Св. Троицы, как подобает, сами подают им руку. Это особенно заметно в тех городах и местечках, где много, так называемой „интеллигенции“. Последняя, в свою очередь, считает даже унизительным для себя подходить к пастырю „под благословение“, но и этого мало. К вящему нашему горю, ученики многих церковно-приходских школ и особенно – земских – во главе с их просветителями-учителями, кажется, совсем не имеют и не хотят иметь никакого понятия об иерейском благословении. И всё это – от того, что многие оо. законоучители и заведующие не только не требуют от учителей, чтобы они брали у них благословение – в пример всем ученикам, но даже при последних сами подают им руку. Равным образом виновны сами мы и в том, что первые протягиваем руку ко „всей вообще интеллигенции“, вместо осенения Божиим благословением.

В самом деле, почему же ранее, как о том мы слышим от старичков – наших сотрудников, благословение от пастыря принимали все – не одни простые, а и учёные и знатные? Нет сомнения, что, главным образом, так относились в данном случае к пастырям от того, что последние, не подчиняясь в рукопожатии светскому обычаю, всегда настаивали на иерейском благословении, объясняя в случае нужды своим пасомым его смысл и значение. Так и мы, по примеру наших старичков-сопастырей, должны внушать своим прихожанам, что через иерейское благословение низводится на приемлющего оное Божие благословение и что – за подачу руки мы подлежим ответственности пред своим начальством. Если же и после этого „не принимающие благословения“ останутся в своём упорстве, тогда при встречах с таковыми опять-таки не до́лжно пастырю подавать им руку, а лучше только поклониться. Рукопожатие пастыря с „интеллигенцией“ может быть вредно особенно для тех „простых-неучёных прихожан“, которые дорожат иерейским благословением. Когда последние будут видеть своего пастыря – не благословляющим, а подающим руку, у них может зародиться сомнение в великом значении иерейского благословения – „для верующего“. Да и вообще рукопожатие иерея даёт повод предполагать в служителе веры безразличное отношение как к подаче руки, так и к осенению во имя Божие, и подчинение себя светскому обычаю. Указанный недостаток (где он существует) трудновато, по-видимому, исправить. Но в этом случае на помощь нам должны прийти оо. благочинные. Последние должны требовать от своих подчинённых – пастырей повсеместного, по возможности, исполнения означенного благочестивого обычая, а нам тогда легче будет искоренить наш недостаток, указывая на требования от нас со стороны начальства. Конечно, и здесь иногда необходимо – предварительное слово о великой важности и значении иерейского благословения для верующего⁴⁹.

Скажем ещё несколько слов о наших поездках по железным дорогам. У нас во всех железнодорожных станциях есть св. иконы. И вот, мы видим обычно такую картину… Зал станции полон пассажирами… Отворяется дверь. Входит батюшка. И что же? Он не только не осеняет себя крестным знамением, но даже не снимает и шапки или шляпы. Только иногда, надвинув последнюю „набекрень“, (сдвинув совсем на затылок), преспокойно вынимает из кармана (куда часто кладёт и св. просфору и пр.) папиросу и закуривает. Сами судите, – какое впечатление должен произвести такой батюшка на публику, зорко следящую за каждым шагом своих служителей веры. Нет сомнения, что после подобных поступков публика будет видеть в нас – не столько пастырей, своих руководителей в делах веры и нравственности, сколько, – так себе – людей безразличных, пожалуй „попов-приятелей“, но и только… Также нет сомнения и в том, что некоторые из благочестивых мирян, видящих такую картину, со слезами душевными смотрят на подобных „сущих иереев“. И если так мы будем вести себя, то, пожалуй, и при всём нашем красноречивом слове об иерейском благословении, вряд ли будут подходить к нам под благословение. Итак, указанные недостатки, при всей своей, по-видимому, незначительности, сильно унижают высокое звание пастыря. Первый говорит о приниженности, человекоугодии и – безразличном отношении пастыря к делам веры, а второй – вообще – о нерадении к своему великому сану, ради которого пастырь, по учению свв. отцов, весьма осторожно и осмотрительно должен устроять „каждый шаг своей жизни“

Свящ. А. Матвеев

Вопрос о приходской благотворительности у нас на Руси обсуждался в последнее время довольно полно и разносторонне. В ряду мнений по этому вопросу мы хотели бы остановиться на одном – пессимистическом, утверждающем, что организованной благотворительности у нас никогда на Руси не было, что такая благотворительность если и возможна, то только в отдалённом будущем, когда поднимется и разовьётся у нас просвещение и культура.

Для выяснения вопроса о том, существовала ли на Руси организованная благотворительность, прежде всего следует обратить внимание на деятельность в этом отношении святого равноапостольного князя Владимира; в свидетельстве о нём древних наших писателей, почти современников, есть такие указания, которые делают не невероятным предположение о том, что св. Владимир и был у нас основателем и первым организатором приходской благотворительности.

Принятие св. Владимиром христианства сопровождалось коренным перерождением всего его существа; но широкая его натура, ни в чём не знавшая середины, и в христианстве сохранила это своё свойство и имела благодетельное влияние на устроение им Русской Церкви; будучи просветителем всего русского народа, он вместе с тем был и первым и единственным в своём роде благотворителем, оказавшем огромное влияние на своих современников.

О широкой благотворительности св. князя Владимира мы имеем несколько свидетельств, дополняющих друг друга. Летописец о нём пишет: „Повеле всякому нищему и убогому приходити на двор княжь и взимати всяку потребу – питье и яденье и от скотниц кунами. Устрои же и се рек: яко немощнии и больнии не могут долезти двора моего – повеле пристроити кола и вскладаше хлебы, мяса, рыбы, овощь разноличный, мед в бчелках, а в других квас возити по городу, впрошающим, где больний и нищь, не могли ходити? Тем раздаваху на потребу“. „Житие“ св. Владимира неизвестного автора к указанному в летописи ничего не прибавляет, лишь кратко подтверждает его. „Бяху же нищии, приходяще на двор его по вся дни и приимаху кто чего требоваше, а недужным, не могущим ходити повеле слугам, да в домы приносят им“. Митрополит Илларион в своём похвальном слове несколько точнее определяет лиц, которым благотворил св. Владимир. „Кто исповесть, – пишет Илларион, – многия твоя нощныя милостыни и дневныя щедроты, яже к убогим творяше, к сирым же и к болящим, к должным, и к вдовам, и к всем требующим милостыни… просящим подавая, нагия одевая, жадныя и алчныя насыщая, болящим всяко утешение посылая, должныя искупая, работныя освобождая. Твоя бо щедроты и милостыня и ныне в человецех поминаема суть“. Согласное свидетельство трёх писателей о широкой благотворительности князя Владимира придаёт этому свидетельству степень значительной достоверности. Из этих свидетельств явствует, что Владимир, по-видимому, руководился тою мыслью, что в его народе не должно быть нищеты, и стремился к тому, чтобы удовлетворить не минимальные только потребности бедняков, но и даёт некоторое довольство, удовлетворить „всяку их потребу“: мёду в те времена было больше, чем теперь, но он был предметом торговли и для бедняков не был уже крайне необходим, и князь всегда рассылает его в „бчелках“ для больных, не могущих „долезти“ до двора княжеского.

Милосердие князя Владимира не ограничивалось только столичными бедняками, но простиралось далеко за пределы Киева; есть основание думать, что Владимир положил основание организованной благотворительности по всей Руси. Иаков Мних в своём похвальном слове князю Владимиру говорит следующее: „Не могу сказати многия его милости, не токмо в дому своем милостыню творяще, но и по всему граду, не в Киеве едином, но по всей земли Русской, и в градех и в селех, везде милостыню творяше, нагия одевая, алчныя кормя и жадныя напояя, странныя покоя милостию; нищия и сироты и вдовицы и слепыя и хромыя и трудоватыя, вся милуя и одевая, и накормя, и напояя“. Заявление это (весьма категорическое) может быть или риторической прикрасой (как и подобает в похвальном слове), или достоверным свидетельством, что всего вероятнее. Как писатель, Иаков Мних, не может быть признан особенно блестящим ритором, способным „свободно“ обращаться с ораторскими приёмами. Кроме того, в народной памяти, всегда точно сохраняющей выдающиеся деяния национальных любимцев и героев, для Иакова Мниха был известный контроль в его писаниях о князе Владимире: при том уважении, каким окружена была память Владимира, трудно допустить, чтобы Иаков Мних решился говорить неправду о Владимире, пусть эта неправда даже служила к вящшей славе Владимира.

„Великие люди, к которым несомненно принадлежал Владимир, имеют наклонность создавать великие и широкие планы“⁵⁰. Необходимо допустить, что эта широта планов направлена была князем и на благотворительность, на дело, которое он любил, которому так энергично и самоотверженно служил. Предполагая, что Владимир желал, а по словам Иакова Мниха, действительно благодетельствовал беднякам всей Руси; предполагая в нём естественную заботу о том, чтобы помощь беднякам не прекращалась и после его смерти, необходимо найти те средства и те лица, которые давали бы ему возможность творить добро по всей Руси, так как одному человеку, даже недюжинной энергии, это было не под силу. Вероятнее всего, что сотрудниками князя в деле благотворения могло быть духовенство, особенно епископы, как люди более других постигавшие дух евангельского учения о любви к ближнему, а средством для этого служила десятина, дарованная Владимиром Церкви. Что, давая десятину, князь Владимир имел в виду не только обеспечение епископов, но и организованную помощь бедным на Руси, – это доказывается как прямыми свидетельствами, так и некоторыми соображениями. В похвальном слове князю Иаков Мних пишет: „И церковь (Владимир) созда каменну во имя Пресвятыя Богородицы, прибежище и спасение душам верным и десятину ей вда, тем, попы набдети сироты и вдовицы и нищая“.

Трудно допустить, чтобы Иаков Мних просто сочинил помощь сиротам и вдовицам из десятины, какую дал князь церкви Успения или Десятинной; едва ли Иаков Мних решился бы (пусть только на словах и на пергаменте) навязывать митрополиту и духовенству компаньонов, в лице бедняков, по употреблению десятины, если бы этого не было в действительности.

По свидетельству летописи, князь Владимир дал от имения своего (от частного личного владения) и от град своих (от государственных доходов). Как бы ни был благотворителен и щедр Владимир к епископам и духовенству, всё же десятая часть великокняжеского и государственного дохода для одной Десятинной церкви и митрополита было бы ничем не объяснимою расточительностью, если не допустить, что часть десятины шла на помощь беднякам. Владимир святой вёл весьма деятельные сношения с Западом; оттуда, по мнению профессора Голубинского, он заимствовал и десятину, как способ обеспечения духовенства, с той разницей, что он обеспечил ею только одно высшее духовенство⁵¹. Но если Владимир от Западной Церкви позаимствовал десятину, то почему он не мог позаимствовать и тех целей, какие преследовала десятина в Западной Церкви, особенно для столь дорогого и близкого ему дела, как благотворение? Характеризуя начало средних веков в отношении благотворительности, Ульхорн пишет: „к средним векам перешли и все формы благотворительности, как они уже образовались, вместе с госпиталем и монастырём, как центрами благотворения, причём всё это развилось с бесконечно более плодотворным разнообразием. Ни в какой период не делалось ещё так много для бедных, как в средние века. В каких огромных размерах производилась тогда раздача милостыни, какое было изобилие учреждений самого разнообразного свойства, какое множество госпиталей для всякого рода страдальцев. В средневековый период именно всё то, что только зарождалось в древней Церкви, впервые достигло своей зрелости“⁵². Если Владимир с Запада позаимствовал десятину, то почему же он не мог использовать десятину, вполне по западному образцу, то есть не для обеспечения только епископов, но и для дорогого и близкого ему дела благотворения? Допустив употребление десятины при Владимире на помощь бедным, мы сделаем понятнее и некоторые поступки Владимира не совсем ясные. Свою десятину Владимир, по словам летописца, закрепляет клятвою: „аще кто сего посудит, да будет проклят“. О духовенстве особенно заботиться, беспокоиться Владимиру незачем было: закреплять десятину грозными прещениями оно могло и само; князю ясно было, что кого духовенство будет обслуживать, тот и содержать его будет. Не имел ли в виду князь своими прещениями защитить прежде всего интересы бедняков? Духовенство прибыло к нам на Русь в 991 году; понятно, что с того времени князю нужно было обеспечить духовенство и достаточными средствами, особенно митрополита, дабы расположить его и привлечь к новой стране щедрым даянием. Между тем десятину Владимир даёт церкви Богородицы только в 996 году при её освящении, то есть тогда, когда уже была крещена значительная часть народа. Новокрещёная Русь дала уже контингент христиан бедняков, заслуживающих нарочитого внимания Церкви, и не эта ли Божья рать, собравшаяся на всероссийское торжество освящения храма в достаточном количестве, расположила князя к дарованию митрополиту десятины с тем, чтобы он уделял от неё бедным? Десятина получалась духовенством от личных княжеских доходов, от государственных и от вотчинных. Первые две собирались и вручались самим князем; собирать десятину от вотчинников митрополит мог сам через лиц, каких он сам найдёт для себя более удобным. Контроль этих последних сборов со стороны князя при посредстве Анастаса Корсунянина, (если принять во внимание религиозное воодушевление и уважение князя к пастырям) может быть объяснён лишь тем, что десятина шла не на одни только нужды духовенства, а и на помощь беднякам.

В какой форме могла выражаться благотворительность при Владимире: была ли это только поручная, более или менее щедрая подачка бедным, или же при Владимире заведены были особые благотворительные учреждения? Профессор Голубинский в своей истории категорически отрицает существование у нас благотворительных учреждений: богаделен, больниц, как при Владимире, так и долгое время спустя, но есть некоторые данные, которые позволяют сделать обратное предположение. Для всякого большого общественного дела (в данном случае – благотворительности) от инициатора нужно желание, средства и надлежащий пример. Что желание и средства у князя Владимира были, в этом нельзя сомневаться; были у князя и примеры организованной благотворительности. Выше мы сказали, что Владимир вёл весьма оживлённые сношения с Западом, оттуда он позаимствовал десятину, как средство обеспечения духовенства; там же существовала и организованная, главным образом духовенством, благотворительность, о которой не мог не знать Владимир. Нет, впрочем, особой надобности именно на Западе искать для Владимира примеров организованной благотворительности; примеры для этого он мог найти и на Востоке – у греков. IX–XI века – мрачная эпоха в истории Византийского государства; тем не менее организованная благотворительность существовала у греков и в это время. За сто лет до Владимира престол Константинопольского патриарха занимает замечательный во всех отношениях деятель патриарх Фотий, положивший отпечаток своей личности на все стороны церковной жизни. В его деятельности немаловажное место занимала благотворительность и её развитие. „Некоторые его письма с глубоким чувством и великим сознанием важности этой задачи – трактуют о благотворительности. К ней он призывает во имя гуманности и во имя Бога“⁵³. – „Патриарх Фотий, как всегда и везде, и в благотворительности показывал свою неутомимую деятельность. В руках его сосредоточены были все благотворительные заведения. Но он не ограничивался тем, что уже было. Он старался об основании и устроении новых благотворительных учреждений, чем увековечивает свою память. Средства для сего доставлялись и частными лицами: он получает право принимать духовные завещания ad pias causas – сделанные в целях благотворительных, но он не считал незаконным употреблять и церковные деньги“⁵⁴.

Широкая общественная благотворительность не была чужда и византийским императорам; в этом отношении императорская власть деятельно помогала Церкви. Особую славу в этом отношении оставил после себя император Роман I. О Константине Порфирогените известно, что он близ Софийской церкви устроил богадельню престарелых⁵⁵, и этот факт тем большую имеет для нас ценность, что об этом могла рассказывать Владимиру его бабка Ольга, посетившая Константинополь, и те лица, которые её сопровождали.

В ряду древнерусских памятников, имеющих отношение к нашему вопросу, весьма важное место занимает так называемый устав Владимира⁵⁶. Древнейший список устава в Софийской Новгородской Кормчей XIII века говорит, между прочим, следующее: „Се церковные люди: игумен, поп, дьякон, дети их, попадья и кто в клиросе, игуменья, чернец, черница, проскурница, паломник, лечец, прощеник, задушный человек, стороник, слепец, хромец, монастыреве, больнице, гостинници, странноприимнице то люди церковные, богадельные, митрополит или пискуп ведает межи ими суд обида, или котора, или вражда“⁵⁷. Если даже допустить, что устав св. Владимира есть произведение подложное (написанное будто бы с целью закрепления и расширения судных прав духовенства), явившееся не позднее XIII века, то и тогда общее всем спискам указание на существование у нас благотворительных учреждений должно быть признано имеющим за собою некоторое фактическое значение. В самом деле, какой был смысл многочисленным переписчикам, начиная с составителя, говорить о таких учреждениях, употреблять такие термины, которых никто не понимал и не знал; и если составитель устава имел корыстную цель – расширение судных прав духовенства и умножение доходов с пошлин, то что же это была за корысть и расширение прав епископа, если суду его поручалась целая категория лиц, никому неведомых, и учреждения, никогда не существовавшие?

Указание древнейшего списка устава на больницы и странноприимницы и на разных бедняков, как людей церковных богоделен, заставляет думать, что в XIII веке у нас существовали благотворительные учреждения, о них все знали, а из предшествующей эпохи самое выдающееся лицо, которому можно было бы приписать инициативу этого дела, есть князь Владимир – заступник и печальник всех бедных. Предположительно, с большей или меньшей вероятностью, можно думать, что по распоряжению Владимира, при церквах строились особые дома, отдельные от помещений причта. С материальной стороны это дело не могло встретить особых препятствий; если в древности, вследствие богатства лесного материала, легко и скоро строились обетные церкви, то также легко могли сооружаться и богаделенные дома. Такие дома, устроенные при церквах, принимали в себя всех, кто в них приходил, и потому, какого рода бедняки в них сосредоточивались в более или менее значительном количестве, оттого они и получали своё название: собирались бесприютные беспомощные старики – это была богадельня, в другом месте могли собираться больные и т. д. Заботиться о таких домах призрения должно было духовенство, особенно епископы. С этой (отчасти) целью епископам дарована была десятина и сами призреваемые бедные во всех делах (быть может кроме душегубства), подчинены были суду епископа.

С начинаниями (вероятными) князя Владимира в деле благотворительности случилось то же, что случается со многими широкими планами и большими делами; в последующих поколениях они не встретили себе энергичной поддержки и сочувствия ни в преемниках Владимира, ни в духовенстве; после него организованная благотворительность у нас глохнет и чахнет, но во всяком случае не уничтожается совершенно, и мысли, им проведённые в жизнь, на долгое время сохраняются в сознании народа и отдельных лучших его представителей.

Сохраняется долгое время взгляд на епископские доходы от судов, как на источник помощи разного рода беднякам: „то (суды церковные) дано клирошанам на потребу и старости и в недуг впадших, чад многих кормление, нищих кормление, обидимых помогание“⁵⁸. Долгое время сохраняется обычай, по которому нищие у нас селились при церквах в особых келлиях; явление это в позднейшее время приобретает довольно широкое распространение; указание на это сохранилось в писцовых книгах позднейшего времени. В описании, например, церковных земель Ростовского уезда нередко вместе с духовенством указываются и живущие при церквах разные бедняки: „в селе Кузьмицино живёт пан Богдан Степанов да келья нищая“⁵⁹; в селе Осеневе при церкви живут: „дьячок вдовый Василий Яковлев, пономарь Амоско, просвирница Афимьица, да три кельи нищих питаются от церкви Божии“⁶⁰; в селе Василеве „две кельи, а в них живут нищие, питаются от церкви Божии“⁶¹. В погосте на речке на Сочилке „тринадцать мест нищих келлий“⁶². Такие келлии существовали при многих церквах. Селились бедные при церквах как потому, что здесь им оказывали помощь богомольцы, так, быть может, и потому, что церковь уделяла им некую толику от своих собственных щедрот. Между прочим, известный Владимирский собор обратил внимание на положение призреваемых Церковью и на то, что епископы заставляли нищих и призреваемых работать на себя: „сено сечи или провоз деяти“. Это принуждение к работе могло иметь место лишь в том случае, если нищие были материально зависимы от Церкви.

Замечательным деятелем в отношении благотворительности в древнейший период нашей истории является преподобный Феодосий Печерский. Не довольствуясь широкою помощью бедным из своих и монастырских средств, преподобный Феодосий устроил для бедняков при Печерском монастыре целое благотворительное учреждение, – надо думать, довольно обширное: он „сотвори двор близь монастыря своего и церковь возгради в нем святаго первомученика Стефана, туже повеле пребывати нищим, и слепым, и хромым, и трудоватым (больным) и от монастыря подавали им еже на потребу и от всего сущаго монастырскаго десятую часть даяше им“. Благотворительное учреждение, устроенное преподобным Феодосием, оборудованное и в религиозном, и в материальном отношении, напоминает учреждения гораздо позднейшей эпохи (например, учреждения юго-западных братств). Пример преподобного Феодосия, этого великого подвижника Русской земли, является прекрасным ответом на перекаемый в последнее время вопрос и о том, возможна ли благотворительность в наше время при монастырях, совместима ли она с самым иноческим званием и служением?

Если в древности, на заре церковной и государственной жизни у нас на Руси существовали зачатки организованной приходской благотворительности (быть может, даже в бо́льших размерах, чем мы это себе представляем), то можно ли сомневаться, что такая благотворительность возможна и в настоящее время? Не только возможна, но и необходима, и вопрос о приходской благотворительности давно уже у нас назрел и требует своего разрешения. По адресу Церкви все чаще раздаются упрёки в равнодушии к бедности, нищете и горю. Социальные утописты своими обещаниями всеобщего благополучия всё более увлекают широкие народные массы, и вместе с тем и отвлекают их от Церкви, так как грядущий „рай“ проектируется без Бога и веры во Христа, нашего Искупителя. Благотворительность в последнее время сделала в России огромные шаги вперёд, но с прискорбием нужно сознаться, что эта благотворительность часто возникает и развивается не под руководством Церкви и её христианским влиянием, а независимо и вдали от неё. Тысячи существует ныне благотворительных заведений, обществ, союзов, где роль Церкви ограничивается официальным молебном пред открытием их (иногда обходится уже и без этого). Так умалилась и сократилась роль Церкви в том деле, которое, по справедливости, должно бы находиться в её руках. Уроки истории и её примеры не бесполезны бывают, если их воскрешают не только в памяти, но и в живой действительности. Пример тому – русская церковно-приходская школа. Возрождённая 25 лет тому назад державною волею в Бозе почившего Государя Императора Александра III, она в настоящее время широкою сетью покрыла всю Русскую землю, вызвала за это время пожертвований из скудных народных лепт около 100 миллионов рублей. Не пора ли Церкви подумать и позаботиться и о другой сети благотворительных приходских учреждений, где находила бы себе приют и помощь приходская беднота, немощь, горе и скорбь всякого рода? Была бы энергия – средства найдутся, ибо не оскудел ещё добротою и милосердием наш добрый русский народ, и, быть может, эти жертвы на дело любви и милосердия, превзошли бы даже размеры жертв на народное просвещение.

Священник В. Пестряков

Застарелые и современные недостатки в характере взаимных отношений между членами церковных причтов. Отрицательные черты в состоянии нравов духовной среды и в отношении к своему делу низших членов причта. Жалобы на мнимое бесправие диаконов и псаломщиков. Проект выбора псаломщиков из крестьян, как мера к поднятию церковно-бытовой и приходской жизни.

(Епарх. ведомости Вятские, Смоленские, Симбирские).

Взаимоотношения между членами причта в весьма многих случаях далеко не бывают такими, какими они должны бы быть. Трудно сказать, кто первый в русской художественной литературе подметил в нашем духовенстве иногда до болезненности развитую наклонность к сутяжничеству. По для всякого, даже не особенно усердного читателя, известно, что эту наклонность с большим искусством подчёркивают и Гусев-Оренбургский, и Елеонский, и Потапенко, и все вообще бытописатели нашей духовной жизни. О любви нашего духовенства к ссорам и тяжбам рассказывают и все наши анекдотисты и шутники. Неуживчивость и сутяжничество иных батюшек и особенно оо. диаконов вошли в притчу и даже в песню. При этом нужно обратить внимание на то обстоятельство, что ссоры и кляузничество в среде нашего духовенства поднимаются, обыкновенно, буквально из-за пустяков, на которых органически невозможно остановиться сколько-нибудь и чем-нибудь занятой мысли. Начинается ссора из-за смешного, но в продолжении своём становится серьёзной, раздражённой и открытой. Здесь не умеют сдерживать себя и не привыкли с чем-либо считаться и так или иначе дорожить общественным мнением. Обыкновенно, священник или диакон со своей обидою в буквальном и метафорическом смысле слова идут на площадь, демонстрируют своё потешное дело перед публикою, идут в консисторию, в суд, в газеты, всюду, куда только можно. И вот растёт та слава о духовенстве, которая не в честь ему, а в позор и во вред.

Скучна, очевидно, жизнь нашего духовенства, если оно находит возможным уделять слишком много времени и энергии подкапыванию друг под друга, подглядыванию, ссорам, кляузам, судбищу. Но неужели жизнь духовенства и должна быть скучной? Ужели пастырское служение не захватывает лучших и благозвучнейших струн человеческой души? Ужели в нём нет ничего, на чём бы с любовью, с восторгом, с энтузиазмом могла остановиться благородная мысль или великое желание? Думается, что просто нелепо ставить такой вопрос, ибо что может быть выше идеи пастырства по его внутреннему смыслу, и что может нужнее культурно-просветительной работы нашего пастырства в данный момент! Зачем же иные батюшки наши или вообще церковные причты с лёгким сердцем высокое и священное своё призвание меняют на чечевичную похлёбку и вместо того, чтобы возглавлять собою жизнь, прячутся от неё за кулисы, предпочитая идейному учительству будничную пошлость с её сплетнями, ссорами, тяжбами!..

Что для духовенства возможна и более серьёзная и более содержательная жизнь, чем та, какую оно в очень частых случаях ведёт теперь, это не подлежит сомнению. Подтверждением может служить духовенство наших больших городов. Здесь в общем не слышно споров и скандалов из-за вещей, не заслуживающих внимания. Консистории больших городов, положим, завалены делами, но только не кляузами. Эти дела идут здесь в меньшинстве. Причины этого очень понятны. У духовенства больших городов шире круг интересов. С любовью и увлечением отдаются здесь своему делу, иногда доходя до степени пламенного горения. В печать часто проникают известия о том, как приходы больших городов чествуют своих батюшек, даря их признательностью, материальной поддержкою, дорогими подношениями. Культурное, но сравнительно слабо верующее общество больших городов тем самым выдвигает из среды своей служителей Божиих, как людей более стойких и стоящих в нравственном отношении выше его. Высота же этого пастырского стояния прежде всего выражается в том, что эти пастыри умеют оставлять ниже своего внимания мелочи и дрязги жизни. Почему же сельское духовенство, говоря вообще, остаётся в этом отношении позади городского? Заедает среда? Но это объяснение духовного расслабления и духовной дряблости настолько захватало и так опошлено, что представляется уже не объяснением данного отрицательного явления, а ленивым потворством ему. Конечно, полудикая деревенская среда должна известным образом влиять на сельского батюшку. Но ведь батюшка идёт в деревню не для того, чтобы опускаться до уровня общественной среды, а для того, чтобы до собственного уровня поднимать эту самую среду. На выработку в батюшке культурной стойкости затрачивается такая большая сумма труда, энергии, времени. Ужели безрезультатно? Почтенная задача доказать противное!

Не обо всём сельском духовенстве, понятно, идёт речь, но факта самого отрицать нельзя: взаимоотношения между членами причта во многих случаях заслуживают порицания. Многие склонны даже думать, что вообще-то дело пастырства страдает вследствие ссоры и несогласий между священниками, диаконами и псаломщиками. Несогласия эти возникают не только по пустым поводам, но часто и вследствие неодинакового отношения членов причта к своим обязанностям. Нужно признать, что вина в этом случае чаще на стороне диаконов и псаломщиков, чем священников. В то время, как очень многие иереи сознают свою слабость и недостоинство быть истинными служителями Христовыми, диаконы и псаломщики часто считают себя на высоте положения, если умеют только читать и петь, даже посредственно. Отсюда и проистекают те многие недоразумения и раздоры между священником и низшими членами причта. Священник заметит, напр., какое-нибудь опущение по службе и сделает замечание псаломщику или диакону, заботясь единственно о цельности и красоте богослужения, а младшие сослуживцы принимают уже это за личную несправедливость и обиду, или придирки со стороны священника, и часто отвечают ему грубостью вместо того, чтобы спокойно принять замечание к сведению и постараться исправиться. Это особенно нужно сказать о тех младших сослуживцах, которые нахватались верхушек знания и считают себя непогрешимыми, тогда как часто и священники, особенно молодые, обращаются к более опытным младшим сослуживцам за советом в делах церковно-бытовой жизни и не считают этого унизительным для себя. Нельзя пройти молчанием и то грубое отношение со стороны младших сослуживцев к священнику, особенно молодому, которое часто приходится встречать иереям. Младшие по положению, но старшие по летам сослуживцы не считают себя обязанными отдавать должное почтение и послушание сану священника даже на глазах прихожан. И это особенно горько бывает для священника не только в силу личного чувства, но и потому, что через это младшие сослуживцы могут препятствовать самому делу пастырства. И это отношение младших сослуживцев основывается вовсе не на личных свойствах священника, а на свойстве их собственной натуры, склонной более к подчинению внешней силе, чем разумному убеждению. Так что, чем деликатнее и проще обращается священник с подобными младшими сослуживцами, тем последние более, как говорится, зазнаются, и не терпят ни малейшего, хотя бы и справедливого, замечания со стороны священника. Против таких сослуживцев остаётся одно средство – жаловаться начальству, и вот возникает тяжба…

Ни в одном светском ведомстве не может быть терпимо такое грубое отношение к старшим и небрежность в исполнении своих обязанностей, какие нередко приходится встречать священнику со стороны младших членов причта. Подобное отношение последних к службе объясняется отчасти низким уровнем образования большей части этих членов церковного клира. Нередко в псаломщики поступают лица, уволенные из духовного училища, или из первых классов семинарии по неспособности к учению и лености. Нередко также контингент псаломщиков пополняется монастырскими послушниками, которые достаточно обленились ещё в монастырях и потому мало способны на какую-либо работу или службу. Поэтому-то псаломщикам прежде всего следовало бы подумать не о расширении прав, а об исправлении своих недостатков, ибо без исправления и самые права могут послужить во зло и стать прикрытием злоупотреблений. Некоторые говорят, что сами священники совершенно игнорируют личность диакона и псаломщика и всё делают в области церковно-бытовой жизни по своему усмотрению, не спрашивая мнения младших сослуживцев. Но такое решительное утверждение не может быть признано справедливым, потому что во многих делах, касающихся всего причта, иереи считают своим долгом советоваться с низшими членами причта. Что же касается дела пастырства, то здесь священник отдаёт отчёт одному Богу и своей совести, да ещё высшему духовному начальству, но уж никак не диаконам и псаломщикам. И в делах церковного благоустройства священник-настоятель должен руководиться не столько мнениями диакона и псаломщика, сколько церковными правилами; священник даже свои собственные мнения и волю должен подчинять указаниям законов церковной жизни. Нельзя допустить, чтобы голоса диакона и псаломщика в устроении церковно-приходской жизни считались наравне с голосами священников. Это противно законам Церкви, по которым диакон, не говоря уже о псаломщике, должен быть помощником иерея, а не равным с ним руководителем в деле спасения людей. Если на съездах и предоставляется диаконам и псаломщикам право голосования вместе с священниками, то ведь на съездах, большею частью, разбираются дела экономического характера, которые равно касаются всех членов причта. Конечно, и диаконы с псаломщиками могут высказывать свои мнения в области церковно-бытовой жизни, и никакой иерей не откажется выслушать разумное мнение и даже поступить согласно с ним. Но диаконы и псаломщики в этом случае должны руководиться истинным знанием дела и уставов Церкви, а не одним духом противоречия и любовью к спорам. И во всяком случае, воля священника, согласная с церковными законами, должна руководить делом церковно-приходского устроения. Иначе не будет единства и благоустройства.

Для образования контингента псаломщиков, более удовлетворяющих предъявляемым к ним требованиям, в Симбирских епарх. ведомостях предлагается применить к назначению псаломщиков выборное начало. Прежде много говорилось и писалось о пользе выборного духовенства, а теперь давно уже смолкли, признав неудобство выборов прихожанами священников. Но почему же ничего не говорилось и не говорится об избрании прихожанами псаломщиков? А это очень возможно и было бы благотворно. Где нет ныне училища? Чуть ли не в каждом селе имеются одноклассные, а в иных местах и двухклассные и второклассные школы. Каждогодно из этих школ выходят даровитые дети. Они-то повсеместно и составляют контингент чтецов и певцов в храмах. Некоторые непрерывным упражнением в храмовом чтении и пении настолько усовершенствовались, что превосходят в этом отношении назначенных епархиальным начальством псаломщиков. И все те, которые идут в губернские испытательные комиссии для получения прав на звание псаломщиков, приобретают свои знания каждый в своём приходском храме. Итак, вот где причётнические училища – это наши храмы. Не надо никаких причётнических курсов, ни испытательных комиссий, – всё это с успехом могут выполнить приходские попечительства, советы или братства, в союзе с народом, под председательством и руководством священников и под наблюдением благочинных или благочиннических советов. Нужно заметить, что в губернские испытательные комиссии для приобретения прав на должность псаломщиков являются не лучшие и не искуснейшие в навыке к церковному чтению и пению, но большею частью те же дети духовенства и притом такие, которым деваться некуда. Оттого много псаломщиков, недостойно носящих своё звание.

Выборы псаломщиков, по мнению автора проекта, принесут пользу. Эта мера сплотит прихожан с духовенством. Прихожане не могут не усмотреть здесь новых для себя прав, которые сблизят их с церковью. Бояться при избрании прихожанами псаломщиков каких-либо подкупов, лицеприятий – нечего. Священники никогда не допустят чего-либо непристойного при избрании и неблагоприятного для дела: в их же интересах иметь достойнейших псаломщиков. Изредка, конечно, между прихожанами и священниками могут происходить в этом деле недоразумения и пререкания, но таковые будут легко устраняемы благочинническими советами. Далее выборы псаломщиков прихожанами произведут в приходах благородное соревнование. В приходской среде найдутся лица, ищущие этого звания, а вследствие того у них явится неизбежно стремление к наиболее тщательной подготовке для занятия должности псаломщика. Обоюдные отношения священников и псаломщиков тогда будут более нормальны; устранятся кичливость, леность и неряшество псаломщиков, каковые пороки в настоящее время обычны среди них, с чем многие священники ныне вынуждены мириться. Богослужение в церквах будет более благолепное. Будут избираться в псаломщики преимущественно такие, которые в состоянии заводить хоры и обучать прихожан пению. Наконец, будет больше довольства у псаломщиков своим положением. Крестьяне (а из них большинство будет псаломщиков) умеют с малыми средствами устроять своё материальное благосостояние; будет менее нуждающихся между ними, и попечительство о бедных будут менее осаждаемы просьбами о пособиях.

Конечно, осуществление подобного проекта принесёт некоторую пользу, но в том только случае, если действительно будут избираться лучшие из крестьян. Во всяком случае, если бы он где и был проведён, то на ряду с новою практикою выбора псаломщиков, доколе она не оправдает своей пригодности и целесообразности, должна остаться и прежняя – назначение псаломщиков епархиальным начальством.

Р.

В высшем отделении семинарии я не прослушал полного курса наук, назначенных для этого отделения тогда действовавшим Уставом. Курс высшего отделения был двухгодичный, а я пробыл в нём только один год, и на половине курса послан был для продолжения образования в Киевскую духовную академию. В академиях и семинариях разных округов курсы не совпадали. В Петербургской и Киевской академии и в семинариях Петербургского и Киевского округа курс оканчивали в нечётные годы, а в Московской и Казанской академии и в семинариях Московского и Казанского округа – в чётные. Потому, когда был вызов воспитанников семинарии в Академию из других округов, где не было окончания курса (а это наблюдалось постоянно при прежнем Уставе), семинарские начальства отправляли в академию лучших воспитанников богословского отделения, ещё года не доучившихся в семинарии. Такая практика узаконена была высшим начальством. Владимирская семинария, в которой я учился, принадлежала к Московскому округу. Между тем в годы моего обучения в семинарии, и предшествующие и последующие им, обыкновенно, вызывали из Владимирской семинарии по два воспитанника и в Петербургскую, и в Киевскую академию. Со мною в Киевскую академию, по назначению, поехал Александр Михайлович Сперанский, о котором я упоминал прежде. К нам присоединился из окончивших курс Павел Васильевич Поспехов, брат бывшего профессора академии Дм. В. Поспехова. В Петербургскую академию посланы были Яков Предтеченский и Василий Соловьёв, но они оба, после приёмного экзамена, не были приняты в академию, а поступили в Педагогический Институт, где кончили курс с отличием, и скончались директорами гимназии – Предтеченский в Екатеринбурге (убит гимназистом), а Соловьёв в Кишинёве. В Московскую академию в наше время из Владимирской семинарии в состав нового курса вызывали четырёх студентов. Но туда, обыкновенно, отправлялись уже кончившие полный курс семинарии.

Высших отделений в семинарии, когда я учился в ней, было три. Я попал в первое отделение, где главным наставником был ректор семинарии, – попал, вероятно, по жребию. Я не рассчитывал попасть в это отделение. Из видных учеников, занимавших высшие места в разрядных списках, снискавших чем-нибудь внимание ректора, он иных переводил в своё отделение и тогда, когда по жеребьёвому списку они попадали в другое отделение, меняя их на других, которые из первого отделения переводились во второе или третье. Так мой старший брат попал в первое отделение, но ректор внёс его в список второго отделения, а на его место в список первого отделения внёс Павла Цветкова, впоследствии протоиерея Казанского собора в Петербурге. И я, не видный бурсак, не мог рассчитывать на особенное благоволение ко мне ректора, хотя ректор, когда я был ещё в словесности, воздал мне высокую похвалу за сочинения, явившись к нам в класс, и особенно расхвалив меня пред всеми, какой чести никто другой не удостаивался. Ректору наставниками представлялись для просмотра читанные ими сочинения учеников за целый год, и с ними, но просмотре, он являлся в класс и делал нужные замечания. Я думал, что и меня, как брата, ректор переведёт в другое отделение, если по жребию я попаду в список первого отделения. Но этого не случилось. Я остался в первом отделении. Ректор, впрочем, не оставил неизменным жеребный список первого отделения. Некоторых учеников, занимавших высокое место в разрядном списке, он переписал в список своего отделения, хотя они по жребию числились в списках других отделений. Так перенесён из списка второго отделения в список первого Алексей Радугин, переведённый из второго среднего отделения в высшее под вторым номером, а из списка третьего отделения – Алексей Цветков. Чем руководился ректор при этих перемещениях учеников из других отделений в своё, это было ему одному известно: видели в этом только его особенное внимание к избранным им ученикам. Указанные мною воспитанники, переведённые ректором в его отделение, были предназначенные кандидаты в студенты академии. К ним я должен присоединить Ивана Георгиевского, который уже кончил курс семинарии, и по первому разряду, но остался на другой двухгодичный курс в богословском отделении, чтобы лучше подготовиться к поступлению в академию, кажется, по совету ректора, который ценил его авторский талант. Но из них только Алексей Цветков поступил в Московскую академию, и по окончании в ней курса со степенью магистра, был короткое время преподавателем Одесской семинарии, но отсюда скоро перешёл в Московскую семинарию, и здесь долгое время занимал должность инспектора семинарии. А Радугин и Георгиевский скончались пред самым отправлением в Академию, быв уже предназначены к тому.

В высшем отделении семинарии в первый год, по расписанию, должны были преподаваться следующие науки: 1) догматическое богословие, пред изложением которого предписано было повторять Православное Исповедание Петра Могилы, уже изученное в низшем отделении, 2) Священное Писание Нового Завета, 3) учение о вероисповеданиях или обличительное богословие, 4) общая церковная история, 5) церковные древности и обряды (литургика), 6) гомилетика, 7) сельское хозяйство и 8) медицина. Во второй год 1) богословие нравственное, 2) продолжение толкования Священного Писания Нового Завета, 3) о должностях пресвитеров приходских (пастырское богословие), 4) гомилетика, 5) каноническое право, 6) история Российской Церкви и 7) медицина.

Наук, которые проходились во второй год курса, я не изучал, а изучал только науки первого года, и из них не изучал гомилетики, которая должна была преподаваться в оба года, но, за поздним явлением наставника – помощника ректора по преподаванию богословских наук, в первый год не преподавалась.

Главному наставнику в высшем отделении поручено было преподавать догматическое, нравственное и обличительное богословие и гомилетику. В первом отделении главным наставником был ректор, и он первоначально преподавал все эти предметы. Но в 1847 году, определением Св. Синода, вследствие его ходатайства, ему назначен был особый помощник для преподавания богословских наук. Таким помощником определён был М. В. Тихонравов, прежде преподававший философские предметы и патристику во втором среднем отделении. Тогда ректор Евфимий взял на себя преподавание одной догматики, а преподавание других наук поручил своему помощнику. Но М. В. Тихонравов скончался в 1850 году, как раз пред переходом нашим в высшее отделение. Ректор Евфимий остался опять без помощника, и в первое полугодие первого года нашего курса один занимал все классы, назначенные по расписанию для наставника главных богословских предметов, наравне с наставниками других отделений, являясь на уроки ежедневно. Новый, назначенный ему помощник явился в семинарию в начале второго полугодия 1850–1 учебного года, и тогда ректор сдал ему преподавание тех предметов, какие прежде преподавал М. В. Тихонравов. Таким вторым помощником ему был Николай Иванович Флоринский, переведённый в родную семинарию из Вятской семинарии, где он служил тоже в должности помощника ректора, поступив туда по окончании курса в Киевской академии в 1849 году.

В Истории Владимирской семинарии⁶⁴ сказано, что с того времени, когда ректору назначен был особый помощник по классу богословских наук, т. е. с 1848 года, „ректор стал читать догматическое богословие во всех трёх отделениях, для чего воспитанники высшего отделения соединялись вместе в семинарском зале, а прочие наставники богословия делили между собою остающиеся уроки“. Это показание неточно. Когда я учился, ректор Евфимий читал догматическое богословие только нам одним, ученикам первого отделения, и ученики других отделений не соединялись вместе с нами для слушания уроков ректора. Во втором отделении догматику, вместе с прочими предметами, преподавал сначала иеромонах Дионисий, а после его назначения инспектором Вологодской семинарии – А. И. Боголюбов, а в третьем отделении – инспектор иеромонах Виталий. Указанный порядок, т. е. чтение догматического богословия для воспитанников всех трёх отделений, установился уже после выбытия ректора Евфимия из Владимирской семинарии, при его преемниках.

Ректор архимандрит Евлогий, у которого мы слушали изложение догматического богословия, был выдающийся наставник, своим усердным и тщательным выполнением своего учительского долга подававший назидательный пример всем своим сослуживцам. Авторитет его высоко стоял, как у наставников, так и у семинаристов.

Изложение уроков по догматике, как я замечал прежде, предварялось повторением „Православного Исповедания кафолической и апостольской Церкви“ Петра Могилы. Но повторение этого Православного Исповедания в высшем отделении шло очень быстро. Видно было, что наставники, и, в частности, архимандрит Евлогий, не сочувствовали этому нововведению, и подчиняясь ему неохотно, старались поскорее отделаться от навязанных им уроков, настоятельной потребности которых они не сознавали.

При изучении догматического богословия большим облегчением для нас было то, что у нас под руками был прекрасный учебник „Догматическое богословие православной кафолической восточной Церкви“ архимандрита Антония (Амфитеатрова), тогда ректора Киевской семинарии, впоследствии ректора Киевской Академии, епископа Смоленского и архиепископа Казанского. Эта книга тогда была новая, и в качестве учебного руководства она была введена в семинариях в курс, предшествующий нашему (в 1849 году). Мы очень довольны были этим учебником и с большим усердием изучали его. И ректору Евлогию нравился этот учебник, автор которого был его товарищем по академии. Он не требовал от нас буквального его изучения, за исключением текстов Писания, приводимых в подтверждение той или другой истины, но желал и настаивал, чтобы мы по каждому пункту отчётливо передавали учение православной веры, и каждое положение умели подтвердить текстами Писания.

Хорошим учебником по догматике не ограничивался ректор Евлогий. Имея его в основании, он дополнял его своими разъяснениями. Уроки его часто принимали вид академических лекций. Правда, он не обладал живым, текучим словом. Ум его был строгий, логический, не распускавшийся в многословие, и, пожалуй, его уроки не чужды были сухости; но они всегда были умны, основательны и содержательны. При изъяснениях пунктов учения православной веры большим пособием для него были сочинения Макария (Булгакова), тогдашнего ректора С.-Петербургской академии, его земляка и младшего товарища по курсу в Киевской академии. Сочинения Макария, – Введение в богословие и догматическое богословие, – тогда составлявшие новинку, он ценил очень высоко, и в современной учёной богословской литературе отводил им первое место после книг богодухновенных. Он был весьма доволен, когда ученики показывали знакомство с сочинениями чтимого им Макария. Такая честь досталась и мне, между прочим. Раз он вызывает меня к ответу по богословию, кажется по вопросу о творении мира. Он обыкновенно вызывал для ответа к столу троих. Я отвечал последним из вызванных трёх, и в своём ответе, не держась строго учебника, с полною отчётливостью выложил всё, что по вопросному пункту сказано у Макария. Мой ответ весьма удовлетворил ректора: он не ожидал, что некоторые из нас так хорошо ознакомились с сочинениями Макария. Когда, скоро после этого, явился к нему новоприбывший помощник ректора по классу богословских наук, рекомендуя меня ему, он в особое достоинство поставил мне то, что я (как выразился он) „проглотил всего Макария“.

Во втором полугодии 1850–1 учебного года труд ректора по преподаванию богословия разделял новоприбывший помощник его Н. И. Флоринский⁶⁵.

Н. И. Флоринский читал нам учение о вероисповеданиях или обличительное богословие, и в самом конце учебного года начал излагать гомилетику, дав по этой науке лекции две или три. Появление его во Владимирской семинарии предшествовала молва о нём, как о человеке способном, с отличием кончившем курс в Киевской академии, и мы ждали в лице его блестящего наставника. Но он не вполне отвечал нашим ожиданиям. Правда, он был преподаватель дельный и умный, но отнюдь не представлял из себя выдающегося из ряда других педагога, и мы, слушавшие в среднем отделении уроки М. В. Тихонравова, сожалели, что не он явился перед нами толкователем богословских истин. К урокам, как видно, он мало готовился, и его разъяснения уроков не всегда были удачны, выражаясь не в гладкой форме, и иной раз не давал слушателям отчётливого представления о деле. Раз на его урок пришёл ректор Евфимий. Вопрос, подлежавший его разъяснению, состоял в том, таинства производят ли своё действие ex opere operato. Он стал у одной парты, недалеко от кафедры, держа в руках книгу, и ни на кого не смотря, повёл речь, по всей вероятности, импровизированную. Эта речь текла довольно вяло и не связно; он часто повторял одно и то же, и растянул более, чем на полчаса, то, что можно было высказать в пять, много в десять минут. Мы не довольны были его разъяснением, и, видя его несколько сконфуженное положение, сожалели о том, что он, вероятно, произвёл на ректора неблагоприятное впечатление. Другой раз его уроки были лучше и излагались с большею отчётливостью.

Довольно своеобразна была у Н. И. Флоринского оценка дарований и успехов учеников: не отличаясь меткостью и верностью, она вызывала против него нарекания. В этом отношении он не отличался такою зоркостью взгляда, за которую нельзя не отдать чести ректору Евфимию и его предшественнику по кафедре М. В. Тихонравову. Перед экзаменами он представил ректору Евфимию свой разрядный список учеников, с показанием их способностей и успехов. Получив этот список от Флоринского, ректор пришёл в немалое изумление: ученики, считавшиеся в числе лучших и записанные в общем списке в первом десятке, у него попали в последний десяток, а из последнего шестого десятка он внёс иных в первый. Видя такую путаницу в списке, и не находя основательною учинённую Н. И. Флоринским перетасовку учеников, ректор возвратил ему список, и сказал ему, чтобы он переменил его, при этом дал ему свой список с тем, чтобы он с ним соображался при составлении своего разрядного списка. (Прежде ректор и его помощник Тихонравов составляли один общий список). Это сделалось известным ученикам: списки не скрывались от них. Само собою понятно, что это обстоятельство не могло служить к возвышению авторитета наставника.

Н. И. Флоринского я знал в два периода его жизни, во Владимире, где он был моим учителем, и в Киеве, где он с 1867 года священствовал, и Николай Иванович первого периода мне представлялся не таким человеком, каким потом он явился в Киеве. Характер его не сразу определился, и впоследствии времени он принял ту, несколько жёсткую, форму, какая не нравилась многим, приходившим с ним в соприкосновение.

Во Владимире, когда я учился, Николай Иванович был светским человеком, и никакими особенностями не отличался от других светских наставников. Был товарищ добрый, общительный, дружески относившийся ко всем. Никаких резких суждений он не высказывал, и совершенно не было у него заметно развившееся впоследствии стремление к обличению других. Если, о чём говорил он с любовью и увлечением, то это о Киевской академии, в которой он получил окончательное образование, и которой предан был всею душою.

В Киеве явился Николай Иванович в сане священника в 1857 году (священство он получил во Владимире в 1858 году). В Киев перешёл он потому, что женат был на киевлянке, родной племяннице преосвященного архиепископа Смарагда, скончавшегося в Рязани. Здесь он сначала был законоучителем первой киевской гимназии, потом два года был настоятелем Успенского собора на Подоле, преосвященным митрополитом Филофеем переведён в Софийский собор, причём митрополит Филофей имел в виду сделать его членом консистории. Но в консисторию он не попал, а после десятилетнего служения в Софийском соборе низведён был на вакансию второго священника к Сретенской церкви, где настоятелем был протоиерей, на десять лет младший его по службе.

В Киеве Николай Иванович Флоринский явился строгим ревнителем веры и благочестия. За своё благочестие он снискал себе немало почитателей. Но вместе с тем он часто выступал резким, непризванным обличителем чужих отступлений от веры и правил церковного благочиния. Обличительная ревность его бывала часто ревностью не по разуму, и она много портила его отношения к другим, вызывала недоброжелательное к нему отношение многих и создала ему репутацию хотя благочестивого, но грубого и неразумного охранителя веры. Он проявлял неумеренный ригоризм по отношению к делам веры и христианской жизни, и готов был подозревать в безверии или по крайней мере в отступлении от чистой веры тех, которые не менее его преданы были вере и Церкви, и не рассчитав хорошо, напрасно направлял слово обличения против людей, совершенно безвинных. Он старался отыскивать пятна у других, и, если найдёт что-либо, отступающее от нормы церковной жизни, разукрашивает и увеличивает это отступление, чтобы разразиться более грозным словом обличения. Он не смотрел на лица при своих обличениях, и своё гневное слово не стеснялся направлять против тех, которые выше его были поставлены. Когда он служил в Софийском соборе, кафедральному протоиерею Лебединцеву не раз доставалось выслушивать от него резкие обличения: чуть не в безверии он готов обличать его. Являлся он с обличением к преосвященному Иерониму, тогдашнему викарию Киевскому, своему ученику по семинарии. Раз, в присутствии публики, он направлял слово обличения и против митрополита Платона, находясь в цвинтере Софийского собора, вблизи покоев митрополита. Но эти слова обличения не доходили до слуха митрополита, а били только воздух, и присутствующие при этом с изумлением выслушивали его, громко произносимую, обличительную речь. Однажды он явился ко мне в возбуждённом состоянии (сказал, что был у преосвященного Иеронима и прочитал ему сильную нотацию), и, показывая мне довольно объёмистую тетрадь, заявил, что он написал грозное обличение на известного римско-католического епископа Штроссмайера, и кое-что прочитал из неё. Я не советовал ему посылать грозного обличительного послания римско-католическому епископу, указывая на то, что это напрасный труд, что это послание, если и дойдёт до него, не произведёт на него никакого действия, а может быть, и вовсе не будет прочитано; но кроме того, оно может создать неприятности самому автору, если огласится его поступок. Но он говорил, что он решил послать, и пошлёт. Но послал ли он своё обличение дьяковскому епископу, не знаю. – И Киевскую академию, которой он был так предан, он уже не считал чистою в вере, и многих членов её заподозривал в неправославии. Ко мне как-то обратился он с укором и обличением, что я гоню тексты из проповедей. Я отвечал ему, что вы направляете своё обличение не по адресу. Я, напротив, жестоко нападаю на проповеди, отличающиеся светским, не церковным характером, настоятельно советую студентам как можно чаще обращаться к Писанию, главному источнику нашей веры, и требую, чтобы они приводили тексты Писания в проповедях непременно в облачении церковно-богослужебного славянского языка.

Но не эта обличительная придирчивость, обидная для многих, была причиной того, что он, на служебной лестнице, подвигался не вверх, а вниз, закончив свою службу вторым священником в приходской церкви. У него была другая слабость, и она, собственно, сгубила его: он предан был алкоголизму. С этим недостатком ему трудно было занимать высокое место среди киевского духовенства.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

По поводу 200-летия со дня блаженной кончины его (28 окт. 1709 г. – 28 окт. 1909 г.).

В жизни и деятельности святителя Димитрия различаются два периода: малорусский, или киевский, и великорусский, или ростовский. В первом периоде „личность будущего святителя не представляет резких очертаний и деятельность его мало выделяется по общему своему типу из общей деятельности малорусских иноков“⁶⁶. Она посвящена была главным образом трудам по описанию житий святых, по составлению т. н. Четьих Миней, три части которых святитель издал в Киеве и только последнюю часть – четвёртую (июль – август) закончил в Ростове в феврале 1705 года, т. е. была учёной деятельностью инока, в которой, как она ни славна, не открывалась в полной мере живая личность его, да которая к тому же была более или менее и обычной для образованных малорусских духовных деятелей. Ростовский период жизни святителя, напротив, „носит уже более резкий личный отпечаток“⁶⁷. Поставленный во главе церковного управления целого края и встретившись здесь лицом к лицу со многими нестроениями в духовной жизни ростовской паствы, поставлявшими чрезвычайно сложные задачи служению архипастыря, святитель Димитрий со всей энергией предаётся заботам о церковном благоустроении и спасении своих пасомых и проявляет живую, кипучую и разностороннюю пастырскую деятельность. Со славой учёного списателя житий святых он прибыл в Ростов, а здесь он уже приобретает славу духовного оратора, „российского Златоуста“, живым словом и личным примером обличавшего и исправлявшего недуги современного общества и паствы своей, т. е. славу мудрого пастыря и учителя пастырей.

Что же являет нам святитель Димитрий, как пастырь и наставник пастырства?

Архипастырские труды святителя Димитрия в Ростове показывают в нём высокий пример доброго пастыря, привлекательное и истинно-прекрасное отображение пастырского идеала, обрисованного в Евангелии (Ин.10:1–16).

Во вступительной речи, которую святитель Димитрий произнёс при совершении первой литургии в Ростовском соборе, он говорил: „понеже Архиерей Великий, небеса прошедый, мене, аще и недостойнаго, поставил есть вам пастыря и уверил ми спасение ваше – еже со страхом и трепетом, яко ответ воздати о вас имущ, приемлю – аз убо мою должность, яже к вам, знати и хранити имам… Должен есмь, помощию Божиею, по наставлению апостольскому, немощи немощных носити и не себе угождати, но комуждо вас во благое к созиданию, ибо и Христос не Себе угоди. Должен есмь вразумляти безчинныя, утешати малодушныя, заступати немощныя, долготерпелив быти ко всем. Должен есмь добрыя любити, злыя же с милованием наказывати, о всех пользе пещися, всем спасения тщательно искати, о всех молитися“⁶⁸. В этих словах святитель намечал как бы программу предстоявшей ему деятельности в Ростове, как она предносилась тогда его умственному взору, – и последующая его жизнь и деятельность в сане Ростовского архипастыря свидетельствуют, что он неуклонно следовал начертанной им программе, осуществив каждое слово её в непрерывном ряде неусыпных трудов и мудрых мероприятий во благо своей паствы, какие подсказывали ему зорко-заботливое и самоотверженно-отзывчивое, любовно-чуткое отношение его к её нуждам. Неблагоприятные и тяжёлые условия архипастырской его деятельности, которых было так много, а именно: нездоровый климат Ростовского края, собственное недомогание, бедность архиерейского дома, невежество духовенства, фанатизм раскольников, давление светской власти и вторжение её во все пределы пастырской деятельности⁶⁹, – все эти невзгоды и бедствия соединились вместе как бы для того, чтобы как можно богаче проявилась таившаяся в слабом теле святителя энергия его мощного и богато одарённого духа, чтобы как можно ярче и обильнее раскрылась его мудрая и самоотверженная любовь, которою он горел к пасомым и к делу спасения их.

После первого же знакомства с религиозно-нравственным состоянием своей ростовской паствы святитель Димитрий был поражён глубоким религиозным невежеством, каким страдали и пастыри, и ещё более – народные массы Ростовского края. Сохранилось известие, передаваемое самим святителем, что во время поездки в Ярославль в 1702 году, т. е. на втором году его архипастырского служения в Ростовской епархии, он вошёл на пути в сельскую церковь, где открылись его глазам вопиющая небрежность в обращении местного священника со святыми дарами и вместе поразительное невежество его в религиозных вопросах: великая святыня Тела Христа хранилась в „зело гнусном сосудце“, а священник не знал даже подобающего имени этой святыне, называя её попросту „запасом“, а не Телом Христовым. Когда святитель „вопросил… попа: где пречистыя и животворящия Христовы Тайны? поп той не уразуме словесе“ его „и, яко не домышляяй, стояше молча“. Святитель вторично спросил: „где Тело Христово? поп же ни сего словесе можаше познати“… „Аз возболезновах о том сердцем по премногу, – замечает святитель, – ово же яко в таковом непочитании хранится Тело Христово, ово же яко ни нарицания честнаго, пречистым Тайнам подобающаго, иереи ведят“⁷⁰. Одновременно стали известны святителю Димитрию и другие примеры преступно-небрежного отношения ростовских священников к своему служению⁷¹. Религиозно-нравственное состояние простонародных масс было, конечно, ещё хуже, ещё печальнее: многие взрослые люди нуждались в научении таким употребительным молитвам, как молитва Господня, Богородице, или Царю Небесный и др., потому что не знали их, – в храме Божием бесчинствовали, как будто и сходились сюда, по выражению святителя, „на политику и на безчиние, а не на молитву Божию“⁷²; обман, неправедная нажива, тщеславие, немилосердие к бедным и низшим по положению людям и др. пороки, были обычным явлением в повседневной жизни окружавшего святителя общества, а пиры до пресыщения у богатых, гульбища, кулачные бои и шутовские хороводы в простом народе являлись опять же обычным развлечением нравственно-огрубелой паствы. „Не вем, – скорбел святитель, – кого первее окаевати требе, сеятелей, или землю, иереов ли, или сердца человеческая, или обое то купно? Вкупе непотребни быша, несть творяй благостыню, несть до единаго. Сеятели не сеют, а земля не приемлет; иереи не брегут, а людие заблуждают; иереи не учат, а людие невежествуют; иереи Слова Божия не проповедуют, а людие не слушают, ниже́ хотят слушати. От обою страну худо: иереи глупы, а людие неразумны. Пастыри заблуждают, а овцы за ними не ведают, камо бредут: слепыи слепых водят, и купно в яму впадают“⁷³.

Оказавшись чуть не одиноким среди столь немощной и неустроенной паствы, не имевшей искусных пастырей, святитель Димитрий безропотно и охотно подъемлет на себя бремя пастырского пасения её и, не выжидая, пока явятся у него помощники в этом деле, сам, собственными своими силами делает всё, что только мог, для христианского просвещения и исправления её. С этой целью он обращается к воздействию на свою паству посредством учительного, проповедного слова и часто произносит проповеди при совершении богослужений в храмах епархии. В них он обличает и исправляет недуги и пороки паствы, примеры которых мы привели выше, и всю силу своего красноречия употребляет на то, чтобы развить умственный кругозор своих пасомых, чтобы привить им правильные понятия о Боге и чрез это сделать их нравственно лучше и добрее. Выяснение слушателям богооткровенных истин и нравственного христианского идеала составляет главную цель и вместе главное содержание всех проповедей святителя. – Чтобы сколько можно более расширить круг поучаемых лиц, святитель предпринимает, не щадя своих сил, частые поездки по епархии и сопровождает их своим учительным словом и наставлениями; во время этих поездок он пользуется свиданием с пастырями, чтобы и им преподать наставление о том, как они должны исполнять свой долг и совершать своё служение. – С той же целью святитель Димитрий писал сочинения и распространял их в народе частью путём печати, а большею частью в рукописях.⁷⁴ Он прибыл в Ростов с привычкою к литературному труду, которым и здесь он продолжает заниматься с любовью; но едва ли не большинство написанных им в Ростове произведений задумано и выполнено им в удовлетворение специально пастырских задач и потребностей своего служения. Не говоря о проповедях, он составил, напр., для простого народа „Вопросы и ответы краткие о вере и о прочих ко знанию христианина нужнейших“, – это не что иное, как краткое катихизическое изложение вероучения и нравоучения Православной Церкви, направленное против заблуждений старообрядцев-раскольников. Небольшое стихотворно-лирическое сочинение святителя „Поклонение Св. Тайнам“ обращает на себя внимание тем, что имеет пометку: „читать (сии стихи) повелел во своей епархии, приступаючи ко Святому Причащению“⁷⁵. Ту же цель, как увидим, имеет „Розыск о раскольнической Брынской вере“. В составлении и распространении назидательных сочинений вообще святитель Димитрий видел исполнение своего архипастырского долга. Замечателен в этом отношении собственный отзыв его обо всей своей литературной деятельности. В письме (от 8 ноября 1708 г.) к своему знакомому о. Феодору Поликарпову святитель говорит: „моему сану (его же несть достоин) надлежит Слово Божие проповедовати не точию языком, но и пишущею рукою. То мое дело, то мое звание, то моя должность. Пишу убо, Господу поспешествующу, нравоучение, местами же толкование Писания Святаго; елико могу немощный“⁷⁶. Не окончив одного сочинения, он уже помышлял о другом на общую пользу пасомых⁷⁷. И так трудился он не в течение одного какого-либо года, а в течение всех восьми неполных лет своего архипастырства в Ростове, не взирая на немощи свои, особенно в последние годы, когда, по собственному его свидетельству, силы телесные оставляли его; „и очища не по прежнему глядят, и ручище пишуще дрожит“... „и вся храмина тела моего близ разорения“⁷⁸.

Особые заботы святитель Димитрий прилагал к поднятию на надлежащую высоту умственного и нравственного уровня ростовских священников. Он обличал их недостатки и учил ходить достойно своего высокого звания и устным словом во время поездок своих по епархии, и особыми окружными посланиями. Сохранилось и дошло до нас два таких послания святителя. Одно написано им по поводу преступно-небрежного отношения некоторых священников к подобающему хранению Святых Таин, печальный пример чего мы привели выше, и содержит, кроме наставления по этому предмету, обличения других недостатков ростовского духовенства в отправлении церковной службы со строгим наказом исправиться⁷⁹. Другое послание содержит „краткое увещание о хранении тайны исповеди“ с обличением замеченного святителем злоупотребления „некиих злонравных, – как выражается он, – иереев“ этою тайною и с увещанием освободиться от другого не менее тяжкого порока, который состоял в том, что иереи ленились ходить для исповеди и причащения к больным, особенно „к людям убогим и нищим“, а ходили „токмо к богатым“⁸⁰. В первом послании находим ещё немаловажное распоряжение святителя, свидетельствующее о пастырской ревности его к просвещению пасомых. Святитель призывает иереев поучать народ в церкви по праздничным и воскресным дням от святых книг, увещает их учить безграмотных прихожан молитве Иисусовой, Царю Небесный, Трисвятому, Отче наш, Богородице и др. употребительным молитвам. Заботливость святителя простиралась в этом отношении так далеко, что он указывал священникам и самый способ научения этим молитвам. Научать им можно, по его указанию, в церкви после литургии и прочтения поучения: „пусть за священником все обретающиеся в церкви, аки единыи усты, глаголют, он же да начинает, сказуя по единой точце, начен от молитвы Иисусовой“⁸¹.

Призывая пастырей к проповедничеству, святитель Димитрий высказывал пожелание, чтобы они, поучая народ от святых книг, „прилагали и от своего разума словеса полезная, елико будет возможно“⁸². Но эта оговорка его: „елико будет возможно“, свидетельствует, что он и сам сомневался в осуществимости своего пожелания на деле. Не имея радикальных средств для перевоспитания наличного состава духовенства, святитель Димитрий в пастырской своей ревности о благе паствы озаботился хотя бы в более или менее близком будущем иметь более просвещённых пастырей и с этой целью открыл в Ростове при своём архиерейском доме школу для подготовки кандидатов священства. Открытие школы состоялось не позднее 1702 г. и на много времени упредило правительственное распоряжение о заведении школ для духовенства. Настолько предусмотрительно-мудр и предприимчив был святитель Димитрий в изыскании способов для христианского просвещения своей паствы! Его школа просуществовала, впрочем, недолго; полагают, что в 1706 году она закрылась по совершенному отсутствию средств для её содержания⁸³. Но от этого не умаляется заслуга святителя Димитрия, который любил школу, как своё родное духовное детище. Он не только уделял средства на содержание её от скудных доходов своего архиерейского дома, но и принимал самое живое участие в её жизни: следил за успехами учеников, заменял отсутствовавших или болевших учителей, с лучшими учениками сам занимался толкованием Св. Писания – зимою Ветхого Завета, а летом – Нового Завета в подгороднем селе Демьянах. Особенно заботился он о религиозно-нравственном развитии учеников; в этих видах святитель следил за неопустительным посещением ими церковной службы, сам исповедовал и приобщал их Св. Таин, ленивых и неблагонравных подвергал наказаниям, не исключая и телесных, а прилежных и благонравных награждал деньгами и другими знаками своего внимания. Принимая во внимание, что число учеников в Ростовской школе достигало до 200⁸⁴, можно предполагать, что за 4 года своего существования она дала Ростовскому краю немало достаточно просвещённых пастырей. Сам святитель возлагал на неё светлые надежды. „Иереи сынов своих по плоти, дóндеже в совершенный возраст приидут, – писал он в одном из вышепоименованных посланий к духовенству, – да учат грамоте гораздо, дабы умели добре читать по книгам и писать. А во еже бы разумети им силу чтомаго Божественнаго писания, да дают иереи детей своих в училища грамматическая в Ростов, идеже повелением Великаго Государя учат безденежно, для того нарочно, чтобы священнические дети не были глупы. Да егда вместо отец своих сподобятся священнаго сана, умели бы в церкви поучати народ не точию книжным чтением, но и наизустным слова Божия сказанием“⁸⁵. Можно думать, что надежды святителя в некоторой, хотя и очень небольшой, степени оправдались.

Уже и представленная нами доселе пастырско-учительная деятельность святителя Димитрия так многосложна и напряжённа, что вызывает удивление неистощимостью пастырской ревности его; но она не обнимает ещё всех трудов и забот святителя о христианском просвещении ростовской паствы. В Ростовской епархии во время святителя развивался раскол, и это зло подвигло его подъять на себя особые миссионерские труды по борьбе с ним. И здесь, как и во всём, святитель Димитрий явил себя ревностным пастырем. Он тщательно следил за движением раскола в епархии, собирал сведения об этом малознакомом ему тогда религиозном заблуждении; при встрече с приверженцами его не уклонялся преподать им вразумление⁸⁶, произносил миссионерские поучения в храмах и вёл частные беседы в своём архиерейском доме и в них он обличал заблуждения и неправды раскольников с тою, главным образом, целью, чтобы предостеречь православную паству свою от увлечения ими и охранить её в верности православию. Наконец, он уже незадолго до смерти написал особое большое сочинение о расколе, изложив в нём своё понимание и строгие обличения его. В предисловии к „Розыску о раскольнической Брынской вере“, – так называется это сочинение, – святитель пишет: „не довлеет нашему смирению… самыми токмо устными словесы беседы простирати, но и писания полезная беседовати подобает. Яже убо усты глаголю и ихже вы поучаю, то судих и писанию предати и в епархию послати“⁸⁷; а в частном письме (конца 1708 г.) к своему доброму знакомцу московскому иноку и типографщику Феологу он поясняет: „словеса из уст болей идут на ветер, неже в сердце слушателя; того ради все предлежащее летописания ми дело оставив (разумеется историческое сочинение, которым был тогда занят святитель), яхся писать особую книжицу против раскольнических учений, помыслив в себе, яко Бог о летописании мене не истяжет. А о сем, аще молчать против раскольников буду истяжет“⁸⁸. Из тех и других слов святителя ясно видно, что в миссионерской деятельности своей святитель видел исполнение пастырского долга, и отдавался ей с пламенною ревностью, оставляя любимые учёные занятия, по чувству страха ответственности пред Богом за небрежение.

Изображая пастырски-просветительную деятельность святителя Димитрия, мы имели случай отмечать его строгость к людям злонравным и отеческую ласковость, мягкость в обращении с людьми добрыми. Некоторые проявления той и другой особенно характерны в Ростовском святителе и показывают, как мудро соразмерял он различные приёмы пастырского воздействия на пасомых с характером их душевного состояния, и какое богатство любви имели они к себе в своём архипастыре.

Святитель строг был в обличении пороков, в ком бы их ни замечал, были ли то пастыри, или миряне, как простые, так и знатные. Сохранилось известие, что однажды дочери ростовского стольника Воейкова громко смеялись в церкви во время литургии, совершавшейся святителем, и произнесения поучения. Оканчивая литургию, святитель произнёс: „Благословение Господне на вас, кроме смеющихся“⁸⁹… Людей богатых и сильных он строго и со властью обличал за немилосердие и угнетение слабых и низших. Но, защищая слабого от власти сильного, не стесняясь общественным положением сильного, он не щадил недостатков и слабого. К фанатичным и неисправимым раскольникам святитель был очень строг и не скупился на обличения их. Напротив, к заблуждению по слабости, как и ко всякой людской слабости, он был снисходителен, воздерживаясь от поучений „долгим словом“⁹⁰. Как ни часто огорчали его пастыри небрежением по исполнению своего долга, однако и среди них он умел находить достойных и поощрял их наградами, или повышением по службе, иногда к неудовольствию притязательных представителей светской власти⁹¹. С особой сердобольностью святитель Димитрий относился к людям бедным, нищим и сиротам, заступаясь за них пред сильными и богатыми и словом своим в поучениях, и деятельным участием помогая им. В этом случае он является верным преемником правил древних пастырей Русской Церкви – печаловников и защитников всех слабых и всех угнетённых. Бедные знали это и, видимо, смело шли к своему архипастырю-отцу за помощью. „Я – сирота твоя, – писала одна вдовая попадья святителю в челобитной, – после мужа осталась с ребятишками сама шестая“, и просила закрепить место, дать дочери зятя… Почти стёршаяся от времени резолюция святителя была утвердительной⁹². Другой пример его заступничества за угнетаемых ещё ярче. Случилось однажды, что во время совершения им литургии в Ростовском соборе стольник распорядился бить кого-то на правеже. Крик истязуемого был слышен в соборе. Святитель послал просить, чтобы истязание прекратили, и, когда стольник отказал в просьбе, святитель прекратил литургию и ушёл в своё село Демьяны⁹³. Вообще нужно сказать, что о бедных, сиротах и нищих он заботился, как о своих детях, отдавая им все подаяния и свои доходы, хотя и сам никогда не имел в них достатка. В тех случаях, когда вещественная помощь бессильна была облегчить горе и страдания человека, или когда он не мог подать таковой, святитель обращался к заступлению за страдальца молитвой. Во время болезни кого-либо из учеников своей школы он посылал за учениками и приказывал им по пяти крат на воспоминание пяти язв Христовых прочитывать молитву „Отче наш“⁹⁴. В молитве он видел всесильное средство утешения и заступления, обещая, напр., ученикам своим молиться за них и по смерти, если достигнет милости у Бога⁹⁵. Молитва святителя уже при жизни его была доходна до Бога и, случалось, подавала людям исцеление в болезнях. Сохранилось, напр., известие, что „декабря 23-го 1707 года в девичом монастыри пред иконою Богородицы чудотворныя молебствовал архиерей жене бесной, именем Евфросинии, от села Поречья“, и, по молитве святителя, „освободи ю Бог от бесовскаго мучительства“⁹⁶, которым мучилась она пять лет.

Не касаясь других частностей пастырской деятельности святителя Димитрия в сане Ростовского митрополита, скажем, что вся жизнь его здесь была непрестающим подвигом самоотверженного служения нуждам и потребностям своей паствы. Святитель всецело посвятил себя своей пастве, буквально „душу свою полагал за овцы своя“, служа им и учительным своим словом и примером святой своей жизни – смирением, кротостью, любовью, нестяжательностью, молитвою и подвигами благочестия. Восемь неполных лет его архипастырства в Ростове (1 марта 1702 г. – 28 окт. 1709 г.) являются венцом всей его жизни; эти годы заполняют собою большую половину страниц его жития, в котором он наикраше всего просиял, как учительный пастырь – „духовная цевница, православия ревнитель и раскола искоренитель“ (тропарь). Аскетические подвиги святителя, которыми он особенно прославился опять же в ростовский период святой своей жизни, имеют, конечно, свои особые побуждения и основания, – но взяты в общем смысле, как выражение благочестия, они поставлялись самим святителем в связь с задачами и потребностями пастырства.

А. Волнин

(Окончание следует).

Не нужно много наблюдательности, чтобы подметить, какую огромную роль в жизни русского интеллигентного общества, а особенно в жизни русской интеллигентной молодёжи, играет искусство. Почётное место здесь принадлежит и науке, и разработке, а также и практическому применению проблем экономики, однако доминирующее положение здесь занимает именно искусство. Если это можно говорить об искусстве вообще, то в частности о поэзии это необходимо уже утвердить как факт, неподлежащий сомнению. Ещё в колыбели мы слышим песню няни, дальше мы слушаем бабушкины сказки, затем идёт знакомство с окружающим миром путём фантастических образов и невероятных выдумок со стороны старших, далее следует чтение главным образом поэтических произведений дома и в школе, писание сочинений на поэтические же темы, хотя в школе мы изучаем различные науки, но так как довольно широкое место отводится в ней и истории литературы, то при лёгкости материи, предлагаемой этим предметом, и при давней подготовленности нашего внимания к занятию этой материей, мы литературой занимаемся охотнее всего, наиболее обстоятельные сочинения пишем по словесности и преимущественную часть своего досуга уделяем чтению всякого рода романов, повестей, очерков, стихотворений и т. п., сами пишем стихотворения, рассказы, очерки, наводняем ими всевозможные редакции, ждём, надеемся, мечтаем, воображаем себя великими писателями, даже отращиваем себе длинные волосы, берём в руки сучковатые палки, разочаровываемся и тем не менее опять обращаемся к литературе, в ней находя своё утешение и источник новых надежд. По окончании школы мы выискиваем себе такой род занятий, который больше бы подходил к характеру, образу мыслей и настроений излюбленного нами героя или героини и больше бы оставлял места для занятий поэзией и для работы нашей фантазии; за канцелярским столом, за бухгалтерской конторкой, за делом чиновника, за всяким строго вымеренным и положительным делом мы скучаем. Нам непременно нужно такое дело, где бы можно было много говорить, многого желать, строить всякого рода очаровательные и неосуществимые теории, жаловаться, вздыхать, бичевать, рвать на себе волосы, иногда плакать. Поэзия со своим содержанием наполняет всю нашу жизнь, внедряется в самую плоть и кровь нашу, становится нашей стихией, без которой мы чуть ли не отказываемся существовать. Этому внедрению поэзии во все поры нашей жизни и укреплению её здесь много содействует то обстоятельство, что на ряду с поэзией мы не мало же занимаемся другими видами искусства: живописью, музыкой, хореографией и т. д. Одновременно с заучиванием наизусть первых поэтических отрывков мы уже учимся держать в руках карандаш, палитру и кисть, знакомимся с гаммой, перебираем клавиши пианино, выделываем ногами разные па. Параллельно писанию поэтических сочинений и зачитыванию разными романами идут наши занятия в классах рисования, в классах „musique“, во всевозможных танцклассах. Художественные интересы, возгреваемые всеми этими классами, почти совершенно подавляют другие наши интересы: научные, школьные, семейные, практические. От власти этих интересов наш ученик не в состоянии бывает отрешиться даже тогда, когда так или иначе изменяет обычный образ своей жизни и своих занятий и, например, из родного города отправляется в путешествие. При посещении больших наших городов и столиц ученик исключительное своё внимание сосредоточивает не на чём-либо, а опять-таки на произведениях искусства: он присматривается к архитектуре общественных зданий, посещает картинные галереи, в музеях прежде всего справляется о предметах, имеющих какое-либо отношение к искусству и главным образом – к поэзии, – о реликвиях художников, рукописях поэтов. Да это, впрочем, и понятно: память писателей и художников увековечивается у нас наиболее осязательно и крепко – в музеях им отводятся особые уголки, имени их посвящаются целые улицы и учреждения, на площадях им больше всего воздвигаются у нас монументов. Так искусство окружает нас со всех сторон и бьёт нам в глаза при входах и выходах наших. Вполне понятно поэтому, что в больших городах ученик, обратив внимание на всё, что в нём красиво, совершенно в тени оставляет вопросы, например, об истории города, об его положении географическом, торговом, промышленном, о том, каких он дал учёных, выдающихся деятелей государственных, общественных, военных и т. д. „Кабинетные“ и классные занятия нашего юношества искусством в пору школьного его образования в последние годы его пребывания в школе и далее сопровождаются уже практическим применением его художественных навыков в разного рода литературно-музыкальных вечерах и утрах, концертах, домашних и школьных спектаклях, общественных балах, – местных провинциальных картинных выставках, в ученических журналах, иногда (напр., в военно-учебных заведениях) выходящих с разрешения начальства. Храмом же, где русское юношество служит искусству, – является театр. Разные театральные пьесы – драматические, оперные и опереточные – даже безотносительно к их идейному и художественному характеру посещаются нашей молодёжью, особенно же молодёжью последнего времени, с каким-то бешеным увлечением, со страшной безудержностью как во время неучебное, так и в учебное, как в дозволенное, так и в недозволенное, при всяком случае, при первой маленькой возможности. Выход же в свет новой пьесы какого-либо модного драматурга составляет для нашей молодёжи целое событие, а постановка её в театре – торжественный праздник. Молодёжь волнуется, рассуждает, критикует, защищает, восхищается положительно без конца и после представления пьесы долгое время ходит, как оголтелая. О правильном ходе учебных занятий в таких случаях уже, конечно, не может быть и речи. Будет ли школяр интересоваться алгеброй, латинским языком или догматическим богословием, если он счастьем для себя почитает познакомиться с артистом, игравшим какого-нибудь андреевского „Некто в сером“, бесплатно переписать ему несколько ролей, проникнуть за кулисы, пожать руку артистке, играющей „на выходах“ или принять участие в хоре за сценой или даже в шумевшей за сценой толпе…

Кажется, из того, что мы списали с самой жизни, можно видеть, насколько почётное действительно место занимает у нас в жизни искусство и в особенности поэзия и насколько сильно увлечение ими нашего юношества. Ввиду этого – думаем – не безразлично сколько-нибудь определённо уяснить, насколько важно и ценно для практической жизни это господство в ней художественных интересов. Само собой разумеется, что нет совершенно никакой нужды говорить о вредном и глубоко развращающем значении тех – немалочисленных всегда, а в наши дни в особенности – произведений искусства, которые обращаются к нам с проповедью низких идеалов, как лучших задач жизни, предлагают нам грязные способы для осуществления этих задач, в основу человеческих отношений полагают грубые, животные инстинкты и стремятся установить первобытный строй всего нашего существования. Говорить о гибельном значении такого рода художественных произведений означало бы не более, как ломиться в открытую дверь. Но не нужно много распространяться и на тему о благодетельном, высоко облагораживающем и глубоко гуманизирующем значении тех видов художественных произведений, которые пробуждают в нас „чувства добрые“, поставляют перед нами бесконечно высокие и до лучезарности чистые идеалы жизни, указывают честные и иногда до подвижничества святые пути для их реализации и очень часто всем своим содержанием, как, например, русская художественная литература в лучших её представителях, лишь содействуют нам более ясному и более прочному усвоению вечных христианских идей и освящающих христианских настроений. Об этом излишне говорить потому, что это общеизвестно. Важнее на наш взгляд установить, заслуживает ли искусство и в частности поэзия во всём их целом право на то широкое значение и главное место, какое они получили в нашей жизни? Нам думается, что это значение и место должно быть умалено, сужено и – главным образом – по двум следующим соображениям.

Первое. Искусство, как продукт фантазии, прежде всего действует на фантазию же. Хотя новейшая психология и говорит о неразрывном сплетении между собою всех сил человеческого духа и утверждает, что в каждом психическом акте непременно участвуют все элементы и ума, и сердца, и воли, и воображения и т. д., однако преимущественное участие в художественном творчестве принадлежит воображению и первейшее и главнейшее действие его произведений обнаруживается на воображении же… Не глубину и не быстроту мысли воспитывает художественное творчество и не волевую силу оно развивает, – оно культивирует главным образом нашу фантазию со смелостью её построений, с лёгкостью её полётов. Прочитавши какой-либо роман или драму, мы приходим не к мысли о каком либо изобретении, не к решению исправить жизнь в каких-либо определённых её пунктах, мы окутываемся лишь в туманную атмосферу неопределённых мечтаний о чём-то таком, чего нет теперь, но что должно было бы быть Начать по прочтении романа или драмы положительную работу по отысканию или осуществлению этого несуществующего пока „что-то“ мы, обыкновенно, не можем, потому что ни роман, ни драма не дают нам какой-нибудь и сколько-нибудь систематической программы, необходимой для ведения всякого положительного дела. По большей части художественные произведения дают нам лишь общие настроения восторга, радости, скуки, тоски, отчаяния, которые в последнее время очень часто у художников принято даже оттенять или усиливать соответствующей музыкой, пением или просто „загадочными“ звуками за сценой („Вишнёвый сад“ Чехова, „Колдунья“ Чирикова, „Эрос и Психея“ Жулавского и т. д.). Для устранения из жизни нежелательных настроений и для упрочения в ней настроений светлых и радостных нам приходится самостоятельно вырабатывать свои программы. Вот здесь-то наша фантазия и вступает в широкое поле своей деятельности. В целях лучшего устроения жизни и своей и чужой, мы начинаем изобретать блестящие способы, построяем изумительные по гениальности планы, всё в природе на земле и на небе оказывается нам в этих планах подвластным и рабски послушным, в творческих порывах своей мечтательности мы перевёртываем весь мир, и лишь новые художественные произведения, оказав на нас новое сильное действие и породив в нас новое настроение, заставляют нас вырабатывать новый план деятельности и перевёртывать мир с новой стороны. Чем большее количество сильнодействующих художественных произведений на нас влияет, тем напряжённее работает наша мечтательность, тем чаще мы меняем планы своей деятельности и тем дальше уходим в область туманных настроений. Обратите внимание, как редко высказывает какие-либо ценные суждения, как мало способен к положительной практической работе человек, который по своей профессии и вообще по своим интересам ближайшим образом связан с искусством: у такого человека и в суждениях, и в жизни по большей части так же всё неуверенно, робко и гибко, как в настроениях, порождаемых пьесами Чехова и Метерлинка. Наоборот, человек, вносящий в действительную жизнь что-либо положительное и дающий что-либо крупное и выдающееся в сфере практического труда, очень мало интересуется и занимается искусством, лениво читает беллетристику и почти совсем не ходит в театр. У такого человека на низкой степени развития стоит фантазия, но в высокой степени развиты мысль и воля, т. е. те силы, которые играют наибольшую роль в движении нашей жизни вперёд. У человека, причастного к искусству, до необычайной силы напряжения доведена способность фантазии, которая всегда у него как бы горит в огне, но у него в дремотном состоянии находятся способности интеллектуальная и волевая, а потому он не идёт бодро впереди жизни, а лишь жалко плетётся по её задворкам. Мы не говорим о гениальных и даже о талантливых писателях и художниках, у которых развитие творческого воображения совершалось действительно в гармоническом единении с развитием мысли и воли, – наша речь касается тех заурядных служителей искусства, которые худосочность своей мысли и анемию своей воли думают вознаградить изощрённостью фантазии, и ещё в большей степени наша речь касается тех бесчисленных поклонников искусства, которые на каждом шагу встречаются нам в виде гимназисток-театралок, гимназистов-скрипачей, семинаристов-певцов и артистов, коммерсантов-живописцев, студентов-модернистов, курсисток-собинисток и которые за болезненными, хилыми результатами своего бездарного фантазирования сплошь и рядом не видят ни неба, ни солнца, ни жизни. Гипертрофическое развитие фантазии под влиянием увлечения искусством создаёт не крепких работников в жизни, не настоящих двигателей её, а только бессильных мечтателей и фразёров, в роде Манилова, Рудина, Обломова, Иванова и др., которые, как Рудин, Иванов и Обломов, могут быть с головы и до ног начинены „благими порывами“, но которые неизменно оказываются „мёртвыми“ для первого открывшегося перед ними определённого „дела“. Одной из величайших современных болезней, которую по справедливости называют „вампиром нашего времени“, является болезнь воли, выражающаяся в форме слабости её, в форме её неподатливости на работу, требующую упорного и длительного напряжения энергии. Если слабость воли является общеевропейским современным недугом, то для русского народа этот недуг является и наиболее характерным, и наиболее застарелым. Художественная наша литература за всё долгое время своего существования не успела ещё создать почти ни одного положительного типа, который в должной мере обладал бы непреклонностью воли, упругостью энергии и талантом положительного творчества. Герои с такими чертами характера в русской литературе всегда выходили удивительно бледными и безжизненными. Таковы Костанжогло у Гоголя, Саломин у Тургенева, Тушин у Гончарова, Нехлюдов у Толстого и т. д. Если же и были в русской литературе герои со сколько-нибудь положительными и яркими чертами по волевой стороне своего характера, то они были, обыкновенно, не русского происхождения. Так, Гончаров своего Штольца взял у немцев, а Тургенев Инсарова – у болгар. До сих пор нет в русской литературе героя воли, нет – скажем словами Гоголя – богатыря, который развернулся бы во всю необъятную ширь русских степей и, конечно, нет потому, что нет этого богатыря в жизни. Если в действительности существуют только Маниловы, Обломовы и Ивановы, то только Ивановых, Обломовых и Маниловых создаёт и литература, ибо она есть зеркало, отображающее в себе действительность. Но ведь должны же быть у нас настоящие люди, должен же быть положен конец ивановщине, обломовщине, маниловщине и т. д.! Должен же совершиться переход от пошлой и развращающей мечтательности, от построения нелепых феерических теорий, воздушных „мостов“ и сказочных замков к положительной работе из того, что есть, и на основании того, что есть. Должна же, одним словом, старая, вялая и тусклая жизнь уступить место новой жизни – живой и красочной, „в которой воли лев он спячки был бы разбужен“ (Ибсен). Но где путь к этой жизни? Конечно, этим путём не может служить искусство и, в частности, и художественная литература, которые до сих пор немало содействовали развитию в нас не львиной мощи воли, а жалкой её дряблости, не силы и находчивости мысли, а остроты и патологической воспламеняемости фантазии. Нет, если мы хотим, чтобы в нашей жизни и в наших характерах было больше цельности, стройности и цепкой спаянности, то от театров, картинных галерей и танцклассов мы должны чаще обращаться в сторону учебных аудиторий, практических лабораторий, опытных полей, в сторону исследований строго научной, логической мысли – одним словом, в сторону работы умственной и волевой, а не „мечтательной“…

Второе. Кроме того, что искусство и художественная литература не могут сами по себе содействовать воспитанию в нас мощности воли и вообще содействовать образованию в нас цельности характера, они не могут быть особо полезными воспитательными факторами и по другой стороне дела. Конечно, писатель трудится, когда пишет роман или повесть, художник трудится, когда пишет картину, трудятся также музыканты или артисты, когда ставят на сцене концерт или пьесу. В процессе своего создания и даже в процессе своей демонстрации всякое художественное произведение непременно требует значительной затраты труда. Но что касается художественной апперцепции, или восприятия нами того или другого впечатления от художественного произведения, то здесь труд и муки созидания уступают место восторгам наслаждения и удовольствию. Играя на сцене, артисты трудятся так же, как трудился драматург – автор пьесы, но мы, созерцая артистическую игру, уже не трудимся, а лишь созерцаем, восхищаемся, получаем удовольствие. Удовольствие же, а не труд, составляет для нас и посещение концертов, обозрение картинных галерей и художественных музеев, чтение романов и т. д. Недаром даже на обыденном языке чтение беллетристики называется „лёгким“ чтением. Ввиду того, что искусство несёт нам больше наслаждения и удовольствия, чем труда с его иногда очень несладкой, но необходимой неволей, ввиду этого отведение искусству слишком широкого места в жизни легко, очевидно, может грозить нам понижением нашего тяготения к труду и вообще понижением нашей работоспособности и, наоборот, повышением нашей наклонности к праздности и развлечениям. Справедливость этого соображения довольно красноречиво подтверждается фактами самой жизни. Наша деревня почти не знает искусства в смысле поэзии, живописи, театра и т. п. и вместе с этим она поразительно трудоспособна. При самых неблагоприятных условиях для работы наш мужик производит так много, что, может быть, по всей справедливости должно принадлежать ему то наименование „кормильца“ страны, которым его нередко награждают. Почти то же можно сказать о наших фабриках и заводах. Но город наш положительно загромождён разного рода увеселительными заведениями и художественными институтами – театрами – драматическими, оперными, зимними, летними, закрытыми, открытыми, кафешантанами, шато-де-флёрами, электротеатрами русскими и парижскими, клубами, яхт-клубами, собраньями, гуляньями, садами, галереями, художественными выставками и т. д., и тем не менее наш город или, собственно, типический городской обыватель не столько производит, сколько потребляет. Наша молодёжь, обучаясь в университетах и академиях, под влиянием художественных произведений сплошь и рядом воображает себя необычайно умной, сильной и трудоспособной, создаёт до чрезвычайности широкие планы для своей деятельности, но, принимаясь по окончании школы за дело, устаёт через два, через три года, разочаровывается в своих былых мечтах, опускает руки и начинает пьянствовать или играть в карты. Здесь с несомненностью сказывается непривычка к труду, воспитываемая, между прочим, „лёгким чтением“, „лёгким театром“, вообще „лёгким искусством“, которое так заботливо всюду у нас культивируется и которого поэтому у нас так много. И чем „выше“ хотят поднять у нас воспитание и образование, тем больше стараются внести в него изящества, понимания искусства и благородной красоты, и вообще тонкого аристократического эстетизма. Не потому ли, между прочим, люди, не получившие почти никакого воспитания и образования, с изумительным усердием и с самоотверженным терпением выполняют свои маленькие общественные и государственные обязанности, иногда до невероятности трудные и очень часто не совсем опрятные, в то время как люди, вкусившие самых сочных и ароматичных плодов современной культуры, с преступной халатностью относятся к своим обязанностям, часто не очень тяжёлым и всегда высокопочтенным, – обстоятельство, на которое недавно горько сетовал один из выдающихся наших публицистов? Нельзя здесь не вспомнить и о том строго установленном историческом факте, что у некоторых народов самый глубокий умственный и моральный упадок, обыкновенно, совпадал с самым высоким развитием культа красоты. Должно быть понятно поэтому для нас, что усвоение искусству преобладающего значения в жизни должно считаться рискованным, ибо жизнь созидается и движется вперёд не праздностью и не наслаждением, а упорным трудом и стойкой выносливостью.

Подведём итоги. Помимо того, что искусство по качественной своей стороне может быть то светлым и благотворным, то тёмным и вредным, и что по этой стороне оно всегда должно строжайшим образом оцениваться, – помимо этого искусство во всём своём целом, по самому существу своему не должно, думается нам, занимать доминирующего положения в жизни. По самой природе своей искусство таково, что, подчинив нас своему обаятельному влиянию и всецело завладев нашим настроением, легко разрыхляет нашу волю, расслабляет энергию и от положительного труда отвлекает нас в сторону разрушительной праздности и губительной артистической неги, являясь таким образом очень определённым минусом в деле созидания жизни. Вместе с пушкинской чернью или с её ригористическим апологетом Д. И. Писаревым мы не скажем, конечно, что „печной горшок“ нам дороже сравнительно с любым произведением искусства, потому что в горшке мы – по крайней мере, – „варим себе пищу“. Однако, вместе со Спенсером и другими выдающимися мыслителями и педагогами нового времени мы должны сказать, что наше общество со всей осмотрительностью должно относиться к своему преувеличенному стремлению к прекрасному и прежде всего должно заботиться об умственном и волевом своём развитии, „изящным искусством, belles lettres и всему такому предоставив занимать лишь то место в жизни, какое в ней остаётся свободным, т. е. „часы досуга“. Вопрос о разумном и гармоническом синтезе развития умственного, волевого и эстетического является одной из серьёзнейших проблем нашего времени, и на этой проблеме с глубоким вниманием должна остановиться наша педагогика – семейная, школьная и в особенности пастырская, поскольку последняя включает в себя педагогику и школьную, и семейную.

Н. Колосов

Для общей церковной истории, которая должна была быть пройдена в течение первого года богословского курса, назначено было всего два урока в неделю. При таком незначительном числе уроков трудно было основательно изучить такой обширный предмет, какой представляет история христианской Церкви, и нам она преподавалась в сокращённом виде. Внимание сосредоточивалось на древних веках, и до новых веков, следовавших за разделением церквей, мы, и не доходили. Руководством служило „Начертание церковной истории от библейских времён до XVIII века“ Иннокентия (Смирнова). Но нам выдавались записки по церковной истории, которые в наш курс не были новинкою. Эти записки были в большой зависимости от печатного руководства, в порядке изложения событий по векам следовали плану учебника, и были не столько улучшением, сколько сокращением его.

По запискам изучали мы и литургику, для которой тоже назначено было два урока в неделю. По этой науке, более ограниченной в своём объёме, мы получали более отчётливые сведения, чем по церковной истории. По этой науке мало пришлось отвечать на публичном экзамене пред архиереем и приглашённою публикою. Назначен был для экзамена трактат о Таинстве Священства, и, в частности, о чинах хиротонии. Я отвечал о чине архиерейской хиротонии. Архиерей (Иустин) видимо доволен был нашими ответами.

Преподавал об эти науки – церковную историю и литургику Григорий Ефимович Вознесенский, кончивший курс в Московской академии в 1832 году, и в том же году поступивший на службу во Владимирскую семинарию, и вышедший в отставку в 1858 году. Григорий Ефимович считался у семинаристов умным человеком, но не владел даром слова. Текучей речи мы от него не слыхали. Он крепко держался записок, и если делал устные добавления к ним, то отрывочными фразами. Урок проходил большею частью в спрашивании учеников. В Истории Владимирской семинарии сказано о нём, что он очень манкировал уроками, „приходил в класс, обыкновенно, поздно, незадолго до конца уроков; а бывало и так, что и совсем пропускал уроки… и за свою неисправность в 1846 году подвергнут был строжайшему замечанию в присутствии Правления и обязан подпискою проходить свою должность добросовестно“⁹⁸. Но в тот год, когда я учился у него, он не опускал уроков и в этом отношении был довольно исправен. Конечно, запаздывал иногда; но ведь уроки были двухчасовые, и другие наставники не тотчас после звонка являлись в класс.

Говор ходил в семинарии, что Григорий Ефимыч совершал нередкое поклонение Бахусу, и, может быть, в этом причина его неисправности – неаккуратного хождения на уроки, отмеченного в Истории Владимирской семинарии. У него был близкий приятель – Афанасий Николаевич Яковлевский, преподававший тоже церковную историю и литургику в третьем высшем отделении, товарищ его по академии. Связанные давнею дружбою и общностью интересов, они, как гласила семинарская молва, называли друг друга братьями, и вот брат Григорий и брат Афанасий часто сходились для мирной беседы, то у того, то у другого, и свою мирную беседу приправляли и услаждали дарами Бахуса. Но это совершалось тайно, а зоркие, подозрительные глаза усматривали то, что сокрыто было четырьмя стенами от взоров публики, и потом заметки о возлияниях, может быть, плохо и неясно усмотренных, в разукрашенном виде распространялись между семинаристами. В моё время ни брат Григорий, ни брат Афанасий никогда не являлись пред семинаристами в подозрительном виде.

У Афанасия Николаевича Яковлевского я не учился. Об нём говорили, что он любил науку, собирал свою порядочную библиотеку, и имел хорошие сведения по своему предмету. Но не владея даром слова, как и Гр. Е. Вознесенский, не умел делиться своими сведениями с учениками. Скупой на устные объяснения, он записки выдавал ученикам, и эти записки часто дополнял и исправлял. Мне раз случилось быть у него в квартире. Когда я в последних числах июля 1851 года собирался из Владимира в Киев, мой товарищ Соловьёв, назначенный в Петербургскую академию, бывший ученик Афанасия Николаевича, увлёк меня к нему, и он принял нас весьма любезно, и произвёл на меня приятное впечатление. В тот год он вступил во второй брак, и второю, избранною им, супругою, была дочь дьячка. Он рассказывал нам, что, когда он просил у архиерея разрешения вступить во второй брак, архиерей, узнавши, что наречённая его невеста дьяческая дочь, заметил ему, что как будто не пара для профессора семинарии такая невеста. Афанасий Николаевич сказал ему на это, что для него и для его семейства нужна добрая, работающая хозяйка, и что он надеется, что такою будет та, на которой он решил жениться.

Священное Писание Нового Завета в первом высшем отделении преподавал нам Павел Абрамович Прудентов, кончивший курс в Московской академии в том же 1832 году, в каком кончили курс Гр. Е. Вознесенский и Аф. И. Яковлевский, прослуживший первоначально два года в Муромском духовном училище, до перехода в семинарию. Будучи преподавателем семинарии, он в то же время был священником во Владимирском Успенском женском монастыре.

Преподавание Священного Писания поставлено было очень неблагоприятно, не соответственно важности этого предмета. Первое неблагоприятное для него условие было то, что для уроков по Священному Писанию назначены были послеобеденные часы, которые, обыкновенно, назначались для предметов, считавшихся менее важными в семинарском курсе, каковы древние и новые языки. Далее, наставник по этому предмету (Прудентов) был человек добрый, но слабый, не пользовавшийся никаким авторитетом у учеников, и не могший или не умевший внушить им внимание к науке, им преподаваемой. У нас под руками были записки. Наставник рабски держался этих записок, и если иногда вводил в самостоятельные объяснения, то они бывали и скудны, и скучны, – скучны в особенности потому, что велись вялою речью неуверенного в себе учителя. Мало готовили уроки ученики, и, если спрашивал кого наставник, спрошенный ученик, стоя за партою, отвечал, при пособии лежавшей перед ним тетради. При невнимательном, небрежном отношении к урокам Прудентова, ученики, чтобы избавить себя от сиденья на его уроках, прибегали к одной мало извинительной хитрости. Кто-нибудь из учеников выходил из класса, и стучал в дверь, давая тем знать, что кого-то вызывают. Подходят к двери, и объявляют: вызывают такого-то. Вызванный вызывает другого, другой третьего и под. В коридоре таким образом составляется целая компания человек из десяти или более, которые ведут между собою приятную беседу. Случалось нередко, что того или другого из ушедших из класса наставник вызывает к ответу, – ему говорят: „вышел“, вызывает другого, и тот „вышел“, и наставник мирился с таким нарушением порядка.

Как плохо и трудно давалась Павлу Абрамовичу его самостоятельные разъяснения уроков, об этом может дать понятие рассказ, переданный мне его учениками, уже после моего поступления в академию. Раз на его урок приходит архиерей (преосв. Иустин), и вошедши в класс, предлагает наставнику продолжать урок. Не привыкший вести связную речь на уроках, Павел Абрамович совершенно растерялся, – путается в словах, и тугая мысль не находит выхода, скользя около предмета. У него было одно любимое слово „тепереча“, которое он постоянно повторял и на уроках, и в частной беседе. И это „тепереча“ постоянно слышалось в изъяснении урока пред архиереем: архиерей, при виде этого замешательства учителя, сказал ему: что это я слышу только „тепереча“, да „тепереча, а ничего толкового не слышу“. Этот случай на всех произвёл тяжёлое впечатление, и архиерей после этого едва ли мог иметь представление о Прудентове, как о способном наставнике.

К богословским наукам, преподававшимся в высшем отделении семинарии, и, в частности, к Священному Писанию, примыкал еврейский язык, для которого назначались два послеобеденных урока в неделю. Изучение еврейского языка, как и новых языков, не было для всех обязательным; его изучали только желающие, рассчитывающие попасть в первый разряд списка. Преподавал еврейский язык Иосиф Трофимыч Сердцев, для которого этот предмет был прибавочным. Он был преподавателем главных предметов (логики, психологии и гомилетики) в третьем среднем отделении. Иосиф Трофимыч очень хорошо знал еврейский язык, и даже составлял и готовил к печати русско-еврейский лексикон, но не мог издать его сам, по недостатку средств: а сторонних издателей не нашлось для такого, маловыгодного, предприятия. Хорошо вёл своё дело этот умелый и умный наставник. Под его руководством мы скоро изучали еврейскую грамматику, и переводили избранные места из еврейской Библии. Но трудно было овладеть языком в два недельных урока. Хорошо изучать его в такой короткий срок нам невозможно было потому, что занятие еврейским языком для нас было занятием придаточным, которому мы не могли уделять много времени, при множестве других занятий, считавшихся более важными и обязательными.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

Костромская духовная консистория для возможно правильного устройства хоров из местных прихожан и любителей пения разрешила расходовать на вознаграждение учителя пения и регента хора, а по местам и самих певчих, на выписку и напечатание нот и проч., без особого на то разрешения епархиального начальства от 25 до 50 р. из церковных сумм. Кроме сего, если этой суммы для нужд хора недостаточно, рекомендовала: а) время от времени, лично или чрез представителей прихожан, производить сборы добровольных пожертвований деньгами и продуктами на содержание церковного хора среди прихожан и между посторонними лицами, живущими в пределах или близ прихода; располагать прихожан к отчислениям на сей предмет из общественных (мирских) сумм, – по местам получаемых от оброчных статей; в) устроять церковно-приходские пасеки или делать посевы хлеба на землях, иногда остающихся у прихожан надлежаще неиспользованными, причём для заведывания делом должны быть или церковно-приходские попечительства или церковно-приходский совет, под председательством местного священника (Совр. Лет.).

В Юго-Западном крае некоторые родители, давая новорождённому дитяти женского пола имя Марии, избирают в патронессы для своего дитяти Божию Матерь. Днём тезоименитства назначается в этом случае один из Богородичных праздников, напр., 8 сентября, 21 ноября, 12 августа.

Великорусская Церковь, привыкшая нарекать новорождённых младенцев именами святых угодников Божиих и в лице того или другого из них указывающая новому чаду Христову лучший пример для подражания в жизни, избегает обычая давать младенцу имя от имени Божией Матери.

Такая двойственность русской церковной практики относительно одного и того же предмета способна вызвать недоумение, которое заставляет искать разрешения в суде авторитета.

В пятидесятых годах прошедшего XIX ст. вопрос об обычае давать имя Божией Матери новорождённому младенцу рассматривался митрополитом Московским Филаретом по просьбе придворного сановника В. Д. Олсуфьева. Обсудив вопрос, м. Филарет пришёл к тому заключению, что великорусская практика заслуживает большего одобрения, нежели юго-западная, потому что она проникнута смирением и благоговением пред Той, Которая признана честнейшею херувим и славнейшею, без сравнения, серафим. „И хорошо, – сказал м. Филарет, – последовать православному обычаю не давать имён младенцам от имени Божией Матери“.

Но известно, что укрепившиеся обычаи нелегко переменяются. Те родители, которые знают примеры наречения имени Мария от имени Божией Матери, иногда усиленно просят священника разрешить им назвать новорождённое дитя именем Божией Матери. Как поступить священнику?

К желанию родителей вверить дитя покровительству Божией Матери отнестись с осуждением, конечно, нельзя. Но священник должен обратить внимание на те нежелательные последствия, которыми может сопровождаться, – как для них, так и для дитяти, – наречение дитяти именем Божией Матери. В практике самого м. Филарета имел место интересный факт, на который он сослался в письме к В. Д. Олсуфьеву. „Не помню, какое-то особое обстоятельство, – писал м. Филарет, – расположило меня, при пострижении келейной игумении – Марии, дозволить ей иметь вместо своего тезоименитства день Введения Божией Матери во храм. Казалось не неприличным сие: потому что вступление в монашество есть посвящение Богу, и девством, или, по крайней мере, вдовством целомудренным, посильное подражание девству Пресвятой Девы. Однако, видно, иные не так сие поняли, и кто-то неизвестный из дальнего города написал мне за сие упрёк“. „Слово же Божие, – рассуждает м. Филарет по поводу полученного им упрёка, – велит удерживаться и от невинных, но не необходимых дел, когда они могут смущать других“⁹⁹.

На эту-то возможность смутить немощную совесть других – если не в ближайшее время, то впоследствии – и должен прежде всего указать священник родителям ребёнка, разъяснить, что обычай нарекать дитя именем Божией Матери не пользуется широкою распространённостью по России, а в иных местах её и совершенно неизвестен. Допустим, между тем, что носящей имя Марии в честь Божией Матери придётся почему-либо жить среди тех, кто незнаком с юго-западными обычаями; день её тезоименитства не подаст ли повод к различным толкам и разглагольствиям, подчас обидным для уроженки Юго-Западного края?

Затем, необходимо обратить внимание родителей ребёнка и на другого рода смущение, которое может запасть в душу получившей имя от имени Божией Матери, когда она, с возрастом, вступит в супружество и, стремясь в жизни посильно подражать добродетелям своей патронессы – Божией Матери, вдруг поставит вопрос себе: как же так – ношу имя Приснодевы и не девствую?!

Разъяснение последствий, нежелательных ни для родителей, ни для их ребёнка, может способствовать отмене первоначального намерения родителей наречь своё дитя Мариею в честь Божией Матери, особенно если священник прибавит, что, по мысли великого святителя Русской Церкви м. Филарета, „кто речет Божией Матери: желал бы назвать младенца Твоим именем и не дерзаю, тот (действительно) приобретёт своему младенцу покровительство Божией Матери“.

Н. П-в

Наша характеристика пастырской деятельности святителя Димитрия была бы не полна, если бы мы не коснулись, хотя вкратце, его воззрений на задачи пастырства вообще и на средства приготовления к достойному прохождению его.

Пастырское служение святитель почитал весьма высоким: „злат пастырь саном, – по выражению его, – и честен пастырскаго ради сана“¹⁰¹; а архипастырский сан он уподоблял светилам небесным, и как эти последние, говорил он, „далекаго ради разстояния очесам нашим малы зрятся: сице духовнаго чина лица во очесех мирян горделивых, далече от богоугождения отстоящих, зрятся быти малы, и аки ничтоже, аще и мнози в духовных велицы суть пред Богом, ихже несть достоин весь мир“¹⁰². Но насколько высоко пастырское служение, настолько же оно и ответственно. Пасущий бессловесных животных несёт большой труд, „во дни жегом зноем, в нощи студению померзая, ниже́ дая сна очима своима: кольми паче, – говорит святитель, – несравненно бо́льшаго труда и бодрости требе пасущему человеческия души, за них же великий и добрый Пастырь наш Христос кровь Свою излия, и душу Свою на кресте положи, и ихже от рук пасущаго взыскати со многим истязанием и испытанием имать: не точию же труда, но и искусства велика требует“¹⁰³. Таково в существе своём дело пастырства, по мысли святителя Димитрия.

Раскрывая свою мысль, святитель первою задачею пастырства поставляет долг учительства. „Должность пастырская первая есть та, еже учити полезно, грехи человеческия истребляющи, на путь же спасения наставляющи“. „Всяк пастырствуяй над людьми Божиими, – говорит он, – аще и многими должен украшатися добрыми делы и духовными даровании, обаче вначале имать стяжати духовную премудрость, смысл, учительский разум, его же и Бог от уст иереовых взыскует“¹⁰⁴... Среди общего тогда невежества и при полном отсутствии образовательного почина с чьей-либо стороны, даже при отрицательном отношении к просвещению в среде самого духовенства¹⁰⁵, нужны были многие сильные доводы, чтобы внедрить эту мысль в сознание духовенства и общества, и потому святитель обильно извлекает доводы для неё из Свящ. Писания и творений свв. отцов, заимствуя доказательство для неё даже из устройства ризы ветхозаветного первосвященника: „златые звонцы на омете ризном“ указывают, по нему, на то, что „златыи и словеса от уст священных исходити должны: о Богоугождении, о святом и праведном житии, о любви к Богу и ближнему; златыи словеса, – настаивает святитель, – а не оловянныи, – полезныи, глаголю, а не неполезныи, – честныи, а не безчестныи, любезныи, а не враждебныи, ни хульныи, ни гнилыи“¹⁰⁶.

Другою не менее важною задачею пастырства святитель Димитрий считал – воздействие на пасомых силою доброго примера живой личности пастыря в своей жизни. „Не довлеет словесныя овцы учити токмо словом, но и добраго по Бозе жития образом“¹⁰⁷. Выясняя силу и воспитательное значение доброго примера, святитель говорил: „Глаголяй, а не творяй, подобен есть грому на облацех, во время суши без дождя бывающему. Кая польза от возгремения облачнаго, аще жуждущей земле не излиется дождь? Кое умиление душам от учителева гласа, аще житием не пользует, но паче соблажняет: слово бо без образа добродетельнаго жития несть действенно. Буди кто, – добавляет святитель, – носяй на языке аки мед сладоглаголание, аще в делех зрится желчь соблазнов, не усладит сердца слышателева – хотяй согреяти иныя в любовь Господню, должен сам не лед быти, но аки серафим желанием Божественным пламенети, – иных просветити хотяй, сам да будет не тьма, но свет“¹⁰⁸. Ввиду грубости тогдашних нравов, а также и ввиду слабости человека, всегда склонного вовлекаться в грех, святитель и эту мысль подтверждал обильными доводами из Свящ. Писания и святоотеческих творений, настаивая в особенности на том, что пастырю подобает быть боголюбивым, „ибо и Петра святаго, – говорил святитель, – хотя Господь поставити пастыря овцам словесным, первее три краты о любви вопроси того, глаголя: «Симоне Ионин, любиши-ли мя?» и егда Петр отвещи три краты: «ей Господи, Ты веси, яко люблю Тя», – тогда Господь вручи ему паству: «паси агнцы моя, паси овцы моя, паси избранныя моя»“. „Любовь же к Богу, – пояснял златословесный проповедник, – по добродетельном житии есть познаваема, и со словом житие пастырево являющая“¹⁰⁹.

Влияя на пасомых учительным словом и примером доброй жизни, пастырь должен иметь великое попечение о стаде, подъемля многие труды, должен быть бодр, как страж города или полка. На нём лежит „труд по взысканию заблуждшаго, труд в подъятии падшаго, труд в целительстве язвеннаго, труд в ношении немощи и бремен обремененнаго труд, еже волхохищное овча от самых зубов звериных исторгнути и представити е цело Христови“¹¹⁰. Замечательно, что между различными видами пастырского попечения святитель называл и заботы о внешнем благополучии пасомых: пастырь должен, по словам его, „и во внешних нуждах руку помощи подавати обидимым, заступати неповинныя, пещися о убогих и нищих, и иная духовная церковная управления добре строити“ – и выполнить всё это пастырю, по взгляду святителя, „не без труда есть“¹¹¹. – Выясняя обязанность пастырского бодрствования над стадом, он говорил, что пастырь должен быть „крепок на находящия на стадо волки, аки лев; трудолюбив в чину своем, аки вол, – милостив и сострадателен, яко человек, – умом же богомысленным высокопарен, аки орел“¹¹². Образ бодрого пастыря Ростовский святитель видел и указывал в многоочитых херувимах, окружающих престол Божий: как они исполнены очес, „сопреди и созади, (так) и пастырь должен многоочит быти, разсмотряяй не точию настоящая, но и грядущая, в который конец что деется; тмами ему отовсюду очес потреба, – приводил святитель слова Златоуста, – тмами, ибо овец пасти надлежит и опасно блюсти, да не кий волк во одежде овчей внидет во стадо“¹¹³. Долг бодрствования требует от пастыря великого искусства, чрезвычайного напряжения сил, – и это тем более, что он подобно херувимам, и „внутрь уду исполненным очес“, должен не извне только, а и внутрь себя быть многоочитым, „в совести своей (должен) имети бодрое разсмотрение, не зазирает ли в чем совесть“¹¹⁴. Мысль у святителя та, что без чистоты душевной, без постоянной проверки своего состояния, без собственного опыта в духовной жизни пастырь не в состоянии будет своевременно подмечать, умело распознавать и врачевать духовные болезни пасомых, и будет, как неискусный врач, приносящий больному не пользу, а вред, или как неискусный кормчий, который скорее топит корабль, чем направляет к пристани¹¹⁵.

Все эти мысли о пастырстве, умом и сердцем святителя выношенные, а в богатом опыте пастырской его жизни проверенные и выявленные, имеют неумирающее значение и сохраняют свою жизненность на все времена. Но особенно они жизненны были в его время, когда многие искали священного сана, по остроумному выражению святителя, „не для Иисуса, а для хлеба куса“¹¹⁶, и достигали его „не по изволению Христову, но по мзде, и помощию мирских властей, дарами удобренных, и коим либо коварством“¹¹⁷… а в оправдание своё, как можно думать, кощунственно ссылались на ап. Павла, который, говорили, не уничижил и не похулил желающих пастырства, сказав: „а́ще кто епи́скопства хо́щет, добра́ де́ла жела́ет“ (1Тим.3:1)¹¹⁸. Ввиду этого святитель Димитрий настойчиво разъяснял, что желание и искание священства похвально и полезно, если есть вместе с тем и желание дела, как и апостол говорит: „дела желает“: „аще кто дела желает, – рассуждает святитель, – а не власти, – труда, а не гордыни, – попечения, а не насыщения, – таковое желание похваляет апостол“, ибо пастырство учинено от Господа, повторяет он, „не для успокоения и прохлады“, а для великих трудов и попечений, за которые приниматься нужно с благоговейным трепетом и смиренным сознанием своих немощей, привлекающим благодатную помощь Божию¹¹⁹.

Обращаемся к труднейшему вопросу чуть ли не всех времён существования нашей Церкви, к вопросу о воспитании и приготовлении добрых пастырей. Как решал его святитель Димитрий? Мы не исчерпали бы его ответа на этот вопрос, если бы не вышли за пределы уже отчасти очерченной нами школы его и не коснулись тех ценных мыслей, какие он высказывает по вопросам воспитания и обучения в различных своих сочинениях, ибо он был того мнения, что „не может кто добрым пастырем быти прежде, даже не сотворится первее сам доброю овцею Христовою“¹²⁰ и, следовательно, не считал безразличным для будущего пастыря дошкольный возраст его, когда зароняются в человеке первые смена веры и добра, когда полагаются и образуются в нём добрые или же дурные задатки.

При всей любви своей к знанию и науке, святитель Димитрий основным принципом воспитывающего обучения на всём протяжении дошкольного и школьного возраста считал не умственное образование человека, а нравственное развитие и усовершенствование его. Последнему он давал решительное предпочтение пред первым и говорил, что „не потщавыйся кто пройти собою тесный путь евангельский и о очищении ума вознебрег, аще и всю внешнюю мудрость извыче, слеп есть душею“¹²¹ – у того вся премудрость только на языке, а в душе беспросветная тьма, и подобен он человеку с одним глазом или с одной ногой¹²². „Очищается и просвещается ум, – по убеждению и свидетельству святителя, – сугубым подвигом… хранением Господних заповедей и умным всегдашним деланием, паче же всегдашними теплыми слезами“¹²³. Мысль свою он подтверждал фактами и примерами из истории христианской Церкви. Святые, всё старание прилагавшие об очищении души, а не о приобретении познаний, соединялись, указывал он, с Богом, обильно преисполняясь благодати Его; те же, напротив, кто „не искусиша, не познаша Бога имети во своем разуме“, впадали в различные заблуждения, гибельные страсти и ереси, как еретики Арий, Евтихий, Савеллий и им подобные. Потому-то и в школе своей, сообщавшей кроме грамоты и „четья – пятья церковнаго“ знания по греческому и латинскому языкам¹²⁴, святитель сосредоточивал главное внимание, как мы отмечали выше, на религиозно-нравственном развитии учащихся.

Поставляя во главу гармонического развития человеческой личности нравственное воспитание её и уже после него – образование ума, святитель Димитрий придавал громадное значение первоначальному воспитанию ребёнка в указанном направлении¹²⁵. В данном случае он выходил из основного своего взгляда на духовную природу человека, которая не имеет, по нему, никаких прирождённых задатков, так что весь нравственный облик человека, с каким он вступает уже в сознательный возраст, образуется, не имея прирождённых основ для себя, всецело под влиянием воспитательных мер и воздействий. Святитель раскрывал свою мысль посредством многих подобий. Малое дитя, рассуждал он, подобно доске, приготовленной для картины; какое изображение напишет на ней живописец, доброе или худое, святое или грешное, ангела или беса, то и останется навсегда. Так и ребёнок: какое дадут ему родители воспитание, какому научат его образу жизни, богоугодному или богоненавистному, ангельскому или бесовскому, в том он и останется на всю жизнь¹²⁶. „В какую краску прежде опустите полотно, – ещё говорил он, – того цвета оно никогда не потеряет, и какой жидкости сначала нальёте в новую деревянную или глиняную посуду, благовонного масла или дёгтя, их запах останется в ней навсегда; то же самое бывает и при воспитании детей“¹²⁷. Поэтому родители и должны зорко следить за первоначальным воспитанием детей с первых же дней их от рождения; вся нравственная организация ребёнка всецело находится, по мнению святителя, в их руках, и от них зависит придать ей ту или другую форму. И горе тем родителям, которые своим небрежным отношением к великому и святому делу воспитания способствуют загрязнению чистой детской души разнообразными пороками и недостатками, трудно искоренимыми в более позднюю пору жизни ребёнка¹²⁸. „Таковые родители, – говорит святитель, – и сами с детьми своими ненаказанными праведным судом Божиим преданы будут в руце… бесам на вечные муки“¹²⁹. Наставления святителя относятся, заметим, ко всем родителям, как духовным, так и светским. Так это и по существу дела и потому ещё, что во время жизни святителя не было обособления между духовными семьями и светскими, – пастырство открыто было для людей и светского звания, как и школа Ростовская набиралась не из одних только детей духовенства и сословною школою не была¹³⁰! Каждому родителю должно быть дорого воспитать из своего ребёнка „доброе овча Христово“, но ещё дороже должно это быть, конечно, для тех родителей, которые готовят своих детей к пастырскому служению. Им, и духовному юношеству, приготовляющемуся к этому служению, в особенности нужно помнить мудрые слова святителя: „не может кто добрым пастырем быти прежде, даже не сотворится первее сам доброю овцею Христовою“¹³¹.

Говоря о мерах и средствах для достижения цели нравственного воспитания, святитель Димитрий начинал с первой священной обязанности матерей относительно кормления детей. Он порицает обычай брать кормилиц, находя такое кормление вредным как для физического, так и для нравственного, правильного и здорового развития ребёнка. Дитя, вскормленное не материнским молоком, пришедши в возраст, по мудрому рассуждению святителя, не будет иметь к матери такой любви, какую имеют вскормленные молоком собственных матерей. А дети, имеющие мало любви к матери, мало отдают ей почтения¹³². Не научившись же почитать родителей, продолжим мысль святителя, они мало будут почитать и кого бы то ни было вообще. Мысль мудрая и глубокая, повторенная позднее знаменитым нашим врачом и педагогом Н. И Пироговым.

Затем в числе воспитательных средств святитель Димитрий указывал на наставления и наказания детей родителями или заменяющими их воспитателями. Детей следует обучать, по мнению его, добрым правом и ласкою; но, как сын своего времени, святитель преимущественно рекомендовал употреблять при воспитании меры строгости и наказаний: „для юношеского возраста необходима строгость, – поучал он, – как бы узда, и угроза, как железная цепь“¹³³. Родители и сами должны вразумлять своих детей, уча их добродетели, и приставлять к ним опытных и благонастроенных наставников, особенно в тех случаях, когда сами по роду своих занятий, не в состоянии следить за воспитанием. „Если для бессловесных нужен пастух, – рассуждал святитель, следуя мысли и совету св. Златоуста, – то тем более для детей необходим хороший воспитатель. Животным нужен пастух, чтобы их не растерзали хищные звери или же не увели воры, а для детей необходим воспитатель для того, чтобы их не развратили злонравные люди, чтобы душевные тати – бесы не обокрали и не увлекли в вечную погибель“¹³⁴. Но главным воспитательным средством, гораздо более сильным и целесообразным, чем наставления и даже наказания, святитель Димитрий считал добрый пример самих родителей и воспитателей. Мы уже имели случай показывать, какую силу и значение он признавал за добрым примером для нравственного воздействия и на взрослых людей; для детей же добрый пример, по мнению его, составляет в деле воспитания всё. Дети не могут постигнуть полный смысл обращаемых к ним наставлений, не в состоянии они взвесить и нравственной их ценности, не могут они разобраться в нравственной ценности и поступков, своих ли то, или поступков лиц, их окружающих; но они просто подражают тому, что слышат вокруг себя и что видят особенно в своих родителях, составляющих для них непререкаемый авторитет. Вот тут то и важно, чтобы они имели возможность пользоваться лишь добрыми примерами. „Аще учитель еси, – говорит святитель Димитрий, – буди убо, яко Ангел Божий, житием непорочен; глаголяй словеса Божия, не делай демонская дела“¹³⁵.

Когда таким образом положено будет прочное начало религиозно-нравственному воспитанию детей в семье, в школе, и особенно в пастырской, должно происходить как бы дальнейшее воцерковление их, состоящее в поступательном и большем раз от разу сближении их с Церковью. В своих поучениях святитель похвалял частое хождение детей в храм и участие их в пении и чтении на клиросе, прислуживание в алтаре¹³⁶; от кандидатов же священства, учившихся в Ростовской школе, он требовал этого участия в церковной службе настойчиво. Известно, что ученики его исправляли при богослужении должность певцов не только в Ростове, но и в других местах епархии¹³⁷.

Вот сколько света пролил святитель Димитрий в разрешение пастырских и учительских задач священнического служения и приготовления к нему своим учением, делами и всею жизнью! Мудрые его мысли о воспитании и христианском просвещении человека теперь уже получили общее признание и разделяются наилучшими представителями пастырской и педагогической науки. Поистине „духовная цевница!“ Поистине „звезда Российская, всю страну нашу ученми и чудесы озарившая (кондак)!“ Как мудрый пастырь-педагог, он равно должен быть дорог и пасомым, для блага которых он жил и мыслил, и пастырям, всю жизнь которых он продумал глубокою думою от зарождения в них мысли о пастырстве до приготовления к нему в школе и осуществления в жизни. Мудрого архипастыря-отца ценили его современники, так оплакавшие смерть его, как гласит надгробное стихотворение, составленное другом святителя, митроп. Стефаном Яворским:

„Преселила есть (смерть) ныне пастыря блажайша,

Архиерея же честна и вождя крепчайша.

Вси вы Ростова града люди рыдайте,

Пастыря умершаго слезно поминайте,

Димитрия Владыку и Преосвященна,

Митрополита тиха и смиренна“¹³⁸.

Наша Церковь приобщила его к лику святых и ждёт от верных чад своих, что они, по завету апостола, всегда будут поминать своего „наставника, иже глагола им слово Божие и, взирая на скончание жительства его, будут подражать вере его“ (Евр.13:7).

А. Волнин

Из светских наук в высшем отделении семинарии преподавались сельское хозяйство и медицина.

О преподавании сельского хозяйства я уже упоминал, когда говорил о науках, преподававшихся в среднем отделении. Здесь скажу только, что этим предметом, так не сродным с науками богословского курса, мы интересовались и занимались очень мало, не видя к тому же и внимания к нему семинарского начальства, хотя преподаватель сельского хозяйства у нас (Дубенский) был бойкий говорун.

Но о преподавании медицины я должен поговорить несколько подробнее.

Прежде всего я с большим уважением вспоминаю имя преподавателя медицины во Владимирской семинарии. Это был Митрофан Иванович Алякринский, доктор медицины, опытный, пользовавшийся известностью, врач, бывший инспектором Владимирской врачебной управы. К числу многих достоинств его нужно отнести то, что он был человек в высшей степени религиозный. Ни одного богослужения в воскресные и праздничные дни он не опускал, и бывал у литургии и в будние дни. Дом его был недалеко от Воскресенской церкви, куда ходили на богослужение живущие в семинарском общежитии, и мы, бурсаки, всегда видели его являвшимся в церковь к самому началу службы, и благоговейно молящимся во всё продолжение богослужения. У него было даже в церкви одно излюбленное место, на котором он всегда становился. Своё глубоко-религиозное настроение он заявлял и на уроках. Преподаватели естественной истории и сельского хозяйства, как я говорил прежде, позволяли себе вольничать при рассуждениях о вопросах религиозного свойства и готовы были подчас вливать в юные души яд сомнения. А Митрофан Иванович, напротив, пользовался всяким удобным случаем, чтобы укреплять нашу веру… Нередко на лекциях он возводил нашу мысль к премудрому и всеблагому Творцу и Промыслителю вселенной. Объяснял он, например, строение тела человеческого, и при этих объяснениях возбуждал нас удивляться творческой премудрости Божией. Указывал он, что в строении нашего тела есть много общего со строением тела животных бессловесных. Это для нашего смирения Господь так устроил (замечал он), чтобы мы не возгордились преимуществами своей природы. Он был одинокий человек, и по смерти весь свой значительный капитал отказал на дела благотворения, – 24 тысячи во Владимирское попечительство о бедных духовного звания с тем, чтобы проценты с этого капитала выдавались бедным вдовам и девицам из семейств духовных лиц, 7000 р. на устройство во Владимире училища для девиц духовного звания, 3000 р. во Владимирский женский монастырь, чтобы проценты с этого капитала выдавались к Рождеству и Пасхе самобеднейшим жилицам этого монастыря, 3000 р. во Владимирскую семинарию с тем, чтобы проценты с этого капитала ежегодно выдавались трём лучшим воспитанникам семинарии из окончивших курс, имеющих поступить на священнические места¹⁴⁰…

Учительские обязанности он нёс с примерным усердием. Лишь только пробьёт звонок, он, не теряя ни минуты, являлся в класс. В классе он всегда становился на кафедру, и стоял на ней в продолжение всего двухчасового урока. Стоя на кафедре, он читал свои лекции, в которых старался передать ученикам свои медицинские познания. Сначала сообщал он ученикам краткие сведения по анатомии и физиологии, и когда была лекция о строении человеческого организма, в класс приносим был скелет, и указывая на этот скелет, наглядным образом он знакомил нас со строением человеческого тела. После этого излагал общие начала гигиены и диэтики. Но главную суть его уроков составляло учение о болезнях и их лечении. Не придавал он особенного значения искусственным лекарствам, а указывая на целебные силы природы, не раз повторял нам, что нас лечит не столько лекарство, сколько природа; нужно только уметь пользоваться силами природы.

Учеников М. И. Алякринский только изредка спрашивал, и отвечать пред ним приходилось только некоторым из них. Его слушали ученики всех трёх отделений, для чего сходились в одной общей семинарской зале, а всех их в трёх отделениях было около ста восьмидесяти человек. Не было никакой возможности наставнику переспросить всех их в течение года, ещё при одной лекции в неделю. Когда удачно отвечали пред ним спрошенные им и хорошо воспроизводили то, что он говорил, он был чрезвычайно доволен. Также доволен он был, когда кто-либо из учеников заявлял ему о каком-либо своём недуге, и при этом высказывал, как и чем он думает лечить его, наперёд рассчитывая, что его предположения согласуются с врачебными приёмами Митрофана Ивановича.

М. И. Алякринский имел только один урок в неделю (во второй год богословского курса – два). В такое короткое время, хотя уроки были двухчасовые, и при наставнике в высшей степени усердном и добросовестном, мы не могли в достаточной мере овладеть врачебною наукою. Медицина – наука сложная и трудная. При специальном изучении её пяти лет едва достаточно, чтобы основательно ознакомиться с нею. Мы узнавали кое-что из этой трудной науки, и прослушавшие медицину в семинарии не делались врачами и к врачебной практике не обращались.

Между тем в отчёте Обер-Прокурора Св. Синода, за 1849-й или 1850-й годы, сказано, что особенные успехи преподавание медицины оказало во Владимирской семинарии. Два воспитанника оной, Фёдор Саноровский и Иван Виноградов с редким самоотвержением и искусством действовали во Владимире во время холеры в 1848 году, и многие из больных спасением своей жизни обязаны единственно их неусыпному старанию и искусной помощи¹⁴¹. Факт верный, но объяснение его или указание причины его во введении преподавания медицины в семинарии неправильное. Саноровский и Виноградов действительно во время холеры приглашались всюду нарасхват, являлись по зову в разные дома и днём и ночью, и большую пользу оказали Владимирскому населению во время разгара эпидемии, за что получали от жителей города благодарность не только словесную, но и вещественную. Но то искусство, которым они снискали большую известность в городе, не уступая в этом отношении патентованным врачам, вовсе не зависело от классических уроков, преподаваемых в семинарии. Они оба были подлекарями в семинарской больнице, и состоя в этой должности, практикою приобрели искусство лечить больных. Саноровский учился в семинарии, когда медицина не преподавалась в ней. Преподавание медицины введено в семинарии в 1845 году, а он состоял подлекарем в семинарской больнице с 1839 года. Виноградов, хотя числился в холерный год в списках обучающихся в семинарии, но, занятый в больнице, на уроки в семинарию не ходил, а являлся в ней только тогда, когда была лекция М. И. Алякринского.

* * *

Я указал науки, какие мы изучали в высшем отделении семинарии. Но наши занятия не ограничивались слушанием и изучением уроков. Рядом с этим занятием стояло другое занятие, на которое мы тратили более времени, чем на изучение наук, – это писание сочинений. Этому делу мы больше посвящали внимания, чем устному изучению уроков потому, что уменье писать сочинения было главным критерием, которым определялось сравнительное достоинство учеников. У меня сохранилось несколько сочинений, писанных мною в богословском классе семинарии, и я считаю не лишним, на основании их, показать, какого рода были наши письменные труды, и какие вопросы давались нам для решения и разъяснения в сочинениях.

В богословском классе мы писали проповеди и рассуждения. Прежде составления проповеди мы должны были представлять наставнику краткие расположения, в которых указывалась тема проповеди и главные части или главные мысли, служащие к её раскрытию. Проповедь писалась уже после просмотра и одобрения наставником её расположения. Проповеди и расположения на них у нас, учеников первого отделения, читал сам ректор, а прочие сочинения учеников своего отделения он просматривал, и иногда делал на них замечания, но отдавал их для рецензии другим наставникам, – Григорию Ефимычу Вознесенскому, преподававшему нам церковную историю и литургику, а во второе полугодие, когда прибыл его помощник, – Николаю Ивановичу Флоринскому.

Два слова писаны мною в год моего обучения в высшем отделении семинарии, – одно пред причащением Святых Таин, а другое на день Вознесения Господня. Темою первого слова я поставил вопрос: чем нам возбудить и поддержать в себе страх Божий, веру и любовь, с какими святая Церковь заповедует нам приступать к Святым Тайнам, чтобы принимать их не в суд и осуждение, но в жизнь вечную? А в проповеди на Вознесение я раскрывал, почему не сетовать, а радоваться нам до́лжно, при воспоминании вознесения от нас Господа на небо. На расположении этих проповедей, поданных наперёд ректору, его рукою написано: „хорошо. Пиши слово“. Эти расположения у меня сохранились; а самые проповеди куда-то исчезли. Но раз мне неожиданно случилось видеть одну из них. В 1870 году я был на родине, и проезжая из Вязников в Муром, на дороге остановился на короткое время в Успенском погосте, отстоящем от Вязников вёрстах в пятнадцати, чтобы посетить священствовавшего в этом погосте моего товарища по семинарии, жившего вместе со мною в бурсе, Димитрия Цветкова. Не успел я войти в его дом, как он, поздоровавшись со мною, поспешно уходит в другую комнату и выносит оттуда, для показания мне, интересную для меня, по его словам, рукопись. В этой рукописи оказалась переписанною моя проповедь на Вознесение, составленная мною в год моего обучения в богословском классе семинарии. „В нынешнем году (1870), – говорил он, – я произнёс её в Вязниковском соборе“. В то время, когда мы учились в семинарии, печатных проповедей было не так много, как ныне. Семинаристы, имевшие в виду поступать на священнические места, пред окончанием курса запасались рукописными проповедями своих товарищей, и списывали проповеди семинаристов и предшествующих курсов, заслужившие одобрение от наставников, чтобы иметь готовое пособие для себя при будущей проповеднической деятельности. Иные, желающие прославиться проповедническою деятельностью, увозили с собою из семинарии, как говорили, целые сундуки, наполненные чужими проповедями, и ими пробавлялись, когда им приходилось говорить проповеди, в особенности по назначению в городском соборе. Таким образом и моя проповедь, мною утерянная, или кем-то взятая у меня, сохранилась у других, и, может быть, не раз произнесена была в церквах.

Из сочинений, писанных мною в богословском классе, сохранились у меня следующие: 1) О побуждениях прилежно заниматься богословскими науками (Подано 22 сентября 1850 г.). 2) Как человек ограниченный и падший, может быть нравственно совершенным, каким он должен быть по учению христианской религии? (Подано 24 ноября 1850 г.). 3) Какие условия должен был выполнить Восстановитель падшего человечества, и почему не мог выполнить их ни ходатай из среды человеков, ни ангел, но мог один Сын Божий? (Подано 23 января 1851 г.). 4) От чего положительные средства спасения, предлагаемые Церковью, именно слово Божие и Святые Таинства, не над всеми людьми, приемлющими их, оказывают свойственное им действие? (Подано 29 марта 1851 г., сдано 20 апреля того же года). 5) Учение Священного Писания о причине нашего оправдания пред Богом (Подано 3 мая 1851 г.). Все эти пять сочинений читаны Григорием Ефимычем Вознесенским; на всех их поставлена высшая отметка (1), и на всех их одинаковая похвала: „весьма хорошо“. Только на четвёртом подписано: „Предмет раскрыт полно, отчётливо и основательно“. А ректор своею рукою добавил: „Спасибо автору за добросовестный труд“.

Далее, П. И. Флоринским читаны мои сочинения на следующие темы: 6) От чего обетованный Мессия – слава и утешение всего Израиля (Лк.11:32), отрадное чаяние и свет для самых язычников (Лк.11:22), явился не вскоре по падении человека, а в последок дней (Евр.1:2), егда прииде кончина лета (Гал.4:4)? (Подано 5 февраля 1851 г.). Отметка: 1+. Рецензия. „Суждение здравое и последовательное; советуется автору заботиться о большей точности и плавности речи“. (Читал И. Флоринский февраля 19, 1851 года). 7) Что значит обыкновенно повторяемое и часто слышимое нами выражение: Иисус Христос избавил нас от греха, проклятия и смерти? (Подано 14 февраля 1851 г.). Отметка 1+. Рецензия: „Основательное суждение“.

Сохранилось у меня три латинские сочинения, с рецензиями того же П. И. Флоринского. Одно на тему: Quae fuerunt causae gentilis seu idololatriae? (Marh. III die MDCCCLI anni). Отметка вверху 1. Рецензия: „Bene“. Другое на тему: Num sacramenta effectum suum ex opere operato produeunt? (XVII die Marh. MDCCCLI anni). Отметка балловая 1. Рецензия: „Optime“. Третье. De simplicitate, ut necessario attributo uniusejusque concionis christianae, presertim vero populo proferendae. Балл 1^а. Рецензия: Tua mente, tua lingua valde bona dissertatio est. Legi prof. N. Florinsky.

Мне памятно ещё одно сверхурочное сочинение, писанное по особенному поводу не на тему, данную для всех, а на тему, специально мне данную, и ещё одному моему товарищу Георгиевскому, от которого, как от меня, ректор ожидал особенно удачных сочинений. Задавая нам двоим это сверхурочное сочинение, ректор говорил нам, что нужно позаботиться получше написать это сочинение. Может быть (говорил он) придётся его или часть от него прочитать на публичном экзамене. Тему для этого сочинения, предназначаемого для прочтения на публичном экзамене, он дал мне такую: „Взгляд христианина на общественные бедствия“, а Георгиевскому: „Правда Божия в неповинном страдании“. Такие темы для рассуждения даны были ректором по поводу несчастья, случившегося 20 мая 1851 года, глубоко поразившего жителей города Владимира, и возбудившего разные толки и за пределами его. Во время крестного хода обрушился мост на шоссейной дороге, и под развалинами его оказалось более сотни убитых и более сотни раненных. Во Владимир издавна каждого 21 мая приносят из Боголюбова монастыря, отстоящего от города вёрстах в десяти, икону Боголюбивой Божией Матери. На это церковное торжество собирается большое количество народа не только из ближних, но и из дальних селений. Накануне, 20 мая, выносят икону из монастыря, в сопровождении большой толпы народа, и на ночь она останавливается в лежащем на пути селе Добром, откуда после ранней обедни сопровождается в город. Невдалеке от монастыря на овраге через дорогу устроен мост, по-видимому, крепко сложенный. Лишь только пронесли икону и прошло духовенство через этот мост, народ тесною толпою хлынул на этот мост, и он не выдержал тяжести – рухнули его подпоры, и множество народа задавлено было провалившимся мостом.

Я написал большое сочинение на тему, вызванную этим случаем, и умел угодить им ректору. Он остался им в высшей степени доволен, и не сдал его мне, а оставил себе на память, как образчик того, как пишут владимирские семинаристы. От лица его, живший при нём учитель духовного училища Альбицкий, воздал мне особенную благодарность за это сочинение, расхвалив меня и сочинение более надлежащего, и выразил уверенность, что, если я так буду писать сочинения и в академии, то там, несомненно, оценят мои успехи.

Проф. Василий Певницкий

(Окончание следует).

Духовенство Волынской епархии, в лице своих представителей – депутатов епархиального съезда, решило открыть строительный фонд, из процентов которого исключительно будут отпускаться пособия на постройку новых и ремонт старых школьных зданий церковных школ. Для образования этого фонда съезд постановил: вносившийся раньше один рубль на Феодоровскую церковно-учительскую школу в с. Дермани переассигновать на строительный фонд; в добавление к этому ещё единовременно внести по одному рублю от церкви, а также обратить на этот предмет и кружечные сборы благовещенский и покровский. Пока этот взнос устанавливается на три года, а после съезд установит и выработает особые правила для пользования капиталом и увеличением самого фонда. (Совр. Летоп.).

О продолжении издания при Киевской духовной семинарии журнала „Руководство для сельских пастырей“ в 1910 подписном году.

Вступая в 51-й год своего существования, журнал наш останется неизменно верным своей задаче – содействовать, по мере сил, православному русскому духовенству в его святом и многотрудному служении; останется верным и своим, испытанным полувековою жизненностью, традициям – разрешать и освещать волнующие жизнь приходского пастыря вопросы в духе Христова Евангелия и учения Святой Его Церкви.

В этих видах журнал отведёт на своих страницах широкое место статьям по основным и неизменно насущным вопросам церковно-пастырского служения, связанным с изъяснением Слова Божия, его проповеданием и с устроением всей приходской жизни на основе Евангелия и церковных канонов, а также статьям литургического и церковно-исторического характера.

Всегда трудное, пастырское служение при современных условиях религиозной и церковной жизни требует необычайного напряжения духовных сил пастыря и знакомства с умственными и общественными течениями в их правильном освещении. Неверие и отрицание, никогда не прекращавшие своих нападков на Церковь Христову, в настоящее время уже проникли в среду простого народа, доселе бывшего вообще благочестивым и преданным Церкви. Иноверие и сектантство, получив права свободного исповедания, с удвоенной энергией отторгают от Церкви её чад, настоятельно вызывая пастырей и архипастырей на неотложную борьбу с этим злом наших дней. В то же время в русском народе широко распространяются нравственная грубость и распущенность, и замечается извращение элементарных нравственных и человеческих понятий. Освещать все эти язвы современной религиозно-нравственной жизни, указывать сообразные с духом веры Христовой средства к исцелению их наш журнал считает предметом, входящим, как это было и раньше, в круг его задач и в подлежащем подписном году издания.

Точно так же журнал будет откликаться на своих страницах заметками и статьями о целесообразной постановке оживляющих приходскую жизнь организаций, каковы, напр., приходские советы, братства, общества трезвости, благотворительности и пр., и займётся посильным обсуждением проектированных преобразований в разных иных областях церковной жизни.

Во взаимообщении и единении – прочный залог для успешной деятельности, а потому „Руководство для сельских пастырей“ с полною готовностью предлагает свои страницы всем пастырям, желающим поделиться своими мыслями, наблюдениями и опытом с сопастырями. В тех же целях возможно широкого ознакомления читателей с указаниями пастырского опыта журнал в 1910 подписном году будет давать время от времени на своих страницах, сведения о церковной и пастырской деятельности в восточно-православных и западных инославных церквах, а также обзор церковно-общественной жизни и выдающихся событий приходской жизни России.

Годовое издание журнала будет состоять из 52 еженедельно выходящих номеров, что составит три тома; из 12 книжек „Проповедей“ и 12 выпусков „Богословского библиографического Листка“.

Кроме того, идя навстречу назревшим миссионерским потребностям, Редакция даст в 1910 году своим подписчикам, в качестве бесплатного приложения, особую книгу „Краткая история и обличение новых рационалистических сект“. – Сочинение препод. Киевской семин. Н. Т. Гумилевского. В книгу войдут: Штундо-баптизм, Малеванщина, Пашковщина, Толстовство, Адвентизм.

Подписная цена с пересылкой во все места Российской империи шесть рублей; за границу 8 руб. Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от Консисторий, Правлений семинарий и училищ и благочинных, может быть отсрочена до сентября 1910 г.

„Руководство для сельских пастырей“ рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в Редакцию журнала „Руководство для сельских пастырей“.

За перемену адреса среди подписного года гг. подписчики благоволят присылать 25 коп. (Можно почтовыми марками).

Подписка принимается только на весь целый год, на ½ г. или на 1 м. не принимается.

Дружною, сплочённою ратью надвигаются на Православную Церковь её враги в лице католичества, сектантства и старообрядчества. Хотя районы их деятельности, приёмы пропаганды и религиозное упование различны, но тем не менее цели, в отношении православия, одинаковы и ясны: расти и крепнуть за счёт православия; как можно больше, теми или другими способами, отторгать от Православной Церкви её чад. При таком положении понятно, что насущной потребностью русской Православной Церкви настоящего момента является возможное развитие миссионерской деятельности в самом широком смысле этого слова. В ряду средств, указываемых специалистами миссионерского дела, в последнее время с особой настойчивостью, выдвигаются миссионерские кружки и миссионерские братства, их особенно рекомендуется открывать в тех приходах, где существует та или другая опасность для православия. Главная цель таких кружков и братств – изучение с прихожанами, более ревностными, православной веры, а затем и ознакомление с существенными приёмами в защите православия от иноверия и сектантства. Против таких целей и благих намерений ничего возразить нельзя; дай Бог, чтобы они поскорее воплотились и осуществились в жизни; но всё же нам хотелось бы высказать несколько слов в защиту старинного, испытанного в истории нашей Церкви средства в борьбе с инославием, именно в защиту просто „приходских братств“.

В борьбе с католичеством и унией Юго-Западная Русь создала не миссионерские братства, а просто „братства“. Хотя эти братства главной своей целью имели защиту православия – миссионерские цели, тем не менее они своей деятельности не суживали и не ограничивали только одной миссией. Религиозная вера обнимает и влияет на все стороны жизни человека; там, где происходит трение, а особенно борьба двух религиозных верований, несомненно, эта борьба будет сказываться во всех решительно областях жизни: религиозной (прежде всего), школьной, просветительной, экономической и благотворительной. Религиозное просвещение, раскрытие сектантских и еретических заблуждений – это существенно важно, это должно стоять на первом месте, но к этому нужно ещё многое прибавить, чтобы успешна была борьба. Вырвать батрака из кабалы у польского пана, поддержать материально бедняка, около которого засновали свои сети сектанты, отстоять праздничный отдых рабочего у колониста-баптиста, поддержать объединивший и запустевший храм рядом с процветающим костёлом – это тоже для дела миссии немаловажно и будет оказывать ей существенную поддержку.

Приёмам борьбы нужно учиться у врага, с которым борешься, если только эти приёмы не противны нравственному чувству. Враги Церкви идут на православие не с одним только миссионерским опытом, но и с кое-чем другим; каждого сектанта пропагатора поддерживают не миссионерские только кружки, которые и у них существуют, но вся сектантская масса, вся община, сплочённая и объединённая, поэтому и на борьбу с ними нужно выступать не с одними только миссионерскими кружками и братствами, а с силами более крепкими. Сектантская и инославная пропаганда распространялась у нас широко; есть, к счастью, немало таких приходов, которых эта пропаганда и не коснулась, но в которых она может появиться не сегодня, так завтра: мест, застрахованных от таких нашествий, теперь не существует; следовательно, каждый приход должен стоять на страже своей веры и должен быть несколько организован, а началом этого и может быть приходское братство.

Как бы ни было сильно развито в данном месте, например, сектантство, всё же миссионерское братство не может охватить всех нужд, какие могут оказаться в приходе и какие потребуют сплочённой братской работы. Далее, в случае если бы, благодаря усиленной миссионерской деятельности в данной местности, пропаганда сектантства совершенно прекратилась (а в этом и может быть главная цель миссионерских братств), такие братства должны будут прекратить своё существование, чего, разумеется, нельзя желать. Наконец, в каждом приходе всегда могут оказаться такие ревнители православия, которые, не имея наклонности к миссионерскому делу и интереса к миссионерским вопросам, тем не менее весьма полезны будут в благотворительном деле, в помощи и уходе за больными, в заботах о благоукрашении храма и т. д., люди, которых также полезно сплотить и объединить.

Мы ничего не возражаем против пользы миссионерских кружков и братств, по думаем, что деятельность их будет плодотворнее, если прежде их в приходах будут учреждаться просто „приходские братства“ с более широким уставом и задачами, чем какие могут иметь миссионерские братства. Существующие братства, по нормальному уставу, вовсе не исключают миссионерской деятельности, и миссионерские кружки могут существовать, как их филиальные отделения, как одно из живых проявлений братской деятельности.

Священник В. Пестряков

Семинарское начальство, в годы моего обучения в семинарии (1846–1851 гг.)

Мне пришлось учиться во Владимирской семинарии, в счастливые для неё годы, когда в ней поддерживался строгий порядок, и школьная дисциплинарная машина хорошо направлялась и действовала в высшей степени исправно. Вдохновителем семинарии и административным руководителем её, дававшим тон и направление всему строю её, был, во всё продолжение моего пятилетнего пребывания в ней, архимандрит Евфимий (Беликов), которого я готов считать образцовым ректором. Правда, в первое полугодие после моего поступления в семинарию ректором был не он, а Поликарп (Соснин). Но человек добрый и слабый, Поликарп все бразды правления передавал в руки инспектора, и Евфимий и при его ректоре, будучи инспектором, заправлял всем в семинарии.

Поликарп, при котором я поступил в семинарию, кажется, неожиданно для себя и других, получил назначение на должность ректора Владимирской семинарии, которая тогда была одна из самых многолюдных. Он не получил высшего образования, был учителем и смотрителем в духовных училищах, до принятия монашества был несколько лет священником и вовсе не думал, чтобы ему когда-либо поручено было управление семинарией. На месте ректора семинарии он очутился, благодаря родственным связям. Предшественником его по ректуре Владимирской семинарии был его родной брат Неофит, скончавшийся в сане архиепископа Пермского (1868 г.). Но не столько брат способствовал его возвышению на пост ректора семинарии – сколько другой его родственник. Он был племянник чтимого многими настоятеля Ростовского Яковлевского монастыря Иннокентия. К этому Иннокентию с особенным почитанием относилась известная графиня Орлова-Чесменская, и по её ходатайству его племяннику Поликарпу дано место ректора семинарии¹⁴⁴. Поликарп сам потом, по увольнении от должности ректора, был настоятелем Ростовского Яковлевского монастыря (1847–1867).

Поликарп не преподавал никакого предмета, а только нёс и исполнял обязанности главного правителя семинарии – ректора, отнюдь не позволяя себе никакого самоволия. Не тщеславясь своим положением начальника семинарии, к которому он не был подготовлен своим образованием, и которое как бы случайно выпало на его долю, он дружелюбно относился к наставникам семинарии, которые все были академического образования, и как будто стеснялся заявлять пред ними свою начальническую власть. Среди наставнической корпорации он держал себя не столько как начальник, сколько как добрый, благодушный товарищ. Своему умелому житейскому такту он обязан тем, что все наставники, высшие его по образованию, относились к нему с любовью и уважением, и от них не слышалось на него никаких нареканий.

Любили и чтили его и ученики. Для них он был милостивым и доброжелательным отцом. На всех, с кем он приходил в соприкосновение, веяло от него добротою и благодушием. В истории Владимирской семинарии приведена характеристика его, представленная одним из его питомцев, под которою могут подписаться все, учившиеся при нём. „Ректор Поликарп (говорится в этой характеристике) был воплощённая доброта; звали его все папашей. Никогда мы не видели его гневающимся; на лице его всегда была добрая улыбка. Когда она пропадала, это было знаком, что он возмущён чем-нибудь особенным“¹⁴⁵.

Я лично мало видел ректора Поликарпа, полгода при мне управлявшего семинариею. В первый раз я явился к нему с прошением о принятии меня в общежитие на казённое содержание, – шёл к нему, неведомому для меня начальнику, с трепетом, но принятый им благосклонно и обласканный, вышел от него в самом благодушном настроении. Другой раз, скоро после открытия учебных занятий, он пришёл в наш класс с большою тетрадью в руке. Были послеобеденные часы, и мы занимались переводом с латинского из сочинений Лактанция. „Вы занимайтесь своим делом (сказал он наставнику, А. П. Розову), а я буду заниматься своим“. Он приходил в класс, чтобы расспросить о семейном положении некоторых учеников, ввиду назначения просившим казённого пособия. Пробыл он в классе минут двадцать, и исполнив своё дело, вышел, не обратив внимания на то, как мы справляемся с латинскою книгою. А наставник, в его присутствии, заставлял переводить лучших учеников, но он как будто совсем не слушал переводивших рядовой отдел с латинского.

Жил он в архиерейском монастыре, где была квартира ректора, и при нём, с разрешения архиепископа Парфения, жила его мать, очень богомольная старушка. Когда случалось нам бывать при богослужении в крестовой церкви, непременно видели мы здесь мать ректора. Она являлась в церковь с маленькою скамеечкою, которую переносила с собою, если ей случалось переходить в церкви с одного места на другое. Когда я в первый раз пошёл в крестовую церковь, мне сказали, что я там увижу мать ректора: она-де стоит в таком-то углу, и при ней маленькая скамеечка.

Неизменным правителем семинарии, во всё время моего обучения в ней, как я сказал выше, был архимандрит Евфимий (Беликов), и в истории Владимирской семинарии имя его должно быть незабвенно, как имя правителя умного и энергического, умевшего твёрдо держать добрый порядок многолюдной семинарии, и старавшегося, не безуспешно, довести её до надлежащей высоты её положения. Я уже упоминал о нём прежде, как наставнике, и наставнике образцовом, усердном и умном. Но он памятен для Владимирской семинарии не столько как наставник, сколько как администратор, заправлявший всею семинарскою деятельностью. В его руках сосредоточивались все нити управления, и он, неутомимо работая и следя за всем, поддерживал стройный ход семинарской жизни. Он считал свою обязанностью требовать соблюдения дисциплинарного порядка и всех предписаний устава семинарии, и был администратором строгим. Строгость его была первым его свойством, которое бросалось в глаза семинаристам и всем его подчинённым. И его прежде всего боялись семинаристы. Он спуску не давал нарушителям порядка и преследовал леность, небрежность и уклонение от исполнения ученических обязанностей. От его зоркого глаза трудно было скрыть какой-либо проступок, и ученики, допустившие какую-либо неисправность, или виновные в каком-либо важном нарушении семинарской дисциплины, напр., пьянстве, редко скрывались, а, как говорили тогда, попадались и подвергались заслуженному наказанию. Эта его зоркая бдительность над соблюдением дисциплинарного порядка была для семинаристов сдерживающей уздою. Страх попасться строгому инспектору, а потом – ректору, и от него потерпеть какое-либо наказание удерживал учеников от непозволительных поступков и грубых проявлений своеволия, и в очень многолюдной семинарии общесеминарская жизнь текла и слагалась чинно и в порядке. Бывали, конечно, нарушения дисциплины, но они сравнительно были редки, и виновным даром не проходили. Скрываться от начальнического глаза удавалось немногим. А если поступала к нему жалоба на какой-либо дебош, учинённый неизвестными семинаристами, похищение чужих вещей или грубый обман из корыстных целей, допущенный учениками семинарии, неизвестными потерпевшим, он непременно узнает, кто эти неизвестные, и в этом случае постигало виновных примерное наказание. В Истории Владимирской семинарии¹⁴⁶ рассказано об одной преступной проказе, которую хотели безнаказанно совершить несколько учеников. После роспуска учеников пред вакацией они наняли тройку, подрядив извозчика довезти их из Владимира до Вязников (сто пять вёрст), а добежав до Вязников они слезли из тарантаса, и пошли якобы в монастырь, лежащий при въезде в город, чтобы там помолиться, а потом скрылись, не заплатив извозчику ни копейки. Мне известны эти ученики, учинившие такую обидную для бедного извозчика проказу. Обманутый извозчик ахал и плакал, и не знал, что делать и где искать виновных проказников. Ему посоветовали обратиться к ректору семинарии: он-де такой внимательный к жалобщикам на грубые проступки учеников и такой зоркий, что непременно найдёт виновных. И действительно, не скрылись от него эти ученики, обманувшие бедного извозчика: не сразу, но после нескольких поисков он узнал их, и они понесли тяжёлое наказание: их подвергли, по определению Правления семинарии, телесному наказанию. Чуть ли это не единственный случай, во время моего обучения в семинарии. По крайней мере я не слыхал о других случаях такого наказания, уже в то время совершенно не практиковавшегося в семинарии.

Телесное наказание, о котором я упомянул сейчас, допускалось только в исключительных случаях, при слишком грубых и позорных проступках учеников. А обыкновенными наказаниями, каким при Евфимии, подвергались виновные в чём-либо ученики, – стояние на ногах в классе во время урока, стояние на коленях; изредка виновные в чём-либо серьёзном посылались в бурсу, и здесь стояли во время обеда или даже подавали блюда. И это унизительное наказание постигало учеников за какую-либо тяжёлую вину, напр., за безобразие, учинённое в пьяном виде.

Очень многолюдна была Владимирская семинария, но Евфимий, кажется, знал всех учеников. И какая была у него наблюдательность, об этом может дать понятие следующий случай. В субботу первой недели Великого поста за литургией, которую служил он, в церкви архиерейского монастыря причащались все ученики высшего отделения семинарии. Причащающихся было более двухсот человек. Но некоторые из учеников не явились к исполнению этого христианского долга, и таких оказалось десятка полтора. Всех заметил ректор, кто не причащался, и ни одному из них не удалось скрыться. В понедельник, на второй неделе поста, приходит ректор в класс, допрашивает всех виновных, от чего они не явились в церковь, где должны были причащаться, и подвергает всех взысканию, хотя иные говорили, что они причащались за ранней обедней и в другой церкви. Всем досталось от ректора, который не принимал никаких оправданий, считая их фальшивыми. Один только как бы обезоружил его своим неожиданным ответом. „От чего ты не причащался (спросил его ректор)? Чувствовал себя недостойным“ (ответил он). Грозно и сурово посмотрел на него ректор, но ничего не сказал, и он избежал положенного на других наказания.

Боялись строгого и взыскательного начальника семинаристы, и пугали им новичков. Когда я кончал курс в Муромском духовном училище, нас стращали, что ревизором к нам назначается грозный Евфимий, бывший тогда инспектором семинарии, и ожидание его ревизии заставляло трепетать не только учеников, но и учителей. Но ожидание это не оправдалось, и когда узнали, что Евфимий назначен ревизором не в Муромское, а в Суздальское и Шуйское духовное училище, все вздохнули свободнее. Писали нам тогда из Владимира бывшие ученики Муромского училища: „Умолили Бога муромские. Гроза миновала; Евфимий едет ревизовать не к вам, а в Суздаль и Шую“. Но учителям и ученикам суздальским и шуйским ревизор не показался таким страшным, каким его рисовали. Если кто пострадал от него при ревизии, то только те, которые того заслуживали.

При всей строгости Евфимия, наводившей страх на учеников, ученики не питали к нему неприязненных чувств, а относились к нему с полным уважением. Все видели и ценили его нравственную силу; все признавали его начальником, хотя строгим, но вместе с тем и справедливым. Напрасно он никого не гнал, никого не подвергал незаслуженному наказанию. Если доносили ему на кого-нибудь, обвиняя в неблаговидном поступке, он основательно разберёт дело, и если подвергнет виновного наказанию, то по внимательном рассмотрении его вины.

Являясь всегда строгим, Евфимий не был жестоким. Он не карал учеников, но своими взысканиями и наказаниями, налагаемыми на виновных, хотел исправить их и заставить их вести себя лучше, как требуется дисциплиною семинарскою. К исключению и увольнению из семинарии за проступки он не прибегал, даже тогда, когда поступок был очень серьёзный. Пожурит, наложит наказание на провинившегося, но оставит его в семинарии, в надежде его исправления. Примером его образа действия в этом случае может быть рассказанное нами обстоятельство – мошеннический поступок учеников с извозчиком, которого наняли они, и ушли от него, не заплатив ему денег. Наказаны виновные, но остались в семинарии и кончили курс в ней. Или вот другой случай. Один семинарист, живший в бурсе, занимавший высокое место в разрядном списке (в первом пятке), пред самым окончанием курса, в нетрезвом виде нанёс оскорбление действием смотрителю бурсы И. О. Беляеву, исполнявшему должность помощника инспектора, ударив его, когда он выговаривал ему за его неисправность, по щеке. Ректор Евфимий не поступил с ним жестоко. Он лишён был, при окончании курса, звания студента, которое заслуживал он своими успехами, и затем ему предоставлено было право остаться в семинарии на другой курс, чтобы исправиться и получить студенческий аттестат, который был бы ему выдан раньше, если бы не было того печального случая, который допущен был им, не злонамеренно, а в состоянии почти невменяемом. И этот человек, кончивший курс под высоким номером в списке, просидел лишних два года в богословском классе, был потом очень хорошим и усердным учителем во Владимирском духовном училище.

При многолюдстве Владимирской семинарии, в ней много было учеников, не оказывающих надлежащих успехов по лености или по неспособности. Таковых несколько каждый год подвергали исключению из семинарии. Но находили, что исключали из семинарии мало, и свыше замечали ректору, чтобы он больше очищал семинарию от лишнего хлама. „Не могу этого делать (на такие замечания отвечал ректор Евфимий). Меня называют отцом ректором, и я по-отечески должен относиться ко всем в семинарии. Нельзя без милосердия изгонять из семинарии всех, малоуспевающих. Может быть, иные из них будут в состоянии оказать добрые успехи, если приналечь на них“.

Считаемый всеми строгим и взыскательным, ректор Евфимий, несомненно, имел доброе сердце и был благожелателен ко всем. Но мнение о нём, как чрезвычайно строгом, утвердилось ещё от того, что он был сух и даже суров в обращении с учениками. Сердечной мягкости мы от него не видали, и скорее от него можно было ожидать жестокого выговора, чем ласкового слова. Любимцев у него не было: ко всем он одинаково относился. Даже похвала его достойным не высказывалась им непосредственно, а доходила до них через других. Баловать кого-либо видимыми знаками своего расположения он не любил. Жили при нём, в качестве келейников, некоторые из семинаристов: выбирались для этого благонравные и скромные юноши. Но они не были его баловнями; он был и к ним так же строг и справедлив, как к прочим ученикам семинарии, и особенных знаков расположения к ним не высказывал. Являлись к нему каждодневно старшие дежурные, – квартирный и из семинарского общежития, с обычными рапортами и за приказаниями от начальства. С ними у него всегда короткая речь, и только о деле. В сторонние расспросы и разговоры он никогда не пускался. Меня, неоднократно являвшегося к нему по должности дежурного старшего, только один раз спросил он о постороннем деле. Когда ректор Киевской академии Димитрий (Муретов) назначен был Тульским епископом, и место ректора академии в Киеве оказалось вакантным, он спросил меня: „Что пишут из Киева (где был мой брат в академии)? Кого назначают там ректором академии? Я уверен (говорил он), что будет ректором Антоний (Амфитеатров); но всё-таки интересно, какие толки по этому поводу идут в Киеве“. Однажды мы удостоились пить у него чай. Нас, пять первых учеников первого высшего отделения, по его представлению, посвящали в стихарь. Литургию вместе с архиереем служил и ректор. В конце литургии, когда мы снимали стихари, он говорит нам: „зайдите ко мне“. Мы зашли в его квартиру, но чувствовали себя несмелыми. Он велел подать нам чаю. Чай подавали нам в золочёных чашечках, и один из нас (Богословский), ставя чашку на поднос, по неловкости уронил её на пол. Чашка разбилась, но Евфимий при этом ни словом, ни миною не хотел смутить нас, а старался ободрить сконфузившегося. Он видел, что у молодого человека, в непривычной обстановке, в присутствии строгого начальника, от робости руки дрожали. Когда мы, возвратившись домой, рассказали товарищам, чего мы удостоились от ректора, все с удивлением выслушали нашу весть. Такие знаки внимания к ученикам были необычным явлением со стороны ректора Евфимия, и чуть ли это был не исключительный случай.

Не могу не упомянуть ещё, что раз я удостоился от него небольшой денежной награды. Когда я был в словесности, наставник наш, А. И. Розов поручил мне и другому ученику словесности Лекторскому написать поздравительную речь ректору, по случаю его именин (именины его были 20 января). Мы написали заказанные речи и подали их наставнику, вовсе не зная, какое он сделает из них употребление. А он в день именин ректора, представил их ему, чего мы не ожидали. Через несколько дней от ректора мы получили по полтиннику, что было для нас полною неожиданностью.

Строгий к ученикам, ректор Евфимий был требователен и по отношению к наставникам. Наставники чувствовали, что над ними наблюдает зоркое око начальника, и потому опасались манкировать своим делом, и были исправны, по крайней мере с внешней стороны. Формальный долг выполнялся ими, как полагалось по Уставу. На уроках являлись они неопустительно, и, если кому-либо из них, по болезни или по другим обстоятельствам, невозможно было прийти в семинарию, те заблаговременно извещали об этом ректора, и уроки их заменяемы были другими. Посещал он иногда уроки наставников, в особенности молодых, начинающих педагогическое служение, и это не могло остаться без влияния на них. Зная, что ректор может явиться на урок, они с большою внимательностью относились к исполнению своих обязанностей. Вообще, при его воздействии, машина семинарская, им мудро и ревностно управляемая, действовала вполне успешно и правильно.

Особенное внимание ректор Евфимий обращал на занятия учеников сочинениями, что считалось главным делом в семинарии, и на то, как относились к сочинениям их и их исправлению наставники. Он требовал, чтобы, по окончании учебного года, ему были представляемы сочинения всех семинаристов, писанные в течение года, и он находил время внимательно просматривать их. Нужно удивляться его ревности в этом отношении, если взять во внимание, с одной стороны, множество других его занятий по исполнению служебного долга, а с другой стороны, бесчисленное множество сочинений, ему представленных. А ведь эта работа – просматривание сочинений семинаристов всех классов, не налагаема была на него долгом, а он принимал её на себя по своему личному усердию. А что груды сочинений, ему представленных, не лежали у него просто, а были внимательно прочитываемы, об этом первее всего свидетельствовали пометки, какие он делал на иных сочинениях. Далее, по рассмотрении сочинений известного отделения, он приходил в класс, иных учеников хвалил, других журил, в особенности из числа способных, когда видел, что они не держатся на прежнем высоком уровне, и по небрежности или по каким-либо другим обстоятельствам, успевают и пишут сочинения хуже, чем от них можно было ожидать. Если же случалось ему замечать в чьих-либо сочинениях проявление недоброго направления, он, пришедши в класс, делал строгие внушения виновным, которые косвенно относились и к наставникам, если они оставляли без внимания мысли, заслуживающие порицания. Так нам в среднем отделении дана была тема для сочинения: „Все ли без разбора нужно истреблять предрассудки?“ Иные из учеников, давая отрицательный ответ на этот вопрос, дозволили себе резкие нападки на тех, которые считают себя обязанными истреблять предрассудки и ложные верования. Для истребления ложных верований нужно-де ввести инквизицию; для этого служили когда-то костры и темницы, и другие жестокие способы действования… Принёсши в класс наши сочинения, ректор тотчас же поднял тех, у кого нашёл недоброкачественные суждения, и обратился к ним с грозным словом строгого внушения, и так как это было в присутствии наставника (Дм. Ф. Доброхотова), оставившего без замечания такие суждения, то и он почувствовал, что укоризна ректора, направленная против учеников, и его косвенно касается.

Евфимий был уроженец Курской губернии и воспитанник Киевской академии, в которой кончил курс со степенью магистра в 1839 году. Но служебная деятельность его главным образом посвящена была Владимиру, и он поэтому считал себя владимирцем. Здесь он пробыл двенадцать лет, будучи назначен прямо, по окончании курса академии, преподавателем богословия во Владимирскую семинарию. Но простым преподавателем он пробыл только два года, а в 1841 году назначен был инспектором семинарии. Эту должность он занимал шесть лет, и в 1847 году определён был ректором семинарии, и оставался здесь по декабрь 1851 года. Такое долгое служение монашествующего лица в одном месте, с перемещением его с одной должности на другую, с низшей в высшую, в те годы не было обычным. Обыкновенно монашествующих преподавателей перемещали из одной семинарии в другую, назначая их то на должность инспектора, то на должность ректора. Евфимию выпала счастливая доля долго послужить одной семинарии, с которою он скоро познакомился, и которой поэтому он с особенною пользою мог служить. Не напрасно те годы, когда служил во Владимирской семинарии Евфимий, составляют период, отмечаемый именем евфимиевского периода. На всей семинарской жизни и деятельности тогдашнего времени ярко видны следы его влияния. Ни один последующий ректор не налагал на семинарскую жизнь такой неизгладимой печати, как Евфимий.

Отличный отзыв об Евфимии, как образцовом ректоре, дал не раз упомянутый Сергий, который, будучи инспектором Московской академии, ревизовал Владимирскую семинарию в 1850 году. Я помню первое явление в семинарию ревизора вместе с ректором на экзамен. Пришедши в класс для экзамена, они долго препирались, кому из них сесть на председательском кресле. Ректор предлагает ревизору сесть на председательском кресле, а ревизор – ректору. Минут пять, в присутствии стоящих учеников и наставников, продолжалось их препирательство. Наконец, чтобы окончить щекотливый спор без обиды для того и другого, они, по взаимному соглашению, решили не занимать председательского кресла, и оставить его свободным для преосвященного, на случай его прибытия в семинарию, а сами сели на углах стола, и такое сидение по бокам стола, при пустом кресле в средине, продолжалось в течение всех экзаменов, когда они объявлялись на него.

Евфимий, как человек недюжинного ума, умевший поддерживать строгий порядок в семинарии, не мог не произвесть самого благоприятного впечатления на ревизора. Да вероятно он, и до приступления к ревизии, живя в Сергиевом Посаде, слышал самые лестные отзывы о Евфимии, как ректоре: ему оставалось только проверить эти отзывы. Он приехал во Владимир вместе с И. И. Субботиным, тогда студентом Московской академии. А Субботин был любимым учеником Евфимия, и питал к нему глубокое уважение.

После ревизии семинарии, Евфимий не долго оставался во Владимире. Он был в виду у начальства, как один из выдающихся ректоров, и в конце 1851 года вызван был в Петербург на чреду для священнослужения и проповеди слова Божия, что было большею частью пред назначением вызванного на чреду на какой-либо высший пост. Состоя на чреде, Евфимий был, между прочим, кандидатом на должность ректора Казанской академии, вместе с Парфением, впоследствии архиепископом Иркутским. Ректура в Казанской академии предоставлена была Парфению, а Евфимий назначен был ректором в Новгородскую семинарию, и скоро сделался епископом Старорусским, викарием Новгородским (1856 г.). Скончался епископом Саратовским в 1863 году.

Но и выбывши из Владимира, Евфимий не забывал владимирцев, и оказывал им особенное расположение. Будучи епископом Саратовским, он принимал и вызывал на епархиальную службу в Саратовскую епархию известных ему бывших учеников Владимирской семинарии, и благодаря ему, не одно семейство из владимирских уроженцев основалось в Саратове. Во Владимирской епархии в те времена, когда кончило курс около двухсот человек, очень трудно доставались священнические места кончившим курс семинарии, и иные жили по нескольку лет праздношатающимися в ожидании священнической вакансии, при открытии которой всегда было несколько искателей. При таких обстоятельствах вызов в чужую епархию был большим благодеянием для владимирских семинаристов.

* * *

Инспектором семинарии в моё время был иеромонах Виталий, прибывший во Владимир в конце 1847 года, во второй год моего обучения в семинарии.

Виталий (Вертоградов), до своего определения на должность инспектора во Владимирскую семинарию, служил в Калуге, сначала (1833–1841) учителем, а потом священником Спасской церкви (1841–1846). Женат он был на племяннице Киевского митрополита Филарета (Амфитеатрова), родной сестре Антония, бывшего ректором Киевской академии, а потом архиепископом Казанским. Овдовевши, он принял монашество, и скоро после пострижения, назначен инспектором Владимирской семинарии, каковую должность исполнял около девяти лет (до мая 1856 г.). Скончался в сане епископа Томского в ноябре 1866 года.

Нужно заметить, что, когда опросталась вакансия инспектора семинарии во Владимире, были кандидаты на эту должность из местных наставников, имевшие право рассчитывать на назначение их на место Евфимия. Это, во-первых, Аполлос (Беляев), магистр Киевской академии, по курсу товарищ Евфимия, преподававший богословские предметы в третьем высшем отделении, во-вторых, Дионисий (Анненский), преподаватель богословия во втором высшем отделении, кончивший курс в Московской академии в 1832 году, пробывший на службе, в сане иеромонаха, уже почти пятнадцать лет, в том числе тринадцать лет во Владимирской семинарии. Но они оба обойдены были, и место инспектора предоставлено было Виталию, вероятно, вследствие ходатайства высокого его родственника. Аполлос определением Синода от того же дня (31 октября 1847 г.), когда Виталий назначен был во Владимир, переведён инспектором в Астраханскую семинарию (был впоследствии архиепископом Вятским, и скончался на покое в 1888 году). А Дионисий, уже на двадцатом году своей службы, назначен был инспектором в Вологодскую семинарию и настоятелем Спасо-Каменного монастыря. Сан архимандрита он получил только в 1851 году, пробыв иеромонахом чуть не двадцать лет. Так медленно возвышались в прежнее время иные преподаватели из монашествующих.

Как инспектор, Виталий не проявлял особенной деятельности, и в этом отношении представлял из себя личность, довольно бесцветную. У него не было никакой инициативы, и в его деятельности не видно было и энергии, какая была необходима от инспектора такой многолюдной семинарии, какою в то время была Владимирская семинария. Всё дело его состояло в том, чтобы поддерживать в семинарии порядки, заведённые Евфимием; а эти порядки крепкою рукою Евфимия твёрдо поставлены были в жизни управляемой им семинарии. Чрез это значительно облегчалось то дело, вести которое поручалось инспектору семинарии. Притом, и состоя ректором, Евфимий во всё вникал, и зорко следя за всем, не оставлял и инспекторской наблюдательности над семинариею. При таком ректоре, и слабый инспектор являлся исправным, и школьная дисциплина строго охранялась. Да видя пред собою деятельного и требовательного сослуживца-начальника, инспектор не мог не поддаваться его влиянию, и в его примерной энергической деятельности, а вместе с тем и в его советах находил поощрение к более усердному исполнению своих обязанностей, в том направлении, какое проводил строгий ректор. Нельзя было дремать инспектору, когда живущий подле него и ежедневно видящийся с ним ректор побуждает его бодрствовать на той страже, на которой он поставлен.

По обязанности инспектора, Виталий больше имел непосредственных отношений к семинаристам, чем ректор. Но семинаристы более боялись ректора, чем инспектора. Они видели и чувствовали, что сила, охраняющая порядок и сдерживающая их от проступков и нарушения дисциплины, находится не в руках инспектора, а в руках ректора. Правда, ректор иногда, заметив какой-либо маловажный проступок ученика, в роде курения табаку, грозил сказать об этом инспектору. Но собственный выговор ректора на ученика действовал сильнее, чем взыскание, какое мог бы наложить на него инспектор.

Виталию делает честь, что он охотно подчинялся более сильному деятелю, стоявшему во главе семинарии, и никогда не дозволял себе идти в разрез с его распоряжениями. Во всех сомнительных случаях он обращался к нему за советами и указаниями. Вследствие этого между ними было полное согласие, и не было и тени какой-либо размолвки. Деятелем по управлению семинариею был собственно ректор Евфимий, а Виталий был его подручным и послушным помощником и исполнителем его распоряжений.

В Истории Владимирской семинарии сказано о Виталии¹⁴⁷, 1) что, по отзыву учеников, это был человек доброй души, 2) в семинарию приезжал не часто, 3) являлся сюда всегда безукоризненно одетым и даже надушенным, и не любил здесь долго оставаться – Это был действительно большой добряк. Наставники семинарии видели в нём приятного и общительного сослуживца. По отношению к ученикам его доброта проявлялась во всегдашней к ним снисходительности. Но это качество мало способствовало возвышению его авторитета, как инспектора. В семинарию (сказано) он приезжал не часто. Собственно, не часто приезжал он в семинарское общежитие, или бурсу, которые были в отдельном здании, стоящем довольно далеко и от семинарского корпуса, и от квартиры инспектора в архиерейском монастыре. Но ведь нечасты были посещения бурсы и Евфимия. А в семинарию, как преподаватель, он являлся, во все положенные часы, почти каждый день, и уроков не пропускал. Указывается даже, что он являлся всегда безукоризненно одетым и даже надушенным. Но одеждою его была обыкновенная монашеская одежда – чёрная ряса и клобук, и в его одеянии не было ничего особенного, что бы отличало его от других. А то правда, что он нередко являлся раздушенным. Но едучи в семинарию на урок, он духов не употреблял, а в бурсу, по вечерам, почти всегда приезжал раздушенным. Но это для монаха излишество он дозволял себе не для бурсаков, а потому, что из бурсы он большею частью отправлялся куда-либо в гости, чаще всего заходил на чай в семейство смотрителя бурсы и эконома Ивана Гавриловича Беляева.

Проф. Василий Певницкий

28 октября в помещении Киевского религиозно-просветительного Общества, в память 200-летия со дня блаженной кончины святителя Димитрия Ростовского, состоялось чтение, предложенное от Киевской дух. семинарии. Чтение удостоили своим посещением Его Высокопреосвященство, Владыка Киевский, митрополит Флавиан, его преосвященство епископ Феодосий; в зале присутствовало много священников – членов епарх. съезда, происходившего в это время в Киеве, учащие и учащиеся мужских и женских духовно-учебных заведений и очень много самой разнообразной посторонней публики. Памяти святителя Димитрия было посвящено, собственно, три чтения: о. ректором семинарии архимандритом Амвросием изложена была жизнь и деятельность великого святителя, преподавателем семинарии А. К. Волниным охарактеризована личность его, как пастыря и учителя пастырства, и воспитанником 5-го класса семинарии В. Терлецким дан краткий очерк литературной деятельности св. Димитрия Ростовского. Чтения чередовались с пением кантов св. Димитрия Ростовского, прекрасно исполненных хором семинаристов под управлением преподавателя семинарии А. А. Кошица.

Чтение оставило самое приятное впечатление в слушателях, что и выражали здесь же, в зале, многие приезжие оо. члены-депутаты епарх. съезда и многие из публики. Не без приятности отмечаемо было и то, что в чтении принимал участие один из питомцев семинарии. По нашему мнению, привлечение к участию в подобных чтениях воспитанников старших классов семинарии может иметь на них самое благотворное влияние, возгревая в них живой интерес к высокому пастырскому делу, служить которому они готовятся, освещая для их сознания важность и необходимость отзывчивого живого слова на вопросы современной жизни и приучая их говорить пред большим собранием.

Ознакомив читателей нашего журнала с обстоятельной характеристикой великого святителя Ростовского, как пастыря и учителя пастырства, предложенной преподавателем А. К. Волныным (см. № 45 и 46 Рук. д. с. п.), считаем небезынтересным привести и краткий очерк литерат. деятельности св. Димитрия, прочитанный воспитанником семинарии.

* * *

В жизни и деятельности св. Димитрия Ростовского едва ли не самое видное место занимают его литературные труды. В этой области святитель был неустанным тружеником и великим пастырем-учителем. Многочисленные и разнообразные труды его имели и имеют большое просветительное значение для русского народа.

Самым замечательным из литерат. трудов святителя являются его Четьи-Минеи, над которыми он трудился более 20 лет. Четьи-Минеи представляют собою собрание жизнеописаний святых, расположенных в хронологическом порядке по дням и месяцам года. Кроме жизнеописаний, здесь помещены объяснения разных предметов веры и церковной истории. Четьи-Минеи являются поистине великим трудом: их одних было бы достаточно для того, чтобы поставить святителя Димитрия на ряду с великими людьми Русской земли, имевшими весьма важное значение в деле просвещения русского народа. Этот труд может быть поставлен только на ряду с другим подобным ему трудом митрополита Макария, (Великие Четьи-Минеи), но по степени популярности и общедоступности труд святителя Димитрия должен быть поставлен даже выше.

Несмотря на всю грандиозность этого труда, на все трудности, какие пришлось преодолеть святителю Димитрию как при выполнении его, так и при печатании, святитель Димитрий не ограничился одними Четьими-Минеями, а дал целый ряд других сочинений самого разнообразного содержания и характера. Таковы его сочинения богословские – догматические, например, „Вопросы и ответы краткие о вере и о прочих ко знанию христианину нужнейших“, „Зерцало православного исповедывания“, двенадцать статей о пресуществлении хлеба в Тело и вина в Кровь Господа нашего Иисуса Христа; нравоучительные: „Врачевство духовное“, „Внутренний человек“, „Поклонение Пресвятой Троице“, „Поклонение Пресвятой Богородице“, различные молитвы и пастырские послания; наконец, сочинения исторические, из которых самою большею популярностью пользовалась его „Летопись келейная“.

Неустанно заботясь о просвещении низших слоёв общества, людей необразованных, святитель Димитрий в своей Летописи хотел дать им краткое и общепонятное изложение событий как библейской, так и всеобщей истории. Попутно он излагает здесь и краткие наставления, чтобы Летопись, таким образом, сообщая исторические сведения, могла служить и нравственно-поучительным целям. Известно, что ни одно из произведений святителя Димитрия не дошло до нас в таком количестве списков, как „Летопись“. Рукописные списки её насчитываются сотнями. Всё это свидетельствует о том, как святитель Димитрий глубоко понимал дух и потребности русского народа, для которого он, собственно, и предназначал свою Летопись. „Помню, – писал святитель своему другу Феофану Прокоповичу, – что в нашей малорусской стране трудно сыскать библию славянскую, весьма мало где оные обретаются и купить едва достанет кто, и редко кто ведает порядок историй библейских, что когда происходило и для этого хотел было вкратце библейскую историю преподать таковым для ведения, книжицею не зело великою и умеренною, дабы всякий мог недорого купить и о всех яже в библиях уведать историях, каковым идут порядком“. Кроме этой цели, святитель Димитрий хотел в своей „Летописи“ дать, как он выражается, „нечто“, что могло бы пригодиться для проповеди, о развитии которой он особенно заботился. Назидая свою паству посредством сочинений, святитель Димитрий особенное внимание обращал на проповедь; он сам известен как замечательный и весьма ревностный проповедник. С должности проповедника он и начал своё служение Церкви. Проповедывать святитель Димитрий начал очень рано, ещё до принятия монашества; не оставлял он проповедничества и в последующее время, а в годы своего архипастырства он ни одной церковной службы не совершал без проповеди. В проповеди святитель видел главнейшую свою обязанность. „Моему сану, – говорит он, – Слово Божие надлежит проповедывать не токмо языком, но и пишущею рукою, то мое звание, то моя должность“. В первое время в проповедях святителя Димитрия видно схоластическое направление, но это было только временною данью господствовавшему в тот век направлению церковного проповедничества. Впрочем, и в таких своих проповедях святитель Димитрий не забывает того, что они, будучи возвышенны по своему содержанию и форме, могут быть малодоступны пониманию многих, особенно необразованных слушателей, и потому старается приспособить свои проповеди к пониманию и сих меньших и даёт в них разъяснения, отличающиеся простотою и понятностью. Заканчивая своё возвышенное слово в день Благовещения, святитель говорит: „но еще не аминь, еще нечто простейшее реку пользы ради; то бо, еже глаголах, глаголах книжных ради, не хощу же и безкнижныя отпустити не пользовав“. Повсюду в проповедях святителя Димитрия проглядывает любовь, одно желание – сделать людей „лучше, добрее“. Любовь выше всего – вот любимая тема проповедника. Как проповедник, святитель Димитрий является верным преемником древних отцов Церкви, отразившим в то же время в себе и лучшие черты юго-западного образования. Политических тем (каких в то время было очень много) святитель Димитрий почти не касается; он только поучает народ истинам веры, а иногда грозно обличает пьянство, „гневную ярость“, неуважение к святым и другие пороки современного русского общества.

Ревностно проповедуя Слово Божие, святитель Димитрий, заботясь о благосостоянии своей паствы, не мог не обратить внимания на раскол, особенно развившийся в то время в Ростове.

Видя в старообрядчестве особенно печальное заблуждение в вере, святитель старался противодействовать ему всеми средствами. Прежде всего он, конечно, противодействовал ему своими проповедями, а потом, желая свои предостережения православных от опасного увлечения сделать возможно широко известными в народе, святитель Димитрий в конце своей жизни написал направленное против раскола сочинение „Розыск о Брынской вере, учение их, о делах их и изъяснение яко вера их неправа, учение их душевредно и дела их не богоугодна“. Сочинение это, как видно из заглавия, делится на три части, из которых каждая имеет свою особенную тему. Неправость веры раскольников святитель доказывает тем, что вера есть то, чего нельзя видеть глазами или осязать руками, а между тем вера раскольников заключается в предметах видимых (в обрядах). Что же касается догматов веры, то расколоучители погрешают в оных; так Аввакум учил неправославно о Святой Троице, о воплощении. Душевредность раскола доказывается тем, что учение раскольников проповедуется ложными учителями и исполнено лжи и неправды, – таково учение об Антихристе, о прекращении Христовой жертвы, о том, что раскольники образ Божий видят в бороде. Тут же рассматриваются вопросы о поклонении иконам, о почитании мощей применительно к учению раскольничьих сект. Не богоугодность дел раскольников раскрывается из того положения, что вне Церкви внешние подвиги не принесут пользы, а тем более, если эти подвиги лицемерны, каковы они у раскольников. Из дел дурных святитель Димитрий указывает на самосожжение, запащивание¹⁴⁸, а также на развратную жизнь.

Тон „Розыска“ не везде спокойный, а иногда даже резкий, но эта резкость никогда не переходит в ту ненависть, с какой тогда вообще писались обличения раскольников. У святителя Димитрия слышится негодование благочестивого и душепопечительного пастыря на те безумства, какие совершались в невежественной раскольничьей среде.

Розыск святителя Димитрия, труд капитальный и богатый содержанием, и до настоящего времени не утратил своего значения для всех интересующихся вопросами, касающихся раскола.

Кроме этих чисто богословских сочинений, у святителя Димитрия есть ещё сочинения поэтические, ярко характеризующие его настроение, как человека, глубоко верующего, всей душой стремящегося к Богу, желающего передать это своё настроение другим людям, укрепить в них чувство надежды на милость Божию и сделать их, как выражается сам святитель, лучшими. Такими сочинениями являются его духовные драмы и духовные стихи, или канты. В своих драмах, как вообще и во всех своих сочинениях, святитель Димитрий имеет в виду одну цель – способствовать духовному просвещению русского народа. В этих драмах святитель Димитрий, излагая общеизвестные истины, облекает их в форму живого действия, которое украшает поэтическими подробностями и добавлениями, чтобы они произвели возможно большее влияние и возможно глубже запечатлелись в сердцах слушателей.

Из драм святителя Димитрия особенно интересны „Успенская“ и „Рождественская“. Успенская драма в своём содержании делится на две части. В первой части изображается собственно Успение Божией Матери, а во второй – ходатайство Ее о грешнике, который вследствие этого получает полное прощение грехов. Первая часть драмы основана на круге сказаний об Успении Божией Матери, какими являются прологи, слова Иоанна Богослова, Иоанна Солунского, распространённые в русских списках, содержанием которых и покрывается фактическая сторона драмы. Вторая часть, именно о ходатайстве Божией Матери, основана большей частью на источниках житийных. В этой драме сказалась присущая святителю черта – любовь и всепрощение ближнего. Другая драма – Рождественская интересна в том отношении, что в ней на действующих лицах лежит яркий колорит Малороссии. Вообще же о драмах святителя Димитрия, надо сказать, что они отличаются искренностью, глубиною религиозного чувства; везде в них проглядывает любовное отношение к низшему классу общества, искреннее желание принести ему пользу духовную, доставить ему высокое духовное наслаждение и поднять его на надлежащую высоту живого восприятия и уразумения душеспасительных истин. Благодаря всему этому драмы святителя Димитрия пользовались большим успехом и популярностью.

Что касается духовных стихов, или кантов, святителя Димитрия, то их дошло до нас очень немного, но и на основании этого немногого можно сказать, что святитель Димитрий был полон желания поднять душу верующего к Богу, наполнить сердце его священным восторгом, озарить его небесным светом веры, любви и безграничной преданности воле Божией. Это поистине священная лирика, способная оживотворить человека в его суете земной. Известно, что стихотворения великого святителя имели широкое распространение, перелагались на ноты и служили к удовлетворению тех возвышенных движений и запросов сердца человеческого, которые так часто волнуют его среди житейской суеты.

Вообще труды святителя Димитрия свидетельствуют о глубоком уме его, о глубоком понимании им жизни современного общества, удивительном умении приспособляться к его запросам и условиям места, времени и степени развития тех, кого касалось и к кому относилось его слово. Появление в современной литературе сочинений, посвящённых исследованию литературных трудов святителя Димитрия, свидетельствует о том, что они сохраняют и будут сохранять живой интерес к себе и великое значение для всех интересующихся вопросами просвещения, веры, церкви и судеб русского народа.

Наше время, с его быстрою сменою крупных событий, так или иначе, прямо или косвенно, затрагивающих интересы Церкви, выдвинуло вопрос о церковном проповедничестве.

Оно предъявило к проповеди требование, чтобы со стороны содержания проповедь оставила темы общего, отвлечённого характера и больше, чем прежде, соприкасалась с действительностью, нас окружающею, бичуя язвы, разъедающие великий организм нашего отечества и указывая путь к улучшению жизни во всех её отношениях. С настойчивостью говорят теперь о том, чтобы по внутреннему характеру проповедь была словом живым, так как только такое слово способно подчинить себе ум и сердце слушателей. Одним из условий внимательного отношения слушателей к проповеднику выставляют изустность произнесения проповедей, а не по тетрадке. Уделяют, наконец, внимание и вопросу о приготовлении проповедей, главным образом – устных.

I.

Самый щекотливый из этих пунктов, конечно, – пункт первый, особенно в той части его, которая настаивает на необходимости для церковных проповедников брать темами проповедей вопросы, волнующие сейчас и город и деревню. Эти вопросы принято называть политическими. Известно, что ещё „Регламент“ отнёсся с осуждением к таким темам проповедей, какие касались благоустройства государственного и общественного, и рекомендовал пастырям раскрытие в проповедях общих предметов вероучения и нравоучения. Возражают некоторые и теперь против политики в проповедях, находя несвойственным духовенству вступать в политическую борьбу, и также ограничивают круг проповеднических предметов наставлениями – жить честно и сообразно с указаниями нравственного христианского закона.

Критическое отношение „Регламента“ к проповедям на политические темы приходится, кажется, забыть, если принять во внимание, что подкладкою такого отношения было опасение преобразователя России встретить и с церковной кафедры протест против той беспощадной ломки русской старины, которою заявил себя имп. Пётр I. Для осуществления его государственных планов весьма было бы невыгодно, если бы тяготевшие к родной старине проповедники стали открыто осуждать царя и возбуждать необразованный народ к большему недовольству реформами. Поэтому, на церковные проповеди политического характера было наложено veto.

В сравнении с веком Петра, обстоятельства нашего времени изменились. Сознание народа развилось; нравы приобрели мягкость. Народ призван к деятельному участию в устроении государственной и общественной жизни. Если мы признаем (а это, наконец, надо же признать), что политика русская должна быть национальною, что жизнь русского государства должна развиваться на незыблемых, исконных началах православия, самодержавия и народности, что между государством и Церковью Православною должно быть тесное единение, – то все возражения против уместности политики на церковной кафедре должны будут пасть. Великие деятели Русской Церкви всегда были и великими патриотами. Довольно вспомнить Московских святителей Петра, Алексия, Иону, Филиппа, Гермогена и др., участию которых в устроении государства древняя Русь обязана своим могуществом.

По вопросу об участии духовенства в политической жизни современной России мы находим прекрасные строки у киевского публициста А. И. Савенко. „Для тех, которые говорят, что духовенство не должно заниматься политикой, уместно предложить вопросы: имеет ли духовенство право защищать интересы Церкви? Имеет ли оно право любить свою родину? – Что за чудовищные вопросы! – скажут мне. Но ведь в такой же точно степени нелепо и положение: духовенство не должно заниматься политикой. Можно ли, любя родину, будучи верным сыном её, не заниматься политикой, т. е. не интересоваться жизнью государства и не стремиться вложить свою крупицу в великое дело благоустроения народной и государственной жизни? Можно ли служителю Церкви, отстаивая интересы Церкви, не бороться с учениями, стремящимися разрушить и Церковь и государство?.. Требование, чтобы духовенство не занималось политикою, в сущности, есть требование, чтобы духовенство не противилось революционному и анархическому злу. Поэтому, идёт ли пропаганда социализма, вовсе отрицающего Церковь, «освободители» и их прислужники вопят по адресу духовенства: не смейте заниматься политикой, т. е. не смейте противиться злу социалистической пропаганды. Принимаются ли «освободителями» меры, направленные к ниспровержению господствующего в России положения Православной Церкви, те же господа вопят духовенству: не смейте заниматься политикой и критиковать эти меры, т. е. не смейте защищать интересов Православной Церкви. Был в одной губернии такой случай: священник в праздничный день произнёс в соборе проповедь и в этой проповеди, между прочим, в очень корректной форме коснулся вероисповедного законопроекта, принятого Думой и низводящего православие на один уровень с иудейством и язычеством. Ясно, что служитель Православной Церкви не мог не отнести к этому законопроекту отрицательно. За эту проповедь «влетело» священнику: местные гражданские власти возмутились и решительно указали, что духовенство не должно заниматься политикой. Что же касается проповедей, то, мол, Священное Писание и творения отцов Церкви дают для них достаточно материала, и вопросов политических в них касаться не надо. Словом, люди, совершенно равнодушные к родине, требуют, чтобы и православное духовенство было равнодушно за одно и к Церкви, и к государству. Пускай, мол, Православная Церковь и русское государство, связанные тесным, вековечным союзом, беспрепятственно подвергаются ударам, расшатываются и даже гибнут, вы должны молчать и не противиться злу! Вопрос идёт о том, чтобы в той великой борьбе, которую со всех сторон ведут с Россией её враги, лишить национально-патриотический лагерь помощи и содействия Церкви и духовенства. В этих видах «освободители» и их прислужники прежде всего задались целью лишить патриотический лагерь церковной кафедры: «Не смейте касаться в своих проповедях политики», – говорят духовенству. И когда церковный проповедник говорит о любви к Церкви и родине, когда он ведёт проповедь патриотизма, ему кричат: «Молчи, это – политика!» Разумеется, духовенство, сознающее свой долг пред Церковью и государством, не может согласиться на такое самоотречение, на такое самоубийство“¹⁴⁹.

Между прочим, на недавнем епархиальном съезде киевское духовенство подвергло обсуждению вопрос об участии православного духовенства в политической жизни государства и решило, что политическая деятельность, в патриотическом, конечно, направлении, не только не противна пастырскому служению, но составляет положительный долг пастырей. Придя к такому решению, епархиальный съезд послал телеграмму председателю совета министров с ходатайством, чтобы православному духовенству нигде не была запрещаема патриотическая проповедь, и чтобы из круга проповеднических предметов отнюдь не была исключена борьба с учениями и движениями противоцерковными, противогосударственными и противообщественными. „Мы живём в мире, – сказало киевское духовенство в своей телеграмме к председателю совета министров, – и от жизни не уйдём; не имеем права уйти. Вокруг нас – много зла; мы должны бороться с ним. Вокруг нас кипит борьба, все тёмные силы восстали против основ жизни народа и государства; мы обязаны помочь родине отразить эти силы и доставить торжество правде и добру. Мы обязаны давать правдивые ответы на все запросы жизни, волнующие нашу паству; мы должны будить в людях ослабевшую любовь к родине!“

Печальное положение православия и Православной Церкви, в котором они окажутся, раз в Государственной Думе и Государственном Совете пройдут во всей полноте вероисповедные законопроекты, низводящие православие в гражданском отношении на одну степень с прочими вероисповеданиями, побуждает пастырей выступить со всею ревностью на защиту православия. Законопроект о свободе старообрядческой пропаганды уже принят Гос. Думой, и если пройдёт он в дальнейших инстанциях, то надо ждать, что ревнители „древляго“, а за ними и иного „благочестия“ энергично примутся за распространение своих лжеучений, ересей и сект, уловляя в сети всевозможных заблуждений неопытных и колеблющихся в православии чад Православной Христовой Церкви. Отмечая, что Православная Церковь подвергается в наши дни систематическому глумлению, уничижению и оскорблению, так что кажется, как будто все силы ада объединились и ополчились на неё с целью поколебать и разрушить самые устои православия и низринуть последователей его в бездну неверия, религиозного индифферентизма и атеизма, г. З-ский в Пермских епарх. Ведомостях горячо призывает пастырей к защите православия. Главным и незаменимым орудием для борьбы с многочисленными врагами православия, несомненно, является, говорит г. З-ский, церковная проповедь¹⁵⁰.

Итак, церковной проповеди усвояют теперь характер боевой. Проповедник должен, говорят, выступить на борьбу с антигосударственными и антицерковными лжеучениями, распространение которых растлевающим образом действует на общество, и вести борьбу эту – живым словом. Живому слову ораторов, призывающих к борьбе и беспорядку, необходимо противопоставить живое же слово церковных ораторов, которые призывали бы паству к спокойствию, порядку и мирному труду. Так резюмирует свои мысли автор статьи „О церковной проповеди в связи с современной смутой“, в одном из №№ Костромских епарх. Ведом. за 1908 г.¹⁵¹.

Н. Пальмов

(Продолжение следует).

Рассказ.

I.

Отец Агафон задумал совершить доброе дело. Он вообще был человек простой, открытый, благожелательной души и отзывчивого, любвеобильного сердца. По таким свойствам души батюшка, несомненно, и так в жизни немало совершал обычных, так сказать, обыденных дел милосердия, требуемых христианской настроенностью; но теперь для него открывался случай проявить свою естественную доброту в более ощутительной, крупной форме. Он своим участием мог создать прочное благополучие целой семьи, и к этому делу располагал в настоящий момент достаточными средствами. Всё это способствовало подъёму светло-радостного, истинно христианского настроения бедного батюшки захолустного северного сёлышка нашей необъятной Руси, носившего странное название „Ободранные Липки“, отца Агафона Печалина.

Когда говорят у нас, или пишут в литературе об особенном своекорыстии, чёрствости сердца и жадности бедного, бесправного и крайне необеспеченного духовного сословия, мне всегда представляются подобные мнения и речи, так распространённые у нас в широкой публике, сущей клеветой самого злонамеренного свойства. Нет и не может быть правды в таких утверждениях, и по самым простым и очевидным причинам. Ну, возможно ли, в самом деле, людям, постоянно возвещающим миру учение Христовой любви, остаться к нему бесчувственными: ведь, для этого нужно предположить в них чудовищную какую-то окаменелость, бесчувственность; и с другой стороны – естественно ли, чтобы люди, у которых всегда перед глазами великое горе народное, и которые связаны с этим народом и духовно и материально своим положением, нимало ему не сочувствовали, не плакали мужицкими слезами, не радовались крестьянскими радостями? Не может этого быть. Напротив, если есть ещё у нас души, искренне сочувствующие родному народу, любящие его беззаветно, то это – представители нашего сельского духовенства; если есть ещё сердца русские, бьющиеся глубоко-человеческими добрыми чувствами, то это сердца, робко скрывающиеся под худыми полукафтаньями и выцветшими рясками незаметных тружеников сёл и деревень православных, сельских батюшек и вообще клира наших захолустных, обездоленных тёмных углов.

Заурядным представителем этого, непризнанного легкомысленным светским мнением нашего общества, типа сельского батюшки был и наш о. Агафон. Приход „Ободранные Липки“ давал о. Агафону полный простор для развития и укрепления добрых, сострадательных чувств. Население, удалённое от центров промышленности и сидевшее на трёхдесятинных наделах тощей песчаной землицы, испытывало постоянные нужды и лишения. Ни местных, ни отхожих промыслов крестьяне не ведали и потому еле-еле влачили жалкое существование. Роковым образом отзывалось такое положение прихода на благосостоянии батюшки; но, странное дело, эта самая бедность народная словно приковывала его к месту, и он не хотел сменять его на более выгодное и богатое. Просто, – жаль было доброму батюшке покинуть, бросить в нужде свой приход, как будто сбежать, и он продолжает делить с собой их нужды и лишения, хотя и терзался бессилием чем-нибудь, кроме доброго, сердечного слова, облегчить их горькую участь. Правда, удавалось ему иногда оказать какую-нибудь и материальную ничтожную помощь захудалому прихожанину в роде ссуды пуда – двух муки или жита, или рублишка денег на подать, потому что, как-никак его положение всё же было лучше крестьянского: не напрасно молвится – с миру по нитке – выйдет рубаха, да к тому же и был он бездетен. Однако подобное деятельное участие в судьбе прихожан по своей ничтожности не давало настоящего удовлетворения сердцу о. Агафона.

Но вот теперь открывалась для него редкая возможность совершить более крупное, настоящее дело, и чувствительное сердце батюшки начинало уже радостно биться в предвкушении внутреннего, нравственного удовлетворения. У о. Агафона каким-то случаем скопилось целых 20 рублей, которыми мог он свободно располагать без ущерба личному существованию. Нужд и трат по хозяйству не предстояло, матушка Анна Ивановна не заговаривала о новом ситцевом платье, да и сам о. Агафон видел, что старое платье попадьи в полной исправности, даже ещё не полиняло; ясно, представлялась возможность употребить деньги на доброе дело, и это доброе дело, словно нарочно, навёртывалось на глаза в лице Афанаса Смирнова, бедного мужика, нуждавшегося в неотложной помощи.

О. Агафон, кроме того, особенно сочувственно относился к судьбе бедняка Смирнова. Афанас жил в близком соседстве от „Ободранных Липок“, в нищенской и славившейся воровством деревушке Лумари; его бедность была всегда на виду у батюшки, и он один только из лумарцев, по общей молве, не был причастен к воровскому промыслу своих ловких соседей. Сверх того, в последнее лето вынес Афанас две беды: пропала у него единственная лошадь-кормилица и ослепла жена-старуха. Семье грозила без посторонней помощи неизбежная гибель. „Помогу-ка я купить ему к озимовому посеву лошадку, благо теперь они дёшевы по случаю бескормицы“, – решил словно по вдохновению о. Агафон и утвердился в этой мысли.

Оставалось батюшке для беспрепятственного осуществления плана заручиться согласием матушки Анны Ивановны, с которой он жил душа в душу, как часто бывает у одиноких супругов, и всякое дело начинал и вершил с её согласия. И вскоре в удобную минуту тихого настроения пред отходом ко сну между супругами произошёл такой разговор.

– А как, по-твоему, Анна Ивановна: не поехать ли на днях до города? Денег у нас, гляди, много, ограбить могут: положу-ка в банк на проценты. Люди же на старость копят…

– Уж и выдумал! Век не скопили копейки, а тут двадцать рублей в банк повёз. Не верю, другое ты, о. Агафон, что-то выдумываешь: сказывай! – Угадала сразу матушка подвох со стороны супруга, и он благодушно и откровенно поделился своими мыслями о настоящем употреблении лишних денег.

– По мне, что же? Делай, как придумал. Только бы не надул Афанас: говоришь, – отработает потихоньку, а я думаю, не хватит терпения. Так, подаришь лошадку… – Осторожно промолвила матушка, но закончила согласием: – Впрочем, и то: за Богом всё равно не пропадёт. Я согласна с тобой. – На том и порешили супруги.

II.

Вскоре после состоявшегося решения помочь Афанасу покупкой лошади о. Агафон проезжал мимо Лумари в свой приход с требой. На обратном пути батюшка остановился у покосившейся, старой избы Смирнова; у ворот как раз стояла дочь его Аниска, девушка уже невеста, и при виде доброго о. Агафона улыбалась во всё лицо, угловато кивнув головой в знак поклона.

– Дома отец-то? – спросил батюшка, не выходя из тарантаса, – пошли-ка его, – поговорить нужно.

– Где ему быть: известно, дома. Ужотко скличу. – И девушка, приоткрыв калитку, крикнула внутрь двора: – „тятька! Выдь скорее, тебя батюшка повидеть хочет. Дожидает“.

Из калитки показалась растрёпанная, в заплатанной посконной рубахе фигура мужика средних лет и среднего роста, без шапки, без обуви; руки его то поднимались к всклокоченным волосам, напрасно пытаясь придать им приличный вид, то опускались книзу и обдёргивали вокруг пояса рубаху, непокорно крутившуюся вверх. Мужик подошёл, наконец, к батюшке и протянул заскорузлые, чёрные пригоршни под благословение.

– Господь благословит! – вымолвил о. Агафон, совершая обычный жест и в то же время участливо-тепло смотря на бедняка добрыми глазами: – ну, как Бог милует, живёшь ли, Афанас? Что твоя бедная Марья, помирилась ли с несчастием, всё ещё, поди, грешит, – на Бога жалуется? Ох, милые, не надо бы: не знаем мы, к чему Он ведёт нас, одно верно, – любя нас, милует и наказывает…

– Что уж, батюшка о. Агафон, говорить про наше житьё: горькое оно, прямо – ложись и помирай. И рад бы терпеть, да силушки нету. Грешим со старухой жалобами на Господа Бога, прости нас, Христа ради. Посмотришь на соседей, – сам знаешь их, батюшка, – и то зависть берёт, за что Бог щадит. Вон, озимовой сев над головой: они, небось, на своих лошадках в поле выедут, а у меня и лошадку Господь взял. И на наём добыть некому: один с девкой да со слепой старухой не много сробишь…

– Полно, полно, Афанасушка, Бога гневить, что ты говоришь, одумайся! – Остановил, наконец, дикую, полную отчаяния, речь Смирнова смущённый и подавленный ею батюшка. Тяжёлым камнем падали на чувствительное сердце его всегда подобные беспросветно-мрачные обнаружения горя народного, и замирали где-то в глубине души непроизнесёнными сердечные слова утешения от горького сознания собственного бессилия. Так было и теперь. Когда он вызывал Афанаса к себе, ему казалось так легко и просто помочь его нужде, предложив денег на лошадь; но после озлобленных, безнадёжно мрачных признаний бедняка, задуманная им денежная помощь показалась совсем не столь значительной и бессильной дать настоящее удовлетворение. И о. Агафон, уже без радостной уверенности в плодотворности своего дела, посвятил бедняка в свои сокровенные планы.

– Не затем я, Афанасий, вызывал тебя, чтобы выслушивать напрасные жалобы. Думал хоть чем-нибудь помочь тебе одолеть беду, добром потолковать, как поправить худые дела, а ты – на-ка! Совсем отчаялся. Нехорошо… Вот о лошади горюешь, людям завидуешь: было бы о чём! Надейся только на Бога, и опять лошадка будет, – что ж, дело наживное, да и люди помогут, хотя бы и я не откажусь. Приходи-ка на дом ко мне, – обсудим, столкуемся, как горю помочь.

Бедняк понял слова батюшки так, что хочет, мол, дать малую толику на покупку лошади, может, рублей пять-десять; но это его не очень обрадовало. Что толку в батюшкиной помощи, когда остальных денег добыть неоткуда. Не на целую же лошадь даст ему о. Агафон, да и у самого, поди, таких денег не найдётся. И Смирнов равнодушно отнёсся к счастливому предложению, в его словах звучал словно прямой отказ.

– Много благодарен вам, батюшка, на добром слове, и раньше, знаю, пособляли вы мне. Только дело-то, вишь, другое теперь, нешуточное. Вон какую уйму денег на лошадку надо, худо – рублей 20, а то и больше. Нет, уж невмоготу будет мне достать столько всё равно… Спасибо вам за ласку, счастливые речи ваши!..

– А ты не малодушествуй, говорю тебе. – Остановил о. Агафон унылые речи Афанаса: – Приходи, знай, ко мне, хотя сегодня же вечером; тогда увидишь, в чём дело, может и будешь с лошадкой, как и прочие люди. Бог благословит. Надо же и мне ехать, и то возница заждался, пока тут с тобой калякаем. – Трогай-ка, Иванушка! – Обратился он к молодому парню на козлах, который возил о. Агафона в свою деревню напутствовать больного дедушку-старика.

– Бог на прощанье, батюшка, – говорил вслед уезжающего Афанас: – хорошо бы, кабы по вашему сталось, дай-то, Господи! А я приду непременно сегодня же к вам вечерком. – Тарантас с о. Агафоном скрылся за околицей деревни, а бедняк Смирнов, постояв ещё немного у ворот, ушёл в избу поделиться со слепой несчастной Марьей радостной надеждой, которую пробудили, наконец-таки в его унылой душе последние слова священника.

– И добёр же наш батюшка о. Агафон, – рассказывал он жене: – кажись, нет несчастного человека, чтобы он не пожалел, не помог, сам-то вот беден только. Уж истинно Бог нам его послал. Знаешь, зачем звал меня? А всё выспрашивал о нашем горемычном житье, о тебе тоже, и жалел-жалел нас. И наконец того, – уж не знаю, как он это сделает, – хочет помочь нам лошадку купить. Велел непременно приходить к нему по этому делу. Свечеряет, так думаю сходить, что уж скажет. Истинно, божий человек.

– Дай ему, Господи, здоровья, – вздохнула и перекрестилась Марья, обращая ослепшие глаза к иконам: – А ты сходи, старик, непременно сходи…

Выждав вечера, Афанас, обрядив себя поприличнее, направился в „Ободранные Липки“ до батюшки и не без трепета сердечного ожидал решения судьбы. Но всё объяснилось, к несказанной радости бедных людей, самым простым, хотя и неожиданным образом. Пришедшему Афанасу о. Агафон с первых же слов предложил купить лошадь полностью на свои деньги, которых у него по счастью оказывалось вполне достаточно, и уплату долга предоставил самую лёгкую, – скорее выходило, что давал деньги не в одолжение, а просто – дарил. Когда Афанас заговорил, было, что не по силам ему будет выплатиться, батюшка только и сказал всего:

– Ну, что об этом разговаривать много. Захочешь разделаться, на той же лошадке поработаешь у меня на поле, или за сбором свозишь по приходу, а я буду засчитывать, ценой не обижу. Вот, даст Бог, и сочтёмся. Спешить некуда, вместе будем жить. Неволить не буду. Главное, тебе бы справиться. – Собственно, о. Агафону хотелось бы и совсем бескорыстно оказать бедняку эту помощь, и он ставил такие условия единственно из-за того, чтобы не обидеть обычную щепетильность, свойственную честной, трудовой нужде.

Через неделю после свидания с о. Агафоном торжествующий и сияющий подъезжал Афанас на собственной лошади, купленной на деньги батюшки, к его дому, чтобы показать и ему и матушке свою новокупку. И радость, и благодарность светились в ожившем взгляде Афанаса, когда он описывал достоинства тощей двадцатирублёвой лошадёнки пред своими благодетелями, вышедшими осмотреть по настоянию Афанаса его новокупку, а благодарностям и обещаниям „заслужить“ всячески оказанную помощь и конца не было.

– Господи, как немного нужно для счастия простого, бедного человека! – говорил довольный осуществлением доброго дела о. Агафон своей матушке по отъезде Смирнова: – ничтожная, но дорогая по времени помощь и простое сердечное участие в постигшей беде могут совсем воскресить, оживить человека и спасти от полного отчаяния!

III.

С покупкой лошади, видимо для всех, начало поправляться упавшее хозяйство Смирнова; в семье повеяло бодрым духом, появилась уверенность в завтрашнем дне. Вовремя управился Афанас с посевом озимового и успел даже поработать на соседей, у которых было больше земли. Лошадка внесла в бедное хозяйство, в обездоленную семью новую жизнь. Афанас вполне ценил своевременную, бескорыстную помощь батюшки, и светлое чувство благодарности создало нравственную связь между домом о. Агафона и семьёй Афанаса. Со своей стороны радовался и батюшка, глядя на добрые последствия своего поступка.

Афанас стал чаще и чаще заходить к батюшке, влекомый хорошим чувством, и предлагал ему свои услуги то в том, то в другом деле; заходила к матушке и Анисья, дочь Афанаса, чтобы помочь, из чувства благодарности, в мелких хозяйских хлопотах. Такое усердие со стороны бедняков отблагодарить чем-нибудь иногда смущало даже о. Агафона и Анну Ивановну, и они часто отказывались от предлагаемых услуг. – „Ещё подумают, – говорил в таких случаях о. Агафон, – что мы для того и дали им денег, чтобы закабалить на свою работу, да и не хорошо пользоваться трудом обязанного тебе человека, когда у него, может быть, стоит из-за этого собственная неотложная работа. Надобно дать им поправить свои дела, пусть поотдохнут от былой нужды“. Поэтому, когда на первых же порах Афанас предложил батюшке явиться к нему на полевую работу, тот успокоил его ласковым отказом от предложенных услуг.

– Да ты не спеши, Афанасий, развязаться с долгом и не думай про это. Какое тут одолжение: у тебя не было, у меня привелось – вот и поделились, по Христову завету. Что тут рассчитываться. Сам-то справляй свои дела поначалу, помогай тебе Бог. После уже, как у меня нужда будет, а ты будешь досужен, – тогда и сам позову тебя. Поправляйся житьишком в добрый час.

Так складывались отношения между о. Агафоном и Афанасом: один всячески старался забыть про своё одолжение бедняку, другой, бедняк, порывался отплатить за него, не показаться неблагодарным; но искренность и сердечность батюшки побеждала постепенно тревожное чувство в душе Афанаса, и оно могло бы, пожалуй, смениться одним чувством любви и преданности к доброму батюшке. Но злые люди сумели-таки смутить душу бедняка и пробудить в ней тёмные, низкие мысли и чувства по отношению к батюшке. Может быть, по зависти к соседу, что удалось ему так счастливо поправить дела, может быть, по досадной, укоризненной мысли, что и в крайней нужде бедняк остался честным, не пошёл на худые дела, но соседи Афанаса, любившие поживиться чужим добром, стали донимать его обидными, язвительными насмешками при всяком случае.

– Что, Афанас, опять, видно, к попу лошадку отрабатывать? – вышучивали однодеревенцы Смирнова, – лишь только замечали, что он или дочь отправляются в „Липки“. – Небойсь, крепко закабалил простака добрый о. Агафон, завёл за двадцать-то рублей вечного батрака!.. Название „попов батрак“ словно прилипло к бедному Афанасию и страшно возмущало его. Порой хотелось ему прямо-таки броситься с кулаками на злых насмешников, отплатить, как следует, за напрасную обиду и клевету на батюшку, и он начинал иногда крепко отругиваться, но этим только усиливал дикое, бесцельное издевательство обидчиков.

А между тем их непрекращающиеся нападки, незаметно для самого Афанаса, продолжали производить в беззащитной душе разрушительную работу, помогало и время. Больше года уже прошло, как оказал ему батюшка нужную помощь, в памяти стало сглаживаться представление острой нужды, от которой он его вызволил, и яркое, глубокое чувство благодарности блекло, слабело в сердце. „Уж и в самом-то деле, не Бог весть что сделал для меня батюшка: велики двадцать рублей! Будет – увиваться да кланяться, за год тоже кое-что заработал ему за долг“, – стали возникать скверные думы в голове Афанаса. А желание доказать, наконец, соседям свою независимость от „попа“ удерживало его от частого посещения дома своего благодетеля, даже несколько раз за последнее время Афанас прямо отказался явиться к батюшке по его зову, ссылаясь на недосуг, хотя далеко не наверстал своей работой взятых у батюшки денег.

Но в доме отца Агафона совсем и не догадывались о странной перемене в душе Смирнова. Правда, Анна Ивановна замечала иногда:

– Что это Афанас-то, твой приятель, стал к нам редко заглядывать, словно сердит на что, и Аниска никогда не зайдёт? А вон, давно ли, и прямо отказался мужик приехать на полдня помочь нашему работнику.

– Ну, матушка, – возражал простодушный, доверчивый к людям о. Агафон: – зачем худое думать про человека: может, свои дела были, да и не всё же торчать ему у нас. А сердиться не на что: кроме добра ничего ему не сделали.

И по-прежнему Смирнов считался в глазах батюшки и матушки самым преданным им, верным и надёжным человеком. Но начавшееся с Афанасом внутреннее превращение столкнуло-таки бедняка в страшную пропасть. Батюшке представилась как-то нужда отправить в соседнее торговое село воз сборного хлеба на продажу, и он выбрал Афанаса, как самого надёжного, верного человека. – „Кстати заработаешь и в уплату остального долга, если захочешь“ – добавил о. Агафон, провожая с нагруженным возом Смирнова. Продал Афанас хлеб на базаре, получил деньги и – тут как тут, – перед ним сосед Никишка, продувной, вороватый мужик.

– Здорово, попов батрак, чай, опять по его же делу приехал? Афанас рассказал, что и как. – Чай, и за езду-то не получишь, зачтёт за долг твой благодетель. Лукаво подмигнул Никишка: – а я бы на твоём месте, коли так, сказал попу, украли, мол, деньги и баста! был бы, небойсь, с барышом.

Дьявольский совет произвёл невероятное действие. Возвратившийся с базара Афанас валялся в ногах о. Агафона и с притворными слезами просил простить его оплошность: он заснул как-то на возу, и кто-то вытащил деньги.

Что было делать о. Агафону? Закрадывалось в душу подозрение: уж не лукавит ли он, польстившись наживой? Но батюшка отгонял злую мысль другим соображением: не может этого быть, чтобы человек за доброе дело отплатил такой неблагодарностью. Но когда молва, шедшая из Лумари, вероятно, от того же Никишки, больше и больше уверяла о. Агафона в притворстве Смирнова, и когда он ещё заметнее старался избегать встречи с ним, батюшка с горечью должен был ещё лишний раз убедиться в испорченности природы человеческой. Однако не хотелось о. Агафону разочаровывать других и колебать в них веру в человека. На подозрения, высказываемые матушкой насчёт Афанаса, он говорил одно: – Грешно нам думать о человеке худое: может быть, он и не виноват.

Свящ. Афанасий Веселицкий

Один из вопросов, наиболее занимающих мыслителей нашего времени, есть вопрос о назначении женщины, и одно из современных учений, наиболее волнующих наших интеллигентных девиц, есть учение о, так называемой, эмансипации женщины, об освобождении её из того стеснительного положения, в котором, по мнению новейших эмансипаторов женщины, она ныне находится под влиянием не древних заблуждений и предрассудков, а будто бы самого учения христианского.

Едва ли кто будет оспаривать ту мысль, что в руках женщины находится огромное влияние на дела человечества – и добрые и злые. Творцу не угодно было даровать ей власть, которая принудительно подчиняет слабого сильному, но зато Он даровал ей влияние, которое незаметно и свободно покоряет и сильного слабому. Но великое влияние женщины благотворно только в том случае, когда вся жизнь её сообразна с её назначением. Какое же назначение женщины?

Слово Божие содержит в себе весьма много ясных указаний на назначение женщины и обстоятельно раскрывает её обязанности, или условия, при которых это назначение достигается. На первых же страницах самой первой книги Откровения, вскоре за изречением, определяющим общее назначение человека: „сотворим человека по образу Нашему и по подобию“ (Быт.1:26) – мы встречаем другое изречение, указывающее на частное назначение женщины, отличное от назначения мужчины: „не добро́ бы́ти челове́ку еди́ному: сотвори́м ему помо́щника по нему́“ (Быт.2:18). Это изречение относится не к одной только женщине замужней. Ева была не только первою женою первого мужа, – она была первым человеческим существом женского пола.

Щедро наделил Бог первого человека дарами Своей благости. Однако ему чего-то недоставало. Чего? Он и сам не знал, или только смутно предчувствовал; именно недоставало ему помощника по нему. Без этого помощника не полно было блаженство рая. Одарённый способностью мыслить, говорить и любить, он своею мыслью ищет другого существа мыслящего, – его речь печально звучит в воздухе, и только мёртвое эхо служит ему ответом; его любовь не находит для себя предмета близкого и равного ему. Другие живые твари мира видимого, окружавшие Адама, стоят гораздо ниже его; Существо же высшее, даровавшее ему жизнь, – безмерно выше его. Тогда Всеблагой Господь, создавший человека для блаженства, удовлетворяя его страстное желание иметь другое подобное ему существо, создаёт жену. Итак, жена-подруга мужа, дарованная ему Богом; она своим живым участием в его блаженстве, своею любовью должна сделать это блаженство полным, – её призвание – любовь.

Этому призванию соответствует и то место, которое отведено женщине Самим Богом. Место это не унизительно для женщины; она не ниже мужчины, потому что она не только помощница мужу, но помощница – подобная ему. Однако место это второстепенное, зависимое: „Ева создана после Адама“ или для Адама, – говорит апостол Павел (1Тим.2:13), и на этом основывает естественное главенство мужа в доме. Как взятая от мужа, жена – „кость от костей его, плоть от плоти его“ (Быт.2:23), и столь тесно соединена с ним, что он не может унизить её, не унижая самого себя.

Грехопадение извратило взаимные отношения мужчины и женщины. Диавол прельстил жену к преступлению и её же потом употребил в орудие для совращения мужа. Диавол знал, что через жену вернее подействует на мужа, так как она имеет влияние на него. Но это нежное, глубокое влияние для того ли было дано жене, чтобы она вводила мужа в соблазн? И вот за забвение зависимости от мужа Бог унижает её положение, подвергает её такому подчинению мужу, которое ограничивало её человеческие права: „и к мужу твоему влечение твоё, и он будет господствовать над тобою“ (Быт.3:16).

С этого времени в семье началась борьба. Вместо того чтобы терпеливо нести наказание за грех, муж старается освободиться от бремени забот и трудов, которые он должен был нести на себе, по суду небесного правосудия, и все эти заботы и труды сваливает на жену, оставив за собою одно право – господствовать. Жена, сделавшись вследствие этого из подруги рабой, стремится не только освободиться от рабства, но и подчинить себе мужа, и не имея силы на это, прибегает к хитрости, лукавству. Она старается возобладать над мужем, разжигая в нём страсти прелестями своего пола. Началась борьба деспота с рабой. Разводные письма, которые с позволения Моисея мог давать своей жене муж (Мф.19:7–8), – одно из последствий этой борьбы между мужчиной и женщиной и победы первого над последнею. А между тем милосердый Господь тотчас же после грехопадения указал средство для восстановления постоянного равновесия между обоими полами. От Девы должен родиться обетованный Еммануил (Ис.7:14), имеющий разрушить дело диавола (1Ин.3:8). Семя жены должно „стереть главу змия“ (Быт.3:15).

И вот предназначенный час пришёл. Пресвятая Дева Мария, по силе любви и смирения, восприяла в себя Бога и воплотила Его. Жена с избытком возвратила мужу то, чего он лишился через неё, и тем освободила себя от рабства. По искуплении человеков всякое бремя осуждения снято как с мужа, так и с жены, и человеческое достоинство их со всеми духовно-нравственными правами восстановлены одинаково. Христианство возвысило женщину до равенства с мужчиной, смотря на неё как на творение, созданное по образу Божию, призывая её к блаженству вечной жизни и делая её участницей того же самого Слова Божия, того же Крещения, того же Причащения, как и мужчину: „несть му́жеский пол, ни же́нский“: „вси бо вы еди́но есте́ о Христе́ Иису́се“ (Гал.3:28; ср. Гал.3:22).

Но, соединяя в этом отношении равенства мужчину и женщину в самое тесное и любящее общение, христианство не изменяет и того взаимного между ними отношения главенства и соподчинения, какое при самом создании человека установлено Богом для настоящей жизни. Это изначальное отношение, в какое Сам Творец поставил супругов друг к другу, освящаемое в христианстве высоким сопоставлением мужа со Христом и жены с Церковью (Еф.5:23), составляет необходимое условие порядка в семействе; на нём основывается распределение занятий и служений, сообразно со свойствами, силами и способностями каждого пола.

Вот почему сама Дева Мария, послужившая тайне искупления и освободившая, вследствие этого, женщину от рабства не восстановлением против мужа, а смирением и любовью, и после этого Своего великого дела, всё-таки осталась в скромном положении семейной жизни. Честнейшая Херувим и славнейшая без сравнения Серафим, Она, так сказать, скрывается за Сыном Своим во время земной Его жизни; не видно её и впереди учеников Христовых, хотя Она и пользовалась их глубоким уважением.

На скромное положение указывают и те отношения, в какие христианский брак ставит жену к мужу. Жена призвана любить своего мужа, как Церковь любит Христа (вне любви нет другой связи между Христом и Церковью), и по силе этой любви повиноваться мужу, как Церковь Христу (Еф.5:22–24) – потому что царство благодати есть царство любви, свободной и разумной покорности, а не рабского страха и порабощения. Сама природа внушает жене то же призвание, а представляемый Писанием образ, по которому оно должно выполняться, так высок и свят, что отстраняет всякую мысль о каком-нибудь унижении жены в выполнении её призвания. Ничто не может быть более возвышенного, как власть Христа над Церковью, а жена повинуется мужу, как Церковь Христу. Под защитою и охранением своего главы-мужа она может свободно выполнять своё призвание. Что лежит на обязанности мужа, то было бы для неё непосильным или, по крайней мере, изнурительным бременем. На долю её приходятся труды, не менее необходимые для благоустройства жизни, но такие, которые не обременяют её и не выводят её из круга сообразной с её природой деятельности.

Премудрый Соломон, по свойству языка своего времени, описывает истинную женщину, как помощницу мужчины, образно или сравнительно, уподобляя её солнцу: „Что восходящее солнце в небесах Господних, – говорит он, – то красота доброй жены в малом мире её дома“ (Сир.26:20–21). Премудрый разделяет всю область человеческой деятельности на два мира – малый и великий. Мир великий – это круг деятельности общественной; мир малый, очевидно, есть дом частных людей, семейство. Чтобы люди наполняли мир, для этого нужно, чтобы они рождались. Ещё в отдалённой древности, по простому наблюдению и здравому смыслу, все были убеждены, что люди не могут рождаться на площадях или улицах; что для этого человеку, как птице или зверю, нужно гнездо или логовище, т. е. безопасный шатёр или дом; что дом есть рассадник не только людей, но и всех тех свойств, которые люди с собою из него выносят в мир великий; что, следовательно, в этом малом мире должны быть свои законы, свой порядок, и за всем этим должен быть постоянный, неотлучный наблюдатель. Этим наблюдателем всегда была признаваема женщина, и не нужно обширного знания наук естественных для того, чтобы понять, что самое строение женского тела, особенные качества женского ума, свойства женского сердца, природные инстинкты женщины – всё указывает на эту главную цель её деятельности в земной жизни. Цель этой деятельности – высокая, и самая деятельность в своём роде сложна и многостороння. Она занимает женщину до такой степени и так наполняет и её время и её сердце, что вызов на всякую другую сложную деятельность не может не сопровождаться ущербом для её прямого дела. Без сомнения, она не может чуждаться интересов общественных; по мере её развития, ей свойственно сочувствовать всякому великому общественному делу. Для неё не закрыто и поприще общественной деятельности, на которое она может выходить, по мере сил и свободы от главных своих обязанностей; но она не должна порываться на него с самонадеянностью и с забвением коренных свойств своей природы, а должна выходить, как и выходила, по особому призванию Промысла Божия; и тогда она являлась руководительницею военачальников, мудрою царицею и законодательницею, покровительницею самой Церкви. Но всё это не ниспровергает основного положения, что её собственный мир, её природное царство есть семейство. Потому всякая её общественная деятельность тем будет плодотворнее, чем будет ближе к её главному назначению.

Раскрывая назначение женщины, мы укажем теперь, каким образом это назначение может быть выполнено женщиною в различных положениях семейной её жизни, т. е., как женщина, будучи супругою, матерью, девицею, вдовою, может быть для мужчины помощником, подобным ему.

Остановимся прежде всего на положении женщины, для которого она создана („не добро́ бы́ти челове́ку еди́ному“) (Быт.2:18), в котором, следовательно, она легче может выполнить своё назначение – быть для мужчины „помощницей по нему“. Положение жены – положение существа, любящего и преданного. Такое положение назначено ей Самим Богом (Еф.5:22–24, 33; 1Пет.3:1–6). Поэтому средоточием всех стремлений жизни жены является её муж. Своё имя она переменила на его имя и вместе с тем его славу признала свою славою. Но в то же время это пользование славою другого не освобождает её от деятельности. Она сама должна служить славою, венцом мужа своего (Притч.12:4). В чём же состоит её деятельность? Своим благоразумием, своею нежностью, распорядительностью по хозяйству она должна сделать свой дом святилищем порядка, мира, счастья, где бы муж, после своих занятий вне дома, находил для себя покой и развлечение (Тит.2:4–5; 1Тим.5:14), где бы он находил столько добра, чтобы ему и на мысль не приходило искать в другом месте успокоения от трудов, где бы он находил добрый совет, который следовал бы за ним и в общественной жизни и незаметно для него самого умерял его страсти и увлечения, направляя его на всё доброе и святое. Во все времена и все народы были убеждены, что сердце любящей жены имеет притягательную силу, влекущую к ней мужа. В её малом мире, прибранном и благоустроенном, муж отдыхает, восстанавливает утомлённые силы души. Здесь в тишине уединения, незаметно для света, деятели большого мира получают такие впечатления, которые обнаруживают решительное влияние иногда и на громкие общественные дела. Здесь властитель, оскорблённый в своих правах и раздражённый сопротивлением его воле и дышащий гневом и мщением, – утихает и, примиряясь с людскими слабостями, возвращается к людям с пощадою. Здесь честный труженик, изнемогающий в борьбе с разного рода неудачами, находит ободрение и подкрепление в любви доброй жены и выходит на труд с новыми силами. Нет такой горькой доли, с которою не примирила бы мужа любящая жена.

Мало того, доставляя мужу утешение в жизни настоящей, жена должна помогать ему и в достижении жизни будущей – вечной, и в таком только случае она будет истинной его помощницей. „Неверующий муж, – говорит апостол Павел, – освящается женою верующею“. „Почему ты знаешь, жена, не спасёшь ли мужа“ (1Кор.7:14, 16). Но как она может выполнить это своё назначение? Ее положение помогает ей в этом случае, и она молча может произвести спасительный переворот в душе своего мужа. Положим, муж её мало расположен к вере, холоден к её требованиям, мало сведущ в её учении и мало думает о христианской жизни, – и вот подле себя видит он человека, живущего по вере; он знает этого человека, уверен в искренности его религиозного чувства и невольно, незаметно для себя самого, увлекается живым примером истинного благочестия, находящимся пред его глазами. Так добрая жена служит вечному спасению своего мужа. Она не проповедует о Спасителе, а воплощает Его в своей жизни; не учит своего мужа истинам Евангелия, но своими делами, порядком всей своей жизни внедряет в него эти истины. Не объясняя истины, она заставляет мужа почувствовать её. Христианская жена не может не скорбеть, если видит, что муж её увлекается соблазнами и религиозным сомнением; но она не должна приступать к нему со своими вразумлениями и наставлениями. Подобные меры к обращению его не могут иметь силы, потому именно, что они, как противоречащие богоустановленному порядку супружеских отношений, не свойственны жене. Скорее можно ожидать вреда, чем пользы, от настойчивого преследования женою своей цели – внушать мужу своими убеждениями и увещеваниями веру и благочестие. Ее настойчивость может раздражать мужа, а безуспешность дела порождает в ней самой тайное неудовольствие и неуважение к мужу, следствием чего должно быть, по меньшей мере, взаимное охлаждение между супругами. Такое правило для нравственного влияния жены на мужа не измышлено нами. Ап. Пётр ясно предписывает его, и исполнение его ставит в тесную связь с зависимостью жены от мужа: „жёны повинуйтесь своим мужьям“, заповедует он; но для чего? „дабы те из них, которые не покоряются слову, житием жен своих без слова приобретаемы были, когда увидят ваше чистое богобоязненное житие“ (1Пет.3:1–2). Вот где величие жены при видной её подчинённости! Чистая жизнь любящей, терпеливой и надеющейся жены – вот что способно сильно действовать даже на грубое сердце и малочувствительную совесть мужа! Действие это – тихо, медленно и потому может быть едва заметно; но рано или поздно оно производит в том, на кого простирается, спасительную перемену, которой нельзя бы достигнуть никакими доводами.

Христианская жена, делаясь матерью, самым естественным чувством побуждается к самоотвержению, требуемому назначением женщины. „Не добро быти дитяти одному“, и Бог даровал ему помощницу по нему. Дороги сердцу её заботы о физическом его воспитании; с ревностью, самопожертвованием она питает его собственной жизнью и тем продолжает своё великое право сообщать ему жизнь; исключая самой крайней необходимости, она не решается лишить своего ребёнка той телесной пищи, которой природа снабдила её через этого малютку, и именно для этого малютки она и сама не лишит себя счастья быть безраздельно его матерью. От этого естественного признания женщины и первая мать в мире, наша общая прародительница, получила имя превосходнейшее из всех человеческих наименований. Она была названа „жизнью (Евою), ибо она есть мать всех живущих“ (Быт.3:20). Итак, „жизнь“, „мать“ – вот истинно „верные“ наименования женщины.

Но материнство, с возвышенной христианской точки зрения, не есть в женщине одно только физическое материнство. Оно по преимуществу характеризуется высокими нравственными чертами. Одно физическое воспитание детей, хотя и оно требует от матери много заботливости и самоотвержения, далеко не составляет ещё выполнения материнского долга. Не та женщина мать, которая только рождает детей, но та, которая даёт им доброе нравственное воспитание. Поэтому заботы матери о нравственном воспитании ребёнка, права на которые никто не может отнять у неё, ещё более дороги ей, чем заботы о физическом воспитании дитяти. Та невыразимая радость, с какою мать берёт в руки новорождённого, не похожа ли на радость Евы, назвавшей своего первенца „приобретением“ (Каином), – так как она „приобрела человека от Иеговы“ (Быт.4:1)? Или не есть ли это та радость, которая выражена в словах Спасителя: „женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришёл час её; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир“ (Ин.16:21). Быть истинною, верною своему призванию, матерью – это служение, а первое условие верного служения есть бескорыстие. „Что́ будет отроча́ сие́“ (Лк.1:66)? спрашивает она, склонившись над колыбелью своего младенца? Ответ на это много зависит от воспитания, а воспитание – от матери.

От начала воспитания зависит многое: в направлении, данном ребёнку в первые годы его жизни, скрывается зародыш будущей его деятельности. Но первые годы дитяти – в руках матери. И действительно, в эти годы, кто́ может для ребёнка заменить мать? – Отец? Но отец в эту раннюю пору жизни ребёнка не может ещё входить так близко в воспитание его, как она, потому что у отца не достанет ни способностей, ни времени, ни терпения, которых так много у матери. По естественным особенностям своей женской природы она ближе всех стоит к дитяти. Никто вернее её не определит нужды ребёнка, силы и слабости его характера, – того, что можно сделать из его темперамента. Никто лучше матери не определит меры строгости и ласки; никто не владеет больше искусством возбуждать любознательность дитяти, привлекать его внимание и проч. Никто больше матери не имеет влияния на это молодое существо. Не требуйте от неё систематических действий, – она действует скорее по вдохновению, чем по расчёту. Может показаться, что она действует наугад; предоставьте ей это дело: чувство матери скорее приведёт к цели, чем все соображения отца. Доброе и нежное сердце матери составляет в деле нравственного воспитания детей такую же зиждительную силу, как для природы свет и тепло лучей солнечных. Не наука, не книга рассеивают в детской душе первые семена истины и добра, а живые люди, и именно матери. Кто даст детям первое понятие о Боге, Отце и Промыслителе человеков, лучшие матери, которая всего ожидает от Господа, на всё призывает благословение Божие, при всех радостях возводит благодарственные взоры к небу, во всех скорбях коленопреклонённая, пред Богом изливает печаль свою? Один образ благоговейно молящейся матери есть для дитяти живое изображение самой молитвы, возбуждающее молитвенные расположения в его сердце прежде всякого наставления. Отвращение от греха и порока и страх ответственности пред Богом, написанные на лице матери, раньше уроков книжных раскрывают детскую совесть; взгляд матери, исполненный сострадания, слёзы участия, исторгаемые из её очей чужою скорбью, проникают жалостью и соболезнованием сердце дитяти, ещё не имеющего понятия о том, что такое горе. Дети возрастающие, первые уроки в жизненной борьбе получают в примере матери, неутомимой в труде, терпеливой в лишениях и семейных невзгодах, и первые опыты великодушия – в её постоянном стремлении труд и скорбь перенести на себе, а детям доставить удобства и удовольствия.

Утверждение, что большинство знаменитых людей воспитывались под руководством матери, особенно справедливо по отношению к людям благочестивым. История библейская, история церковная, история современная – все единогласно подтверждают это. Какая цель этого краткого предисловия к жизни Самуила, если не та, чтобы объяснить, как, благодаря обетам и молитвам своей матери Анны, он стал святым человеком Божиим, мужем молитвы, великим устроителем царства и самой Церкви? Вероятно, с той же целью Свящ. Писание делает подобные замечания, когда говорит о Моисее, Давиде и др. (Исх.9:1–10; Пс.85:16). Не для того ли и ап. Павел пишет своему ученику Тимофею: „желаю видеть тебя, чтобы порадоваться, приводя на память нелицемерную веру твою, которая прежде обитала в бабке твоей Лоиле и матери твоей Евнике; уверен, что она и в тебе“ (2Тим.1:5–6). Обратимся к истории Церкви. Всякий, произнося имя блж. Августина, после долгого блуждания и беспорядочной жизни, обратившегося и плодотворно послужившего потом Церкви, не видит ли в этом обращении, после руки Божией, руку нежной, смиренной терпеливой его матери Моники, дни и ночи молившей Господа обратить к добру её сына, которого оплакивала, как умершего. Св. Василий Великий, св. Григорий Богослов, св. Иоанн Златоуст и многие другие – каждый из них имел свою Монику, только мы забываем об этих св. женах, дети коих, можно сказать, с молоком матерним усвояли себе уроки христианской веры и жизни, – как часто, наслаждаясь плодами, забываем сеятеля. Св. Макрина, сестра Василия Великого, вспоминая о своём детстве, говорила, что мать её Еммелия часто сажала её на свои колени и заставляла слабым и лепечущим языком произносить сладчайшее имя Господа. „Ты рождён у меня по моим молитвам; о том и теперь молю, чтобы ты был совершен“, – говорила нередко своему сыну Нонна, мать Григория Богослова. В трогательных словах благодарной любви он неоднократно вспоминает, что более всех земных наставников имела на него влияние доблестная мать его. Пред такими великими женщинами-христианками не могли не преклониться язычники. „Ах, какие у этих христиан женщины!“ – восторженно отозвался о матери Иоанна Златоуста (Анфусе) знаменитый языческий оратор Ливаний. Но зачем обращаться нам к таким отдалённым временам. Посмотрите внимательно вокруг себя – и вы увидите, что большая часть служителей Христовых первым светом благочестия обязаны своим матерям. „Не могу не вспомнить дражайшую мать мою, – пишет один епископ и известный учёный богослов, – которая с детства приготовила меня к служению Церкви. Когда мне исполнилось восемь лет от роду и надлежало учиться грамоте, тогда она, любя меня, как единственного сыночка, наперёд сама выучилась читать и писать, а потом выучила и меня. И я на коленях её, у персей её, подле очага её, выучил церковную азбуку, Часослов, Псалтирь и письмо в один Великий пост – так скоро, потому что учителем была материнская любовь. Выучив меня, благословенная мать моя, быв озабочена домашними делами, забыла грамоту, но долго, пока я жил в родительском доме, заставляла меня читать по вечерам Страстной недели все четыре Евангелия. Тогда убогая наша хижина принимала вид домашней церкви: на полках её расставлялись все старинные образа, и под этими образами за столом садились слушать евангельские чтения моя мать, мои две родные сестры, Любовь и Серафима, и две родные тётки Ольга и Анна“ (Сочинения прот. П. Смирнова. Вып. I-й; СПб. 1896 г., стр. 270).

Прот. Н. Стеллецкий

(Продолжение следует).

Достойна внимания следующая резолюция Псковского Архиепископа Арсения: „Вопрос о внутренней, приходской миссии – весьма существенный и настоятельный. Ввиду грозящей опасности со стороны неверия, иноверия и инославия, необходимо привести в наличность свои силы и выработать лучшие средства для борьбы и защиты. До сих пор больше обращалось внимания на организацию, средства и силы особых специалистов, на которых возлагались и возлагаются доселе все надежды, но которые, надо сознаться, не совсем оправдали эти надежды. И это объясняется не их малодеятельностью или неспособностью к возложенной на них деятельности. Напротив, очень многие из них – блестящие ораторы, знатоки своего дела и очень энергичные и деятельные борцы за веру. Однако, почти все они люди, так сказать, посторонние к тому народу, среди которого вращаются и который должны ограждать и защищать. Они не могут подойти к самому сердцу народа, не могут сблизиться с ним, чтобы ближе рассмотреть его духовные недуги, чтобы проникнуть в его внутренний мир. Да и народ смотрит на них, как на людей посторонних и чуждых себе, не имеет к ним должного доверия, потому холоден и равнодушен к их беседам и увещаниям. Поэтому, как бы миссионеры-специалисты ни усиливали своей деятельности и как бы часто ни разъезжали, всё-таки плодов будет мало. Совершенно иное положение миссионера, не специалиста, но миссионера по призванию, каковым и должен быть всякий пастырь. Все условия, благоприятные для миссии, у него налицо. Он очень близок к своим прихожанам, знаком не только с внешнею стороною их жизни, но знает и внутреннее содержание её, ибо ему есть возможность присмотреться ко всему, и ему же, как пастырю духовному, открываются самые сокровенные помышления и движения сердца их. Прихожане чувствуют к нему близость, духовное родство и вполне доверяют ему. Вот почва самая благоприятная для миссионера. И если бы сознанием своего миссионерского долга было проникнуто всё духовенство и, облёкшись во всеоружие Божие, стало бы на страже своей паствы, немолчным учительством просвещало в вере и послушании Церкви Христовой, отражало бы всякие лжеучения, тогда и вовсе не было бы нужды в отдельных миссионерах. К утешению должен сказать, что многие пастыри в тиши, незаметно для постороннего глаза, пользуясь указанными выше благоприятными условиями, успешно ведут дело приходской миссии. Но и с грустью должен сказать противное, что многие нерадят об этом своём долге... Монастыри будут привлечены к более деятельному участию в просветительных нуждах епархии путём материальных пожертвований, которые пойдут на покупку листков и брошюр для раздачи народу. То же, в возможно широкой степени, должны делать и церкви“... (Из Тульск. епарх. велом.)

Нашествие на Русь православную инославия, развитие сектантства, неверия и религиозного индифферентизма с настойчивостью указывают на два могущественных средства в борьбе с этими печальными явлениями – на объединение добрых приходских сил в форме братств, попечительств, кружков ревнителей православия и на расширение религиозного просвещения в народе, в частности – на привлечение народа к участию в богослужении и в миссионерском деле. К прискорбию, мало что успели мы сделать в этом отношении, но зато тревожных опасений высказывалось и высказывается немало.

Возрождение приходской жизни в виде приходских советов, братств и попечительств встречает одно застарелое и довольно заезженное опасение, именно, что организованные и объединённые приходские деятели первое, чем займутся – это церковным денежным ящиком, заберут его в свои руки, и тогда не дождаться и от приходского кошелька на общерусские и епархиальные учреждения, особенно на духовно-учебные заведения. Опасение это имело для себя и реальные основания в тех печальных случаях, когда в некоторых приходах, более других взвинченных событиями последних лет, прихожане устраняли от церковного ящика причт и старосту и сами становились его распорядителями. Однако, опасение это, на наш взгляд, не так серьёзно, как кажется, и против возрождения приходской деятельности – заведения братств и попечительств – оно нисколько не говорит. Оттого, что в данном учреждении могут быть злоупотребления, что оно может по местам забираться в несвойственную ему область, не подлежащую его компетенции, вовсе не следует полагать, что учреждение опасно, и что печальные явления будут в нём постоянными и повсеместными. Краткий период безначалия и попрания законов, пережитый Россией в революционное время, прошёл, страсти улеглись, и это тяжёлое время, наверное, не скоро повторится, если только вообще, не дай Бог, повторится; печальные же случаи, о которых мы говорили выше, именно в это беспорядочное время всего чаще имели место. Приходские учреждения, взносы и сборы с церквей имеют для себя основание в церковном законе; законодателем является высшая церковная власть, которая всегда в праве и в силе будет уладить могущие возникнуть разногласия, изгладить трения, каждому указать своё место и своё дело. Такие трения и разногласия, если и возможны, то только на первых порах в период устроения приходской жизни.

Святое и высокое дело оживления приходской жизни нельзя ставить в зависимость от кошелька. От такта и умения священника зависит разъяснить и растолковать значение церковной собственности, цель и назначение тех сборов, какие совершаются на общеепархиальные и общерусские церковные нужды.

Привлечение прихожан к участию в богослужении, к изучению церковного устава, к миссионерскому делу, вообще расширение религиозного просвещения порождает следующие опасения. Непосредственное участие простецов в миссионерском деле, в чтениях, беседах, даже в церковной проповеди (на первых порах хоть бы чтение по книге) будет-де приводить к тому выводу, что церковное учительство не есть специальный дар священства. Для проповеднического дела народ может со временем дать таких самородков и такие таланты, которые заслонят собою самих пастырей, особенно, слабых и посредственных в учительном деле, а это может укреплять в народе чисто сектантский взгляд на церковное учительство, как доступное не только лицам облагодатствованным в таинстве священства, но и всякому мирянину простецу. Нам думается, что опасение это не так опасно, как кажется с первого раза. Хотя и мало-помалу, но всё же народ наш знаком с церковным учительством мирских людей: часто в приходе есть семинарист, сын одного из членов причта, выступающий летом в качестве проповедника; только самые неспособные и ленивые из семинаристов не пользуются на вакациях открытой для них приходской церковной кафедрой. Для будущего пастыря это весьма полезная практика, для деревенских жителей – большое утешение видеть, как выкормленный их хлебом Ваня вырастает до пастырства.

Видит народ иногда и светских миссионеров. Если бы в народе оказались лица, способные к проповедничеству, то таких возможно было бы допускать к нему не иначе, как с согласия приходского священника, по его рекомендации и письменному отзыву, и затем, что самое главное, с благословения епископа. Для таких лиц следовало бы восстановить чин древних хиротесий, так как для выступления на церковной кафедре необходимо облачение в стихарь.

Миссионеры и проповедники из народа не только не опасны для православия, но во многих отношениях оказали бы неоценимые услуги делу православия. Они облегчили бы труд священника, усложняющийся всё больше и больше: они вносили бы оживление в деятельность пастырей неучительных и инертных; наконец, они могли бы действовать там, где не всегда возможно работать священнику: последнего на сектантское собрание всего чаще и совсем не пустят, или же, если пустят, то не позволят что-либо возражать против сектантских заблуждений; мирянину всё это доступнее, да ему и скорее поверят в среде, затронутой сектантским влиянием.

Второе опасение, вызываемое предполагаемыми начётчиками из народа, состоит в том, что такие начётчики заявят претензии на причисление их к клирикам в качестве псаломщиков и диаконов, а, быть может, и священников, – словом, пожелают питаться от алтаря. Что тут особенно опасного? Трудно что-нибудь принципиально возразить против такого искания церковных должностей и степеней: ведь „а́ще кто епи́скопства хо́щет, добра́ де́ла жела́ет“ (1Тим.3:1). Что может быть плохого в желании служить алтарю и от алтаря питаться? Чем более сил будет стремиться на служение делу Церкви, тем лучше: исканиями церковных должностей лицами, не получившими образовательного ценза, власть епископа не умалится и не уничтожится; ей всегда будет принадлежать право из кандидатов на церковные должности выбирать лиц достойнейших. Мысль о привлечении сил из народа на служение Церкви в некоторых епархиях раздаётся довольно громко (Симбирская еп. Известия). Благочестивые чтецы, певцы и псаломщики из народа часто не только не уступают, но даже и превосходят и опытом, и настроением псаломщиков, образовательный ценз которых иногда не превосходит низших классов духовных училищ, занимающих иногда места возле алтаря лишь потому, что больше некуда деваться. Пустующие в некоторых епархиях по месяцам места клириков требуют изыскания людей, которыми их можно было бы заместить, и такими людьми, добрыми, хорошо настроенными – что самое главное – не оскудел ещё русский народ.

Самый энергичный религиозно-просветительный труд – вот чего требует от духовенства переживаемое нами время, и излишни в этом святом деле всякие опасения: что мы насадим и вспоим своим трудовым потом, то Господь Своею любовью и милосердием возрастит на благо Церкви.

Священник В. Пестряков

II.

Епископ Феофан Затворник по поводу церковного проповедничества однажды высказал следующие, достойные серьёзного внимания, слова: „Наше пастырство много молчит, чрез меру молчит. Но нельзя сказать, чтобы это происходило оттого, что нет веры в сердце. Так, – одно недоразумение, дурной обычай. Всё же, однако, это не оправдывает его“¹⁵⁴.

Действительно, в большинстве случаев, наши пастыри молчат по недоразумению. Они не могут отрешиться от того школьного взгляда на проповедь, что она есть хитросплетённое словесное произведение, построенное по всем правилам риторики, с делениями и подразделениями, словом, – такое произведение, в котором есть и строгая соразмерность частей, и правильное построение предложений, и внешние красоты речи, но нет главного и существенного – живой души. „Нет здесь жизненного интереса, – говорит автор статьи: «Пастырь-проповедник» в Известиях по Казанск. Епархии¹⁵⁵, – того, чем живут настоящие люди: болящие, страдающие, чувствующие, желающие; нет, выражаясь по-современному, «злобы дня», насыщающего хлеба“. Разумеется, такая проповедь, которую апостол назвал „биением воздуха и чесанием уха“ (1Кор.9:26; 2Тим.4:3), не может быть ни интересной для самого проповедника, ни полезной для слушателей. Она и не под силу большинству не только сельских, но и городских священников. Не решаясь выступать на церковной кафедре со словом своим собственным – простым, наши пастыри или молчат совершенно, или читают чужие проповеди, тяготясь этим сами и прекрасно понимая, что пользы от этого для слушателей будет мало. Таких священников 99%. Избранное же меньшинство (1%) пастырей-проповедников является на церковной кафедре с собственной проповедью, вымученною, шаблонною, бесцветною и безжизненною. Одну скуку вызывает в слушателях такого рода проповедь, обычно обладающая большою учёностью и блещущая изысканностью языка. Для слушателей она и невразумительна, и неудобоприемлема. От неё веет холодом могилы¹⁵⁶. Есть, конечно, – оговаривается цитируемый нами автор, – истинные проповедники, которые умеют с красотою внешней формы соединять жизненный интерес, но они счастливые исключения. Между тем, продолжает автор, стоит только отрешиться от строгого взгляда на проповедь, – посмотреть на неё иначе, – и тогда исчезнут всякие страхи: дело проповеди станет казаться простым, доступным, лёгким и приятным бременем и для проповедующего, и для слушателей. 99% сократится наполовину, и в наших церквах раздастся „живое слово“, истинная проповедь, которая столь необходима в настоящее время¹⁵⁷.

Дурное впечатление, производимое на богомольцев в храме схоластическими проповедями, отмечает и о. А. Пономарев в Екатеринб. епарх. Ведомостях. Он рисует такую картину. „Обширный N-ский кафедральный собор. Масса публики. Служит епископ с сонмом протоиереев и городских иереев. Богослужение идёт чинно, стройно, благолепно. Архиерейский хор приковывает сосредоточенное всеобщее внимание случайных и обычных посетителей, молящихся в соборе. Впечатление сильное. На душе светло; хорошее чувство овладевает сердцем. Но вот, неожиданно, часть, и притом – значительная часть, публики поспешно и даже несколько демонстративно направляется к выходу. Что это? Не конец ли службы? – Нет, это к поставленному на амвоне аналою вышел, с тетрадкой в руках, какой-то проповедник. Возмутившись духом и не поблагодарив в душе нарушителей церковно-богослужебной тишины, я поспешил, вместе с некоторыми старичками, поближе подойти к читавшему проповедь. Слабый, глухой голос. Отсутствие дикции. Проповедь сама по себе представляет подобие учёного богословского трактата, с текстами и научными терминами. Содержанием проповедь скорее подходила для той кучки высыпавших из алтаря молодых богословов, чем для рядовой паствы. Ни уму, ни сердцу большинства ничего не говорила эта, по назначению написанная и для порядка прочитанная, учёная проповедь“¹⁵⁸.

Возжигать жизнь в душе слушателей, укореняя в ней добрые христианские навыки и исторгая плевелы лжеучений и пороков, может одно живое слово. Что же это за слово?

Это – то слово, которое, составляя плод живой веры самого проповедника, исходит из глубины его души и изливается от „избытка сердца“, подобно тому, как изливается вода из наполненного через край сосуда. Живое слово сильно убеждением, каким бывает проникнуто. „Сила внутреннего убеждения, – говорит автор статьи «Пастырь-Проповедник», – огонь, одушевляющий проповедника, сообщают его слову великое, мощное действие на души людей, ибо огонь загорается от огня, жизнь от жизни; мысль порождает мысль, а чувство вызывает чувство. Чего нет во мне, того не могу дать другим. Чтобы очищать других, нужно самому быть чистым; чтобы светить, нужно в самом себе, внутри, иметь свой собственный свет. Первое и главное, о чём надлежит позаботиться проповеднику, – это упорядочить своё внутреннее состояние, благоукрасить свою внутреннюю храмину; и уже тогда износить слово от сокровищ своего сердца, учить других людей тому, чему сам научился, но – не прежде. Выработав в себе, в своей душе, высокое истинно-христианское настроение, проповедник не затруднится тогда в слове: он будет говорить о том, что ему доподлинно известно, что составляет святое святых его души, что его самого волнует, занимает, интересует, чем он сам живёт: «от избытка сердца глаголют уста» (Мф.12:34). А главное, не нужно забывать слов Спасителя: «что и как возглаго́лете, в той час дано будет вам; не вы возглаго́лете, а Дух Святый; Той будет глаго́ляй в вас» (Мф.10:19–20)“¹⁵⁹.

Мысль о глубоком религиозном настроении, которым должна проникаться душа проповедника, когда он обращается со словом назидания к пастве, развивает и г. З-ский. Он видит в том главнейшее и даже единственное условие успешного и благотворного проповедничества. „Произнося проповедь, – говорит г. З-ский, – проповедник ни на минуту не должен забывать, что его грешными устами говорит Сам Бог, что он произносит не своё, а Божественное Слово, взятое им из Евангелия, или другой какой священной книги“. Г-н. З-ский припоминает слова одного из русских гомилетов о том, что „каждому проповеднику надо запастись богатством Духа Божия. Пастырь-проповедник не актёр. Его слово – огонь и свет, а для этого надо, чтобы у него самого прежде всего сердце горело любовию к Богу, к людям, к Божией правде и к его немощной пастве. Чего нет в себе, того нельзя дать другим. Нашим пастырям нужна, прежде всего, обработка собственной души, а не обработка ораторского языка. Сердцу можно говорить только сердцем. Вот эта-то великая нравственная благодатная сила, которою проникается истинный проповедник и которая также лежит в основе произносимого им поучения, и служит главным условием успешности церковного учительства“¹⁶⁰.

Живое слово в устах проповедника – дар Божий. Как таковой, он испрашивается молитвою. Но, ниспосланный свыше, дар живого слова требует со стороны проповедника большой работы. К возгреванию и развитию его проповедник должен приложить много усердия. Он должен внимательно читать и изучать Свящ. Писание и святоотеческие творения. Ему не чужды должны быть лучшие произведения человеческой мысли и произведения художественного творчества, в которых находит себе выражение благородный гений человека. Это – духовная, так сказать, трапеза для проповедника. Обильно напитавшись ею, проповедник неленостно обязан упражняться в слове, памятуя, что самый успех проповедничества зависит от частого упражнения в слове. Ничто так не развивает способность к слову, как именно это упражнение¹⁶¹.

III.

Но вот вопрос. Живое слово требует непременно изустного произнесения, или изустность не составляет необходимого его условия? Иными словами – может ли слово быть живым, когда оно произносится по тетрадке?

Существует взгляд, по которому живое слово представляется только изустным. Сказанное по тетрадке слово – живым, говорят, быть не может. Слово по тетрадке составляется ex officio и произносится безучастным голосом. Часто можно видеть, говорят, как проповедник, явившись на церковную кафедру с тетрадкою, погружает в неё глаза и не поднимает их на слушателей, пока не кончит проповеди: он боится потерять строку и сбиться.

Конечно, если бы указываемые защитниками исключительно изустного слова дефекты проповедей по тетрадке были неизбежны, т. е. если бы записанная на бумагу проповедь всегда оказывалась безжизненною и бесцветною, а произносящий её и не мог бы иначе к ней относиться, как только безучастно, что подчёркивал бы и самой манерой произнесения проповеди, то к проповедям по тетрадке оставалось бы отнестись с полным осуждением. Но из того, что существуют схоластические проповеди, и – также – что некоторые проповедники плохо произносят проповеди, не следует, что записанные на бумагу проповеди могут быть вообще только безжизненными, и что проповедь теряет силу от произнесения её по тетрадке, а не наизусть. Сколько есть проповедников, которых жадно слушает паства, хотя, при сказывании проповедей, они имеют под руками тетрадку и к ней обращаются. Сколько есть т. н. образцовых печатных проповедей, которые с живым интересом читаются, хотя авторов их мы знаем понаслышке, а иногда даже совершенно не знаем.

Не от того зависит жизненность проповеди, как она произносится – наизусть, или по тетрадке, а от внутренней силы, какою дышит проповедь. Если составленная ex officio проповедь и произнесённая безучастным голосом проповедь является словом мертвенным, то не бывает ли, что и бойко сказанная импровизация не оставляет никакого следа в душе слушателей? Г-н. З-ский правильно отмечает, что и из числа проповедников – „импровизаторов“ не редкость встретить таких, которые всю заботу полагают в достижении внешнего эффекта. В результате оказывается то, что импровизация часто представляет один подбор трескучих фраз, – довольно красивых подчас, но совершенно бессодержательных. „Таким ораторам, – замечает г. З-ский, – место не на церковной кафедре, а на сборищах людей, отличающихся подобным же пустозвонством“¹⁶².

Итак, слабые стороны есть и у т. н. импровизации. Но обращая на них внимание, мы не хотим сказать, что слово церковное должно быть только писанным. Мы говорим, что слово церковное должно быть живым, т. е. согретым в сердце проповедника и способным, по внутренним своим качествам, вызвать движения жизни в душе слушателей¹⁶³. А как произнести такое слово – наизусть или по тетрадке – это будет зависеть больше от внешних, физических данных в организме – в нервах проповедника. Нервная организация у некоторых такова, что они испытывают большое смущение, когда выходят со словом на кафедру. Им, как будто, тогда совершенно отказываются служить и мысль, и память, и самое слово. Зачем же в этом случае приневоливать проповедника непременно говорить без тетрадки, наизусть, раз от этого могут произойти разного рода неприятные случайности¹⁶⁴? Тем более, что и по тетрадке можно сказать слово ничуть не хуже, чем наизусть, – надо только уметь сказать.

Владеть искусством произношения проповедей – чрезвычайно важно для проповедника. Произносит ли проповедник слово по тетрадке, или наизусть, – всё равно он должен владеть искусством произносить проповедь и не может разлучаться с ним даже в моменты особого подъёма проповеднического вдохновения. На искусство хорошего произнесения проповедей обращает внимание о. прот. Н. Кратиров в Донских епарх. Ведомостях¹⁶⁵. На основании наблюдений он констатирует факт, что искусно произносимые проповеди удерживают в церкви тех, кто имеет обыкновение покидать храм при появлении проповедника. „Успех слова, его влияние на слушателей, его увлекательность, приковывающую к нему внимание, трогающую душу и волнующую сердце, – мы поставляем, – говорит прот. Кратиров, – в зависимость, главным образом, от умелого, живого произношения. А потому, мы предложили бы пастырям-проповедникам один совет: если они не хотят, чтобы от их проповедей бегали, то они должны научиться умению хорошо говорить проповеди. Проповедь сильна произношением“¹⁶⁶.

Мысль прот. Н. Кратирова, что проповедь сильна произношением, в тех же Донских епарх. Ведомостях подвергает критике г. Д. Грацианский. Находя почему-то, что „дар“(?) произношения дан далеко не всем, г. Грацианский положению прот. Н. Кратирова, что проповедь сильна произношением, противопоставляет другое положение, что проповедь сильна её переживанием, при силе благодати Св. Духа в проповеднике. „Лучшие проповедники, – говорит г. Грацианский, – каких знает история Церкви, потому были лучшими и великими, что на себе переживали животворный дух и силу проповедуемого. От этого, блестящая по стилю и декламации лекция профессора иногда является «яко кимвал бряцающий и медь звенящая» (1Кор.13:1), а некрасноглаголивая речь отшельника будит сознание масс. Про о. Иоанна Кронштадтского нам довелось слышать такой рассказ. Вышел о. Иоанн говорить проповедь, начал, потом остановился, обвёл глазами слушателей и сказал: «Не то! Не так я начал…» и стал говорить снова. Внимание слушателей возросло до чрезвычайности. Судя по постоянной искренности в Бозе почившего пастыря, нельзя думать, что здесь был, с его стороны, какой-либо риторический приём. Я учился у одного преподавателя семинарии, у которого почти отсутствовала декламация; речей его я и большинство моих товарищей по семинарии, я уверен, до смерти не забудем…“ Итак, заключает г. Грацианский: „слово, пережитое проповедником, будет в большей или меньшей мере действенно при всяком произношении и притом, какое Бог дал“¹⁶⁷.

Против того, что говорит г. Грацианский о переживании проповеди возразить, конечно, ничего нельзя. Всё это – верно, и сам прот. Н. Кратиров, в ответе г. Грацианскому, прекрасно объясняет, что значит переживать проповедь. „Это значит, – говорит он, – прочувствовать её, отнестись к её сюжету с живым участием, выболеть ею, выстрадать. Проповедник переживает свою проповедь, если сюжет её проникает в его сердце, трогает его, возбуждает в нём соответственные движения, если радостный сюжет проповеди наполняет сердце проповедника радостью, а печальный – вызывает в нём печаль, скорбь, слёзы. Проповедник переживает свою проповедь, когда отрадный её сюжет приводит его в восторг, а какая-либо людская пошлость возмущает его душу и возбуждает в ней чувство негодования. Такое отношение проповедника к предмету своей проповеди, конечно, не может не влиять соответственным образом и на его слушателей“¹⁶⁸.

Но прот. Н. Кратиров, совершенно справедливо, по нашему мнению, указывает, что хорошее произношение проповеди имеет громадное влияние на успех её. И если хорошо произнесённая, заурядная даже по содержанию, проповедь производит, прежде всего, то воздействие на богомольцев, что они не уходят из храма при начале проповеди, что же сказать о том впечатлении, которое произведёт дышащая вдохновением проповедь в устах искусного проповедника – декламатора? – Впечатление может получиться потрясающее! Правда, искусство хорошего произношения относится к внешней стороне проповедничества. Но почему бы и не поучиться этому искусству, искусству – скажем – доступному, в большей или меньшей степени, положительно для всех? Ведь и сам г. Грацианский признаёт, что „если при переживании проповедник обладает даром (искусством?) произношения, получается нечто весьма сильное“¹⁶⁹.

Конечно, успеху проповеди в большей степени способствует и обаяние личности проповедника. На эту сторону дела указывает автор статьи „Пастырь-Проповедник“ в Известиях по Казанской епархии. Он говорит: если мы знаем проповедника за человека, глубоко убеждённого в том, что он говорит с кафедры, мы постараемся не проронить ни одного слова из его проповеди. Замечательно, что иная проповедь ничего особенного не имеет в своём содержании, она, по-видимому, самая обыкновенная и, если бы попала в печать, то не обратила бы на себя внимания, но „произнесённая с чувством, с жаром, духоносно, она потрясает вашу душу, поражает вас внутреннею силою, которая дышит в каждом слове проповедника, выражается в каждом движении его и особенно ярко бывает написана на вдохновенном лице и в огненном, до глубины души проникающем взоре“¹⁷⁰.

Таковы условия, обеспечивающие успех проповеднического служения современного пастыря, по изображению цитируемых авторов.

Н. Пальмов

(Окончание следует).

Подчинённые органы инспекторского надзора за учениками семинарии.

По надзору за учениками семинарии труд инспектора первее всего разделяли помощники инспектора, называвшиеся тогда субинспекторами. Субинспекторами не были особые лица, а должность помощника инспектора поручалась кому-либо из наставников, и была, так сказать, прибавочною для них, с чем соединено было прибавочное содержание к скромному основному наставническому окладу. Мне, жившему в семинарском общежитии, мало была видна деятельность помощников инспектора. Да, кажется, они и не обременяли себя излишними трудами: посещали изредка квартиры учеников, исполняли кой-какие поручения ректора или инспектора и сообщали инспектору о неблаговидных поступках учеников, случайно ими замеченных. Собственно говоря, для наставников должность субинспектора, оплачиваемая хотя незначительным вознаграждением, была, по тогдашнему порядку вещей, скорее синекурою, не возлагавшею на них особенной служебной тяготы. Со стороны наставников усердия к исполнению этой прибавочной должности не проявлялось, да, по-видимому, настоятельно и не требовалось.

Главным вспомогательным органом для инспектора по надзору за учениками был институт старших. Старшие избирались из лучших учеников богословского класса, и они были ближайшими и непосредственными блюстителями порядка, как в семинарском корпусе в учебные часы, так в не учебные часы на квартирах.

Для наблюдения за порядком в семинарии во время классных занятий учреждены были из старших особые дежурства. На каждую неделю назначалось два дежурных старших, – один из квартирных, а другой из старших бурсы. Перед началом уроков эти дежурные старшие являлись к ректору и инспектору, и, получив от них какие-либо распоряжения, отправлялись в семинарию (ректор и инспектор жили не в семинарии), и здесь, освобождённые от обязательного присутствия на уроках, они должны были дежурить, – стоять на крыльце или в коридоре, – квартирный старший на одном переднем, а старший семинарского общежития на другом, заднем. Дежуря на коридорах, старшие должны были смотреть за тем, чтобы в учебные часы никто не выходил из класса, чтобы до прихода наставника не было какого-либо безобразного шума в классах. Если приезжал в семинарию ректор или инспектор, дежурный старший непременно должен был встретить его на своём коридоре, и, если нужно было ректору или инспектору позвать какого-либо ученика, например, для разбирательства какого-либо проступка, о котором сделалось известным ректору или инспектору, или для какой-либо другой надобности, вызов такого, обыкновенно, поручался дежурному старшему. А такое разбирательство ученических проказ очень часто случалось в промежутках между уроками. Если случалось в каком-либо классе что-либо выходящее из ряда обычных происшествий, об этом сообщалось дежурному старшему для донесения начальству. Наблюдения за исправным посещением классов наставниками не поручалось дежурным старшим. Но присутствие на коридоре блюстителя порядка в семинарии во время классных занятий не оставалось для них без всякого действия. Они всё-таки стеснялись им, хотя ему поручалось смотреть только за учениками. Из-за него они нередко, сходясь вместе в коридоре, сокращали свои беседы перед уроком и уходили в класс раньше, чем бы хотели, опасаясь, как бы дежурный старший не доложил ректору о непорядках с их стороны. Ректор-де мог спрашивать его обо всём, что могло подпадать его наблюдению, не ограничиваясь кругом ученических дел. Мне раз, когда я был дежурным и стоял на коридоре, случилось услышать такой возглас. Среди оживлённой затянувшейся беседы наставников в урочные часы один из них громко сказал: „Господа! пора нам в класс: а то дежурный запишет, что мы поздно пошли на урок“.

Кроме дежурных старших, наблюдавших за порядком во всей семинарии, в каждом классе отдельно были свои особые старшие, называвшиеся цензорами, на которых возлагалась обязанность блюсти порядок до прихода наставника, в своём классе. Эти цензора вели классические журналы, в которых записывали не бывших в классе на уроках, с указанием причины неприбытия ученика на урок. Законною причиною, по которой ученики не являлись на урок, была болезнь, и она отмечалась на журнале. Но писалось иногда, что такой-то не был по неизвестной причине, а иногда – по невозвращению из отпуска. После каждого урока журнал подавался наставнику, и он скреплял запись цензора своею подписью. Эта подпись наставника на журнале была свидетельством того, что наставник давал урок в назначенное для него время.

Очень затруднительно было цензору исполнять другую обязанность, на него возлагаемую – наблюдать за тишиною в классе, до прихода наставника, и эта обязанность плохо исполнялась, и большею частью даже вовсе оставалась без исполнения. Цензор не снабжён был никакими полномочиями для действия на своих товарищей, и мог действовать на них, в случае производимого ими беспорядка в классе, только просьбами и скромными товарищескими увещаниями. Но на эти просьбы и увещания товарищи часто не обращали никакого внимания. В классе было более шестидесяти человек: они не сидели молча до прихода наставника, который иногда запаздывал. В классе слышен был громкий говор, не редко раздавалось пение, поднимался шум и гам, который разносился и за стены класса, и мешал занятиям в соседнем классе. И цензор за это был в ответе. Для меня лично особенно неприятно было положение цензора, когда эту обязанность исполнял я, будучи в четвёртом низшем отделении. В коридоре, пред дверью этого класса, обыкновенно, ректор и инспектор производили разбор разных ученических дел, а этот разбор производился иногда довольно долго. А в классе шумят; учеников угомонить ничем нельзя, хотя они знают, что за дверью стоит ректор. И вот он отворяет дверь класса (что бывало довольно часто) и кричит: „что за шум?.. Цензор!..“ Нужно заметить впрочем, что я и другие цензора никогда не подвергались наказанию за шум в классе. Ректор не мог не знать, что цензор не имеет никаких средств к тому, чтобы заставить своих товарищей сидеть тихо и смирно, когда в классе нет наставника.

И в домашней жизни, в неучебные часы, ученики не были предоставлены самим себе. Им дана была строгая инструкция, указывающая им, как они должны вести себя, и с нею они должны были сообразовать порядок своей жизни и поведения. А за точным исполнением её было над ними несколько надзирателей. Прежде всего в каждой квартире, где жило несколько учеников, один из учеников высшего класса назначался доверенным старшим, и он был ответственным лицом за допущение какого-либо беспорядка в квартире. Бо́льшими полномочиями облечены были старшие районные, надзору которых поручалось несколько квартир, расположенных в известной местности, близко одна от другой. Эти районные старшие должны были, как можно чаще, посещать квартиры своего района, могли делать замечания живущим в них, и если усматривали какую-либо неисправность, о более или менее важных проступках доносили инспектору. Особенно внушалось им, чтобы они смотрели за неопустительным посещением богослужения в воскресные и праздничные дни. Старшие районные ежемесячно представляли инспектору ведомости, в которых делали характеристику учеников, подчинённых их ведению, и вниманию начальства указывали особенно отличающихся скромностью, благонравием, трудолюбием и религиозностью. На основании этих списков, представляемых старшими, инспектор ежемесячно представлял в Правление семинарии донесение о поведении учеников семинарии и в этом донесении указывал тех, которые, отличаясь добрыми качествами, ведут себя примерно и своим поведением заслуживают одобрения начальства. Списки особенно благонравных учеников, представляемые инспектором в Правление, каждый месяц менялись: в один месяц одних включают в список благонравных, в другой других. Отмечаемые инспектором, как особенно исправные и благонравные, ученики вызывались в Правление, и здесь, в присутствии всех членов Правления, прочитывались списки учеников, рекомендуемых инспектором, и им объявлялась ректором благодарность за доброе поведение, и делалось внушение, чтобы они и впредь вели себя также исправно. Вызываемые в Правление для выслушания одобрения за доброе поведение бывали очень довольны; в особенности рады были, когда удостоивались этой чести не отличавшиеся успехами и стоявшие внизу разрядного списка. Такие спешили сообщать о таком радостном для них событии своим родителям, и, ободрённые вниманием начальства, долгое время благодушествовали. В месячных ведомостях инспектор должен был, по Уставу, указывать и замеченных им в предосудительных поступках. Но, кажется, в ведомостях инспектора Виталия графа эта оставалась пустою, и чрезвычайно редко вписывались в неё имена виновных, заслуживавших выговора или наказания. И я не помню, чтобы когда-либо вызывали в Правление вместе с благонравными и провинившихся, чтобы разом нескольким из них сделать строгое внушение. Этим я не хочу сказать, что не было проступков у учеников семинарии, и не появлялось между ними таких, которые своим предосудительным поведением заслуживали не только выговоры, но и строгие наказания. Такие, конечно, были. Но, несомненно, благонравных было гораздо больше, чем учеников, худо ведущих себя. Если первых нужно считать десятками, даже сотнями, то последних – редкими единицами. Притом, когда попадались таковые, их по одиночке призывали к инспектору или в Правление, и подвергали заслуженному ими наказанию, не ожидая срока, когда инспектор представит месячную ведомость о поведении учеников.

В Истории Владимирской семинарии, при изображении нравственного состояния учеников моего времени, несколько страниц¹⁷² посвящено указанию пороков и грубых проступков учеников, о которых инспекция доводила до сведения Правления. Между ними первое место занимает пьянство, указываются далее случаи воровства, хотя редкие, случаи грубого оскорбления наставников, отмечено, как нарушение семинарской дисциплины, табакокурение, посещение театров, опущение уроков, отлучение из квартир в несвоевременные сроки, даже пение в церквах без разрешения начальства и т. под. Автор Истории семинарии извлекает свои показания из архивных документов. Извлекая из них записи о наиболее крупных проступках, и ставя их рядом, хотя они случались на расстоянии нескольких лет, он даёт повод читателю представлять нравственность семинаристов того времени в очень непривлекательном виде. Но несмотря на эти архивные свидетельства, я должен выступить апологетом нравственности семинаристов моего времени. Правда, живя в бурсе, я мало знаком был с жизнью семинаристов, помещавшихся на наёмных квартирах, и посещал из них одну или две. Но сколько помнится, и сколько доходило до моего сведения, и в квартирах, как и в семинарском общежитии, жизнь текла правильным путём, и везде порядок соблюдался такой, какой предписывался дисциплинарными распоряжениями. А грубые проступки и редкие нарушения дисциплинарного порядка замечались, как редкие исключительные явления. И об них, как о выдающихся из ряда обыкновенных явлений, сохранились записи в архивах семинарского Правления. А что текло правильным порядком, всё, согласное с установившимся ходом вещей, то не отмечалось, и о том не было нужды делать особые записи. Между тем явления такого порядка составляли, можно сказать, всю полноту семинарской жизни, которая только изредка возмущалась какими-либо треволнениями. Не по этим редким треволнениям нужно судить о том, как жили и вели себя семинаристы.

Я в семинарии вёл себя исправно, и в течение пятилетнего пребывания в ней не подвергался никаким взысканиям со стороны инспекции. Но раз был случай, когда я оказался без вины виноватым, и об этом случае стоит рассказать подробно. Вина моя состояла в том, что я участвовал в праздновании именин своего товарища. Дело было в Масленицу. Два мои близкие товарища – Алексей Иванович Радугин и Алексей Иванович Цветков, занимавшие в разрядном списке второе и третье место, оба были именинниками 12 февраля, какое число в тот год (1851) падало на понедельник сыропустной Недели. Оба эти именинника – дети достаточных городских священников, захотели в день своего тезоименитства предложить скромное угощение своим близким приятелям. Радугин созвал своих приятелей, накануне своих именин, 11 февраля. Я ничего не знал об этом замышляемом им, скромном семинарском пиршестве, и вовсе не расположил быть на нём. Но за мной в бурсу пришёл один из товарищей Радугина, живший с ним на одной квартире, и я вместе с ним отправился на именинное семинарское пиршество. Пиршество было самое скромное. Угощение состояло из чая и сластей. Не помню, было ли что из питей. Но всё шло чинно и благопристойно. В десять часов вечера я уже был дома, то есть, в бурсе. Алексей Иванович Цветков пригласил к себе своих близких и всех бывших у Радугина, на другой день – день своих именин. Вечером, в понедельник на Масленице, мы мирно на его квартире распивали чай и беседовали по-дружески. Кое-что было здесь и из питий запрещённого свойства. Но ни до какого излишества в употреблении их никто не доходил. Вдруг (это было в десятом часу вечера) в квартиру Цветкова, нежданно, негаданно, является секретарь Правления семинарии А. И. Розов. Это нежданное явление в ученическую квартиру не помощника инспектора, а секретаря Правления, поразило нас. Я, при появлении его, тотчас же отправился к себе в общежитие, и он едва ли заметил меня. Возвратившись домой, я рассказал об этом своим товарищам, живущим в бурсе, и совершенно не мог объяснить, чем вызвано посещение квартиры Цветкова Розовым. Часу в двенадцатом вечера приходит в наш номер в бурсе, где я жил, смотритель бурсы Иван Гаврилыч Беляев, и, спросив, дома ли, нашёл меня мирно почивающим на своей койке. На другой день утром я иду в квартиру Цветкова, чтобы узнать, в чём дело. А мне навстречу попадается соквартирант Цветкова Туторский, который шёл в бурсу, чтобы рассказать мне, как было дело после моего ухода. Было заседание Правления семинарии вечером, и в Правление кем-то донесено было, что в квартире Цветкова бражничают, и бражничают первенцы-богословы, считающиеся наиболее благонравными. Вследствие этого доноса и послан был экстренно в квартиру Цветкова секретарь Правления, чтобы посмотреть, как мы бражничаем или кутим. Никакого особенного безобразия секретарь не нашёл, но видел на столе нечто из запрещённых питий. Вслед за А. И. Розовым все, живущие на квартире вместе с Цветковым, и его гости отправились к инспектору Виталию разъяснить ему, по какому случаю было пиршество, и заявить ему, что у нас не было никакого безобразного кутежа, и что все, счетшие долгом явиться к инспектору, были совершенно трезвы. Одного только (Георгиевского) инспектор заподозрил, что он как будто выпил лишнее, услышав от него запах хмельного пития. Кто донёс на нас начальству, долгое время мы разыскивали, но никак не могли доискаться доносчика. Вероятно, таким был кто-либо из товарищей, знавших, что Цветков зовёт к себе гостей на именины, но не получивших от него приглашения.

Собственно преступления и какого-либо важного нарушения семинарской дисциплины в этом случае не было. Я и ныне, когда вспоминаю об этом обстоятельстве, никакой особенной вины за собою и за своими товарищами не вижу. Отчего товарищам, дружно живущим между собою, не собраться вместе у доброго именинника, чтобы угоститься чаем и кой-какими сластями и мирно побеседовать между собою? Тем более казалось нам это уместным и невинным, что была Масленица, и на другой день предполагался отпуск семинаристов. Но начальство семинарское посмотрело на это дело иначе. Оно увидело в этом нашем собрании нарушение порядка, предписанного семинаристам. Уликою против нас было только то, что на столе в квартире усмотрены были бутылки, содержания пития, запрещённые для семинаристов. Может быть, ввиду этой одной улики начальство семинарское посмотрело на это дело иначе, и не хотело оставить нас без взыскания. Признавая за нами вину, оно, впрочем, отнеслось к нам, по тогдашнему времени, снисходительно. Не оглашая нашей вины, оно всё-таки наложило на нас наказание. Наказание наложено на нас было такое: на второй неделе поста, когда откроются учебные занятия, на одном из уроков какого-либо наставника, все, пировавшие у Цветкова, должны простоять на коленях, и я, как менее виновный и ранее других ушедший с пиршества, – на ногах за партою. Кроме нас, никому об этом наказании не было объявлено. Дня через три, по открытии занятий в Великом посту, ректор спрашивает дежурного старшего, который, может быть, не знал, что мы заслужили кару начальства, стояли ли такие-то на коленях, и он сказал ректору: нет, не стояли. Тогда ректор заставил нас понести наложенное на нас наказание на его уроке, в его присутствии. И вот мои товарищи, бывшие на именинах у Цветкова, и сам Цветков, во время урока ректора, стали на колена у стены класса под хорами, а я стоял за партою на ногах, когда все другие сидели. Ректор, впрочем, смиловался над нами. К концу урока он разрешил нам сесть на свои места, удовольствовавшись хотя неполным понесением наложенного на нас наказания.

Рассказанный случай сам по себе не важный. Но молва о нём распространилась далеко за пределы семинарского круга, и даже за пределы города Владимира, и под влиянием стоустной молвы он вырос в событие крупного размера. Такое крупное значение придали этому случаю, может быть потому, что в нём фигурировали или замешаны были, как говорили, первенцы семинарские, занимавшие первые места в разрядном списке. Слух об этом событии дошёл и до моего деда, моего опекуна и ближайшего родственника, бывшего тогда настоятелем Вязниковского Благовещенского монастыря. Узнав о нём, протоиерей Вязниковский Воинов, бывший членом Вязниковского духовного Правления, которое помещалось в монастыре, нарочито приходит к деду и сообщает ему о неприятной истории, в которой замешан (говорит он) и внук ваш, то есть, я. Дед мой немало был обеспокоен этим сообщением и думал, что я испортил свою карьеру. Но мне он ничего не писал по этому поводу, хотя не раз собирался пожурить меня (лично я с ним не видался до конца учебного года). 15 июля, когда был роспуск семинаристов, он приезжает во Владимир по своему делу или делу монастыря, и кстати для того, чтобы взять меня с собою на вакацию, в Вязники. Когда я, явившись к нему, объявил ему, что я назначен в Киевскую академию, где уже два года учился мой брат, он очень обрадовался и сказал, что не ожидал этого, и при этом подробно передал, как приходил к нему протоиерей Воинов, и с оттенком не то сожаления, не то злорадства рассказывал ему, как я попался замешанным в неприятной истории, вероятно, полагая, что эта история имела более серьёзный характер. Думаю, что и дед мой приехал во Владимир (где он бывал очень редко) с тем, чтобы разузнать, в чём я провинился пред начальством, которое, по слухам, возымело большой гнев на меня. И если бы меня не послали в Киевскую академию, а оставили в семинарии ещё на год, как предполагали, чтобы отправить через год в Московскую академию, – мне трудно было бы оправдаться пред ним, и он почёл бы, что меня не послали в академию через год богословского курса, как моего старшего брата, именно в наказание за мою провинность.

Проф. Василий Певницкий

(Продолжение следует).

Текущий церковно-пасхальный год (от Пасхи 1909 г. до Пасхи 1910 г.) в отношении литургийных апостольских и евангельских чтений подпадает под уставный термин „Вне-Пасха“. Это выражение, находящееся в „сказании, приемлющем всего лета число евангельское“, помещаемом в начале служебного Евангелия, означает, что между Пасхою предшествующего гражданского года (в данном случае 29 марта 1909 г.) и Пасхой наступающего года (ныне – 18 апреля 1910 г.) приходится более 365 дней, т. е., более года. В таком случае должен, естественно, ощущаться некоторый недостаток в апостольских и евангельских чтениях, так как находящийся при богослужебных Апостоле и Евангелии указатель этих чтений рассчитан всего лишь для 50 недель, а, считая от Пятидесятницы до недели мытаря и фарисея, – для 32 Недель (воскресений) и 33 седмиц. Между тем, в текущем церковном году от одной Пасхи до другой – 55 седмиц, а от Пятидесятницы до мытаревой недели – 37 Недель (воскресений) и 38 седмиц. Церковный устав не оставляет без внимания такие случаи недостачи апостольских и евангельских чтений и даёт правила о т. н. отступке. К сожалению, эти правила, рассеянные по разным местам Типикона и Евангелия, не отличаются особенною ясностью, а потому даже у видных истолкователей церковного устава получают разноречивые объяснения¹⁷³, для лиц же малознакомых с тонкостями Типикона могут оказаться и совсем непонятными. Желая прийти с посильной помощью к тем оо. настоятелям, кои затруднились бы разобраться во всех указаниях церковного устава относительно отступки текущего пасхального года, мы и решаемся дать указатель литургийных апостольских и евангельских чтений на период времени с 28-й Недели по 50-це до Недели о мытаре и фарисее. Этот указатель, располагаемый нами в таком порядке, что сначала идут Евангелия и Апостолы на субботы и Недели (воскресенья), а потом на дни седмичные (понедельник, вторник, среда, четверг и пятница), мы постараемся снабдить посильными разъяснениями.

Особенности в распределении недельных (воскресных) зачал из Апостола и Евангелия начинаются в текущем году с 29 ноября, на каковое число падает Неделя 28-я. В эту Неделю, по смыслу типиконного указания (под 11 декабря), нельзя читать рядового Евангелия 28-й Недели, так как это Евангелие по своему содержанию (Лк. зач. 76, о званных на вечерю) приурочено к одной из предрождественских Недель, именно к Неделе Праотец. Вследствие этого устав предписывает: „на литургии (в Неделю Праотец) Евангелие чти Недели 28-й, от Луки зач. 76 (Лк.14:16–24): Человек некий сотворил вечерю велию, непременно едино. А в 28-ю Неделю чти рядовое, кое прилучится иныя Недели“¹⁷⁴). Последнее замечание Типикона понимается различно. Одни¹⁷⁵ полагают, что в 28-ю Неделю, если она не совпадает с Неделей Праотец, следует читать то Евангелие, какое по порядку придётся на Праотеческую Неделю. Таким образом, произойдёт перестановка лишь двух евангельских чтений: Евангелие 28-й Недели будет читаться в Неделю Праотец, а рядовое Евангелие Недели Праотец следует читать в Неделю 28-ю¹⁷⁶. Другие понимают выражение Типикона: „чти рядовое, кое прилучится иныя Недели“ в том смысле, что в 28-ю Неделю, если она не совпадает с Неделей Праотец, нужно читать Евангелие или предыдущей, 27-й Недели (при поздней Пасхи предшествующего года) или последующей 29-й Недели, как, напр., в данном году. В таком случае в текущем году 29 ноября следует читать Евангелие 29-й Недели, а в 29-ю Неделю (6 декабря) – Евангелие 30-й Недели¹⁷⁷. Но такую практику нельзя всецело одобрить: соблюдение последовательности в воскресных евангельских зачалах в этом случае ведёт к другому практическому неудобству – евангельские зачала пойдут одним воскресеньем вперёд. Нарушение же последовательности евангельских зачал нисколько не противоречит духу устава, ибо он даже предписывает нарушать эту последовательность, когда указывает зачало 28-й Недели относить непременно к Неделе Праотец. Итак, следуя первому пониманию типиконного выражения „кое прилучится иныя Недели“, до́лжно в 28-ю Неделю, 29 ноября сего года читать Евангелие Недели 30-й – Лук. зачало 91 (Лк.18:18–30) (о богатом юноше); апостольское же чтение остаётся на своём месте, т. е. Колос. зачало 250 (Кол.1:12–17).

В следующую 29-ю Неделю, 6 декабря, Евангелие остаётся этой Недели, т. е., Лук. зач. 85 (Лк.17:12–19) (о десяти прокажённых), Апостол же берётся из Недели 30-й – Кол. зач. 258 (Кол.3:12–16), так как апостольское зачало 29-й Недели, подобно евангельскому зачалу Недели 28-й, приурочено к Неделе Праотец (Типик. пред 12 дек.). Хотя об этой замене апостольских зачал одного другим не сказано в Типиконе, но она делается по аналогии с описанною перестановкою в евангельских чтениях.

13 декабря в Неделю Праотец читается Евангелие 28-й Недели – Лук. зач. 76 (Лк.14:16–24), а Апостол – из 29-й Недели – Кол. 257 (Кол.3:4–11). На это есть прямое указание в Типиконе (пред 12 дек.).

19 декабря – суббота пред Рождеством Христовым. Апостол – Гал. зач. 205 (Гал.3:8–12); Евангелие – Лук. зач. 72 (Лк.13:18–30) (святому Евангелия и Апостола на 19 декабря нет). Типикон указывает ещё и рядовые чтения: „таже ряд“, но ввиду большой отступки, рядовое субботнее чтение в этот день следует оставить: в Типиконе о субботах всегда говорится параллельно с Неделями (воскресеньями), а при большой отступке в некоторые Недели, когда бывает два чтения – рядовое и нарочитое, по замечанию Типикона, только тогда следует читать „ряд“, когда нет отступки, в противном случае „ряд“ оставляется (см. Типикон под 26 дек. 5-е „зри“ и под 7 янв. – 1-е „зри“¹⁷⁸). Делается это, очевидно, по тем соображениям, чтобы достало евангельских чтений для суббот и Недель, имеющих быть за Неделею по Просвещении (об этом ниже).

20 декабря, Неделя св. Отец, пред Рождеством Христовым. Апостол и Евангелие – этой Недели, т. е., Евр. зач. 328 (Евр.11:9–16), Мф. зач. 1 и 2 (Мф.1:1–17, 18–25).

26 декабря, суббота по Р. Хр. и Собор Пресвятой Богородицы. Прокимен один – Богородицы (Величит душа); два Апостола: Богородицы – Евр. 306 (Евр.2:11–18) и субботы по Р. Хр. – Тим., зач. 288 (1Тим.6:11–16); два Евангелия: Мф. зач. 4 и Мф. зач. 46¹⁷⁹ (Мф.2:13–23, 12:14–29).

27 декабря, Неделя по Р. Хр. Апостол – Гал. зач. 200 (Гал.1:11–24, 2:1–5); Евангелие – Мф. зач. 4 (Мф.2:13–23). Ряд Недели по вышеуказанной причине оставляем.

1 января – Обрезание Господне и св. Василия Великого. Апостол и Евангелие – празднику и святому.

2 января – суббота пред Просвещением. Оставив по указанной причине рядовые апостольские и евангельские чтения, читаем только субботе пред Просвещением: Апост. – Тим. 284 (1Тим.3:14–16, 4:1–3), Ев. Мф. 5 (Мф.3:1–12).

3 января – Неделя пред Просвещением. Ап. Тимоф. зач. 298 (2Тим.4:5–8), Ев. Мк. зач. 1 (Мк.1:1–8).

9 янв. – суббота по Просвещении. Апостол – Еф. зач. 233 (Еф.6:10–17), Евангелие – Мф. зач. 7 (Мф.4:1–11).

10 января, Неделя по Просвещении. Апостол – Еф. зач. 224 (Еф.4:1–13) (от полу́), Ев. – Мф. зач. 8 (Мф.4:12–17).

С 17 января начинается для суббот и Недель (воскресений) отступка¹⁸⁰. Об отступке в богослужебных книгах есть два указания: одно – в Типиконе, под 7 января (6-е „зри“), другое – в служебном Евангелии, в „сказании, приемлющем всего лета число евангельское“. Первое гласит: „подобает ведати, яко Евангелия и Апостолы от Недели мясопустныя, вспять исчитая, до Недели приидущия, яже есть первая по просвещении Недели. Уведав известно, в кое число месяца пред мясопустною Неделею будет Неделя о мытари и фарисеи, и вспять изчет на мимошедшия Недели возвратився, начни ряд досязающ Недели о мытари и фарисеи. Аще же когда преизбудет Недель сих, оставив, блюди ряд о мытари и фарисеи“. Но это указание относится к седмичным евангельским и апостольским чтениям. Возвращаться на мимошедшие Недели „вспять“ и ещё раз повторять уже раз читанные воскресные апостольские и евангельские зачала нет никакой необходимости. Это открывается из второго извещения об отступке, находящемся в служебном Евангелии: „Аще за еже не снизитися Пасце не достанет и в Луце суббот и Недель: чтется тамо сия Неделя Матфеева, яже есть Ханааныня, прежде Закхеевы“. Почему это „сказание“ предполагает недостаток только в одном воскресном евангельском чтении и указывает возмещать этот недостаток евангельским зачалом 17-й Недели? Очевидно потому, что и при самой большей отступке может недостать евангельского зачала только для одного воскресенья. А это будет тогда, когда в распределении евангельских зачал будет соблюдаться некоторая, так сказать, экономия, когда не будут совмещать двух евангельских чтений в одно воскресенье без особой к тому нужды, как, например, в Недели: по Р. Хр., пред – и по – Богоявлении. Отсюда понятно, почему устав говорит о рядовых чтениях в поименованные Недели под условием, „аще не будет отступки“. Принимая всё сказанное во внимание, для января текущего пасхального года следует установить такой порядок чтений в отношении к субботам¹⁸¹ и Неделям (воскресеньям):

16 января, в субботу – Апостол и Евангелие 31-й субботы, т. е. Кол. зач. 249 (Кол.1:1–11) (от полу́), Лук. зач. 81 (Лк.16:10–15).

17 января, в Неделю 35-ю по 50-це – Апостол и Евангелие 31-й недели, т. е. Тимоф. зач. 280 (1Тим1:15–17) (от полу́); Лук. зач. 93 (Лк.18:35–43). Зачала этих субботы и Недели оставались доселе ещё не читанными.

23 янв., в субботу следует читать Апостол и Евангелие из субботы, предшествующей 17-й Неделе, т. е., Кор. зач. 156 (1Кор.14:20–25) и Мф. зач. 104 (Мф.25:1–13).

26 янв., в Неделю 36-ю по Пятидесятнице – Апостол и Евангелие 17-й Недели (хананеянки), Кор. зач. 182 (2Кор.6:11–18) и Мф. зач. 62 (Мф.15:21–28). Помещаем здесь чтения из 17-й Недели на точном основании выражения „сказания“: „...чтется тамо сия Неделя Матфеева, яже есть Ханааныня, прежде Закхеевы“. Практику ставить 17-ю Неделю последнею пред мытаревой Неделей до́лжно считать поэтому расходящеюся с буквою устава¹⁸².

30 янв., в субботу, Евангелие и Апостол святым (см. Тип. гл. 15).

31 янв., Неделя 37-я по Пятидесятнице, последняя пред Неделею мытаря и фарисея. По смыслу „сказания… всего лета“ в эту Неделю читается Евангелие о Закхее. Следовательно, Апостол – Тим. зач. 285 (1Тим.4:9–16) (от полу́) , Ев. Лук. зач. 94 (Лк.19:1–11).

При отступке для дней седмичных следует руководствоваться вышеприведённым указанием Типикона под 7 января (6-е „зри“) и иметь в виду ещё следующее замечание „сказания“ Богослужебного Евангелия: „аще Вне Пасха будет, никакоже, сиречь имать читатися и сия седмаянадесять седмица, возвращайся вспять и отнюдуже хощеши, чти пять дней“. Таким образом, в продолжительном пасхальном году должны быть две отступки: одна в январе (по Типикону), а другая в сентябре, на 17-й Неделе, или 18-й седмице, (по „сказанию“ Богослужебного Евангелия). Сентябрьская отступка происходит оттого, что при ранней Пасхе Марковы зачала могут окончиться, а чтения зачал от Луки начинать ещё нельзя, так как ещё не было понедельника по Воздвижении – этого terminus’a a quo для зачал Луки¹⁸³. Между окончанием Марковых зачал и началом чтений от Луки может пройти пять дней. Для этих пяти дней и нужно брать Евангелия из прежде читанных, „отнюдуже хощеши“. Эта первая отступка предписывается в тех видах, чтобы достало зачал до Недели по Просвещении – этой начальной грани для второй, январской отступки (см. Типикон 7 янв.). В текущем пасхальном году должна была иметь место и первая отступка на 18-й седмице. Марковы зачала окончились в пятницу 11 сентября. Ев. Луки по смыслу „сказания“ нужно и можно было начинать только с 21 сентября – с понедельника по Воздвижении. В таком случае седмичные начала должны были на одну седмицу отставать, т. е., в течение 19-й седмицы (21–25 сент.) должны были читаться начала седмицы 18-й, в двадцатую седмицу – зачала 19-й седмицы и т. д. Последняя, 33-я седмица пала бы как раз на период времени с 4-го по 7-е января, седмичных Евангелий достало бы до Недели по Просвещении, с каковой Недели и до́лжно было бы начать отступку, согласно Типикону. Для того, чтобы правильно воспользоваться этой второй отступкой, нужно знать, в какое число придётся Неделя о мытаре и фарисее, и сосчитать, сколько будет седмиц от Недели мытаревой до Недели по Просвещении. Затем, „от Недели мясопустныя… вспять исчет, в мимошедшия Недели возвратився“, нужно „начать ряд, досязающ Недели о Мытаре и Фарисеи“. „Аще же когда преизбудет зачал сих оставив, блюди ряд о Мытари и Фарисеи“. И эти указания Типикона понимаются различно. Одни думают, что начинать счёт отступных седмичных начал до́лжно с седмицы, которая следует за Неделею (воскресеньем) Блудного сына, и предшествует мясопустному воскресенью (по счёту от Пятидесятницы эта седмица 35-я). Если от Недели по Просвещения до Недели мытаревой случится пять седмиц (самое большее число), не имеющих евангельских зачал, то следует с 35-й седмицы отсчитать пять седмиц назад: 35, 34, 33, 32, 31 – и читать в седмицу, следующую за Неделей по Просвещении, зачала 31-й седмицы, далее пойдут начала седмицы 32-й и т. д. Зачала 35-й седмицы будут читаться как раз пред Неделей о мытаре и фарисее¹⁸⁴. В текущем году не ощущается нужды во всех пяти отступных седмицах, а только в четырёх с 11-го янв. по 5-е февр., (при отступке на 18-й седмице); поэтому, начав отступку с 11-го янв. чтением начал 31-й седмицы, до́лжно закончить её (отступку) евангельскими чтениями из седмицы 34-й. Седмицу 35-ю надобно уже оставить и „блюсти ряд о мытари и фарисеи“. Значит, в текущем году „преизбудет недель сих“, т. е. отступных. По такому толкованию и при отступке на 18-й седмице порядок евангельских и апостольских зачал в седмицы между Неделями по Просвещении и о мытаре и фарисее будет такой: в седмицу, следующую за Неделей по Просв., по счёту от 50-цы – 34-ю, будут читаться зачала седмицы 31-й [первое евангельское чтение в понедельник – Мрк. зач. 42 (Мк.9:42–50, 10:1), Апостол зач. 329 (Евр.11:17–23, 27–32)], в седмицу 35-ю – зачала седмицы 32-й, в седмицу 36-ю – зачала седм. 33-й, в 37-ю седмицу – зачала седм. 34-й. На этой седмице отступка кончается.

Но при этом вполне возможно и такое явление: оо. настоятели и уставщики могли не воспользоваться отступкой на 18-й седмице и могли начать чтения от Луки непосредственно после Марковых зачал, т. е. вести ряд евангельских чтений от Луки не с понедельника по Воздвижении (21 сент.), а с 18-й седмицы (с 15 сент.). Такой противоуставный порядок имеет ту практическую выгоду, что при соблюдении его не приходится переставлять седмичных начал на одну седмицу назад: каждая седмица будет следовать за своей Неделей (воскресеньем). Но в таком случае седмичные начала кончатся ранее Недели по Просвещении, т. е. ранее Типиконного срока, с которого можно начинать вторую (январскую) отступку; 33-я седмица (с 4–8 января) окажется без подлежащих зачал. Придётся, таким образом, начать отступку, вопреки уставу, ранее Недели по Просвещении на одну седмицу и воспользоваться всеми возможными при самой большей отступке пятью седмицами, а именно: с 4 по 8 янв. читать зачала седмицы 31-й, с 11 по 15 янв. – зачала седмицы 32-й; с 18 по 22 янв. – зач. седм. 33-й, с 25 по 29 янв. – зач. седм. 34-й; с 1 по 5 февр. – зачала седмицы 35-й.

С таким счётом отступных седмиц от Недели мясопустной соглашаются не все уставщики. Неоднократно цитуемый нами г. Лотоцкий понимает выражение Типикона „от Недели мясопустныя вспять исчитая“ иначе. Он не считает удобным начинать счёт седмиц отступки с седмицы 35-й, т. е., следующей за воскресеньем о Блудном сыне, а ведёт счёт с седмицы 31-й, предшествующей мытаревой Неделе¹⁸⁵. Но и сам г. Лотоцкий не выдерживает до конца своего принципа и в некоторых случаях считает возможным заканчивать отступные седмицы седмицею 34-ю, пред Неделею Блудного¹⁸⁶. При таком порядке всё равно придётся читать зачала седмиц 33-ю и 34-ю два раза: в первый раз в период отступки, а вторично – на своём месте. Поэтому мы не находим достаточных данных оказать в этом случае предпочтение мнению г. Лотоцкого.

Естественно ожидать, что и с нашими толкованиями будут согласны далеко не все уставщики, хотя бы относительно отступки для седмичных дней. Не рассчитывая на полную непогрешимость своих суждений, мы утешаем себя надеждою, что наша заметка подаст повод для некоторых оо. настоятелей и уставщиков самим заняться рассмотрением всех указаний устава об отступке, а не полагаться на легкомысленные указания наших светских календарей, в которых в отделах о евангельских и апостольских чтениях часто встречаются изумительные небрежности¹⁸⁷.

* * *

В. Пр-ий

При сем №-ре рассылается объявление Редакции „Русский Паломник“ о подписке на 1910 г.

В № 42 „Руководства для сельских пастырей“ с. г. помещена небольшая, но глубоко-назидательная и в высшей степени поучительная „заметка“ („К сожалению“) свящ. А. Матвеева о том, что наши пастыри подчас сами, именно своим худым примером и нравственно-предосудительными поступками колеблют и разрушают великий авторитет пастырства. Особенно возмущается о. Матвеев дурным обычаем современных батюшек, при встречах со своими пасомыми, подавать им руку вместо осенения их благословением во имя Св. Троицы, как подобает истинному пастырю стада Христа. Далее о. Матвеев указывает на тот печальный факт, что современные иереи крайне блазнительно ведут себя при поездках по железным дорогам. Обычная картина, по словам о. Матвеева, что батюшка, входя в зал станции, – зал, наполненный пассажирами, не только не осеняет себя крестным знамением пред находящейся там св. иконой, но даже не снимает и шапки или шляпы. „Только иногда, надвинув последнюю «набекрень», преспокойно вынимает из кармана (куда часто кладёт и св. просфору и пр.) папиросу и закуривает“. Заканчивается „заметка“ о. Матвеева добрым, святоотеческим пожеланием нашим пастырям, чтобы они всегда сознавали важность и святость своего великого сана и, согласно ему, осмотрительно устрояли „каждый шаг своей жизни“.

Мы лично вполне разделяем глубокую скорбь свящ. Матвеева об индифферентном отношении многих современных пастырей к делам веры и о блазнительном для паствы их поведении. Невыразимо грустно и тяжело становится за современное пастырство, когда послушаешь слова и речи иного представителя его – с одной стороны, и посмотришь на жизнь его – с другой; невольно бросается в глаза то несогласие, какое заметно здесь между ними. Потому-то речи современных пастырей многими мирянами ныне совсем и не слушаются. Ведь каждый знает, как нередко, особенно в городских церквах, при одном поставлении аналогия на амвоне, многие богомольцы спешат удалиться из храма… Каждый знает и то, сколько ропота, брани, недовольства и укоризны за последнее время вылито было по адресу нашего духовенства. Братские вразумления и наставления современного пастырства стали наконец слышаться со стороны самих же пастырей.

В чём же главная сила всех современных недобрых толков и суждений о пастырстве? Отчего падает престиж и обаяние духовного чина, пред коим так благоговели и преклонялись наши отцы и прадеды? Чем объяснить то разобщение и отделение паствы от пастыря, которое за последнее время стало возрастать всё более и более?

Но нашему мнению, одна из главных причин всех вышеназванных зол и недугов пастырской жизни – в самом же пастырстве, именно – в поступках нередких представителей его, отрицательно действующих (поступках) на нестроение паствы. Надо сознаться, что современное „освободительное“ движение положило печать свою и на духовенство наше. Никто не будет отрицать того прискорбного факта, что немало современных пастырей не за собою ведёт мир, а сами бегут за миром, сами стремятся подражать ему – и не только в добром, но и худом. Вот почему жизнь таких пастырей Церкви ничем не отличается от жизни его пасомых; вот почему часто последние, видя в своём батюшке по всему подобного себе человека, облечённого лишь только в рясу, естественно, перестают видеть в нём действительного учителя евангельской истины, провозвестника Божественной правды, доброго отца и руководителя в духовно-нравственной жизни, а некоторые, особенно интеллигенты, так прямо считают его каким-то почтенным архаизмом, с которым приходится ведаться в Рождество и Пасху, припасши для этого закуску и несколько вовсе не интересных никому вопросов о богослужении или праздниках.

Может ли, в самом деле, благочестивый прихожанин искренно чтить, ценить и уважать своего пастыря, признавать в нём нравственный авторитет и считать его за судию своих деяний, когда видит, что в жизни пастыря нарушается евангельская нравственность; когда замечает, что он, пастырь, не служитель небесной правды и Божественной истины, не „небесный человек“, а служитель духа времени. Я, например, никак не могу спокойно, без осуждения и неприязни смотреть на современных „прогрессистов“ – иереев, которые, к великому соблазну всех верующих, стригут свои волосы (иногда прямо под скобку) и бороды, свободно и на всяком месте раскуривают, приветствуют рукопожатием своих пасомых, стыдятся даже называть себя пастырем и „отцем“ пасомых и предпочитают именоваться: „Иван Максимыч“, „Павел Тимофеич“. (И это творят даже почтенные, украшенные сединами протоиереи). Нам лично приходилось наблюдать возмутительную картину, как один о. благочинный отказывался благословлять подчинённых ему диакона и псаломщика и „любезно“, „товарищески“ простирал к ним для пожатий свою десницу. В другой раз сей же маститый старец – протоиерей и „благочинный“, при многочисленном стечении интеллигентной публики, творил великое „бесчиние“ свободно, имея на себе наперсный крест, раскуривал сигару.

При таком отношении „современных“ пастырей к своему высокому и святому званию, при их желании ни в чём не отстать от мира, но во всём рабски следовать и подражать ему, – вопреки словам Христа к апостолам, а в лице их и ко всем пастырям: „вы – не от мира, но Я избрал вас от мира“ (Ин.15:19; 17:14, 16), – трудно говорить об обновлении наших приходов, об улучшении в них церковной жизни, об идеальных, отеческих отношениях между пастырем и паствой. Достоинство истинного пастыря Церкви в том и состоит, чтобы говорить подобно ап. Павлу: „аще человеком угождал бых. Христов раб не бых убо был“ (Гал.1:10). И замечательно, не только Свящ. Писание, творения свв. отцов и учителей Церкви, но даже светские писатели, когда желают представить тип пастыря, представляют его не иначе, как борцом с миром. Возьмёте ли сочинение Лескова: „Владычный Суд“, „Соборяне“, „На краю света“, или тип идеального сельского священника у Мещерского, или появление духовников у умирающих грешников и грешниц в романах Вс. Крестовского и Всев. Соловьёва, – везде пастырь является или в борьбе с миром, или как живая противоположность миру. Напротив, самым тяжким обвинением духовенства служит в устах светских писателей уподобление их мирским деятелям, и порядков церковной жизни – порядкам чиновничьим. Здесь опять сойдутся писатели самых разнообразных школ: „возьмёте ли вы «Девятый вал» Данилевского, или романы Тургенева и поэмы Некрасова, или статьи Самарина, Аксакова, Влад. Соловьёва, Елагина – везде уподобление жизни и поступков священника действию мира светского является самою тяжёлою виною духовенства“ (архиеп. Антоний: ,О православном пастырстве“). Облеките пастыря Церкви в светское платье, остригите ему волосы, посадите на велосипед или автомобиль, пустите в театре, цирке, позвольте танцевать, разрешите второй, а, может быть, и третий брак, – словом, сравняйте его с мирянином, и вы ясно увидите, какое уважение к такому пастырю будет чувствовать мирянин.

Нет, уж если пастыри, по слову Христа, „соль земли“, „свет мира“ (Мф.5:13, 14), так пусть они и будут действительно „светом“. Пусть пастыри светят миру своими добродетелями, воздержанием, молитвою, смирением, чистым и святым житием. Пусть современные „прогрессисты“-иереи вспомнят ту великую и несомненно забытую ими истину, что христианство – не доктрина, а прежде всего и главным образом жизнь, – жизнь совершеннейшая, истиннейшая, какую дал миру Христос, что путь христианства проходится преимущественно „деянием“, а не искусством говорить (преп. Исидор Пелусиот), что действительное и правильное понимание христианства возможно не чрез диалектику, не путём разбора и исследования отвлечённого теоретического учения христианства, а именно нравственно-духовным опытом, наблюдением и самым переживанием реальной жизни по Христу. Проповедь о Царстве Божием, строителями коего на земле должны быть пастыри, состоит, по апостолу, не в презрительных словесах мирского витийства, но в „явлении духа и силы“ (1Кор.2:4). Отсюда, плодоносною будет лишь та проповедь, учитель которой чрез исполнение заповедей пребывает во Христе (Ин.15:4), в Его любви. Действенно будет служение (пастве) лишь того пастыря Церкви, который имеет христиански-чистое настроение души, проводит добрую, нравственно-безукоризненную жизнь. „Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы?“ – спрашивал Спаситель, и заключает: „не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые“ (Мф.7:16, 18). Поэтому-то Господь называет тщетными миссионерские труды злочестивых книжников (Мф.23:15). Тот, кто только говорит, а сам не поступает, как нужно, подобен… по словам святителя Димитрия Ростовского, грому во время суши, без дождя. Какая польза от такого грома, если на жаждущую землю не прольётся дождь; точно так же какая польза пасомым от пастыря, поучаемым от учителя, если он своими собственными поступками и делами не только не наставляет, а, наоборот, развращает? „Что художник, который живописует на стенах воду и не может тою водою утолить своей жажды, и что человек, который видит прекрасные сны, то же и слово, неоправданное деятельностью“. Недаром и ап. Павел, научая пастыря Ефесской церкви руководить другими, прежде всего заповедует самому ему лично „вникать в себя и учение, заниматься сим постоянно“ (1Тим.4:16), самому быть „образцом“, примером для верных не только в слове, но и в житии (1Тим.4:12). „Слово бо без образа добродетельнаго жития, – прекрасно в данном случае поясняет мысль апостола святитель Ростовский, – несть действенно. Бу́ди кто носяй на языце аки мед сладкоглаголание, аще в делех зрится желчь соблазнов, не усладит сердца слышателева… иных просвитити хотяй сам да будет не тьма, но свет“.

И действительно, только слово доброго пастыря Церкви бывает живо и действенно. Слово такого пастыря, сказанное из глубины его сердца, как плод его личного наблюдения и опыта и воочию всех подтверждаемое примером его собственной благочестивой жизни, в момент передачи его другим приобретает силу убедительности и доказательства, оно проникает прямо в душу слушателей, властно действует и покоряет её. От такого учителя нравственности веет какая-то особая, благодатная теплота, которая всё согревает, возбуждает нравственную энергию и рождает готовность на всякого рода духовные дела и подвиги. Такие пастыри „невольно влекут к себе“; они, по прекрасному выражению преосв. Феофана (Затворника), „заменяют апостольские мрежи. И как около сильного магнита собирается множество опилок, или как сильный характер привлекает слабых, так и обитающая в них сила духа влечёт к себе всех“.

Итак, вот где сила и залог к успешному прохождению пастырского служения, к тесному духовному соединению паствы со своим пастырем, к созиданию из множества верующих единой нераздельной семьи, – это в личном подвиге пастыря Церкви, в истинно-христианском его поведении, в доброй, святой его жизни. Поменьше слов, побольше дела! Пусть жизнь пастыря Церкви будет для его пасомых живым свидетельством святости Христовой веры, образцом чистейшей нравственности, побуждением к духовному самоусовершенствованию, чтобы можно было кому угодно (и верующему и неверующему) указать на неё и сказать словами св. Златоуста: „прииди и учись“ – истинному воплощению и осуществлению христианства. Значение примера в деле духовного воспитания и руководства других громадное, – он сильнее и действеннее всяких речей и наставлений. Verba docent, exempla trahunt. И это понятно: пример есть конкретная наглядность, а наставление – всегда бо́льшая или меньшая абстракция. Вот почему полезно и необходимо каждому пастырю Церкви начертать на скрижалях своего сердца следующие великие слова св. Димитрия Ростовского: „аще учитель еси (а таковым и является пастырь), буди яко ангел Божий житием непорочен; глаголяй словеса Божия, не делай демонския дела“.

И. T.

IV.

Говорить – легко, находит о. А. Пономарев в Екатеринбургских епархиальных Ведомостях¹⁸⁹; говорить – удовольствие и – совсем не тягота, находит и автор статьи: „Простейшие опыты живого проповедничества“, в Донских епарх. Ведомостях¹⁹⁰. Оба автора – сторонники изустного церковного слова, которое они называют то живым, то импровизированным.

Мы, прежде всего, поставили бы возражение против отождествления слова изустного со словом живым и импровизированным. Выше мы имели случай заметить и теперь повторим, что говорить гладко и без тетрадки не значит, с тем вместе и непременно, предлагать слушателям слово, согретое в душе проповедника и вызывающее духовную теплоту в сердце слушателей, – слово, „дающее, возбуждающее и направляющее жизнь“, по выражению архиеп. Амвросия Харьковского. Безукоризненное с внешней стороны слово может быть мертво по своему внутреннему содержанию, являясь тем „кимвалом бряцающим и медью звенящею“ (1Кор.13:1), с которыми сравнивал св. апостол Павел слово, лишённое внутренней, духовной силы.

Точно также, говорить наизусть не значит ещё импровизировать. Под импровизацией разумеется слово без всякого приготовления, даже без предварительного выбора для него предмета. Как таковое, импровизированное слово составляет редкий вид церковной проповеди и применяется в исключительных случаях, когда какие-либо неожиданные и непредвиденные обстоятельства заставляют проповедника немедленно отозваться на них словом. Ко всякой проповеди, будь это проповедь даже и изустная, проповедник должен тщательно приготовляться. Правда, существует взгляд, что проповедник может всегда выходить на церковную кафедру без приготовления в надежде, что тотчас проповедника озарит вдохновение, которое укажет ему предмет проповеди и поможет раскрыть его с надлежащей силой и красотой слова. Но этот взгляд, полагающий суть проповеди в одном вдохновении, осуждён наукою церковного проповедничества, которая, устами наиболее авторитетных своих представителей, требует тщательного приготовления проповеди, предостерегая сторонников „вдохновения“ от опасности подвергнуться строгому осуждению свыше за небрежное исполнение дела Божия. Проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением (Иер.48:10; Рим.12:11), говорит св. апостол Павел¹⁹¹.

Говорить – легко, находят цитируемые нами авторы. – Разумеется, при некотором даре слова и том упрощённом взгляде на проповедь, которому хотят теперь следовать многие проповедники, – нетрудно продержаться на церковной кафедре несколько минут. Но большая ли польза будет от этого слушателям? Ведь проповедник выходит на кафедру не для того, чтобы только говорить, но для того, чтобы говорить назидательно и во спасение братиям. Но говорить так – легко ли?

Нет и нет! отвечают представители науки церковного проповедничества. „Дело проповедника мы считаем делом высоким и святым, требующим от служителя церковного слова всевозможного с его стороны внимания. А это внимание влечёт за собою усердие и труд. Чтобы совершать достойным образом святое дело, порученное проповеднику, от него ожидается и требуется возможное с его стороны напряжение душевных сил, ему дарованных… Нужен труд, как для совершения проповеднического служения вообще, так и для всех частных, отдельных проявлений его“. Вот голос маститого русского гомилета В. Ф. Певницкого, который и сам воспитался на лучших образцах церковного слова и подарил церковную кафедру собственными превосходными проповедями¹⁹².

Высокий взгляд на церковное слово обязывает проповедника, помимо заботы об общей подготовке к проповедническому служению, тщательно приготовляться к каждой проповеди. И цитируемые нами авторы признают необходимость тоже некоторой подготовки к тому слову, которое они называют живым и импровизированным. Автор статьи: „Простейшие опыты живого проповедничества“, высказывает: „Обязательно нужно продумать Евангелие накануне. Прочитайте русский перевод, и у вас явится вереница мыслей, которые нужно систематизировать, т. е. наметить порядок главных мыслей, или пунктов поучения и закрепить в памяти“¹⁹³. Автор статьи: „Пастырь-проповедник“, также указывает на необходимость предварительной подготовки к проповеди и считает лучшим временем для того – время после чтения вечерних или утренних правил пред литургией. „Тогда, – говорит он, – в душе проповедника бывает молитвенное настроение – лучший залог хорошей, одушевленной проповеди“¹⁹⁴. До minimum’а сводит подготовку к проповеди о. А. Пономарев, отводя ей, по-видимому, лишь время чтения Апостола и Евангелия. „Бывало накануне, в субботу, начнёшь соображать, что завтра на литургии сказать: то, другое, третье – масса тем, неотложных, важных вопросов, требующих пастырского разъяснения и освещения. Всё бы сказал, да как всё сольёшь воедино, чтобы было кратко, ясно, точно и понятно прихожанам?! Думаешь, думаешь – ничего! Отрывки текстов, – фраз из где-то и когда-то читанных проповедей. Придёшь в храм. Начнётся служба. Время чтения Апостола, Евангелия. Вот и тема нашлась: выяснить прочитанное“¹⁹⁵.

Не слишком ли, однако, ограниченное время для подготовки к проповеди назначают цитируемые авторы? За несколько часов, и даже – минут (о. А. Пономарев) трудно выбрать тему и разработать её. Самое большее, чего можно достигнуть при столь кратковременной подготовке к проповеди, это – рассказать своими словами Евангелие и бросить слушателям два-три нравственных урока, которые едва ли не сведутся к шаблонным фразам, надоедающим слушателям от частного и однообразного их повторения. Чем, как не шаблоном, отзывается схема импровизаций, с которою знакомит нас автор статьи: „Простейшие опыты живого проповедничества“, и подражать которой рекомендует начинающим импровизаторам? „Прочитав Евангелие, которое тотчас целуют подошедшие, – рассказывает наш автор¹⁹⁶, – я закрываю его, кладу на поданный с клироса аналой и начинаю: «В сегодняшнем Евангелии, братие, повествуется...» Следует пересказ Евангелия и далее, самым естественным и лёгким порядком, следует поучение на тему Евангелия простыми, понятными народу словами. Затем, делаю приложение к их жизни и обычаям: вы так-то и так поступаете, а нужно иначе, по-евангельски, по-Божьему, и – в заключение о силе веры, обращении ко Христу, о молитве“¹⁹⁷. Наш автор свидетельствует, что такого рода проповеди имеют большой успех. Слушатели искренно благодарят за них проповедника.

Но, нам кажется, успех шаблонной проповеди и благодарность за неё со стороны слушателей находят простое объяснение в том, что у нашего народа есть сильная жажда к проповедническому слову. Он охотно внимает и слабым его опытам, потому что для утоления духовного голода и такие проповеди дают некоторую пищу. Не оставляет народ без внимания и книжные проповеди, которые иногда предлагаются ему. Народ выслушивает их и умиляется¹⁹⁸.

Однако, надо иметь в виду, что развитие народа идёт теперь быстро, и недалеко уже то время, когда он перестанет удовлетворяться шаблонными и малосодержательными, хотя бы и изустными, проповедями. Он захочет слушать истинно назидательное проповедническое слово. Ввиду этого, как и вообще ввиду важности самого проповеднического служения, на подготовку к нему и на исполнение его необходимо обратить самое серьёзное внимание, несравненно более серьёзное, чем то, какое рекомендуется новыми учителями проповедничества. Надо иметь большую самоуверенность, чтобы отвергать, как они это делают, все руководства и пособия по части составления проповедей, указывая на один источник их – Библию или даже – только Евангелие и при этом усвояя одному собственному разуму руководство при пользовании Боговдохновенным источником. „Ничего мне не надо, – говорит о. А. Пономарев: – была бы Библия. Её я читаю довольно часто, черпая из этой сокровищности вечной мудрости материал для моих импровизаций“¹⁹⁹. „Желая выполнить долг учительства, – говорит автор статьи: «Простейшие опыты живого проповедничества», – я сначала перебрал множество сборников, но ни один меня не удовлетворил; всё это было не моё, не одушевляло меня, не отвечало моменту, состоянию слушателей. Я бросил книги и приобрёл маленькое русское Евангелие, думая воспользоваться им прямо, как самым лучшим сборником поучений“²⁰⁰. – Но неужели святоотеческие творения, полные глубоких и возвышенных мыслей, веющие с каждой страницы благодатным духом помазания, заставлявшие великих богословов преклоняться пред ними и дававшие богатый материал для слова лучшим проповедникам, оказываются теперь уже ненужными при разработке проповеднических тем? Неужели нашим нынешним проповедникам нечему поучиться у славных служителей церковного слова, хотя бы – русских, и нечего взять из проповеднической литературы в качестве того же материала при изготовлении собственного слова? Неужели они махнули рукою на всю область предметов, которыми питались обессмертившие своё имя проповедники?

Как видно, серьёзная подготовка к проповеди перестала быть обязательною для современных импровизаторов. Они без затруднения говорят (им легко стало говорить) и часто говорят, но возросла ли от этого проповедь в силе и действенности – большой вопрос.

Между тем, с какою тщательностью приготовляли проповеди выдающиеся проповедники. Какие заботы прилагали они об общем проповедническом образовании своём. И какого труда стоили им те проповеди, которые именно давали, возбуждали и направляли жизнь души. Печать не вдохновения и помазания только лежит на проповедях таких великих витий, каковы, напр., м. Филарет Московский, архиеп. Иннокентий Херсонский, архиеп. Димитрий Херсонский, архиеп. Никонор Херсонский, архиеп. Амвросий Харьковский, но и печать упорного труда. А вот, напр., признание протоиерея Р. Путятина, который за простоту и общедоступность своих проповедей получил название проповедника народного. „И самое краткое поучение, – признавался он, – немалого труда мне стоит: вчера часа три, четыре я всё рождал, и десять строк, не более, успел написать. Да, я всю ночь мучился, не спал, по милости приготовления поучения и доходил вчера до совершенного изнеможения. Дорого бы я дал, если бы кто меня избавил от моего труда!.. Тяжёлое дело сочинительство. Сколько одних тревог, сомнений, недоумений, опасений… – Вот искушение! Первый час за полночь, а я не сплю, и никак уснуть не могу. Думал о поучении к завтрему: ничего не мог придумать. Отчего эти поучения не даются нам так, без труда? Мало того, что труд для них необходим: нет, надобно… уж я не знаю, как сказать, что́ надобно. Надобно измучиться, из сил выбиться, после больших усилий, после долгого напряжения, и всё-таки этого мало. Не напрасно говорят, что для великого писателя вдохновение необходимо, т. е. необходимо, чтобы свыше что-нибудь пришло к тебе, чтобы что-нибудь натолкнуло тебя на мысль. Что меня заставляет заниматься, или, вернее сказать, мучиться над поучениями? А я в собственном смысле мучусь или мучился над некоторыми из них“²⁰¹.

Если всякая проповедь требует приготовления, то различие между проповедником, сказывающим своё слово наизусть, и проповедником, произносящим слово по тетради, будет сводиться к несущественному. Оба они заранее приготовляют содержание слова, но первый передаёт его свободною речью, а второй – с помощью тетрадки. И оба они могут произвести на слушателей одинаково сильное впечатление. Конечно, решающийся говорить без тетрадки должен предвидеть всякие случайности: он может потерять нить мыслей, может быть увлечён развитием новой мысли, неожиданно явившейся у него в сознании, может испытать наплыв новых чувств, которые разрушают план первоначального построения проповеди и повлиять на изменение самого её содержания. Проповедник должен обладать умением выходить из подобного рода затруднительных положений. Он и выйдет, если у него есть быстрая мысль, живое воображение, отличная память, дар слова и, при этом, спокойствие и полное самообладание, словом – та совокупность многих дарований, которая не часто встречается в жизни.

Проповедующий по тетрадке застрахован от указанных случайностей. И нечего, говорит В. Ф. Певницкий, стесняться выходить на церковную кафедру с рукописью в руках, когда не обладаешь счастливою памятью и не уверен в том, что с полным успехом выполнишь своё дело без пособия тетрадки. Суть дела вовсе не в манере составления и приготовления проповедей. „Суть дела в том, – объясняет опытный гомилет: – чтобы проповедник искренно был предан делу веры и делу спасения своих братий, чтобы в его груди теплился и, когда нужно, воспламенялся огонь благочестивого одушевления. Если в нём есть много одушевления, из его уст будет раздаваться впечатлительное слово, как бы он ни приготовлял его. Этим огнём будет согреваться его душа, когда он в своём кабинете, при уединённом размышлении, будет обдумывать, что сказать своим слушателям, которым он должен нести спасительное слово благовестия. И этот огонь не угаснет, если он будет предавать письму то, чем возбуждена и занята душа его. Напротив, чрез эту запись отвердеют волнующиеся летучие мысли и, получив наглядную форму, они, как дрова, положенные под сосуд с водою, будут поддерживать и всё более возбуждать пламя, движущее и согревающее душу проповедника. И когда настанет час вынести пред лице братии слово спасения, выношенное проповедником в минуту кабинетного размышления и, пожалуй, поверенное письмени – одушевление, хранящееся в душе его, преданной делу Божию, делу веры и спасения, проявится с новою силою, разгорится ярким пламенем при виде множества людей, ждущих от него святого назидания“²⁰².

Заканчивая впечатления свои по поводу статей, посвящённых проповедническому слову, невольно задаёмся вопросом: почему до сих пор в наших духовных семинариях нет серьёзной, научной постановки предмета церковного проповедничества? Ведь ещё из семинарии наши пастыри-проповедники должны были бы выносить и понятие о проповеди и знание тех правил, от умелого применения которых может зависеть успех проповеди!

Н. Пальмов

Но вот рядом с женщиной – матерью стоит другая, которой не выпало на долю супружество и материнство. Может ли выполнить она указанное ей Богом назначение? Какое приложение будет иметь её любовь? Как она может быть для мужчины „помощницей по нему“? Велико служение женщины-христианки на пользу человечества и в состоянии девства, иногда даже несравненно выше служения женщины замужней; только бы было у неё искреннее желание служить! Ап. Павел ясно указывает на её служение. „Есть разность, – говорит он, – между замужнею и девицею: незамужняя заботится о Господнем, как угодить Господу, чтобы быть святою и телом и духом; а замужняя заботится о мирском, как угодить мужу… Посему выдающий замуж свою девицу поступает хорошо; а не выдающий поступает лучше“ (1Кор.7:33–34, 38). Из этих слов апостола ясно видно, что и незамужняя женщина может выполнить своё назначение, и даже лучше замужней. Свобода от супружеских обязанностей расширяет круг её благотворительной деятельности. Женщина есть по преимуществу человек сердца: „да будет украшением вашим, – пишет ап. Пётр христианским женщинам, – сокровенный сердца человек“ (1Пет.3:3–4). Женщине присуще обилие любви, дарованное её сердцу по особенному её назначению. В естественном её состоянии, т. е., когда женщина выходит замуж, сила её любви направляется на семейство – на мужа и детей. При одиночестве она обнаруживается гораздо шире, высказывается в любви к Богу и ближним и заставляет женщину жертвовать собой для блага человечества, подобно тому, как супруга и мать делает это для блага собственной семьи. Так явились святые и человеколюбивые девы, – или, лучше, сёстры милосердия, у которых и надобно искать совершеннейших образцов христианской благотворительности. Труженицы земные, стремящиеся к жизни небесной, – они, кажется, только и заняты тем, как бы удовлетворить требованиям своего сердца, дышащего любовью к ближним, – своим бескорыстным самоотвержением на пользу страждущим, больным, сиротам, детям, нередко оставляемым людьми и часто ими забытым. Какой великий подвиг совершают они, служа Христу в лице этих несчастных (меньших) братий Его! Среди своих страданий эти брошенные людьми крестоносцы в их словах любви и участия, в их заботах и возможной помощи разве не видят Христа, разве не чувствуют Его духа, Его любви, Его небесной помощи? А сколько утешения эти труженицы Христовы могут пролить в души страдальцев в тяжкие минуты перехода их в иной мир, в минуты смерти! Словами любви, словами молитвы, искреннею слезою сердечного участия они не только смягчают страшные душевные боли, но умиротворяют трепещущую душу страдальца, готовящегося предстать на суд Божий. Какое благо на земле может сравниться с этим великим благом? И для такого славного, по истине великого пред Богом служения, нужно только одно – познание Христа и живая любовь в Нём к людям.

К сожалению, таких тружениц у нас очень и очень немного. Жатва обширна и не находит жателей, а жатели блуждают в одиночестве, не находя дела. Люди стонут, не находя подле себя человека сочувствующего, а люди, полные сочувствия, страдают, пожираемые силою любви, которая не находит исхода. Но вот пример незамужней женщины, хотя и не русской, однако же на Руси, совершившей свой подвиг человеколюбия. Разумею английскую сестру милосердия мисс Кэти Марсден, более трёх тысяч вёрст сделавшую верхом, чтобы найти в Якутской области прокажённых, равно как целебное растение против этой неизлечимой болезни, и обратить на них внимание человечества. С Божией помощью она вполне достигла своей цели: о ней и её подвиге говорили и писали, собирались пожертвования на приют для призрения прокажённых, и самая эта болезнь поддавалась излечению. Что создало эту героиню? Единственно – это доброе отзывчивое к страданию человеческому, женское любящее сердце. Обратимся к русским литературным типам женщины, и опять мы увидим, что истинно симпатичною делает девицу её верующее, чистое сердце. Без сомнения, во всей нашей литературе не найдётся более симпатичного типа незамужней женщины, чем изображённый Тургеневым в лице Лизы („Дворянское Гнездо“). Но что сообщает необыкновенную симпатичность Лизе? Её вера и отзывчивость ко всему истинно доброму. „Счастье зависит не от нас, а от Бога“, – говорит она Лаврецкому. „Да, я за вас молилась и молюсь каждый день. А вы, пожалуйста, не говорите легко об этом“. И далее: „христианином нужно быть, для того, что каждый человек должен умереть“ (ему же). На эту тему о значении для женщины веры в Бога, для образования в ней любящего сердца, этого родника её плодотворных и великих сил, много можно бы говорить не словами только, но и историческими примерами, ибо всё истинно-великое в области женского труда как в древние, так и в новые времена, совершено верующею и любящею женщиною. Здесь можно бы припомнить величавые образы свв. девственниц, прославившихся миссионерскою деятельностью, как Фекла, ученица ап. Павла, св. Нина, просветительница Грузии, и др., мучениц и исповедниц Христовых, как Бландина в Лионе, не страшившаяся никакого позора, Домицилла и Агнесса в Риме, Агафоника в Пергаме и мн. др. Но мы ограничимся примерами из Нового Завета.

Господь, по сказаниям евангелистов, похваляет несколько женщин. Кто же эти с тех пор всемирно известные женщины? Это – женщина в доме Симона, в своей трогательной любви к Господу Иисусу Христу, возлившая на главу Его миро. „Истинно говорю вам: где ни будет проповедано Евангелие сие в целом мире, сказано будет в память её и о том, что она сделала“ (Мф.26:13). А между тем она, с этого момента историческая личность, сделала только то, что подсказало ей любящее сердце. Рядом с этой женщиной стоит другая евангельская женщина, которой прощены Господом многие грехи её за то, что она возлюбила много (Лк.8:36–50). Немудрено после этого, что первые последовательницы Господа все служили именно так, как Он учил. Евангелие Луки называет несколько из этих жен: Марию Магдалину, Иоанну, жену Хузы, домоправителя Иродова, Сусанну и мн. др. (Лк.8:2–3). О них говорится, что они служили Христу имением своим, т. е. снабжали Его всем нужным во время Его странствований. Можно думать, что Господь принимал такого рода помощь нередко. Так известно, что уже в самом начале своего общественного служения Он воспользовался гостеприимством исцелённой им тёщи ап. Петра (Мк.1:31), затем в Вифании – гостеприимством Марии и Марфы. Эти немногие указания в достаточной степени ясно свидетельствуют о том, какова была форма первоначального служения женщины, в особенности незамужней, в кругу первых последовательниц Господа: это – гостеприимный приём Его в доме и попечение о Нём и Его учениках во время путешествий. Думать при этом об особой какой-либо бедности или нужде Господа нет оснований; при такой любвеобильной попечительности женщин, Он должен быть всегда обеспечен. В то время, как все ученики Его разбежались, эта любовь женщины следовала за Ним даже до креста и гроба, заботилась о Нём и по смерти. Св. мироносицы с трепетом сердца поспешали на восходе солнца ко гробу Господню, чтобы только помазать миром возлюбленного Учителя. Не говорим уже о Преблагословенной Деве Марии, стоявшей в безмолвных страданиях при кресте Иисусове. Женщины же были и первыми свидетельницами и благовестницами Христова воскресения. Таково служение женщины-девственницы по Евангелию.

Обратимся теперь к Деяниям и посланиям св. Апостолов. Здесь, кроме женщин, родственных Иисусу – Марии и Соломонии, мы находим между первыми христианками Тавифу в Иоппии, попечительницу о бедных вдовах, для которых она шила рубашки и платья. Ее деятельность, таким образом, представляет собою первый пример женского призрения бедных. Встречаем далее торговавшую багряницей в Филиппах Лидию, которая принимала ап. Павла. Она была первою из обращённых апостолом язы́ков женщин, которые оказали ценные услуги для самого распространения христианства. Лидия не только открыла свой дом лично ап. Павлу, но и сделала его местом деятельности апостола. Такое же пристанище, вероятно, он и его помощники находили у Да́мари в Афинах (Деян.17:34) и, без сомнения, у Фивы в Кенхреях, Марии, Трифени, Трифосы и др. (Рим.16). Все они оказывали услуги апостолу или христианским общинам, и не только гостеприимством, но и содействовали распространению христианства. В чём, собственно, состояло это содействие, мы можем только догадываться. Без сомнения, в круг служения женщины входили следующие, всего более близкие женской природе, обязанности: домашнее попечение и гостеприимство, призрение бедных, уход за больными, посещение заключённых, наставление женщин и детей, готовившихся к крещению, в истинах веры, погребение мёртвых и пр. В тех случаях, когда для апостолов и их сотрудников был закрыт доступ в помещения женщин, женская помощь, требуемая приличием, напр., раздевание и погружение при крещении лиц женского пола, для них была чрезвычайно необходима. Без таких вспомогательных услуг со стороны женщин мы не можем даже представить себе самого распространения христианства, которое именно среди женщин всегда находило особенно много последователей. Весьма вероятно, что в некоторых общинах женщины даже проповедовали в собраниях. Но крайней мере 11 глава 1 послания к Коринфянам (1Кор.11) даёт понять, что и женщины также выступали с пророческим словом и молитвою; только они должны были покрывать свои головы. Если в 34 стихе 14 главы (1Кор.14:34) того же послания ап. Павел обязывает женщин к молчанию, то это не может относиться к их пророческому служению, так как в книге Деяний (Деян.21:8–9) в качестве пророчиц упоминается четыре девицы, дочери благовестника Филиппа, одного из семи диаконов. И только в более позднем повелении апостола (1Тим.2:11; и дал.) женщинам уже запрещается всякое учение. Можно думать, что это запрещение вытекло из духа времени. Что считалось не зазорным в небольших семейных кружках, то стало казаться соблазнительным, когда христианские собрания начали принимать полуобщественный характер. Что дозволялось, как исключение, пророчице, то не могло быть допущено для всех женщин без различия. Решительное запрещение учить женщин в церкви, находящееся в 1 послании к Тимофею, позволяет заключить, что из разрешений проповедования, даваемых отдельным женщинам, получались печальные опыты. Однако, несмотря на всё это, вплоть до конца второго века, некоторые женщины ещё выступали в качестве наставниц и миссионерок; только их деятельность, вероятно, проявлялась не в общественных собраниях, а в отдельных домах.

Новозаветное Слово Божие не оставляет без внимания и вдов. Господь Иисус Христос похваляет одну бедную вдову, опустившую в сокровищницу лишь две лепты, но зато имевшие в глазах Его особенно высокую ценность, так как они составляли всё её достояние, с которым она, оказалось, неведомо для постороннего глаза, расставалась со всем усердием, по движению своего доброго сердца. В книге Деяний св. Апостолов, среди первых христианок в Иерусалиме мы находим Марию, мать Марка, вероятно, вдову, в доме которой многие собирались тогда для церковной молитвы (Деян.12:12). Итак, пред нами уже знакомое служение женщины Христу. Такое добровольное участие христианских вдов в подвигах любви и в жизни Церкви было для первых веков важнее, чем специальное служение особо поставленных общиной женщин. Определённые обязанности для вдов или диаконисс установлены были вообще только в конце первого века. О вдовах-диаконах упоминается в древних источниках только два раза: в 1-м послании к Тимофею (1Тим.3:11), где, однако, остаётся неясным, не разумеются ли здесь просто жёны диаконов, и в письме правителя Вифинии Плиния к императору Траяну, где они выступают лицами незначительного положения. Собственно церковным служением женщин в первые два века было служение не диаконисс, а просто – вдов. Из числа призреваемых общиною вдов в то время обыкновенно избирались пожилые, уже приобрётшие в качестве жён и матерей житейскую опытность и доказавшие свою верность лица – для того, чтобы помогать при уходе за бедными и больными, в наставлении женщин и детей, при воспитании сирот и при совершении Крещения и Миропомазания. В награду за такие труды они занимали почётные места при богослужении и выступали также в качестве пророчиц и учительниц. Имена их, как церковных наставниц, стояли рядом с именами епископов, пресвитеров и диаконов. В третьем веке, в качестве таких официальных помощниц клира, они пользовались довольно большою самостоятельностью, так что при случае претендовали даже на право совершать крещение. Забота о бедных и больных лицах женского пола лежала почти исключительно на них; они представляли из себя род особого совета в женской части общины. Но именно эта самостоятельность вдов вызвала подозрительность к ним со стороны многих епископов, которые, чтобы ограничить круг их деятельности, создали себе новую, более послушную вспомогательную силу, в лице диаконисс, женщин-диаконов. Таково происхождение женского диаконата. Служение диаконисс отчасти совпало с тем, какое ранее несли вдовы, как например, уход за бедными и больными, – отчасти было шире, насколько они, напр., в качестве привратниц и низших церковных служителей должны были заботиться о чистоте, порядке и благоприличии в женских отделениях церкви. На это своё служение диакониссы ставились через епископское рукоположение. Интересный обряд посвящения их излагается в 8-й книге Апостольских Постановлений – 19 и 20-й главах. Есть упоминание о нём и в 15-м правиле Халкидонского Собора. Плодотворное учреждение диаконисс, о восстановлении которого теперь у нас так хлопочут („Церковные Ведомости“ 1907 г. № 6; 1908 г. №№ 7 и 15–16), держалось на Востоке несколько столетий, по крайней мере – по имени. Однако, большого значения иметь оно не могло, так как попечение о больных и бедных из дела свободной любви превратилось теперь в институт епископского служения. В Константинополе ещё в седьмом веке было до 40 диаконисс, а по имени это служение продолжало существовать до тринадцатого века. Одной из ближайших причин прекращения женской диаконии в церкви было возникновение женских монастырей, где естественно должна была образоваться совершенно новая форма служения женщин в христианстве.

Говоря о служении христианских вдов и девиц в первые века истории церкви, мы не можем не вспомнить о некоторых из них, которые заняли выдающееся место в деле попечения о бедных и больных. Выступали они, обыкновенно, не в своём должностном положении, а в добровольном служении и под руководством выдающихся епископов. Такова была Олимпиада, супруга префекта Небриция, овдовевшая на 18-м году своей жизни. Она отказалась вторично выйти замуж за родственника императора Феодосия и отдала все свои силы и своё большое состояние в распоряжение епископа на нужды бедных. Привлечённая императором к ответственности за расточительность, объявленная несовершеннолетнею, она дала ему замечательный ответ: „Государь! ты оказал мне милость, достойную не государя только, но и епископа: опекою над моими имениями освобождена я от моих забот. Для большего же счастья моего только прошу тебя поделить его между церквами и нищими. Издавна боюсь я движений тщеславия, которые при личной раздаче имений так легко возникают. Хлопоты из-за временных благ, пожалуй, могут отдалить моё сердце от благ истинных, духовных и вечных“. Особенно щедрую благотворительность она проявила под влиянием св. Иоанна Златоуста, находясь с ним всегда, даже и во время его изгнания, в живом, духовном общении.

Выдавалась своею широкою благотворительностью и Горгония, сестра св. Григория Богослова, бывшая в замужестве за гражданином Иконии. О ней также известно, что она была „оком“ для слепых, „ногой“ для хромых, „матерью“ для сирот; её дом был общим пристанищем для всех нуждающихся.

На Западе, как и на Востоке, в древние времена христианства, были женщины знатного происхождения, которые предпочитали богатству жизнь, полную лишений и воздержания. Духовным отцом этих женщин был блж. Иероним. Самая выдающаяся из них Павла, которая пожертвовала в пользу бедных все своё состояние. Впоследствии она жила со своею дочерью Евстохией в Вифлееме, где ею был построен странноприимный дом. Другая – знатная римлянка Фабиола – построила в Риме первую христианскую больницу. Она сама ухаживала за больными, и даже сама обмывала их. В её госпитале находили приют калеки, расслабленные, слепые и прокажённые. Бедные желали, по словам Иеронима, заболеть, чтобы только пользоваться её уходом.

И наша русская Православная Церковь далеко не обижена именами подобных женщин: русская женщина таит в себе богатый запас деятельного сочувствия всяким страданиям ближнего, как и всяким благородным подвигам. Нравственная энергия её, её цельность и чистота стремлений нашли для себя высшую оценку и в нашей художественной литературе. Героизм и стойкость княгини Волконской и кн. Трубецкой, этих бессмертных жён декабристов, особенно долго будут жить в потомстве, так как эти женщины предпочли рудники и каторжную жизнь жизни во дворцах, среди богатства, роскоши и свободы, и предпочли это из-за идейных стремлений:

„Вернуться? жить среди клевет,

Пустых и темных дел?..

Там места нет, там друга нет

Тому, кто раз прозрел!“²⁰⁴

– говорит кн. Трубецкая, по словам Некрасова. Не менее величественный образ русской женщины нарисован Пушкиным в его поэме „Анджело“.

Среди известных нам подвижниц христианского милосердия наиболее видное место занимает инокиня Анастасия, в мире великая княгиня Александра Петровна, умершая в 1900 году. Она устроила в Киеве Покровскую женскую общину с монастырским уставом для служения страждущим и нуждающимся. При общине ею устроена больница и открыт приют для девочек и слепых. Профессор Сикорский в „Киевском Слове“, в своё время, по случаю её кончины так охарактеризовал благотворительную деятельность этой замечательной женщины. „Она стала на службу страждущим людям с тою любовью и с тем величайшим нравственным и физическим напряжением, которое можно назвать исключительным и беспримерным. Она была для больных и сестрой милосердия, и сиделкой, и матерью, и всё это – так просто, так радостно. Целые годы проведены ею среди больных в полном значении этого слова: она жила в одной из больничных палат, в постоянном, непосредственном соприкосновении с больными, проводила дни и ночи в таких условиях и при такой обстановке, что эту жизнь надо признать непрерывным подвигом. По её собственным словам, тишина и покой будили её, так как она боялась пропустить минуту необходимой помощи страждущим. Ко всем трудным больным она вставала по несколько раз в течение ночи и тем нередко лишала себя и того наименьшего отдыха, который необходим для поддержания здоровья и сил. Из её рук больные получали лекарства, из её уст они слышали слова облегчения, утешения и сострадания. Она присутствовала при всех операциях, деятельно помогая врачу, как опытный помощник, своею умелой и твёрдой рукой. Всех больных, которым предстояли тяжёлые операции, она мыла собственными руками, чтобы обеспечить необходимую чистоту“.

Августейшую инокиню Анастасию по своему самоотверженному служению ближнему много напоминают: Ульяна Устиновна Осорьина (ум. 1604 г.), жизнь которой описана её сыном Каллистратом Дружиною-Осорьиным (см. проф. Ключевского „Добрые люди древней Руси“. „Богослов. Вестник“, 1892 г. 1, 83. ср. С. М. Соловьёва „История России“. Изд. т-ва Обществен. Польза. I. С. П. 1392), Матрона Наумовна (1769–1851), подвизавшаяся в городе Задонске, Воронежской губернии, и „сестра Варвара“ – или Варвара Алексеевна – дочь богатого малороссийского помещика (см. И. П. Ювачева „Сестра Варвара“. СПб. 1903 г.). Но этими женщинами, разумеется, круг русских подвижниц любви не ограничивается. Несомненно, в разных углах нашего обширного отечества немало было и есть других женщин, которые во имя Христа самоотверженно служили и служат страждущим. Они совершают свой великий подвиг бесшумно, в глубоком смирении, и не ища человеческой похвалы, подобно инокине Анастасии, которая завещала похоронить себя в простом некрашеном гробу, в обыкновенной (без сводов) могиле, без венков и без речей.

Таково христианское назначение женщины. В христианстве женщина, – кто бы она ни была и в каком бы положении ни состояла, – не раба мужчине, как была, и доселе ещё есть в язычестве, – не предмет грубых наслаждений, как в магометанстве, а свободная „помощница“ его в трудах и равноправная участница не только в благах жизни земной, но и в блаженстве жизни вечной. Поэтому просвещённым людям нашего времени надлежало бы уравнивать только пути и устранять препятствия к достижению назначения, указанного женщине христианством, а не обращать в вопрос то, что уже решено, и не искать того, что давно составляет нашу собственность.

Говоря это, мы имеем в виду современных писателей по, так называемому, женскому вопросу – феминистов, которые взваливают всю вину женского принижения и даже порабощения именно на христианство. Эти писатели указывают на несовершенство христианского брака, в котором женщина будто бы осталась в том же стеснительном положении, в каком она находилась в дохристианское время и в каком она является теперь у народов, нетронутых цивилизацией. Даже больше того. Они обвиняют христианство в том, что оно своим брачным институтом окончательно закрепило женщину за мужчиной: оно головой выдало женщину мужчине. „Муж есть глава жены“, – что, говорят, может быть хуже подобной проповеди? Даже такой серьёзный защитник свободы и независимости женщины, как известный английский писатель Джон Стюарт Милль. И тот в своём трактате „О подчинении женщины“ считает христианский брак „единственным видом рабства, признаваемым новейшими законами“.

Прот. И. Стеллецкий

(Продолжение следует).

Херсонская духовная консистория усматривает, что некоторые церковные причты выдают прихожанам предбрачные свидетельства, в которых обозначают имя только одного жениха или одной только невесты, а о другом брачующемся умалчивают, именуя его „лицем беспрепятственным“. Так как подобные свидетельства не соответствуют установленной законом форме, по существу своему бессодержательны, во всяком случае, не достигают цели, то херсонская духовная консистория даёт знать причтам, что в предбрачных свидетельствах должны быть поименованы оба лица, желающие вступить в брак, как то требуется установленной законом формою брачного обыска (Совр. Лет.).

О продолжении издания при Киевской духовной семинарии журнала „Руководство для сельских пастырей“ в 1910 подписном году.

Вступая в 51-й год своего существования, журнал наш останется неизменно верным своей задаче – содействовать, по мере сил, православному русскому духовенству в его святом и многотрудному служении; останется верным и своим, испытанным полувековою жизненностью, традициям – разрешать и освещать волнующие жизнь приходского пастыря вопросы в духе Христова Евангелия и учения Святой Его Церкви.

В этих видах журнал отведёт на своих страницах широкое место статьям по основным и неизменно насущным вопросам церковно-пастырского служения, связанным с изъяснением Слова Божия, его проповеданием и с устроением всей приходской жизни на основе Евангелия и церковных канонов, а также статьям литургического и церковно-исторического характера.

Всегда трудное, пастырское служение при современных условиях религиозной и церковной жизни требует необычайного напряжения духовных сил пастыря и знакомства с умственными и общественными течениями в их правильном освещении. Неверие и отрицание, никогда не прекращавшие своих нападков на Церковь Христову, в настоящее время уже проникли в среду простого народа, доселе бывшего вообще благочестивым и преданным Церкви. Иноверие и сектантство, получив права свободного исповедания, с удвоенной энергией отторгают от Церкви её чад, настоятельно вызывая пастырей и архипастырей на неотложную борьбу с этим злом наших дней. В то же время в русском народе широко распространяются нравственная грубость и распущенность, и замечается извращение элементарных нравственных и человеческих понятий. Освещать все эти язвы современной религиозно-нравственной жизни, указывать сообразные с духом веры Христовой средства к исцелению их наш журнал считает предметом, входящим, как это было и раньше, в круг его задач и в подлежащем подписном году издания.

Точно так же журнал будет откликаться на своих страницах заметками и статьями о целесообразной постановке оживляющих приходскую жизнь организаций, каковы, напр., приходские советы, братства, общества трезвости, благотворительности и пр., и займётся посильным обсуждением проектированных преобразований в разных иных областях церковной жизни.

Во взаимообщении и единении – прочный залог для успешной деятельности, а потому „Руководство для сельских пастырей“ с полною готовностью предлагает свои страницы всем пастырям, желающим поделиться своими мыслями, наблюдениями и опытом с сопастырями. В тех же целях возможно широкого ознакомления читателей с указаниями пастырского опыта журнал в 1910 подписном году будет давать время от времени на своих страницах, сведения о церковной и пастырской деятельности в восточно-православных и западных инославных церквах, а также обзор церковно-общественной жизни и выдающихся событий приходской жизни России.

Годовое издание журнала будет состоять из 52 еженедельно выходящих номеров, что составит три тома; из 12 книжек „Проповедей“ и 12 выпусков „Богословского библиографического Листка“.

Кроме того, идя навстречу назревшим миссионерским потребностям, Редакция даст в 1910 году своим подписчикам, в качестве бесплатного приложения, особую книгу „Краткая история и обличение новых рационалистических сект“. – Сочинение препод. Киевской семин. Н. Т. Гумилевского. В книгу войдут: Штундо-баптизм, Малеванщина, Пашковщина, Толстовство, Адвентизм.

Подписная цена с пересылкой во все места Российской империи шесть рублей; за границу 8 руб. Плата за журнал по официальным требованиям, как-то: от Консисторий, Правлений семинарий и училищ и благочинных, может быть отсрочена до сентября 1910 г.

„Руководство для сельских пастырей“ рекомендовано Святейшим Синодом духовенству и начальствующим в духовно-учебных заведениях к выписке в церковные и семинарские библиотеки (Синод. определение от 4 февраля – 20 марта 1885 г. за № 280).

С требованиями обращаться по адресу: Киев, в Редакцию журнала „Руководство для сельских пастырей“.

За перемену адреса среди подписного года гг. подписчики благоволят присылать 25 коп. (Можно почтовыми марками).

Подписка принимается только на весь целый год, на ½ г. или на 1 м. не принимается.

(К характеристике папства).

Папство падает. Провозглашение в конце XIX века догмата о папской непогрешимости в делах религии и нравственности нам представляется последнею судорожною агонией догматического католицизма. Это судорожное состояние может длиться, пожалуй, ещё много лет, но только с уверенностью можно сказать, что окончится падением католицизма. Средние века уже подготовили это падение: лютеранство, кальвинизм и гусситство – вот первые грозные удары, поколебавшие вековые устои верховной власти и главенства папы в католическом мире. В лице Лютера, Кальвина и Гусса человечество впервые громогласно запротестовало и восстало против кощунственного и дерзкого возвышения римским папою себя на степень Божества – против стремления папской светской власти подчинить себе весь мир во всех отношениях. Да и как не протестовать? Христос проповедовал отречение от благ и власти земной и говорил: „Моя власть не от мира сего“ (Ин.18:36), а папа, стремящийся к светской власти, к восстановлению папских владений и к земному блеску и могуществу, имеет ли нравственное право именовать себя непогрешимым наместником Спасителя и единым видимым главою Церкви Христовой? Не есть ли это богохульство и кощунство? Спаситель был образцом смирения и отречения. Папа не служит ли образцом противоположных качеств? Требуя себе поклонения, именуя себя „наместником Бога“, не представляет ли он для людей образец человеческой гордости и самомнения безграничного?

Вместо того, чтобы стремиться к утверждению на земле правды, любви и мира, папство заботилось только о стяжании громадных имуществ и капиталов, о содержании полчища фанатически преданных слуг, воинов, о внешнем театральном блеске и о суетной – земной славе. В сфере такой папской политики открывался широкий простор для всякого рода злоупотреблений, интриг, которые стали признаваться фанатическими исповедниками папизма подвигами богоугодными и святыми, лишь бы только они служили торжеству папы и победе над людьми, не покоряющимися его власти. Деятельность в этой сфере считалась единственным мерилом преданности церкви. Формы государственной жизни перенесены были в церковь, и, таким образом, мало-помалу церковная жизнь отожествлялась с жизнью мирскою, общественною, политическою. Под массою человеческих узаконений и предписаний почти совершенно потерялся из виду христианский нравственный закон. Это особенно подействовало на убеждения католического духовенства, так что многие из его членов стали думать, что церковью лучше управлять по предписаниям человеческим, нежели по закону евангельскому.

Св. апостолы и отцы Церкви учили своих последователей покоряться земным властям, безропотно переносить даже их иногда несправедливые гонения и молиться за своих мучителей. „Несть власть аще не от Бога“, говорит апостол Павел: „всяк противящийся власти, Божию повелению противляется“ (Рим.13:1, 2). А римские папы, наперекор Закону Божию, сами вступают в борьбу с императорами и королями и возбуждают народ против законных властей. Вот почему главное содержание средневековой истории западноевропейских государств заключается в борьбе пап со светскими властями; вот почему история пап есть история религиозных войн, ужасов, пыток, инквизиции, казней, костров; вот почему история пап есть история продажи индульгенций, вымогательств, застращиваний проклятиями и муками ада – история папства опозорена кровью и злодейством. Да и в настоящее время папский принцип проявляет свою силу не только в католических, но даже в протестантских и православных странах. Он чувствуется болезненно и в России, не только в наших польских и западных губерниях, но даже в Петербурге и везде, где есть католики. Всюду принцип папской власти вносит смуту и раздоры, позорящие христианство.

Истинная Церковь Христова не желает имений, её не интересует богатство, как сокровище проходящее, и если она приобретает его, то преимущественно для того, чтобы употребить на пользу бедных. Имущество Церкви не принадлежит холодному эгоизму немилосердого собственника; оно употребляется на дела любви и милосердия, оно богатство бедных. Антиохийский Собор (341 г. пр. 25) так определяет назначение церковного имущества: „епископу имети власть над церковным имуществом, да распоряжает им со всякою осмотрительностию и страхом Божиим, на пользу всех нуждающихся: и сам да взимает из него должную часть, аще имеет нужду, на необходимыя свои потребности и на потребности странноприемлемых“.

Но действия папства далеко не соответствовали этому христианскому идеалу. История свидетельствует о ненасытной жадности Ватикана к приобретению земных благ, а также и о том, что забота о бедных отнюдь не была побуждением для этой всепожирающей страсти. На этом поприще Римская церковь так сильно действовала и так мало делала для выполнения своего прямого назначения, что возбудила сильнейшее противодействие мирян. Средства, употребляемые для возбуждения доброхотства мирян, и формы приобретений менялись сообразно со временем и местными условиями. Так, страх близкой кончины мира, действовавший сильно в X веке, в последующие века заменён был, хотя догматически верным, но нарочито из корыстных целей возбуждаемым страхом мучений адских. Продажи индульгенций, всякого рода вымогательства в этой сфере деятельности дошли до крайних пределов и возбудили ожесточённую борьбу Римской церкви (клира) с мирянами. Эта борьба за обладание земными благами составляет одно из печальных явлений средневековой истории. Жалобы древних франкских королей на страшное возрастание недвижимых имений Римской церкви повторены были в XVI веке – принцами германскими, в XVII республикою Венецианскою; а отобрание этих имений, совершенное Карловингами в XVII веке, систематически и в более обширном объёме продолжалось и продолжается в XVIII, XIX и XX веках.

После всего этого неудивительно, что ещё в средние века многие миллионы людей в католическом мире прозрели и поняли, что папство есть зло и грех на земле, и, уразумев сие, ушли „прочь от Рима“. Английский богослов Георгий Тиррель в одной из своих статей приводит следующую диатрибу против папства: „верное свидетельство истории указывает нам на Ватикан, как на постоянный источник нравственного соблазна для света. Папы сменяются, но Ватикан со своим духом светскости, интриг, честолюбия, не говоря о худшем, сделал больше зла своим примером, нежели добра своей службой управления церковью. Кто когда-либо шёл в Ватикан, чтобы изучить христианство в его чистейшей форме и содержании? В нём царит дух придворничества, который действует только на воображение вульгарной публики; и в нём есть дух безнравственности, который поражает духовное и религиозное чувство всех людей с доброй волей. Римская церковь уже много веков назад потеряла свой религиозный авторитет, сохранив до сих пор то юридическое первенство, которое она завоевала себе вместо прежнего духовного первенства.

При таком положении дел в Ватикане все усилия поддержать римскую теократию посредством воззваний к народным массам в католическом мире, пропадают бесплодно под напором умственных и религиозно-нравственных требований и забот современной жизни. Умственный склад нынешних европейских народов имеет в себе слишком мало таких элементов, которые способствовали бы поддержанию в людях слепой и безусловной веры в явные заблуждения католицизма. „Было время, – говорит историк Лекки, – когда голос Ватикана потрясал Европу до основания, и посылал горделивые армии в степи Сирии. Было время, когда вся доблесть и рыцарство католического мира готовы были следовать под знамёнами латинской церкви на любое поле битв и против какого угодно врага. Теперь же на этот призыв отвечает лишь несколько сотен фанатиков французов, бельгийцев и ирландцев. Августейшая древность Рима, поклонение, окружающее его главу, воспоминание об его несравненном влиянии, гений, освящающий его прошлое, – всё это не может спасти папского правительства от бесповоротного и безнадёжнейшего падения. Оно иногда принималось за реформы, но они служили только к ускорению его гибели. Прибегли теперь к насильственной политике, но и она оказалась неспособной прекратить успехи разрушения. Начало живучести покинуло его“. Его слабость и беспомощность достигли такой степени, что нередко оно принуждено бывает пускаться в унизительные объяснения с министерствами покровительствующих держав даже по вопросам, касающимся его главной специальности, провозглашения тех или других дисциплинарных правил в управляемой им церкви. Sic transit gloria mundi!

Кир. Тихомиров

(Окончание следует).

Рассказ.

I.

Страдный учебный сезон приближался к благополучному концу; оставалось миновать лишь последнюю школьную Сциллу и Харибду – экзамены, и для изморённых трудом учащих и учащихся ласковая родная природа Приволжского края готовила уже на своём лоне радушное отдохновение. Красавица – Волга оделась давно в зелень своих раздольных лугов, манивших простором. Мужская гимназия г. N., поглядывая бесчисленными окнами завистливо на заволжские дали, нетерпеливо заканчивала свою страду.

По массивному зданию гулко разнёсся звонок на большую перемену. В коридоре второго этажа, длинном наподобие туннеля, слабоосвещённом двумя окнами на противоположных концах, одна за другой начали появляться фигуры преподавателей, покидавших свои аудитории. Первой обозначилась в пустынном ещё коридоре на световом фоне окна высокая, тощая и прямая фигура гимназического батюшки. Он славился среди гимназистов корректностью: никогда не засиживался в классе после звонка и не являлся на урок раньше положенных льготных пяти минут. Шёл он медленно, словно автоматически, срединой коридора, придерживая одной рукой на впалой груди кандидатский крест и прижимая другой под мышкой классный журнал. Батюшку один за другим обгоняли другие преподаватели, спешно и дружно направляясь к широкой лестнице в нижний этаж, где была учительская. Пронёсся мимо молоденький, гладко остриженный с острыми чёрными глазками естественник Кульченко, размахивая на ходу журналом и вея полами расстёгнутого нового вицмундира; прошагал на длинных ногах высокий тонкий математик Потапов в обмазанной мелом тужурке с циркулем и линейкой в руках; размеренным солидным шагом последовал толстый классик Шабаров, напоминавший своей широкой седой бородой и осанистым видом древнего патриарха. Миновали батюшку и ещё двое сослуживцев – историк Траянский и словесник Зубко, серенькие, подержанного вида личности, так что у дверей учительской батюшка оказался в хвосте и вошёл туда последним.

Учительская комната сразу оживилась. Шумно занимали вошедшие свои привычные места за большим столом, со вздохом облегчения кидая на него принесённые журналы. Задымились папиросы, начался отрывочный обмен впечатлений от проведённых уроков, взаимные расспросы, касавшиеся обыдёнщины, слышались шутки, раздавался смех при рассказах о случайных курьёзах, которыми так богато наше преподавание. Сразу между всеми собравшимися замечалась общность интересов, хотя и неглубокая связь около одного дела, и педагогическая компания являла собой не случайное сборище, а близкое подобие действительного общества людей, идейно соединённых между собой высшими интересами. И видимо, все эти люди чувствовали здесь себя в общении друг с другом легко, непринуждённо, свободно, по-товарищески.

Один лишь батюшка всякий раз испытывал, оказавшись в компании своих сослуживцев, тягостное томление духа, его мучило внутреннее сознание идейной отчуждённости от всех этих людей, ему самому казалось собственное присутствие среди них лишним, ненужным, чуть не стеснительным. И такое состояние начал он испытывать не со вчерашнего дня; нет, оно мучило его давно, постепенно уясняясь и нарастая с годами во всё время законоучительской службы здесь на протяжении пятнадцати лет. Но отчего бы, однако, могло создаться для него такое изолированное, сиротливое положение? – пытался не раз уяснить себе батюшка мучительный вопрос, и долго не находил удовлетворительного, близкого объяснения. Сам он лично всегда готов был сблизиться с сослуживцами и сознавал себя способным на это по своему образованию и солидарным с ними по выработанному миросозерцанию; они наружно никогда не показывали к нему и тени пренебрежения, относились все во главе с дирекцией корректно, предупредительно, называя неизменно и с самой уважительной интонацией не иначе, как батюшкой; а в результате оказывалось неодолимое средостение, полное отсутствие личной близости, интимности в взаимных отношениях.

Даже самое название его неизменно батюшкой, само по себе такое респектабельное, уважительное, звучало для него скрытой холодностью, официальностью: как будто, называя его так, а не по имени и отчеству, эти люди не хотели признать в нём живого человека, индивидуальную личность, а только формального представителя своей профессии. Впрочем, едва ли и знали его имя и величание некоторые сослуживцы, а тем более воспитанники-гимназисты; им и по уставу полагалось при обращении к законоучителю называть его батюшкой, и было совсем не диво, если только при окончании курса узнавали некоторые гимназисты, что их законоучителя зовут о. Петром Васильевичем Аквилоновым.

Войдя последним в учительскую комнату, с обычным гнетущим настроением, и в этот раз батюшка о. Пётр сиротливо поместился на пустующем диване у окна. Он сразу почувствовал себя одиноким в этой шумной, оживлённой компании, никто не обращался к нему после того, как при входе некоторые из преподавателей, не видевшие его раньше, мимоходом пожали ему руку с холодным приветом: „здравствуйте, батюшка“. У них были свои общие интересы, свои разговоры. Естественник Кульченко передавал, как сегодня отличился опять Тараненко, крайне ограниченный мальчик, обычная мишень учительского остроумия, ответив на вопрос, как и чем дышат ракообразные, – „усиками“. Убогонький на вид учитель словесности рассказал, видимо, присочинив сам, чтобы не отстать от других, как у него на уроке тот же ученик выражение оды: „богоподобная царевна киргиз-кайсацкия орды“ отнёс ни больше ни меньше, как к Богородице. Преподаватели весело смеялись анекдоту естественника, поддержали смешком и анекдот словесника. Но сегодня разговоры вращались больше около весенних тем, гуляний в городском сквере, приезда гастролирующей столичной труппы. Классик Шабаров, меньше других склонный к эфемерным увлечениям, сговаривал товарищей собраться на очередной винт в субботу к историку Троянскому. И это предложение было единодушно одобрено и принято.

В конце перемены заглянул сам директор Аристарх Осипыч Цвейтов, любивший навещать учительскую в целях поощрения педагогов к более аккуратному посещению классов, зная их слабость засиживаться здесь после звонка. Это был тип начальника с постоянно серьёзным сосредоточенным выражением бледного лица и строгой выдержкой, не допускавшей фамильярности. После обычного „здравствуйте, батюшка“, начальник не отошёл от него сверх ожидания, но продолжал смотреть на него серьёзным загадочным взглядом.

– Да… да, батюшка, у меня к вам сегодня просьба, – заговорил он бесстрастно, размеренно: – там, в третьем классе, вы советовали ученикам запастись новым учебником Темномерова, что ли. Но, знаете, это обременительно для учеников и для родителей – лишняя трата, и они просят оставить прежний учебник, какой там у вас проходится. Так не будете ли добры отменить предложение, пожалуйста. Ведь и на необходимые учебники по другим предметам требуется масса расходов, а я думаю – вам-то, в сущности, всё равно. Учили же раньше по этому, – как его? – Свирелину, что ли. По крайней мере дешевле.

– Что же, если таково ваше мнение, придётся учить и по-старому, – с едва скрываемым недовольством ответил о. Пётр.

– Вот и прекрасно… Я так и скажу родителям и ученикам. – Обрадовался Аристарх Осипыч. – Спасибо вам. А вон уже и звонок. Не могу задерживать.

Директор двинулся к выходу, но не ушёл, выжидая, когда учащий персонал покинет место отдохновения. Учителя двинулись в классы. О. Пётр, выйдя из учительской, направился к выходным парадным дверям; у него уроков на сегодня больше не было, и он пошёл в свою квартиру. Унылое настроение батюшки усилилось ещё более после случайной беседы с начальником. – И всегда-то так, – думал он, шагая по пустынной улице пылавшего полдневным жаром большого города. – Наш предмет словно и не предмет: учи по старому учебнику – всё равно. Их предметы – другое дело: они важны и необходимы, а Закон Божий – ведь это же в их глазах просто неизбежное и в то же время ненужное ни к чему и ни для кого бремя. Лишний предмет, лишний и преподаватель: оба, и тот и другой, равно неинтересные, чуждые, бесполезные… Но, Боже мой, разве же это нормально? Разве же так должно быть и должно продолжаться? Разве во всём этом не скрывается причина страшного, гибельного для людей ослепления и заблуждения. И как ни давила душу батюшки переживаемая им безотрадная действительность, в глубине его сознания, где-то на самом дне души всё же теплилась вера в неумирающее значение своего дела, которое он не напрасно избрал когда-то, считая его единственно „живым делом“ всей своей жизни.

II.

Пётр Васильевич Аквилонов стал законоучителем не сразу после академии. Как казённый воспитанник, он должен был отработать казённые хлеба службой по назначению в духовно-учебном ведомстве. Тихий, чувствительный, склонный к самосозерцанию, светлым мечтам, он сумел сохранить живую сердечную веру и честные порывы к деятельности по душе; но назначение на „сухой“ предмет по греческому языку – в духовное училище глухого уездного городка заставило его отсрочить на время осуществление заветных стремлений.

Несколько лет нудной, безыдейной работы над внедрением эллинской грамоты в детские головы начинали оказывать действие: мысль притуплялась, энергия падала, честные порывы слабели, и Аквилонова мучили малодушные опасения. А что, если та же гибель ждёт и меня в будущем, думал он с ужасом, наблюдая невольно, как его некоторых сослуживцев засасывает в себя полупьяное картёжное болото уездного существования. Но Петра Васильевича спасло счастливое знакомство с семейством соборного священника Зарницына. Любовь, загоревшаяся в сердце учителя к его дочери Соне, милой, мечтательной девушке-епархиалке, и женитьба на ней наполнили пока его жизнь светлым, чистым содержанием, а тут скоро устроился и переход на законоучительскую должность в N-скую гимназию. Мечты о законоучительстве и раньше увлекали верующего Аквилонова, но теперь, подкреплённые одобрением умного практического о. Николая и радостно встреченные религиозной Соней, они перешли в желанную действительность.

Пётр Васильевич, получив назначение „с обязательством принять духовный сан“, сразу оживился и переживал приятный подъём духа.

– Наконец-то найду полезное приложение и знаниям и нравственным силам, – бодро и решительно проектировал он будущую свою деятельность пред Соней и тестем.

– Ну, разве можно указать иное дело с такой широтой задачи, такого захватывающего интереса: не какие-нибудь знания, в роде греческого языка, придётся вбивать насильно в головы, а возращать, расширять жизнь юных душ, идти навстречу их вечным запросам, вести к свету, правде евангельской. Кто пожалеет отдать на такое дело целую жизнь?

– Я уже теперь вижу жадные, пытливые взгляды детей, юношей, которые устремлены на меня в классе, – все напряжённо стараются уловить каждую мысль, каждое убеждённое, проникнутое верой слово законоучителя. Тут все живут – живёт сам учащий, живут дети, и глаза их загораются нездешним огнём… Говорят, ныне Закон Божий в упадке, в гимназиях его вовсе не учат. Не хочу я этому верить. Сделать непривлекательной науку жизни может только наше нерадение, казённое, бездушное отношение к делу. Но пусть, встречу на первых порах в своих учениках равнодушие, даже враждебность к предмету; разве же не сладостный подвиг бороться с ними силою святого убеждения и видеть, как тает постепенно лёд, оковывавший юные восприимчивые души, и как оживают они на ваших глазах!..

Молчаливо, с кроткой улыбкой слушал знакомый с неотразимой подчас силою житейского зла старец-тесть восторженные речи, и жаль ему было разрушить, поколебать его самоуверенность в осуществлении добрых порывов, хотя практические возражения сами напрашивались на язык. С непотревоженной надеждой на плодотворный успех в новой деятельности простились молодые Аквилоновы с уездным захолустьем, смело меняя его на незнакомую жизнь шумного, большого приволжского города N.

Гимназия сразу же показала прибывшему законоучителю преувеличенность его светлых надежд и подтвердила горькую обидную правду, распространённых в обществе мнений о незавидном положении Закона Божия в светской школе. Правда, со стороны корпорации встреча была как будто приветливая, без видимого предубеждения, питаемого светским интеллигентом против рясы. Молодость нового батюшки, откровенность, простота обращения давали сослуживцам основание видеть в нём подходящего, покладистого товарища, способного разделять их обыденные интересы включительно до лёгкой выпивки и невинного винта „по маленькой“. И пока знакомство ограничивалось обыдёнщиной и поверхностным обменом принятой общительности, положение батюшки среди сослуживцев было лёгкое и приятное. Уже потом, спустя достаточно времени, когда стало ясно, что батюшка не этого поля ягода – не способен разделять светского времяпрепровождения, стали ощутительнее и ощутительнее чувствоваться о. Аквилоновым шипы и тернии во взаимных отношениях с сослуживцами. Пришлось убедиться, что того единения с товарищами, которое создаётся общностью идейных интересов, участием в одном деле жизни, ему не достичь: доступ в этот их внутренний мирок для него был закрыт, недоступен. Ясно давалось понять, что он со своим делом, со своим миросозерцанием и убеждениями для них – человек посторонний, пришлец из другого, не реального мира, и столковаться, объединиться на этой почве нет никаких оснований. Здесь о. Пётр предоставлен был самому себе, и такая невольная изолированность развила в нём постепенно гнетущее сознание одиночества, нравственной сиротливости, в каком застаёт его наш рассказ.

Но эти разочарования, встреченные о. Аквилоновым на почве товарищеских отношений, были ещё менее чувствительны, чем те огорчения, какие готовило ему самое дело. После первых уроков и знакомства с учениками он, столкнувшись с грубой действительностью, должен был опуститься как бы с неба на землю. Дети низших классов и юноши – высших оказались не теми светлыми, чуткими и восприимчивыми ко всему доброму, идеальному существами, какими он их представлял, а очень и очень похожими на его покинутых учеников печальной памяти греческого языка. Устремлённых на вдохновенного батюшку неотрывно детских и юношеских взоров, в которых бы светилась неутомимая жажда познания божественной истины, напряжённого внимания и опасения проронить мысль или одно слово законоучителя в классах не замечалось. „Буесть юности“, об отогнании которой говорится в молебне отрокам, явно и безудержно сказывалась во время уроков в первых классах, внимания – никакого; взоры юношей последних выпускных классов за самым оживлённым рассказом батюшки преспокойно устремлялись на книги или письменные работы, которыми, не стесняясь, занимались ученики. Так, очевидно, уже раньше велось за Законом Божиим.

Кроткие попытки нового батюшки изменить порядок путём напоминания о важности предмета разбились о весьма основательное возражение учащихся: – „да, ведь, батюшка, вы не урок рассказываете и этого не задаёте; когда начнём по учебнику, тогда… будут слушать, чья очередь“. Батюшка и в самом деле вёл предварительные идейные беседы, чтобы увлечь юную аудиторию предметом, и, понятно, не спрашивал. Тогда для чего им было слушать, не лучше ли использовать время по своему желанию? Не встретил оживления и увлечения со стороны учеников о. Пётр и тогда, когда учение вошло в колею, началось преподавание в параллель с учебниками, когда стал задавать он уроки и спрашивать. То же равнодушие, нудность… При ответах те же унылые взгляды отвечающего, обращённые к нему словно с мольбой: отпусти душу на покаяние. Грустно было стоять лицом к лицу с таким подавляющим, общим равнодушием воспитанников к религиозным вопросам; но батюшка не падал духом и, объясняя подобное состояние гимназии прежней запущенностью, надеялся найти доступ к душам учеников, открыть в них Бога. Не может быть, чтобы в такие годы души, сердца их замерли, застыли безвозвратно, доброе сердечное слово, нравственное воздействие должно же пробудить от мёртвого сна, этого ужасного религиозного отупения, безразличия… И о. Пётр с любовью продолжал вести дело, его уроки были полны жизни, одушевления, интереса; он чувствовал, что вкладывает в них свою душу и сердце. Найти доступ в душу детей, проникнуть в заглохшие тайники веры и раздуть её искру в яркий пламень – вот к чему стремился батюшка, и пытался достичь этого на почве молитвы, живого общения с миром духовным.

Желая подойти ближе к воспитанникам с этой стороны, о. Пётр воспользовался средством в роде анкеты. В одном из младших и в одном из старших классов он предложил им раз за уроком ответить ему откровенно, по правде, поднятием рук на два вопроса: кто из них имеет постоянный обычай молиться дома утром и вечером, и кто знаком с житием своего именного святого? Ответы получились поразительные, объяснившие о. Петру вполне странную религиозную психологию его учеников. В младших классах, – оказалось, молилось дома не больше четвёртой части детей, а в старшем – три воспитанника. Знакомства с жизнью своих именинных святых почти совсем не было ни у кого. – Да видали ли вы по крайней мере родителей своих, чтобы они молились по утру, вечером? И неужели вас они не заставляют молиться? спрашивал чуть не в ужасе батюшка, но дети и юноши скромно молчали, а некоторые из старших решились даже говорить в оправдание: мы же, батюшка, каждый день бываем на молитве здесь в гимназии перед уроками!

О. Пётр стал ревностно на уроках прививать воспитанникам любовь к молитве, с увлечением раскрывал перед ними духовную красоту и прелесть избранных молитв, церковных песней; для ознакомления с благодатным миром святых снабжал учеников русской Четьи-Минеей, житиями и просил каждого непременно прочесть житие хотя бы своего небесного покровителя. Труда было много, молитвы оказались забытыми, и ученики неохотно, с ропотом восстанавливали их в памяти, чтобы снова забыть. С житиями была своя история: как-то выходило, что у большинства воспитанников не находилось в Минеях именно житий их святых, и батюшка невольно угадывал здесь лукавство учеников, которые, не желая читать скучной книги, ухитрялись называть своими тех святых, житий которых в книгах не было.

С. А. В-ий

(Окончание следует).

Феминистическое движение, конечно, находит своего рода объяснение и даже оправдание в том, что и христианская эра не была свободна в разное время от порабощения женщины: и в христианские времена женщина часто грубо оскорбляется и подвергается самой унизительной тирании со стороны мужчин. Как на пример, в этом отношении можно указать на средние века с их культом „дамы сердца“. Рыцарь, готовый до пролития крови, до положения жизни драться за честь и славу дамы сердца с её оскорбителем на турнире, – этот же самый рыцарь в частной своей жизни, в стенах своего замка тиранил свою жену. Не говорим о распространённом в средние века обычае сжигать ведьм и колдуний. Не будем вспоминать и мрачных страниц из истории русской женщины в допетровское время господства воззрений Домостроя, по которым женщина ничем не отличается от рабы, – время заключения русской женщины в теремах, наконец, недалёкое от нас время крепостничества. Обратимся лучше к нашему гордому своим просвещением времени. И оно не может похвалиться, что женщина стоит на высоте своего призвания и положения, пользуется своим влиянием, на которое имеет право, в христианском своём достоинстве равная муж. Припомним недавние оргии нигилизма на Руси, который, в своём отрицании и Бога и всяких законов, отрицательно и насмешливо относился и к матери, кощунственно видя в ней одно призвание – рождать. Припоминается нам мнение Белинского о современной ему женщине: „русская девушка, – писал он ещё в 1842 году, – не человек, она – нечто другое, как невеста. Ещё ребёнком она называет своими женихами всех мужчин, которых видит в своём доме; ещё в колыбели ей говорит весь окружающий её люд, что она невеста, что у неё должны быть женихи. Удивительно ли после этого, что она не умеет смотреть на себя как на человека, и видит в себе только невесту?“ Даже и в современном образованном обществе, если оно не руководится в жизни христианскими началами, невинная, непорочная невеста имеет привлекательность лишь как новинка, а как жена, уже после нескольких месяцев за мужества, становится обузою, если не личным врагом мужа. Так именно бывает по свидетельству „Крейцеровой сонаты“, Л. Н. Толстого, в современных браках, утративших в глазах неверующих людей нашего времени смысл благословенного Богом супружества, и превращённых в простые сделки, ради чувственных наслаждений или по тому или другому расчёту. Браки по расчёту проникли во все слои современного общества, как указал нам Чехов. Брак по расчёту с его последствиями хорошо нарисован Шеллером в романе „На разных берегах“. Карьеризм в браке играет видную роль и в рассказе „Поединок“ Куприна. Политические браки тоже браки по расчёту. Припомним судьбу Наташи в „Русалке“ Пушкина и утешения князя:

„… Что делать?

Сама ты рассуди. Князья невольны,

Как девицы: не по сердцу они

Себе подруг берут, а по расчетам

Иных людей, для выгоды чужой…“

Но ведь браки по расчёту, или ради грубых наслаждений глубоко унижают жену-женщину. За такое уродливое извращение святейшего Таинства Брака расплачивается ведь больше всего жена, на которой неудачный брак оставляет неизгладимые следы, в случае его разрыва. А как часты ныне разрывы брачных союзов! И как громко опять говорят они об унизительном положении современной женщины! Мы не будем подбирать многого множества других фактов, свидетельствующих о том, что женщина нашего времени не имеет того влияния в обществе, которое может и должна иметь в христианстве, но часто теряет и своё человеческое достоинство. Об этих фактах свидетельствует та же современная литература. Русское купечество ещё недавно представляло из себя то „тёмное царство“, из которого сильная духом женщина выбилась только благодаря своему неудержимому стремлению к свободе, пример какового стремления мы видим в Катерине в „Грозе“ Островского. Обыкновенные же натуры жили жизнью существ без человеческих прав, отношение к которым со стороны мужчины может быть обозначено словами Островского: „хочу с кашей ем, хочу масла пахтаю“. Не лучше относились к женщине и в аристократических кругах. Некрасов влагает в уста княгини Марии Волконской такие речи:

„Отец приказал

Подумать... нелегкое дело.

Давно ли он думал за нас и решал,

И жизнь наша мирно летела?

Училась я много; на трех языках

Читала. Заметна была я

В парадных гостиных, на светских балах

Искусно танцуя, играя;

Могла говорить я почти обо всем,

Я музыку знала, я пела,

Я даже отлично скакала верхом,

Но думать совсем не умела.

Я только в последний двадцатый мой год

Узнала, что жизнь не игрушка…

Жилось хорошо и привольно; отец

Со мной не говаривал строго,

Осьмнадцати лет я пошла под венец

И тоже не думала много“.

Сторонники женской эмансипации метят именно в эти и подобные больные места современной христианской жизни. Бесспорно, здесь много правды. Действительность очень часто расходится с намеченным идеалом, но христианство в этом не виновато. Возьмите золотую монету и выпачкайте её грязью или сажей – она потускнеет, почернеет; потеряет ли она от этого ценность! Нисколько. Вы всегда можете возвратить ей прежний блеск, если захотите. Точно также и с вопросом о христианском взгляде на женщину, о её человеческом достоинстве. Не христианство виновато в том, что женщина в семье до сих пор не видит себя на высоте своего призвания, а виноваты люди, называющиеся себя христианами, но и доселе не возвысившиеся до истинного понимания христианских требований. Никогда и ни один народ не мог сразу перестроить свой общественный быт и семейную жизнь согласно требованиям высокой христианской морали. Прогресс истинного понимания людьми христианских идеалов может идти только постепенно. Христианство в жизни своих последователей должно восходить от силы в силу, от простейших и менее совершенных форм к более совершенным и согласным духу евангельского учения.

Женщина, по учению христианскому, – подруга, дарованная Богом мужу. Назначение её – быть для мужчины помощницей по нему (Быт.2:18). Но защитники женской эмансипации говорят: этого мало. Значение помощницы мужу заключает женщину в строго ограниченный и тесный круг семейной жизни, где способности её души, в отношении которых она рождается равной мужчине, стеснены в своём развитии и употреблении. Надобно вывести и её на это широкое поприще, которое присвоили себе мужчины по праву сильного; надобно открыть ей все источники знания, все роды деятельности; надобно сделать ей доступными все общественные должности и все „права человека“ вплоть до права на „временные браки“; только тогда, говорят, она явится во всём совершенстве и блеске своей природы и вполне разделит с мужчиной как борьбу и труд жизни, так и торжество успеха.

Женщины, усвоившие себе идеи эмансипации от мужчин „свободной мысли“ (ведь женщины не сами выдумали эти идеи, а научились им от мужчин, почему они оказываются соблазнёнными в этом деле), особенно громко и настойчиво стали заявлять о своих правах на равенство с мужскою половиною человеческого рода с последних десятилетий минувшего XIX века. Как и следовало ожидать, это женское движение началось на Западе. Там в центрах умственной и политической жизни уже давно устраиваются целые женские союзы (напр., „Лига мира“. С задачами этой „Лиги“ можно познакомиться по книге Берты Сутнер: „Долой оружие“. Ср. её же: „Zur nächsten intergouvernementalen Konferenz im Haag“. Berlin, 1907 г. и общества (напр., „Немецкое общество женской реформы“), составляются женские конгрессы, издаются специальные женские журналы и т. д. Не осталось равнодушным к женскому вопросу и русское общество. С 60-х годов прошлого столетия, т. е. эпохи великих реформ, среди русских писателей стали являться горячие поклонники и пропагандисты феминизма. Самые либеральные органы того времени „Отечественные записки“, „Дело“ и др. содержат в себе множество статей по женскому вопросу. По подсчёту „Северного Вестника“ (1887 г., июль) всех статей до 1887 года по этому вопросу напечатано 1875). Немало таких статей написано и самими женщинами (напр., Цебриковой). Даже на тогдашней художественной литературе отразились тенденции женской эмансипации. Типы новых женщин встречаются в произведениях Тургенева, Гончарова, Л. Толстого и др. Феминистическое движение не заглохло и теперь. Журнала, посвящённого специально женскому вопросу, в России не было до 1898 года, когда издание такого журнала было впервые разрешено г-же Толиверовой. Рядом с этим мы должны отметить основание различных женских образовательных курсов в России и временное допущение женщин в университеты, именно как результат женского движения. В конце минувшего года, с разрешения правительства, состоялся в Петербурге и первый всероссийский женский съезд, так сильно заинтересовавший в своё время наше интеллигентное общество.

Чем же было вызвано женское движение? Современным, так называемым экономическим прогрессом, который выразился небывалым доселе подъёмом научных знаний и промышленности. Развитие техники в минувшем веке шло рука об руку с развитием положительной науки и научными открытиями. Каждым таким открытием люди спешили воспользоваться для практических целей. Результаты этого не замедлили обнаружиться. Все эти изобретения в области промышленности лишили миллионы людей последнего куска хлеба. Ручной труд заменился фабричным. Так как большая часть ручного труда прежде падала на долю женщин, то вследствие машинного производства масса женщин осталась без дела и без всяких средств к существованию. Естественно, многие женщины с завистью обратили свои взоры на все те доходные профессии, которые доселе составляли исключительное занятие мужчин. В их головах возникло недоумение: почему мужчинам одним открыт доступ к высшему специальному образованию и ко всем хорошо оплачиваемым должностям? Но экономический прогресс, разрешившийся таким экономическим кризисом, повлиял на возникновение женского вопроса и с другой стороны. В доброе старое время, когда земледельческий труд был одним из главных видов труда вообще, каждая семья представляла из себя крепко сплочённую единицу, единодушно боровшуюся со стихийными невзгодами. Одиночество и холостая жизнь для мужчины, живущего земледелием, была почти немыслима. Бобыль, оторвавшись от семьи, отрывался и от земли, с которою не мог справиться одними своими руками. Поэтому в прежнее время господствовал взгляд на семейную жизнь, как на единственно возможную форму человеческой жизни. Экономический прогресс перевернул верх дном и это идущее из глубины веков убеждение. Зачем в поте лица добывать себе хлеб от земли, когда его можно добыть более лёгким способом? Зачем связывать себя узами брака, когда всего лучше и легче прожить одному: „одна голова не бедна, а бедна, так одна“? Естественным последствием этого было то, что многие женщины вынуждены так или иначе устроять свою незамужнюю судьбу, обеспечить себя на всю жизнь таким или иным трудом. Но где же искать его, как не в сфере мужского труда? Раз возникла такая мысль, почва для женского движения явилась сама собою.

Кроме указанных социально-экономических причин эмансипация женщин обусловливается ещё теми нравственными принципами, которые выработаны положительною наукою XIX века. Со времени Огюста Конта, главы позитивной школы, религия и мораль стали трактоваться только как необходимые ступени в человеческом развитии. Естествознание учит нас тому, что всё в мире, начиная с микроорганизмов и кончая человеком, подчиняется закону постепенного развития. С лёгкой руки Герберта Спенсера развитие идеи о нравственности стало любимою темою для многих учёных. Нравственность в человеке есть нечто изменчивое и непостоянное. Вначале человек жил будто бы в состоянии близком к животному, затем последовательно в состоянии диком и наконец цивилизованном, но цивилизованном ещё в очень несовершенном виде. Человек подлежит дальнейшим усовершенствованиям в развитии своих понятий о нравственности. Пред ним лежит, по словам Летурно, перспектива бесконечного нравственного прогресса („Развитие понятий о нравственности“). Поэтому, те нравственные принципы, которые господствуют в современном христианском обществе, не суть окончательные. Настанет время, когда нравственность будет свободна от религиозных предрассудков. Такая проповедь о нравственности освободила людей XIX века от старых традиций и дала им возможность жить по своей воле. Одно из первых требований христианской морали относительно супружеской верности и целомудрия подверглось беспощадной критике. Чернышевский в своём романе „Что делать“ в живых лицах представил свободное отношение к брачным узам. Лекки взял проституцию под свою защиту („История развития европейской нравственности“). А в самое последнее время В. В. Розанов проповедует, что сущность брака вовсе не в Таинстве, а в простом акте сожития (см. его статьи в „Новом Времени“, за 1901 год). И всё это выдаётся за какое-то новое откровение, долженствующее заменить собою старые христианские воззрения на брак. Практические последствия новых нравственных идей не замедлили обнаружиться. Миллионы молодых людей оставили мысль о законном браке, предпочитая временное сожительство с женщинами. За явными и тайными развратниками-мужчинами потянулась и современная женщина. Подобно мужчине, она ищет свободы от суровых требований „старой морали“, не хочет замужества, не желает материнства, недовольна своим положением, указанным ей самой природой, проповедует „свободу любви“, в противоположность стеснительности брака, который провозглашает устарелым учреждением.

Прот. Н. Стеллецкий

(Окончание следует).

Редакция „Р. д. с. п.“ извещает своих высокочтимых подписчиков, что официального разрешения от Св. Синода печатать „Толковый Типикон“ ещё не получено, а потому „Типикон“ не может быть выслан теперь же; он будет выслан всем подписчикам 1909 г. в 1910 году.

С истинным почтением Редакция.

Множество законопроектов, внесённых в Думу Департаментом духовных дел иностранных исповеданий, невольно наводит на мысль: должно быть, энергичные люди управляют этим департаментом „иностранных исповеданий“, когда целыми сериями вносят на „уважение“ Государственной Думы свои законопроекты о нуждах сект, расколов, иноверцев и прочих пришельцев земли Русской. Но к пользе ли русского народа ведёт эта энергия? Что можно сказать о членах или гласных той городской управы, которая занимается благоустройством главным образом приезжих и временно пребывающих в городе иностранцев, игнорируя интересы постоянных и коренных жителей города? Конечно, последние не получают пользы от такой деятельности управы и будут недовольны ей.

Когда читаешь всевозможные законопроекты, внесённые на „уважение“ Государственной Думы департаментом духовных дел иностранных исповеданий, то приходишь к заключению, что действительно, в конце всего, из-за решающего большинства членов Государственной Думы в пользу своих и иностранных ересей и расколов, вся Дума заслужит от коренного населения России одно лишь справедливое неуважение, если не презрение.

В самом деле, неужели члены Русской Государственной Думы призваны устроять прежде всего нужды иноверцев и иностранцев? Неужели уж так благоустроены и духовно и материально обеспечены коренные жители России, что Государственная Дума может свободно затрачивать время и деньги на устроение, например прелатов и каноников, снабжая их и почётным званием, и двойными, а иногда и тройными окладами жалованья от казны (Разумеется занятие одним лицом нескольких штатных должностей. См. законопроект № 7196.).

Правда, в Гос. Думе поднимался вопрос об увеличении содержания и коренному жителю и деятелю России, православному духовенству, но сколько обидных и незаслуженных упрёков и осуждений сыпалось с думской трибуны по адресу этого духовенства, пока прошла через Думу ассигновка жалких 200 тысяч рублей на почти 200-тысячный контингент духовенства.

Поговорили в Гос. Думе и о православных церковноприходских школах, но как поговорили? Прежде чем получить ассигнование скудного кредита на самые насущнейшие потребности свои, этой школе пришлось выслушать всевозможные непристойные нападки и издевательства от „благодетелей“ земли Русской, тогда как вопросы иностранных исповеданий проходят через Г. Думу в деликатной форме и при благосклонном отношении и полном уважении со стороны того „большинства“ членов Г. Думы, которые, соглашаясь облагодетельствовать казённым жалованьем и почётом иноверных „пастырей“-законоучителей, в то же время выступало с дерзкою атакою на вопросы не инославного, а православного вероисповедания.

Что должно сказать членам Г. Думы коренное население России за их заботы и симпатии более иноверцам, сектам, расколу и иностранцам, чем своим братьям по вере и отечеству? Не напомнит ли оно им слова апостола: „Кто о своих, и особенно о домашних не печётся, тот отрёкся от веры и хуже неверного“ (1Тим.5:8)? И справедливо напомнить. Справедливость такого упрёка сознало бы и само „большинство“ членов Г. Думы если бы захотело и могло по совести спросить себя: в самом деле, по каким законам поступаем мы, постановляя те или другие решения по вопросам вероисповеданий, в частности, расширяя „свободу совести“ разных еретиков, раскольников и иноверцев – этих врагов Православной Церкви, у последней же отнимая даже и ту власть самоуправления, которою наделил её Сам Основатель, Господь наш Иисус Христос (Мф.16:18–19; 18:17)?

Всё это, господа, члены Государственной Думы, не только не нормально, но и преступно пред вашими избирателями, а евангельской истине, определяющей „едино стадо, едину веру, едино крещение“ (Ин.10:16; Еф.4:5), – противна такая ваша забота о еретиках и иноверцах, а потому, в интересах сохранения авторитета народного представительства, не лучше ли вам отложить до времени заботы, т. е. законопроекты, касающиеся благоустройства и воздаяния почётных званий и всевозможных льгот иноверцам, а также внутренним ересям и расколам. Ваша святая обязанность и забота должны быть прежде всего и главным образом о благоустройстве гражданского общежития коренных жителей нашей страны. Если же вы будете удовлетворять нужды главным образом и прежде всего иноверцев, сектантов, раскольников и прочих еретиков, откладывая в дальний ящик заботу о нуждах коренного хозяина земли Русской – православного населения, то этим вы окончательно подорвёте авторитет третьей Государственной Думы и вообще народного представительства на Руси. Итак, поменьше увлечения иноверцами и иностранцами и побольше внимания своему русскому православному! Постройка здания начинается с фундамента, а не с мансардных отделений 5-го этажа.

Член Вероисповедной Комиссии Государственной Думы, священник Савва Богданович

Папство и теперь воображает, что его вмешательство в государственные дела и его часто незаконные притязания приносят громадную пользу разным правительствам, в признательность за которые последние должны стараться, в свою очередь, о сохранении независимости римского престола; многие европейские правительства поддерживали до новейшего времени в папах эту приятную иллюзию. Но с распространением знаний и с просветлением народного сознания, правительства не могут оставаться глухими к общественным требованиям и потому всякий раз, когда им приходится разрешать какие-нибудь крупные недоразумения между католическим духовенством и мирянами, являются сторонниками последних. Почти во всех католических землях, главные органы общественной и государственной жизни: семья, школы, политика постепенно освобождаются из-под внешнего авторитета папства и становятся предметами общих забот всех граждан и государства. – Папа не хочет признать великих приобретений человеческой мысли и богатых результатов неусыпной деятельности народов в области религии, искусства и литературы. Как тысячу лет назад, так и теперь, папство старается поддержать своё существование ссылками на предписания разных католических соборов и старых книг, как на божественный источник своей верховной власти; ему и в голову не приходит, что этот источник давно иссяк, что старые книги, составленные большею частью иезуитами, слишком устарели, и что постановления католических соборов давно уже перестали считаться обязательными для всех. Восставая против безусловно полезных религиозных, политических и экономических сочинений и торжественно осуждая их, Рим успел возбудить в народных массах вражду и презрение к своим проклятиям и отлучениям до такой степени, что догматика католицизма утеряла почти всякий интерес в глазах мирян, а религиозные – театрально обставленные – обряды римского духовенства начинают подвергаться не только насмешкам, но и решительным ограничениям. Всё, что есть живого и мыслящего в католическом мире, даже среди римского духовенства, покидает ряды защитников папства; и теперь весьма многие католики или остаются совершенно равнодушными к судьбам папства, или переходят во враждебный лагерь, который с каждым годом всё больше растёт и увеличивается.

К усилению и укреплению лагеря противников папства много способствует возникшее недавно (2–3 года тому назад) новое религиозное движение, так наз. – „модернизм“, или новокатоличество. Это явление не национальное, хотя и окрашенное национальными особенностями, а явление общекатолическое, охватившее весь католический мир, начиная от центрального мира Италии и Франции, кончая полупротестантскими Германией, Англией и Америкой. Не остались чужды ему и славянские страны Австрии, даже русская Польша.

Но не во внешней только распространённости значение модернизма. Он затрагивает до самых корней всю систему католического миросозерцания, вопросы не только чисто религиозные, но и нравственные, интеллектуальные и притом со стороны наиболее понятной и близкой современному обществу. Модернизм – это открытое возмущение против централизации католицизма в Риме, против высшей власти папы и против епископского абсолютизма; это движение представляет усилие низшего духовенства выйти из своей пассивной роли и принять вместе с мирянами более деятельное участие в управлении католической церковью. Такое, скажем, республиканское преобразование католицизма не может совершиться без полного пересмотра его догматических и дисциплинарных принципов, а потому модернисты проповедуют теорию эволюции, которая даёт возможность Римской церкви обновиться согласно требованиям времени и цивилизации.

Папа Пий X в особой энциклике („Pascendi-Dominici mandatum“²⁰⁷, 16 сент. 1907 г.) предал анафеме модернистов и их учение, которое, по мнению „святого отца“, „не ересь, а свод и яд всех ересей“. Эта энциклика содержит в себе самое суровое осуждение новому движению против католицизма и предписывает строгие и решительные меры борьбы с ним, причём папа не только направляет „достопочтенных братьев“ епископов на внутреннего врага, но то и дело выступает сам, указывая, кому какой удар следует нанести в модернизме. Однако справиться с этим движением Ватикан не в силах и, несмотря, как мы сказали, на очень недавнее сравнительно появление, это движение успело оторвать целые сотни тысяч католиков папистов и продолжает распространяться очень быстро. Существует на Западе громадное число молодых священников, которые в глубине сердца – модернисты по убеждениям и симпатиям. Эти священники имеют больное влияние на образованное светское юношество и подготовляют так. образ. светское модернистское общество. Поэтому мы думаем, что модернистское движение не может быть остановлено, а если его сдавить, то оно с течением времени приобретёт ещё больше силы. Это движение есть и будет революционным движением в лоне католицизма, – и недаром Пий Х сказал в своей булле: „Первый шаг сделан протестантством, – второй делает модернизм“. И действительно, модернизм может быть поставлен на ряду с таким грандиозным движением, как протестантство и, как таковой, будет иметь громадное и решающее влияние на будущую участь папства.

Много огорчений и забот причиняет Ватикану ещё религиозные движения – старокатоличество и сродное с ним „Мариавитство“. О первом, как общеизвестном, умолчим, а скажем два-три слова о последнем.

В Привислинском крае с 1906 года проявилось и быстро растёт религиозное расколотечение, в основе которого лежит девиз: „прочь от Рима“. По существу это движение – то же, что и старокатоличество, а именно: 1) непризнание главенства папы, отрицание его непогрешимости и полное отложение от римского клира; 2) славянское (польское) богослужение, уже и осуществлённое мариавитами (в костёлах мариавитов с прошлого года уже совершаются богослужения на польском языке); 3) основание независимой от Рима польской церкви; 4) отмена безбрачия духовенства и 5) полное невмешательство его в политические дела.

Движение мариавитов в Привислинском крае всё более прогрессирует и принимает характер массового бегства поляков от Рима, и в настоящее время мариавитов насчитывается уже более 200,000 человек. Наибольшее число их в Петроковской губернии – до 80 тысяч человек, в Варшавской губ. – до 20 тыс., в Седлецкой – до 15 т., в Калишской до 5 тыс. и т. д. Мариавиты имеют уже до 50 ксёндзов (перешедших из католичества) и открывают в Плоцке свою духовную семинарию. Всё это творится в том крае, где польское духовенство до последнего времени влеклось к папству всеми своими симпатиями, где оно отличалось самым крайним ультрамонтанством и где оно больше привязано было к своим интересам, чем к интересам страны.

Наконец, папство понесло недавно громадную и невознаградимую потерю во Франции, где все ватиканские конгрегации под видом „отделения церкви от государства“ переданы в ведение гражданских властей, которые буквально разгромили и ограбили их; церковные капиталы и имущество конфисковано, прекращён отпуск средств на содержание церкви и духовенства, которое прямо выброшено на улицу из церковных жилищ, конфискованных и обращённых в торговые, промышленные и иные заведения. Иконы из учебных заведений и присутственных мест вынесены, и ксёндзы не допускаются в учебные заведения для преподавания Закона Божия, исключённого из курса обучения. Среди самого народа обнаружился раскол: он раскололся на два лагеря – неогалликов (приверженцев государства, отвергшего и разгромившего церковь) и ультрамонтанов (приверженцев папы). Последних пока ещё большинство, но постепенно оно уменьшается, неогалликов же прибавляется, и папство, таким образом, всё более теряет почву в стране, где оно имело наибольшее количество поклонников и в которой видело наибольшую опору.

Таким образом, из рассмотренных нами антипапских движений каждое само по себе симптоматично, в сложности же все они представляют явление грозное и создают для папства неминуемое крушение и разложение.

Единственными и рьяными защитниками папства остаются – иезуиты. Придерживаясь принципа безусловного повиновения своему „генералу“, который живёт в Риме, этот орден составляет, кажется, единственное орудие в руках ультрамонтанов, и именно благодаря только тому обстоятельству, что дальнейшее существование и процветание ордена тесно связаны с судьбою папского престола. И весь вопрос о папстве, нам кажется, есть скорее вопрос о существовании иезуитизма и Римской курии, чем каких бы то ни было религиозных убеждений. Кому неизвестно, что папа часто служит лишь ширмой в интригах его собственного двора и иезуитского ордена? Что светская власть папы должна составлять жизненный вопрос для Римской курии, в этом нет ничего удивительного. Отнимите у папы Римскую область, обратите его в простого итальянского епископа, куда же денется тогда весь его двор? Бездетный епископ может, конечно, жить хорошо и на те средства, которые останутся у папы в распоряжении, но этих средств не хватит на содержание всех лиц, отправляющих теперь разные служебные обязанности в Ватикане и заинтересованных здесь опять не сердцем и головою, а желудком. – Неужели, спрашивают себя люди, которым грозит несомненная отставка, – неужели мы только для того состарились в разных придворных интригах и терпели в продолжение нашей жизни столько унижений, ласкали тех, кого от души ненавидели, и гнали других, которых мы сами любили, – неужели всё это мы делали только для того, чтобы в настоящую минуту, когда мы достигли высших почестей и материального довольства, всё это довольство и почести рухнули безвозвратно в реку времени, оставив нас дряхлыми, хилыми и в общем презрении у новых властителей? – Короче сказать, Римская курия и иезуиты поддерживают папство потому, что оно кажется им единственным якорем спасения их собственного ковчега от бурь современных религиозных движений. Это не догматическая школа, а дипломатический союз, не религиозное учение, а политическая программа.

Итак, папство переживает теперь тяжёлый, весьма серьёзный кризис, и вопрос о его окончательном падении есть вопрос только времени. Политические отношения европейских государств, может быть, задержат ещё крушение папства, но гибель его неизбежна. Падение же католицизма не может остаться без значения для Церкви Вселенской. Падение лжи – торжество для истины; торжество для Вселенской Церкви, которая живёт вот уже 2000 лет непрерывной жизнью со времён апостольских. Она присутствовала при всех преобразованиях христианской веры на Западе; будучи старее Римской церкви по времени, она была свидетельницею всех действий пап и отмечала их постепенные нововведения. Она видела нарождение всех церквей, всех сект, и, среди движения умов по противоположным направлениям, она осталась неподвижною и преданною твёрдо заповедям Спасителя, проповеди апостолов, учению св. отцов и правилам Вселенских Соборов. А потому она жить будет вечно, и врата адова не одолеют её!

Кир. Тихомиров

III.

Для пробуждения религиозной жизни в воспитанниках у батюшки было ещё одно могучее, действительное средство. Гимназическая церковь – вот где должен быть неугасимый очаг веры для юных душ, – думал он с уверенностью, – она должна являться той лабораторией, „духовной кузницей“, где рассудочно приобретённые на уроках сокровища религиозного знания должны претворяться в живую силу веры, становиться достоянием сердца при помощи церковной беседы законоучителя, истового, благоговейного богослужения с деятельным участием в нём самих учащихся, в присутствии их родителей и педагогов – учителей. Но превратить гимназическую церковь в живой, пламенеющий очаг веры, в место религиозного подъёма и единения учащихся, родителей и педагогов являлось делом трудным. Очаг оказывался едва не потухшим и не проливал согревающего света. Неохотно посещали воспитанники церковь, и то больше „отдувались“ малыши, старшие классы посылали очередных представителей во избежание начальственной кары; учительский персонал всегда отсутствовал, кроме обязательной инспекции; родителей и богомольцев со стороны не привлекала убогая, унылая и короткая служба домовой школьной церкви. При попытке к оживлению запущенного дела вставали пред новым батюшкой серьёзные препятствия. Существовали кое-какие циркуляры, мягко дававшие советы не утомлять детей продолжительностью богослужений; учитель пения не брался образовать хор взамен десятка малышей гимназистов, певших криво-косо под командой старичка классного надзирателя: преподавание пения в гимназии, оказывалось, имело иные, более широкие образовательные цели. Чтение и прислуживание за богослужением было в руках двух-трёх любителей гимназистов из бывших учеников духовного училища, и предложение о. Петра сделать это очередной обязанностью для всех воспитанников не встретило сочувствия со стороны самой дирекции, как небывалое, стеснительное для детей, нововведение.

Одним словом, немало непредвиденных трудностей представилось батюшке при выполнении „живого дела“, и не часто приходилось пожинать ему утешительные плоды своих честных усилий и самоотверженной работы. Но кто знает, не оказался ли бы он со временем счастливым победителем, если бы на ряду с поставленными им пред собою целями не стояли неумолимые требования программ и к ним объяснительных записок. Здесь-то и скрывалась та скала, о которую скоро суждено было потерпеть аварию отважному пловцу. Идейная, жизненная сторона предмета была для него на первом месте, и это вместе с нетребовательностью батюшки гибельно отразилось на выполнении программ. Эгоистическая юность бессердечно платила самоотверженному батюшке за его любовь полным пренебрежением к изучению уроков. На беду, в первые же годы законоучительства о. Петра назначен был от подлежащего начальства особый наблюдатель за преподаванием Закона Божия в светских учебных заведениях, – „для поднятия обучения Закона Божия“, как мотивировалась новая мера. И вот после присутствия на экзаменах у о. Петра такого наблюдателя была получена из округа бумага, предписывающая „обратить внимание на преподавание Закона Божия и принять меры против религиозной распущенности, замечаемой в воспитанниках“.

Болью в сердце и обидой отозвался этот случай на о. Петре. Так вот она – нравственная награда за его честную работу, за самоотверженный труд? – думал он с горечью в душе: – и чрез кого же? Не воспользовался ли этот наблюдатель, о. Сколопендров, при своём докладе об экзаменах, его откровенностью, использованной предательски? О. Петру было ясно теперь, откуда обрушилась беда. Случай свёл его с этим о. Сколопендровым, местным протоиереем и тоже законоучителем реального училища, ещё в начале службы, и он делился откровенно с ним своими первыми законоучительскими опытами, рассказывал о печальном состоянии религиозности, желая получить если не мудрый совет, то хотя нравственную поддержку, а в результате – иудино целование!

После такого реального столкновения с непреодолимой действительностью словно крылья кто подсёк у батюшки Аквилонова. Раздвоенность и осторожность, самонаблюдение за каждым своим шагом и невольное чувство разочарования тёмной безрадостной тенью легли на любимое дело, отняли непосредственность, и прелесть, и увлечение в занятиях, в отношении к нему. Герой, подвижник дела постепенно уступал место подневольному исполнителю чужой казённой воли. Остались лишь где-то глубоко в душе вера и надежда в святость и вечность целей, которым призван был служить, но осуществить которые не в его власти, и томление духа сменяло постепенно прежнее бодрое, жизнерадостное настроение.

Не радовала полнотою счастья надорванную в непосильном служебным подвиге душу о. Аквилонова и домашняя, семейная жизнь. Софья Николаевна, к взаимному супружескому огорчению, не подарила о. Петру ни одного наследника. Год от года двойное одиночество супругов становилось ощутительнее, тяжелее; недостаток связующего и одухотворяющего супружеские узы элемента – детей, при отсутствии широких знакомств и внешних связей, придавал всему строю домашней жизни унылый, однотонный характер. Одно чтение книг, обмен мыслей да сами по себе невесёлые разговоры между супругами о крушении на каждом шагу служебных планов, когда-то показавшихся легкодостижимыми, не могли наполнить и скрасить личное существование.

Только в последние годы внесло некоторое оживление в домашнюю жизнь Аквилоновых появление сиротки – племянника Володи, которого по смерти бедного брата-чиновника о. Пётр достал с родины к себе и поместил в гимназию. Мальчик, оказавшийся молчаливым и смирным, сделался сразу любимцем начинавшей тосковать в одиночестве Софьи Николаевны; на него она расточала теперь обильно пробудившиеся материнские чувства и попечения, и между ними вырастала духовная близость. Для о. Петра Володя стал ближайшим предметом воспитательных забот; дядя следил за умственным и религиозным развитием воспитанника. Но, странное дело, с годами и Володя стал обнаруживать стремление уклоняться от религиозного воздействия дяди, замыкаясь в себе и всё более напоминая собою своих индифферентов-товарищей. Учась в шестом классе, он как-то в откровенной беседе с Софьей Николаевной, от которой у него не было тайн, признался, как его тяготит эта вечная опека дяди, – „хотя бы не ходить на каждую службу в церковь, довольно и того, что учу по Закону всякий урок“. Видимо, что-то незримо влияло и на него, как и на его товарищей, охлаждая, атрофируя религиозную жизнь; но что? – это было загадкой для Аквилоновых…

– Володя милый! скажи ты мне откровенно, что это у вас в гимназии: отчего так все, словно сговорились, относятся к моему предмету? Не заметишь никогда ни интереса к нему, ни любви: отвечают, как мёртвые, и в церковь, сам знаешь, много ли вас ходит? Неужели не верят уж в Бога, или мной недовольны, надоел вам, быть может? – Вот и ты тоже… не пожалуюсь – исправен, а всё-таки… – Решился, наконец, о. Пётр непосредственно узнать и выяснить чрез племянника настоящую правду отношений к нему гимназической молодёжи, но ответ Володи не мог рассеять мучивших его недоразумений.

– Ах, дядя, напрасно вы всё тревожитесь, подняв голову от какого-то учебника и смотря спокойно на о. Петра, заговорил Володя: – у нас в гимназии ничего против вас не имеют и все любят, уважают, не как, вон, о. Николая Сколопендрова реалисты: тому одно имя за глаза – „противный поп“, а вас, не слыхал, никто так не бранит. Да вы же никого не обидите. У нас батюшка добрый – только и слышишь в гимназии. А интерес в Законе Божием какой же? Всё одно и то же, как начали учиться. И я вот, там ещё в церковной школе учил заповеди, символ, катихизис, священную историю, богослужение, и здесь вы тому же учите. Это уж, дядя, не от вас… И в Бога верят, как не верить? Только не любят ходить в церковь, но, может оттого, что заставляют… Нет, дядя, тревожиться вам, право же, напрасно и не стоит…

– И, в самом деле, чего ещё мне надо! – Иронизировал о. Пётр сам над собой после вразумительного ответа племянника. – Уважают, не бранят за глаза, зовут добрым батюшкой. Однако, под всем этим не кроется ли простое признание „безвредной ненужности“! Вот, мол, человек мог бы на каждом шагу притеснить, измучить, заставляя долбить скучный предмет, исполнять строго все обязанности, а он умеет быть невзыскательным: – славный батюшка, добрый! Надобно и его уважить, подучивать к экзамену, не проваливать в глазах у начальства. Но разве о таких отношениях к ним мечтал он когда-то: пробуждение живой, сознательной веры, любви Христовой в юных душах, воспитание из детей истинных христиан, нравственно-стойких, честных характеров при свете Закона Божия – осуществлено ли всё это? Уж не лучше ли поступают неуязвимые оо. Сколопендровы, спокойно выполняя программу при строгом применении пятибалльной системы и прививая любовь к храму Божию при помощи дисциплинарных взысканий… Пусть ненавидят, бранят за глаза, они образцово ведут своё дело, их совесть спокойна. Но нет, сохрани Бог уподобиться им! ведь они забывают одно, – что от ненависти к лицу, от „противного попа“ один шаг до отвращения, нерасположения к самому делу, предмету, которое может отравить душу на целую жизнь…

IV.

Из всей учительской корпорации в более близких отношениях к батюшке находился классик Андрей Андреевич Шабаров. Он, видимо, тяготел к о. Петру, иногда заходил на квартиру к нему провести за беседой досужий вечерок; любил и батюшка поговорить по душе со „славным стариком“, как мысленно называл он его про себя. Может быть, в основе их взаимной симпатии лежала однородность происхождения и единство пройдённой обоими школы. Шабаров, как и батюшка, был сыном духовного лица, дьякона, вырос в среде духовенства и обучался в академии; были в нём и личные черты, способные привлечь к нему расположение.

Андрей Андреевич, в душе заядлый старый классик, переживший твёрдо крушение классической системы и у <...> левший²⁰⁹ от неё несокрушимо, отличался поразительно уравновешенным характером, спокойным, ясным, положительным взглядом на вещи, выработавшимся не без влияния любимой им классической литературы. Высказывал он свои мысли с оригинальной прямотой, не особенно стесняясь называть вещи их именами. Умный, прямолинейный старик лучше, чем кто-либо другой, понимал душевный мир батюшки и ценил чистоту и высоту его стремлений, оттого, может быть, всякий раз после беседы с ним о. Пётр испытывал чувство облегчения, забывая тягостное сознание душевного одиночества. И это бодрое, прояснённое речами классика настроение, неизменно остающееся после посещений его в душе о. Петра, как будто трудно мирилось с той беспощадной критикой и едкой иронией, с какими, обыкновенно, обрушивался гость на школьный Закон Божий, считая обучение ему чуть не бесплодной тратой времени.

Но дело было в том, что в суровых филиппиках старика звучали ясно глубокая скорбь и возмущение о гибели великого бесценного сокровища из-за слепой, мертвящей школьной рутины, что в неумолимой критике формального отношения к Закону Божию чувствовалось убеждение в необходимости веры для человека и страстное желание спасти эту веру в молодёжи, извлечь её на свет и простор из-под убийственного бездушного пресса схоластического формализма. А разве не о том же болело сердце и тосковала душа батюшки? Вот отчего о. Пётр всегда радостно вскакивал со спокойного кресла в своём кабинете, бросая чтение хорошей книги, и сам шёл в прихожую, когда слышал вечером троекратный особенный звонок, по которому он узнавал безошибочно прибытие Андрея Андреевича.

– А я к вам, о. Пётр, на огонёк… Мимо шёл, – гудел уже в прихожей басовой ровный голос, скидывающего с плеч пальто гостя. – Беспринципные, неустойчивые люди нынешняя молодёжь. У Кульченко винт назначен сегодня – должен бы знать. Прихожу, а его след простыл. Горничная преспокойно отказывает: барин весь вечер не будет. Каково? Ну что ж, думаю, так и запишем, а на улице не останусь. К вам и направился. Знаю, вы всегда дома. Утешу, мол, унывающего.

Гость и хозяин усаживались друг против друга в небольшом зальце за круглым столом, – классик удобно помещался на мягком диване, о. Пётр – на кресле. Лампа с синим абажуром слабо освещала комнату, сидевшего гостя с широкой белой бородой, так гармонировавшей с крупным добродушным лицом духовного типа. Начиналась беседа обыденными расспросами, фразами.

– А Софья Николаевна как здравствует? А племянник Володя где? – Софья Николаевна, матушка, оказывается дома, выходит поздороваться, предложить чаю. Его Андрею Андреевичу не нужно – пил дома. Володя укатил, должно быть, к товарищам; разве нынешняя молодёжь сидит дома, или считает нужным дать отчёт, куда ходит.

– Сами-то вы, о. Пётр, напрасно не подражаете племяннику. Нигде вас не видно. Гулять нужно, необходимо; движение поднимает душевную энергию, освежает всё-таки. Вот вы бы, Софья Николаевна, под ручку батюшку и – марш на Итальянскую. – Сочувственно советует и шутит Андрей Андреевич.

– Что уж, – безнадёжно, разочарованно отмахивается рукой о. Пётр. – Гулять бы хорошо, да обиды выслушивать тошно. Когда-то, помните, Лесков описывал архиерейские жалобы, что не позволено им пешком ходить, а теперь, пожалуй, и в рясе не показывайся, – сейчас встретишь насмешку. Шёл я на-днях из библиотеки мимо табачной фабрики, рабочие сидели группой. Только минул их, слышу: „Го-спо-ди по-ми-луй!“ Тянут шутники во след проходившей рясе. Что тут поделаете? Ходили нынче же с Соней к знакомым. У парадного крыльца звонок оказался испорчен. Стучу рукой в дверь раз и два. И слышу сзади смешливый голос: „ничего, батюшка, толцыте и отверзется!“ Говорит это, будто мельком, про себя, солидный, интеллигентный на вид прохожий господин уже пожилых лет и преспокойно продолжает прогулку. Каково? Бывает и хуже, грубее. Покупаю как-то на базаре овощи и расплачиваюсь. Тут же мещанин какой-то или рабочий просит торговца уступить. Тот урезонивает: да вот же, батюшке за эту цену продал. – А ты не сравнивай: с них вдвое не грех взять, у них, у попов, деньги шальные, горячие. – Спокойно возражает рабочий. И смолчал я, не ссору же глупую затевать. Вот со своей рясой и приходится прятаться, отвыкнешь от прогулок поневоле!..

– Ха-ха, ха… – совсем безобидно смеётся гость, откидываясь на спинку дивана, над мрачным сообщением о. Петра. – А тонко и ловко умеют уязвить, однако, нынешние подлецы. Но вам-то лично, дорогой о. Пётр, стоит ли принимать так близко подобные выходки. Вы относитесь философски. Ведь это же историческое наследие, заслуженное сословием в своё время и предназначенное к разделу прямым наследникам. А вы-то причём? Только и всего: ошибочно адресовано, не по тому адресу… Не стоит возмущаться…

– Легко так говорить тому, кто умеет философски смотреть на вещи, как вы, – возражает о. Пётр со вздохом, показывающим ясно невозможность для него лично подобного равнодушия: – Завидую я вам, Андрей Андреевич, смотря на ваше спокойствие и прямо-таки удивляюсь иногда. Взять хотя бы наши с вами профессии, у которых есть большое сходство по-моему: и ваш классицизм, латынь, дело мёртвое, отжившее, предмет, по существу, незанимательный для гимназистов, как мой же Закон Божий. И вот – я весь измучился, видя, как тяготятся они им, или ещё хуже – пренебрежительно, легкомысленно относятся, а вас как будто вполне удовлетворяет обучение латыни, которую, верно, тоже недолюбливает крепко молодое поколение. И вам хорошо, вы чувствуете себя на своём месте. Тут невольно позавидуешь и подивишься.

– Ну, уж это, батюшка, напрасно, ни к чему… Сравненье ваше не подходит. – С оживлением вступается классик за свой излюбленный предмет. – Моя латынь и ваш Закон – вещи различные. Моя латынь такой же положительный, настоящий предмет, как и всякий другой – география, математика, и я знаю, и ученики знают, что сообщаю я неоспоримые фактические знания, как когда-то говорили, склоняли, спрягали римляне. Другое дело, пригодится ли латинский язык в жизни, всё равно, как пригодится ли гимназистам бином Ньютона, пифагоровы штаны или сведения о какой-нибудь горе Монуа-Лоо – это уже нас, учителей, не касается. Но мы то делаем всё же настоящее дело, даём настоящие знания, и мы в праве быть спокойны. А у вас с Законом Божиим – не то. Вы сообщаете учение о христианских догматах, нравственности, богослужении и всё это для вас – совершеннейшая истина, но для других может показаться, – знаете слова апостола, – соблазном, безумием, или простыми словами, и только для верующей души и сердца непреложной истиной, как и для вас. Вот тут-то и вопрос: пред кем вы расточаете бесценные сокровища и не напрасно ли? И я бы на вашем месте не усидел спокойно при виде равнодушия, нерасположения учеников. Тут, по-моему, без душевных терзаний трудно обойтись живому человеку.

Брошенная классиком случайно мысль сразу и на целый вечер даёт беседе двух друзей серьёзное принципиальное направление, отвлекая от обыденной действительности с её мелкими, житейскими интересами. Гость, вызываемый репликами хозяина, незаметно увлекается и громит беспощадно существующую постановку преподавания Закона Божия. При этом бедному батюшке нередко приходится представлять собою обвиняемого, как будто он-то и есть главная причина всех недостатков и традиционных вопиющих ненормальностей, въевшихся исторически в законоучительскую практику. Такое впечатление получается на посторонний взгляд от того оживлённого натиска на милого хозяина, с каким обрушивается на него классик, выясняя свои взгляды, изливая свои наболевшие чувства и чаяния.

– Вы подумайте, – возвращался неугомонный классик к затронутой теме: – то ли вы делаете, что требует от вас призвавшее вас в школу общество, государство. Оно сказало вам, когда приглашало в школы: научите детей наших веровать во Христа, сделайте их христианами, как мы… Вы согласились, и вместо того, чтобы научить быть христианами, учите, как и во что должны веровать христиане. Не этих вот порученных вам детей учите быть верующими, а рассказываете им, как какие-то люди, называющиеся этим именем, должны веровать и где-то веруют. А до детей дела нет, веруют ли они-то.

Взяли вы катихизисы, символы, где выражена, оформлена в словах только вера живая, заставляете учить их и думаете – дело сделали. А слово жизни, семя животное, из которого вырастают „сыны царствия“, вы упрятали, и узнают его после школы желающие по толкованию Толстых. Ваши сведения, какие вы даёте, они, ведь, давят без запроса верующей души, как пятьдесят атмосфер, душу учеников.

– И ничего вам не достигнуть, пока не загляните в детскую душу, там не отыщете Бога… Только тогда, когда каждое ваше сведение, урок будет необходимым ответом на живой запрос верующей детской души, ваше дело станет настоящим делом, и вырастите, воспитаете вы христиан и христиански-нравственных граждан. Вы думаете, плохо учили во Франции патеры, оттого и выгнал их господин Комб? Да, может, лучше вашего выполняли они программы, но тоже вот не воспитывали верующих и оказались не нужны. Заменили их другие люди – учителя без религиозной нравственности. В этом-то и трагизм, Пётр Васильевич, вашего положения.

Расставаясь с о. Аквилоновым поздним вечером, гость, обыкновенно, извинялся за лишнюю прямоту и горячность; но эта откровенная прямота ничуть не обидела хозяина. Он чаще всего находил в жестоких речах классика горькую правду и внутренне соглашался с ним.

V.

Бездетные, не связанные никакими семейными заботами супруги Аквилоновы могли вполне свободно располагать летним временем, и о. Пётр вместе с Софьей Николаевной и Володей почти каждое лето покидал своё местожительство, душный и пыльный город N, выбирая для отдыха вдали от него мирные, здоровые, с неповреждённой природой уголки, или предпринимая путешествия по обширному отечеству то по Волге и её району, то на благодатный юг – Крым и Кавказ. Такое времяпровождение давало здоровый отдых, укрепляло расшатанные нервы измученному за год, неудовлетворявшемуся своим делом батюшке и, кроме того, наглядно и жизненно знакомило с родиной.

В этот год следом по окончании экзаменов и полной ликвидации до осени гимназических дел, Аквилоновы решили снова, уже раз в третий, отправиться в путешествие по Волге. О. Петру особенно нравились эти водяные летние экскурсии своим благотворным действием: родная русская река своим величавым простором, дивной красой своих берегов, деловым оживлённым движением пёстрой народной массы незримо и чудодейственно врачевала его душевные раны, поднимала, бодрила его самочувствие. И теперь с отрадным чувством облегчения всходил батюшка с женой и племянником на большой, белый, как лебедь, волжский пароход, отправлявшийся вверх и обещавший своим пассажирам на длинном пути немало приятных и мирных часов удовольствия в общении с чудной природой. Слегка дрогнув, мерно и плавно вышел речной гигант на середину водного простора, увеличивая быстроту до полного хода и унося стоявшего на борту батюшку дальше и дальше от душного города, от видневшейся ещё гимназии, от нудной, так серо и безрадостно сложившейся службы.

День ото дня путешествие всё ощутительнее и заметнее оказывало своё чудодейственное влияние на Петра Васильевича. Душа оживала, бодрые чувства гнали уныние прочь, пробуждались давно уснувшие надежды и даже самая служба законоучителя со всеми неудачами и разочарованиями переставала казаться ему, как обычно, беспросветной и мрачной и бесплодной пустыней. На сером фоне её выплывали откуда-то светлые точки, отрадные эпизоды, моменты, где обнаруживались и чуткость, и отзывчивость юных душ и где можно было предположить существование между ними и им незримых нравственных связей. Для пробуждения такого бодрого настроения, для воскрешения робких надежд была теперь и особенная причина, это – предстоящий всероссийский законоучительский съезд. Есть у всех подобных съездов, невзирая на их малую продуктивность, одно неоценённое свойство – будить энергию и мысль не только в их членах, но у всех участников известного общего дела, и в этом – неотъемлемая заслуга и неоспоримая польза таких собраний для оживления и поднятия любого дела, общественного начинания. Так было и теперь. Съезд законоучителей выдвинул на очередь наболевший законоучительский вопрос и заставил задуматься над ним чуть ли не всех скромных тружеников святого дела на святой матушке Руси и, неизбежно, окрылил унывающих светлыми упованиями. О. Аквилонова при его идейности должно было расшевелить это событие тем более.

О. Пётр на съезд, конечно, не угодил, – командировку получил о. Сколопендров, как выдающийся деятель, – но это не помешало ему лично для себя решать, осмысливать возбуждённый теперь и всегда глубоко занимавший его тревожный и трудный вопрос. Под мерный мягко доносившийся стук пароходной машины, ранним утром, когда пароход ещё спал, и поздним вечером, уединившись на корме, спокойно размышлял батюшка о своём „живом деле“. Мысль работала легко и свободно, сопоставляя вместе личный служебный опыт, приёмы и практику своих соработников на ниве Господней в роде оо. Сколопендровых и взгляды своего оригинального друга-собеседника классика, батюшка неспешно делал свои выводы, заключения о лучших путях и средствах к поднятию на должную высоту обучения юношества Закону Божию. Без определённых целей, – может, решусь написать доклад или статью, – мелькало в уме, – вносил о. Пётр свои мысли и соображения, свои светлые чаяния в записную книжку, увлекаясь и оживляясь умственной добровольной работой. Ему представлялось, что нынешнее положение законоучительского дела требует не заплат и починок в виде изменения программ, а принципиальной реформы, перемены взгляда на самый предмет, и он писал в своей книжке: „Для законоучителя и учащихся Закон Божий должен быть не просто школьным предметом, системой, а именно живым словом Бога, Его откровением, идущим навстречу религиозному чувству, религиозной жажде учащегося, воспитывающим, расширяющим и углубляющим его внутреннюю веру. Вся беда и упадок оттого, что свели Закон Божий на заурядный школьный предмет. Он должен быть видоизменением живого церковного учительства...

Сводя к общему итогу свои мысли, батюшка страстными и убеждёнными словами, обращёнными к обществу и своим собратьям-соработникам, а, главное, к руководителям дела, писал в своей книжке: „Скажем вообще, что для прочного утверждения Закона Божия в школе теперь и на будущее время необходимо превратить этот предмет из рассудочно-сухой системы религиозных знаний в действительно жизненную нравственно-религиозную воспитательную дисциплину. Нет ничего пагубнее для нашего дела, как внедрять религиозные знания в ум воспитанников без всякого соотношения с их внутренним психическим миром. Прежде чем говорить о Боге, нужно помочь им найти, открыть Бога в их собственной душе: нужно найти доступ к той глубокой области духа, где теплится вера, зарождаются религиозные порывы. И потом уже следует эту веру, эти святые религиозно-нравственные запросы детской души бережно укреплять, прояснять и углублять сообщением религиозных откровенных истин и знаний, объединяющихся в понятии православной веры“…

Незаметно, среди идейной работы, промелькнуло для о. Петра в этот раз путешествие по Волге. Невдалеке от её верховья находился и тот городок, где начинал он педагогическую деятельность, и где жил, всё ещё продолжал служить, почтенный родитель Софьи Николаевны. Аквилоновы навестили милого умного старика. О. Николай обрадовался несказанно свиданию с дорогими детьми и благодушно посмеивался над прежними радужными мечтами своего зятя, который теперь сам узнал уже долголетним опытом горькую житейскую действительность. Остаток свободного времени провели Аквилоновы под мирным кровом о. Николая, который своими откровенными на этот раз беседами ещё более умирил унывающий раньше от неисполнимых при несовершенстве действительности порывов дух своего мечтателя-идеалиста зятя.

Лето прошло. Был первый учебный день в N-ской гимназии. Угрюмое, молчаливое, как будто вымершее летом здание оживилось гулом и шумом молодой жизни, снова влившейся сюда для приобщения к свету и знанию. Ожила учительская; за большой переменой собрался по обычаю учебный персонал. Лица у всех казались поздоровевшими, загорелыми, больше заметно было жизни в глазах, в движениях, даже голоса будто переменились – речи звучали бодрее и твёрже. Преподаватели делились пережитыми впечатлениями друг с другом. С восторгом естественник рассказывал, как ему посчастливилось с пользой провести свободное время, сделать экскурсию в Крым, обойти его чуть не весь пешком и собрать очень интересную коллекцию. Другие сообщали эпизоды и встречи из своей дачной жизни. Но вот и роковой звонок. – „Ну, что ж, господа, видно опять за дело с Богом из шатра!“ – Шутливо приглашал компанию жизнерадостный Кульченко, хватая журнал: – у нас товарищ один в гимназии так читал это место из „Полтавы“…

Преподаватели двинулись по классам, батюшка пошёл вместе с другими…

С. А. В-ий

Что сказать нам с христианской точки зрения по так называемому женскому вопросу?

Что касается прежде всего тех оснований, которые обыкновенно приводятся эмансипаторами в пользу мнимого права женщины на совершенное равенство её с мужчиной, то они покоятся на таком воззрении на природу, назначение и склонности женщины, которое решительно опровергается действительностью. Совершенно ложна тенденция вывести женщину из дома и семейства в область широкой общественной жизни. Женщина обладает способностями, которых не дано мужчине. Ее способности по преимуществу духовно-сердечного свойства, благодаря которому женщина и становится способною сделаться „помощницей“ и подругой мужа, супругой, матерью, воспитательницей, хозяйкой, попечительницей о бедных и больных – в чём проявляется именно христианское назначение женщины, и основывается особое преимущество, и особенная слава, дарованная ей. Но её дарования не приспособлены к общественной жизни. Женственность есть нежность и боязливость, есть целомудренная застенчивость в отношении к окружающим, робость переступать предписанные природой пределы. Отнять у женщины её женственность – значит уничтожить в ней женщину. Иногда задают вопрос: равняются ли способности женщины способностям мужчины? Они ни равны, ни неравны, характер их другой, премудро приспособленный к другой цели. Нам представляется, что для выполнения обязанностей мужчины женщина не имеет таких способностей, или, лучше сказать, дело мужчины – дело не её интеллектуальных сил. Неутомимость в исследованиях, широта и общность взгляда, сила в постижении глубочайших начал и законов бытия, точность и строгая последовательность выводов и, наконец, прочное обладание и целесообразное употребление познаний – это неотъемлемые принадлежности ума мужского, разумеется, правильно развитого. Но особенности ума женского, в которых именно надо искать высших его достоинств, и которыми восполняются наши недостатки – это: внимание к подробностям и частностям, ясное понимание меры, а главное – неотлучное сопутствие сердца при всех движениях ума и, вследствие этого, тонкое чувство истины и иногда поражающее своею верностью – предчувствие, или дар предугадывать последствия ещё до полного появления или развития причин. Напрасно думают, поэтому, что женщина только тогда вносит в человеческое общество полный свет своего ума, когда она почитает себя в состоянии входить в учёные прения и участвовать в решении самых высших вопросов. Все мы знаем, что здесь-то преимущественно и открываются слабые стороны женского ума. Знаменитый Ламеннэ говорит, что он никогда не знал женщины, способной в течение четверти часа следить за известным рассуждением, требующим полного умственного напряжения. Даже самая умная женщина редко достигает высоты развития мужчины со средними умственными способностями. Способность женщин к усиленному умственному труду отрицается даже самими талантливыми, в смысле интеллектуального развития, представительницами собственного их пола. „Женщины, не имея глубины в своих взглядах, не могут быть гениями“, говорит Жорж Санд.

Этим мы, говорящие от имени Церкви, отнюдь не хотим устранить женщину от участия в научном и художественном образовании. Вообще границ между мужской и женской натурой нельзя провести самым точным безусловным образом, как будто бы одна не может иметь ничего из того, что принадлежит другой. Но мы утверждаем, что такая научная и художественная деятельность женщины может выступать пред обществом только в исключительных случаях, между тем, как настоящее время как раз наоборот представляет ужасно возрастающее производство именно женских произведений на книжном рынке. Равным образом мы утверждаем, что умственная и художественная деятельность женщины должна соподчиняться её главному призванию, которое направляет её всё-таки в дом, в семейство. Если интеллигентная женщина становится в браке другом и ближайшим помощником мужа, и если этот муж представляет из себя известную культурную силу, то чем образованнее будет она, тем лучше для них обоих, тем больше точек соприкосновения в среде их духовной жизни. Жена добрая ещё прекраснее, если она просвещённая. Наконец, мы убеждены, что никакому женскому таланту не дано развивать действительно творческую деятельность, прокладывать новые пути в науке или искусстве, производить нечто такое, что бы действительно имело значение в истории культуры, что бы содействовало прогрессу. Без сомнения, никто не укажет ни женщин Сократов, Платонов и Кантов, ни Ньютонов и Галилеев, ни Шекспиров, Гёте и Пушкиных, ни Уаттов и Эдисонов, ни Моцартов, Шубертов и Шопенов. Древнее предание Греции повествует о знаменитой поэтессе Сафо, да и та едва ли не вымысел фантазии. Наша не так давно умершая Софья Ковалевская, при всём уважении к её математическим дарованиям, заставила о себе говорить больше по редкости математиков-женщин, чем по действительному её значению в области математической науки; кроме того, в высшей степени знаменательна и поучительна её ранняя смерть, свидетельствующая об изнурительности и непосильности для женщины того труда, который она взвалила на себя. Если же Стюарт Милль того мнения, что „эпоходелающие“ женские художественные произведения или литературные шедевры непременно появятся в свет, как только женщины освободятся от тирании мужчин, затруднявшей развитие их способностей, – что скоро из рядов прекрасного пола выступят свои Гомеры, Аристотели и Бетховены, как только изменится социальные, в общем однообразные, условия, в которых мы доселе могли наблюдать женщин, то мы, конечно, не будем долго останавливаться на этом, чисто из воздуха выхваченном мнении, которое выводит нас за пределы познаваемого в настоящее время, а просто будем держаться теперь опыта, „индуктивного метода“ и ссылаться на него, чтобы в этом отношении ни произвело будущее. Искусство, в котором женский талант может достигнуть действительной самостоятельности, пожалуй, ещё может быть драматическое искусство, и именно потому, что оно по преимуществу есть искусство подражательное, поэтическая производительность из вторых рук.

Итак, мы не против образования женщины, самого высокого и разностороннего, лишь бы только оно не разрушало в ней связи ума с сердцем. Но мы всецело против надменной мысли – вывести женщину на широкую арену общественно-государственной деятельности, рядом и наравне с мужчиною. Эта – надменная мысль, при осуществлении её, поведёт к одному – к гибели самой женщины. Не будем говорить об опасностях, подтверждаемых ежедневным опытом, ожидающих женщину в её трудовой жизни в конторах, канцеляриях и пр. при столкновении с мужчиною. Скажем прямо, что едва ли было бы желательно и полезно для самой женщины открытие ей доступа к занятию всеми вообще государственными и общественными делами. Если современная женщина добьётся исполнения этих своих горделивых желаний, то не утратит ли она свой настоящий тип, не лишится ли того лучшего своего качества – женственности, которое, чтобы ни говорили поборники эмансипации, украшает женщину, как существо более сердечное, любящее, кроткое и в громадном большинстве случаев более нравственное, чем мужчина? Не рискует ли она потерять эти драгоценные качества, бросая своё настоящее призвание и выступая на равной конкуренции или своего рода борьбы за существование с мужчиною? Вместе с тем, если женщина не захочет остаться в семье, не потерпит ли крушения самая семья, а по теснейшей связи с ней не понесут ли невознаградимого ущерба и общество, и государство и даже человечество? Что за семьянинка, что за жена мужу, что за мать детям будет она, отвлекаемая государственными и общественными делами? Не променяет ли она почётное звание госпожи дома на не совсем лестное звание нахлебницы, постояльца, лишнего товарища мужчины в общественной деятельности с его же недостатками, только гораздо более слабого, чем он сам? Не ложно слово ап. Павла, правда затрудняющее женщине доступ к церковным должностям, но которое может быть распространено и на всякие другие: „жены ваши в церквах да молчат“ (1Кор.14:34; ср. 1Тим.2:12). Единственная, кроме учебно-воспитательной, профессия, доступ к которой мог бы быть открыт для женщин, по-видимому, есть медицинская. Само собою разумеется, нет ничего предосудительного в том, что женщины изучают известные отрасли врачебной науки, с целью оказывать помощь лицам своего собственного пола. Но мы сомневаемся, чтобы можно было ставить их на один уровень с мужскими врачами, как одинаково полноправных, и потому не должны ли они быть, напротив, ограничены известными пределами в практике своего искусства и практиковать лишь под наблюдением таких мужчин, которые располагают более свободным научным знанием. С давних пор женщины добились доступа в медицинские учреждения²¹¹ и если доселе не слишком-то много их подвизается на этом поприще и не слишком-то велики результаты от их деятельности, то, значит, причина этого не в недостатке женских прав, а в чём-то другом, именно в малой пригодности женщин и для медицинской профессии. Когда защитники эмансипации требуют далее, чтобы женщинам были доступны юридические положения, напр., положение адвокатов, судей и членов парламента, то они позволяют своему воображению рисовать женскую натуру совершенно иною сравнительно с действительной, и в особенности упускают из виду не юридическую натуру женщины, которая более склонна руководиться чувством, чем объективными причинами и спокойным их обсуждением. Нельзя же в самом деле поступать так, как будто бы совсем не существовало этих естественных фактов. Такие факты заставляют считаться с действительностью, которая ясно показывает, что область женщины есть именно её дом, а не общественная жизнь.

Для того, чтобы показать политические дарования женщин, сторонники эмансипации приводят примеры известных правительниц, которые, будучи облечены властью и стоя на высоте престола, обнаруживали великий государственный гений, и делают отсюда тот вывод, что было бы желательно назначать также и женских министров. Нельзя отрицать, что царствовали и женщины с великим политическим талантом, как напр. Елисавета Английская, Мария Терезия или Екатерина II. Можно даже признать, что королева Елисавета обладала таким политическим мужеством, что никогда не позволяла своим женским слабостям влиять на дела государства. Но такие особенно одарённые личности могут считаться лишь счастливыми исключениями из женского пола, которые, по известной игре природы, получили качества мужчин. Нужно, кроме того, признать в качестве действительного политического такта со стороны вышеназванных государынь, что ни одна из них, насколько известно, не смотрела оптимистически на государственную работоспособность своего пола и ничего решительно не сделала для расширения его политических прав; ни одна из них, напр., не избирала женских министров, но всегда назначала на этот пост мужчин, и слушалась их советов. Но правила нельзя основывать на исключениях и в будущем нужно признать „страшной ненормальностью“, если женщина принимает на себя самое мужественное из всех званий, т. е. звание царя.

Нравственным особенностям женской природы как нельзя более соответствуют и физические. Последние выводы здравой и трезвой науки в этом отношении показывают полную несостоятельность воззрений глашатаев неограниченной эмансипации женщин. Масса наблюдений, собранных различными учёными, поэтами и романистами всех времён и народов говорят за весьма глубокое различие, лежащее не в психической только, но и телесной природе мужчины и женщины (см. статьи г. Астафьева: ‘Психический мир женщины, его особенности, превосходства и недостатки“ в декабрьской книжке „Русского Вестника“ за 1881 год). Как в нравственном отношении тип женщины является с характером кротости, скромности, чувствительности, преданности, покорности и т. п., так и в физическом отношении женский тип характеризуется обыкновенно чертами большей нежности или, как глубоко верно выражается апостол, немощности (1Пет.3:7) – впечатлительности, раздражительности – чертами, требующими для женщины опоры (услужливости) помощи. Один простой взгляд на телесную организацию женщины ясно показывает, что она не предназначена для труда, требующего физической силы мужчины и не призвана к такому же умственному напряжению. Эту точку зрения мы должны иметь в виду и при воспитании девиц, и если она теряется из виду, то это влечёт за собою неизбежное воздаяние. С точки зрения эмансипации и безусловного равенства полов нужно, конечно, требовать, чтобы девочки получали совершенно такое же воспитание, как и мальчики, чтобы они не только обучались тем же самым предметам, что и последние, но, чтобы к ним предъявлялись совершенно одинаковые с теми требования в деле посещения школы и школьного труда. Этот опыт делался более чем в одном месте, в особенности в штатах Северной Америки, но всякий раз влёк за собою гибельные последствия: здесь упускалось из виду должное внимание к природе, к её нуждам и требованиям. Где школа настаивала на том же умственном труде для девочек, что и для мальчиков, там они во время исполнения своих школьных обязанностей только истощались, бледнели и худели, становясь в то же время неспособными для своего будущего естественного призвания. Всё это с несомненностью приводит к убеждению, что необходимо считаться с природой и её законами. А она требует того, чтобы в известные, правильно перемежающиеся времена, женский организм успокаивался, или, по крайней мере, освобождался от больших усилий.

Целью предшествующих рассуждений было показать ложность тех предположений, из которых исходит учение о политико-гражданской эмансипации женщины, требующее совершенного равенства её с мужчиной во имя прав человеческой природы. Теперь мы скажем несколько слов по поводу эстетической эмансипации женщины, требующей равенства её с мужчиной во имя „свободной любви“. Спрашивается, чего же именно добьётся эмансипированная женщина, отдаваясь „свободной любви“? Ничего другого, кроме исполнения на ней изречения Спасителя: „всякий, возвышающий сам себя, унижен будет“ (Лк.18:14). Всякое творение Божие, которое в своём самовозношении старается стать выше предписанных ему Творцом пределов, не только не достигает желанной им высоты, но и падает ниже того достоинства, которое предназначено для него. Презрительно отвергая христианский брак, как устарелое учреждение, она стремится поставить себя в безусловно независимое положение по отношению к мужскому полу. Но этим она несознательно попадает в ложную зависимость от мужчин. „Эмансипируя себя в своих отношениях к мужчинам, – говорит Г. Мартенсен, – она забывает, что они делают то же самое по отношению к ней, что сколько бы они ни льстили ей и ни восхваляли её красоту, дарования и превосходство ума, её свободные и чуждые всяких предубеждений мнения и проч., они в то же время весьма хорошо знают, что она не выше их, а ниже, и что она не может освободиться от известных женских слабостей, что она отбросила свой лучший щит и оборону против последних, именно христианство, и данную ей природой скромность, что она сорвала с себя покрывало женской застенчивости и стыдливости и поэтому легче может сделаться добычей таких нападений, которые лежат совершенно за пределами её соображений. Какое право имеет она жаловаться, если случайно её сердце (непонятно даже ей самой, как) будет охвачено действительною любовью к мужчине, которому она отдала всё, что только могла дать, и который теперь в низкой неверности предоставляет её одинокости её глубоко уязвлённого сердца? Истинная любовь, этот признак её истинной женственности, становится для неё наказанием. Тогда она обращается к верности, плачется и жалуется на нарушенную верность и этим самым в действительности апеллирует к браку. Но разве она не явно признала то учение ложных пророков, которое издевается над верностью в любви, как над обветшалою условностью, так как любовь-де зависит только от свободного влечения сердца? И разве она не потеряла всякого права, когда смолкнет этот голос? Она, конечно, думала и твёрдо верила, что в этом случае любовь была так сильна с обеих сторон, что верность выдержит, что неверность здесь будет полною невозможностью. А это и оказывается именно женскою иллюзией. Но даже, когда и не произойдёт случая, в роде описанного, изречение: «всякий возвышающий сам себя, унижен будет» всё-таки найдёт своё исполнение. Женщина сорвала с себя покрывало. Но наступят часы и времена в её жизни, когда она испытывает глубокую внутреннюю бедственность, состояние бездомности, и почувствует себя подобно оторванному от своей родной почвы растению, которое нигде уже не может быть посажено и привиться; когда из своего мнимого возвышения и воображаемой свободы она тщетно будет тосковать по спокойной, невидной людям жизни, ограниченной домом и совестью“. („Христианское учение о нравственности“. СПб. 1890 г., стр. 485–486).

Не говорим уже о том, что эмансипация женщины, требующая её равенства с мужчиной во имя „свободной любви“, угрожает разрушением семейного быта, делая человека лицом только общественным и совершенно свободным в своих частных действиях. При такой эмансипации сами собой падают и уничтожаются все домашние отношения одних членов семейства к другим, и великое дело воспитания детей оказывается невозможным, так как предоставляется не родителям, естественным их воспитателям (Кол.3:21; ср. Еф.6:4), а целому обществу. Так как общества человеческие не дошли ещё до такого безнравственного беспорядка, и между ними продолжает существовать естественный, Богом установленный, порядок семейной жизни, то в современном стремлении эмансипировать женщину можно видеть лишь одну несбыточную, противоестественную и неприложимую к общей жизни человечества теорию, которая сама в себе носит начало общего замешательства и разрушения в быту человеческом.

Чтобы избежать возможных возражений, мы закончим свои заключения об эмансипации женщины следующим положением. Мы отнюдь не против предоставления женщине такого общественного дела и мужского труда, который они также способны исполнять, как и мужчины (говоря это, имеем в виду не только работы на фабриках, но и занятия в типографиях, на телеграфе и пр.). Тем не менее такого рода конкуренция в сфере мужского труда, как заключающая в себе элемент, чуждый женской натуре, кажется нам всё-таки не совсем желательной для женщины. Но так как она совершается ради содержания, то и находить своё объяснение и некоторое оправдание в экономических условиях последнего времени, т. е. отчасти в том обстоятельстве, что в наше время есть так много здоровых и способных мужчин, которые под предлогом трудности содержать семейство уклоняются от законного брака, а отчасти в том обстоятельстве, что заключаются много таких браков, в которых труд мужа оказывается недостаточным для содержания семьи, почему жена также должна искать себе заработка, во многих случаях, на стороне от дома. Но такое положение дела прямо требует уже не реформы „человеческих прав“ женщины, а скорее реформы прав и социальных условий жизни и для уврачевания этого зла только одно христианство может предложить свои незаменимые услуги.

Вместе с тем мы должны радоваться и приветствовать с христианской точки зрения те формы общественного служения женщины, которые направлены к духовному и материальному благу страждущего человечества, хотя бы они выходили за рамки специально домашние и семейные. Эти гуманнейшие и симпатичнейшие женские профессии сводятся к служению делу миссии и христианского милосердия. Такой общественный труд женщины христианство может только благословить, потому что он соответствует требованиям евангельским и апостольским. Для этого труда, между прочим, желательно было бы восстановить древне-церковный институт диаконисс. Западная Европа в этом отношении, как и во многом другом, нас уже опередила. Лютеранская церковь в одной Германии выпустила 1500 диаконисс со специальной миссией – борьбы с неверием. Да и восточные церкви подают нам пример. По слухам патриарх Константинопольский уже рукополагает себе диаконисс для той же миссионерской цели. Вопрос о восстановлении в нашей церкви звания диаконис Св. Синод отложил до будущего Всероссийского Собора („Церк. Ведомости“ 1908 г. №№ 15–16, стр. 729). Верим и надеемся, что с преобразованием нашего высшего церковного управления восстановится и у нас этот благодетельнейший институт, и тогда найдёт своё разрешение у нас и вопрос об организованном миссионерском служении женщин в Церкви.

Бог, молитвами св. Просветителя земли Русской, да возжжёт в сердцах всех истинных сынов и дщерей её то же пламя св. ревности по вере, какое горело в душе небесного Покровителя нашего Братства, св. равноапостольного князя Владимира.

Прот. Н. Стеллецкий