Описание некоторых случаев, показывающих силу усердной молитвы, великое значение таинств Покаяния и Причащения и других, ясно доказывающих промысел Божий о нас и чудодейственную помощь Творца, заступницы нашей усердной Богоматери и святых угодников Божиих в трудных случаях жизни

1.

В 1922 году я служил в храме при ... общине. Накануне праздника Благовещения, после всенощной, как было там принято, я отправился по палатам с иконой Благовещения, подходя к тем больным, которые желали приложиться к иконе, после чего помазывал их елеем.

Был я, между прочим, в той палате, где лежала одна пожилая женщина, духовная дочь известного пастыря отца Митрофана Серебрянского, только что перенесшая очень серьезную болезнь, вызвавшую необходимость операции, и которую я незадолго перед этим причащал. Я был у нее накануне и нашел ее заболевшей новой болезнью; она заразилась рожей головы, температура у нее была 40°. Больная лежала в маске и очень ослабла.

Когда я подошел к ней, она просила разрешения взять у меня икону. Обняв ее двумя руками, больная стала горячо молиться Божией Матери, прося исцеления. Молитва была краткая, но горячая; затем она приложилась к иконе, оросив ее своими слезами. Я помазал ее елеем, сказав: «Да будет вам по вашей вере».

На другой день, когда я пошел навещать больных и проходил мимо палаты, где лежала упомянутая женщина, я услышал, что она меня зовет. Подойдя, я увидел ее уже без маски, лицо не было таким красным, каким было накануне, больная улыбалась радостной, счастливой улыбкой и вскричала: «Батюшка, поздравьте: у меня нормальная температура. Недавно меня осматривали врачи, пожимали плечами и объявили мне, что я совсем здорова, и меня назначили к выписке. Вот какую милость я получила от Пречистой Владычицы ко дню Благовещения».

Рожа головы – болезнь опасная и для пожилых больных редко оканчивается благополучно, замечу я.

2.

Однажды вечером ко мне забежала начальница общины старшая сестра милосердия …, очень верующий и прекрасный человек, которую я любил и почитал.

«Идите скорее, – сказала она мне, назвав по имени. – Привезли вашего знакомого, присяжного поверенного Я–ва, у него серьезный случай – ущемление грыжи, и завтра назначена ему операция в 10 часов утра».

Я немедленно отправился в палату и, действительно, застал там своего знакомого, которого еще не так давно видел совершенно здоровым. Он недавно приехал в Москву из провинции. Мы жили оба несколько лет в одном довольно большом городе и, хотя не были знакомы домами, но всегда хорошо встречались.

Я–в был верующим человеком, но неглубоко смотрел на религиозные вопросы, или, вернее, не так ими интересовался, как обрядами. Зная прекрасно богослужение, особенно любил архиерейские службы, стараясь не пропускать ни одну из них, причем замечал все ошибки или упущения этой службы. Он был весьма неглупый и порядочный человек.

Когда я вошел в палату, то увидел, как болезнь не красит людей: Я–в постарел на несколько лет. Из беседы с ним выяснилось, что от внезапного похудения, от плохого питания в 1921–1922 годах в Москве у него образовалась грыжа, которая ущемилась и доставляет ему теперь невыносимые страдания.

Ободрив знакомого, указав ему, что наш хирург не только опытный, но необыкновенно счастливый оператор, я в заключение сказал: «Хотя у вас, Григорий Степанович, крепкий организм, но, знаете, ведь каждый оперируемый играет со смертью: даже если операция пустая и случай несложный. Опасность может угрожать от хлороформирования или от местной анастезии, может не выдержать сердце и тому подобное. Поэтому мой вам совет – очистить свою совесть и приступить сегодня же к таинству Покаяния и Причащения, чтобы быть готовым ко всему – и к лучшему, и к худшему концу».

Я–в очень взволновался и сказал мне: «Я слишком высоко ставлю таинство, к которому вы меня приглашаете, и моя совесть не позволяет мне без всякой подготовки приступить к нему, хотя я вполне понимаю, почему вы рекомендуете мне причаститься».

Я начал убеждать его учесть необходимость переживаемого им момента, говорил о милосердии Божием, о разбойнике, в одно мгновение покаянным воплем заслужившем прощение и первым вошедшим в рай, и Я–в призадумался и потом в сильном возбуждении воскликнул: «Если вы возьмете на свою душу, на свой ответ, что я, недостойный, без всякого приготовления приступаю к великому таинству, то приходите, исповедуйте меня и причастите Св. Таин».

Через четверть часа я был снова у него; выслушал исповедь и причастил Св. Таин. Св. Дары Я–в принял с глубокой верой и умилением.

Замечу, что в той же палате лежал больной, которого скорее можно было бы причислить к хроникам – архимандрит Сергий, бывший ректор Московской духовной семинарии, затем заведовавший патриаршей ризницей⁴⁴. Он был разбит параличом и не владел одной рукой и ногой. Ум у него был свежий, но нервная система была совершенно расшатана.

Архимандрит Сергий перенес в 1905 году большое потрясение. В духовной семинарии были большие беспорядки, и воспитанники не только обошлись с ним крайне грубо, но даже оскорбили его. Это так потрясло архимандрита, что с ним сделался удар. В терапевтическом отделении общины его держали как интересного для научного наблюдения, ибо, как хроник, он подлежал удалению из больницы.

По словам архимандрита Сергия, кроме общего недовольства режимом, воспитанники вверенной ему семинарии, отдавшие дань политическим течениям того времени, возмутились его попыткой дать некоторое внешнее воспитание будущим пастырям, отучив их от бросавшихся в глаза бурсацких особенностей, угловатости, неумения держать себя и привить им культурные навыки. Он совершенно правильно рассудил, что священник должен быть не только благообразен, скромен, но и обладать приличными манерами, держать себя с достоинством и быть сдержанным.

Архимандрит Сергий был доктор философии Берлинского университета, и в нем в настоящем случае заговорил человек, долго живший в Западной Европе, где внешней благовоспитанности придается гораздо большее значение, чем у нас, так как там больше уважается достоинство человека, и культура вырабатывалась веками.

Лечение архимандрита сводилось к полному покою и принятию предупредительных мер к тому, чтобы оттянуть неизбежное повторение удара, что было нелегко делать, так как, благодаря живости характера и нервности, он отличался большой активностью: любил посещать больных в соседних палатах, много говорил, волнуясь и раздражаясь по всяким пустякам. Он сделался, благодаря болезни, страшно неуравновешенным и, как с грустью мне говорили начальница общины и сестры милосердия, по временам был даже с ними груб. В то же время он охладел к молитве, редко ходил в церковь, более полутора лет не причащался и в разговоре постоянно упоминал нечистого, что всех очень шокировало.

Принеся Св. Дары, я, перед тем как причастить своего знакомого, обратился к архимандриту с такими словами: «Отец Сергий, не мне вас учить и наставлять, но мне приходит в голову мысль, что вы так давно не причащались Св. Таин. Позвольте мне поставить перед вами Святые Дары на столике, и вы причаститесь, а потом я причащу Григория Степановича».

Едва я произнес эти слова, как архимандрит поднялся во весь свой богатырский рост и, размахивая здоровой рукой, напустился на меня, крича: «Как вам не стыдно – священнику – соблазнять меня возможностью причаститься. Разве можно приступать так, без приготовления к такому великому таинству? Ведь я не умирающий», – и пошел, и пошел.

Я был не рад, что поднял этот вопрос о его причащении, и поспешил скорее преподать Св. Дары Я–ву и удалился, взволнованный и смущенный.

На другой день моему знакомому была произведена операция в 9.30 часов утра. Часов в 11 я отправился в кабинет начальницы общины, чтобы узнать, как прошла операция, но встретил ее чрезвычайно взволнованной и быстро идущей по лестнице, ведущей в палаты хирургических больных. За нею бежала одна из сестер милосердия с дымящимся кофейником. Извинившись и сказав мне на ходу, что она очень спешит, начальница прибавила, что через час она сама ко мне зайдет на квартиру и все расскажет.

Вот что поведала она, придя ко мне: «Вашему знакомому сделали анестезию новокаином, который вообще у нас невысокого качества, и, кроме того, обнаружилось, что у Я-ва порок сердца, так как с ним, как только была окончена операция, внезапно сделался шок (остановилась деятельность сердца).

Старший врач, которому предстояло немедленно сделать еще несколько серьезных и неотложных операций, распорядился отнести вашего знакомого в палату № 7, что означало наступление для него неизбежного конца, так как никого не было, кто бы мог заняться приведением больного в чувство и вообще позаботиться о нем, ввиду того что врачи должны были приступить к новой операции.

Тогда я сказала, что Я–в – ваш знакомый и хотелось бы сделать все возможное, чтобы его спасти, тем более что операция прошла благополучно. «Тогда замените себя другой сестрой (я всегда присутствовала при самых серьезных операциях) и идите немедленно займитесь приведением в чувство Я–ва: ему нужно делать искусственное дыхание; быть может, вам удастся спасти больного, я же положительно не имею времени, настолько неотложны две операции».

Я поспешила к вашему знакомому. Более получаса делала ему искусственное дыхание, страшно утомилась, наконец он вздохнул и начал слабо дышать. Немедленно я отправилась в свою комнату и заварила крепкого кофе, которым его теперь поит подруга. Он вырван из рук смерти, но очень слаб и находится в полузабытьи. Его можно навестить вечером, попозднее, но не давайте больному разговаривать, настолько он слаб».

Между тем, пока происходило все вышеизложенное, архимандрит Сергий, вставший утром довольно рано и объявивший всем, что чувствует себя очень крепким и бодрым, пошел навещать знакомых больных по соседним палатам, беседуя с ними, по обыкновению споря, горячась и волнуясь. Переходя по коридору в одну из палат, он вдруг почувствовал себя нехорошо и упал без сознания. Его перенесли на его постель и немедленно пришел дежурный врач, который объявил, что с архимандритом сделался второй удар и положение его очень серьезное, вряд ли он долго протянет.

Придя в тот же день вечером к Я–ву, я застал его очень слабым и решил пробыть у него не более пяти минут. Пожелав скорого и полного выздоровления, я, между прочим, сказал: «Григорий Степанович, помните, что вы некоторое время не соглашались причаститься, находя, что не готовы к этому таинству, а, между прочим, оно-то и спасло вам жизнь. Вы прикоснулись к Источнику Жизни и этому обязаны тем, что выжили, после того, как с вами сделался сердечный шок». – «Да, правда ваша, я чувствую, что это дало мне силы и возвратило мне жизнь. Спасибо вам».

Тогда я обратился к архимандриту о. Сергию, который лежал неподвижно, бледный как полотно, со словами: «Ну, а вы, о. Сергий, что теперь скажете?» «Прошу меня сейчас же поисповедовать и причастить Св. Тайн», – отвечал он.

С глубокой верой, сердечным сокрушением и умилением он приступил к таинству. С постели он более не вставал, сделался кротким, терпеливым, приветливым и ласковым.

Сестры милосердия, которые прежде боялись подходить к нему, слышали от него теперь только слова благодарности и приветствия.

Через две недели с отцом Сергием сделался третий удар, и он тихо скончался.

Сестры милосердия, которые не так давно плакали, не вынося проявления им нетерпения, грубости и резкого обращения, все ему простили и теперь плакали, искренне жалея архимандрита, обратившегося в беспомощного, незлобивого ребенка, требовавшего постороннего ухода и за всякую услугу и помощь благодарившего их с ласковой улыбкой.

Отпевал о. Сергия епископ (впоследствии митрополит) Трифон⁴⁵ в храме святой великомученицы Екатерины со мною и с настоятелем этого храма.

Г. С. Я-в недели через три вышел из больницы здоровым и окрепшим. Такова благодатная сила таинства Причащения.

3.

К великому таинству Причащения мы должны относиться не формально, а с величайшим благоговением. Приступать к нему должны, очистив себя искренним покаянием, с сокрушенным сердцем, с глубочайшей верой и любовью, чтобы причащение Св. Тайн не было нам в осуждение и вместо пользы для души и тела, не принесло бы нам вреда, на что неоднократно указывает ап. Павел.

Сообщу о следующем факте нарушения этого требования, который произвел на меня, помню, глубокое впечатление.

В нашу больницу как-то привезли красивого, здорового на вид человека лет сорока с небольшим, причем на другой день была ему назначена операция. Больному должны были вырезать большого размера камень, образовавшийся в почках.

За мной прислали в тот же день вечером, так как больной выразил желание причаститься Св. Тайн.

Страдания его были велики. Во время исповеди, в числе грехов, обременявших его совесть, он мне сообщил, что с 25-летнего возраста состоит церковным старостой одного довольно известного в Москве храма и более 15 лет ежедневно щедрой рукой брал и присваивал себе деньги из собираемых на храм во время богослужения и выручаемых от продажи свечей сумм. Эти деньги он пускал в оборот, так как занимался торговлей и разными операциями.

Я пояснил больному, что, если он искренне кается в своем грехе, то Господь ему, по Своему милосердию, простит, но что для полноты раскаяния и для удовлетворения правде Божией, он должен дать пред Крестом и Евангелием обещание, что хотя бы постепенно, как только может, но эти деньги он возвратит церкви.

Ожидал я порыва – искреннего, горячего – сделать все возможное, чтобы, помимо сожаления и раскаяния в сделанном преступлении, вернуть церкви на ее нужды сделанный верующими дар Богу. Ведь перед больным разверзлась могила. Но вместо ожидаемого порыва я услышал равнодушное: «Постараюсь».

Меня это не только огорчило, но и потрясло. С тяжелым чувством я отошел от больного и понес дароносицу в храм.

У меня было такое обыкновение: причастив больного, которому предстояла операция и положив на престол дароносицу, я припадал, стоя на коленях, к нему и горячо молился за больного или больную, чтобы Господь простил им грехи и помог перенести операцию.

Так я поступил и на этот раз, но молитва моя прерывалась неотступною мыслью: «Напрасно ты это делаешь: больной операцию не перенесет, так как раскаяние его неполно и неискренне, сделанный им грех ему не прощен». Что я ни делал, не мог отделаться от этой мысли; я чувствовал, что больной операции не перенесет и умрет.

Домой я возвратился в очень подавленном настроении. Надо заметить, что старший врач был не только опытным и искусным хирургом, но был очень счастливым: все почти операции, даже самые тяжелые, ему удавались. Жена заметила мое настроение и спросила меня о причине его. Я ответил: «У меня предчувствие, что один больной, которого я сегодня причащал, не перенесет операции, а у него большая семья, – это предчувствие меня давит».

Жена засмеялась и сказала: «Ну какие могут быть предчувствия в этом деле? Да и доктор такой искусный, и счастливый».

Утром я встал с положительной уверенностью, что больной операции не перенесет. Это была какая-то непонятная навязчивая идея.

За полчаса до операции я встретил врача, который должен был ее делать, и спросил его, серьезная ли операция предстоит больному, у которого камень в почках. «Камень большой, и операция из опасных, хотя больной физически крепкий», – было мне сказано.

Это меня еще более укрепило в мысли, что он не вынесет операции. Больной, действительно, вскоре после окончания операции умер.

Дерзаю думать, что если бы он почувствовал искреннее раскаяние и проникся сознанием, что обязан возвратить в храм принесенный Богу дар и вместо равнодушного, (тепло-хладного) слова «постараюсь», как будто бы он этим хотел сделать мне одолжение, воскликнул: «Да, конечно, сделаю все возможное, чтобы скорее вернуть взятые мною из доходов храма деньги, а вы, батюшка, помолитесь, чтобы Господь даровал мне жизнь», – Бог сохранил бы ему жизнь.

4.

В 1922 году мне пришлось проповедовать в одном из. храмов за Таганкой, недалеко от Рогожского кладбища. Говорил о св. Николае Чудотворце и о том, сколько им совершено чудес и какой он скоропослушник.

После службы ко мне подходит хорошо одетый человек лет 45-ти, представляется мне как бывший владелец магазина готовых костюмов на Петровке П-кий и просит зайти к нему напиться настоящего кофе, который у него сохранился еще от довоенного времени, причем объясняет, что моя проповедь его растрогала, и он хочет поделиться со мной двумя случаями, которые произошли с ним и из коих можно видеть, как действительно помогает святой Николай Чудотворец.

Я согласился. П–кий жил с женой недалеко от храма. Они были бездетными, и по обстановке и вещам было видно, что прежде имели хорошие средства.

Вот что рассказал мне гостеприимный хозяин: «Отец мой жил в небольшом уездном городе Воронежской губернии, занимался мелкой торговлей, скупая по деревням пеньку, лен, кожи и т. п. Жили мы бедно: у отца была большая семья.

Однажды в декабре, когда мне исполнилось 10 лет, отец решил взять меня с собой, направляясь в селения, расположенные в верстах 25-ти от города для скупки товара. У нас была старая лошадь и очень легкие санки. Стоял прекрасный зимний день. Солнце уже пригревало, дорога была хорошая, и мы не заметили, как отъехали от города более чем на десять верст. Местность там степная, и нам не попалось на дороге ни одного селения.

Вдруг переменился ветер, набежали тучи, и пошел дождь. Дорога почернела. Скоро вся наша меховая одежда намокла, и вода стала затекать нам под воротники. Также внезапно ветер перешел на северный, ударил мороз, и кругом загудела метель. Буран в той местности очень опасная вещь, и мой отец, обеспокоившись, стал погонять лошадь, которая с трудом передвигалась вследствие наметенного на дороге снега. Буран усиливался. Намокшая одежда замерзла, и мы стали страдать от холодного ветра, проникавшего через одежду до самого тела. Лошадь замедлила свой ход и наконец стала. Внезапно нам стало как-то тепло и приятно, и мы стали дремать. Наконец я заснул.

Вдруг я увидел вдали какую-то светящуюся точку, которая быстро приближалась, увеличиваясь в объеме и постепенно принимая вид светлого овала, на котором вскоре обозначилось лицо очень пожилого человека с короткой бородой и такими же волосами темного цвета, но седыми на концах.

Этот человек грозно посмотрел на меня и сказал: «Вася, разбуди отца». Я сделал попытку подняться, чтобы исполнить это, но члены мои отказывались мне повиноваться, и я не мог пошевельнуться. Тогда старик громко закричал: «Василий, тебе говорят, разбуди же отца, ведь вы замерзаете». Я снова сделал попытку привстать и разбудить отца, но опять безуспешно, как вдруг заметил, что моя рука лежит на руке отца, и я тогда со всей силой нажал на нее ногтями через рукавицу.

Отец проснулся, и в этот момент недалеко от нас тявкнула собака. Тогда он встал, перекрестился и сказал: «Слава Богу, мы спасены». Затем он вышел из саней и пошел на лай, не обращая внимания на буран.

Скоро он наткнулся на плетень. Собака залаяла громче. Идя вдоль плетня, отец пришел к хате однодворца, жившего здесь на своем земельном участке. Когда тот вышел на стук, отец объяснил ему, что мы сбились с пути и начали уже замерзать.

Через пять минут я оказался уже в жарко натопленной избе, где меня растерли теплой водкой и положили, закутав в полушубок, на печь. Подоспел самовар. Мне дали чаю, и я уснул как убитый. На другой день мы встали поздно, но совершенно здоровыми и решили вернуться домой.

Я как-то совершенно забыл о видении, которое мне было, думая, что это был сон, и никому ничего не рассказал.

Первого января мне мать говорит: «Так как ты, Вася, сегодня именинник, то пойдем к обедне: ты исповедуешься и причастишься Святых Тайн». Когда кончилась служба, мать моя задержалась в церкви, не находя нигде своей поминальницы. Пока она ее искала, я стал бродить по храму и вдруг, к своему изумлению, увидел на правом столбе, поддерживающем купол, изображение того старца, который мне представился, когда мы с отцом замерзали во время нашей неудачной поездки. Меня так это поразило, что я не мог оторвать глаз от этого изображения, сделанного прямо на оштукатуренной стене и очень неважного письма.

Между прочим, художник изобразил то, чего в натуре не бывает: у старца на голове темные волосы, но концы нарисовал седыми. Таким привиделся мне старец, когда я замерзал. Старец был изображен во весь рост на светлом фоне медальона овальной формы в крестчатой фелони, как я его видел.

Мать моя стала звать меня домой, я же, взволнованный, стал делать ей знаки, чтобы она подошла ко мне, и, когда она это сделала, то я рассказал ей о том, что произошло со мной, когда нас застиг в поле буран.

На мою мать рассказ произвел большое впечатление. Она сказала мне: «Это изображение святого Николая Чудотворца. Он спас отцу и тебе жизнь». Немедленно она попросила вызвать из алтаря священника, которому передала мой рассказ и просила отслужить благодарственный молебен с акафистом св. Николаю.

Тот же святитель спас мне жизнь через много-много лет, когда я уже жил в Москве и имел довольно известное в городе предприятие, иногда удачно конкурируя с Мендлем. Это было в 1920 году.

Время было голодное. Приобрести что-либо съестное или из продуктов в деревне можно было, как вы, наверное, помните, только в обмен на какие-нибудь вещи, ценные предметы, одежду или обувь, причем крестьяне все это ценили очень дешево, а продаваемые припасы, наоборот, страшно дорого.

В январе или феврале, я, взяв с собой для обмена отрезы ситца, кое-какую одежду и тому подобные предметы, поехал по железной дороге в Тульскую губернию, в хорошо известную мне местность, где я знал нескольких зажиточных крестьян. Выйдя из вагона на одной из станций за Тулой, я пришел в соседнюю деревню, где был знакомый крестьянин, рассказал ему о цели, для которой приехал, и просил одолжить лошадь, чтобы съездить в одно ближайшее село, где мне, в ответ на мой запрос, обещали уступить три мешка картофеля в обмен на мануфактуру и одежду.

Лошадь мне дали, и на другой день я поехал в это село, где довольно удачно обменял ситец и пиджачную тройку на картофель, и, отдохнув немного, тронулся в обратный путь. Мне нужно было на середине пути, по которому я следовал, подниматься в гору. Дорога была обсажена с двух сторон березами, и мне не было видно, что находится за деревьями.

Внезапно из-за поворота показался громадный обоз, везший со станции железной дороги какие-то товары. Недавно выпал обильный снег, и дорога была весьма узкая. Желая уступить место обозу, я повернул лошадь влево и стал пробираться ближе к березам, как вдруг я, не заметив косогора, почувствовал, что сани сперва наклонились, а потом сорвались вниз, увлекая за собой лошадь.

Я очутился в овраге, наполненном рыхлым снегом, под перевернувшимися санями; лошадь лежала на боку, навалившись на оглоблю. Все попытки лошади подняться ей не удавались, так как рыхлый снег был очень глубок, и она не имела возможности твердо опереться о почву ногами. Вследствие этой же причины, и мне, хотя я с трудом и освободил голову из-под саней, не удавалось скинуть с себя сани и стать на ноги. Ноги мои, не находя опоры, беспомощно скользили и увязали в снегу, сыпучем, как песок.

Пока я так барахтался, переменился ветер на северный, и мороз начал заметно усиливаться. Мне стало очень холодно, хотя на первых порах, когда еще делал попытки встать на ноги, я даже от сделанных усилий вспотел. Лошадь покорно лежала.

Вдруг я почувствовал, как 25 лет тому назад, когда я с покойным отцом едва не замерз, что дрожь у меня прошла, по телу разливается приятная теплота, и меня начинает под шум раскачиваемых ветром высоких елей клонить ко сну. Я снова начал делать отчаянные движения, силясь стать на ноги, но только глубже увязал в снегу. Тогда я поднял сильный крик, и я кричал так громко, что голос мой был, наверное, слышен на большом расстоянии. Вскоре над моею головою на высоком косогоре, где проходила дорога, стал слышен скрип полозьев, и раздались голоса проезжающих людей. Я закричал еще громче.

Скрип полозьев прекратился, и скоро мне стало слышно, что ко мне с величайшим трудом пробираются два человека, переговариваясь друг с другом. Наконец они меня заметили. Подошли, сочувственно посмотрели, похлопали зачем-то руками в кожаных рукавицах, сделали попытку поднять коня, утоптав снег вокруг саней, но им ничего не удалось сделать, и пошли назад, крикнув мне: «Нас едет в розвальнях четыре человека, все равно мы тебя, милый человек, взять с собой не можем, а куда вывести коня, не знаем. Мы не здешние, издалека. Покричи, авось услышат здешние и пособят тебе. Прощевай». Затем они удалились.

Ветер усилился, и пошел снег. Скоро вокруг закрутило, зашумело: ветер нес целые тучи сухого снега, я понял, что погибаю.

Тогда я вспомнил, как мне когда-то, когда я был в такой же беде, помог св. Николай Чудотворец и, лежа, заносимый снегом, обратился к великому Святителю с усердной молитвой о спасении.

Помню, – продолжал свой рассказ П–кий, – что я молился со слезами, по-детски, складывая сам свое обращение к св. Николаю: «Угодничек Божий. Ты спас мне жизнь, когда я ребенком погибал с отцом, замерзая в степи 25 лет тому назад, помилосердствуй и теперь и своими святыми молитвами спаси мне жизнь, не дай мне умереть без покаяния на чужбине. Ты скорый на помощь тем, кто с верой тебя призывает. Спаси, погибаю...»

Едва я окончил молитву, как услышал над собой скрип полозьев и людской говор. Было ясно, что движется большой обоз. Я закричал что было силы. Скрип полозьев прекратился. Обоз остановился, и я увидел нескольких крестьян, которые, скатившись с косогора, шли ко мне, проваливаясь чуть ли не по пояс в рыхлом снегу. Их было четыре или пять человек. С трудом они подняли меня и лошадь и, взяв ее под уздцы, вывели низом на боковую дорогу, по которой я поднялся снова на большую дорогу.

Через три четверти часа я был уже у знакомого, одолжившего мне лошадь, который, видя, что на дворе поднялась сильная метель и сделалось темно, начал уже за меня беспокоиться.

Я горячо возблагодарил Господа Бога и св. Николая Чудотворца за вторичное спасение мне жизни, – закончил он рассказ, прибавив, что с этого времени он особенно стал почитать этого великого угодника Божия.

«Вот, – прибавил П–кий, – говорят, что чудес не бывает, а я верю, что меня спас Господь по молитвам св. Николая».

Рассказ его не мог не произвести на меня глубокого впечатления.

5.

В 1872 году, когда жена была ребенком двух лет, она неожиданно заболела какою-то странной болезнью: глаза ее закрылись, и она лежала, не имея возможности поднять веки. Медицина тогда еще не стояла на той высоте, как теперь, и приглашенный врач, единственный в уездном городе, прямо заявил, что не понимает сущности болезни и чем вызвано такое ослабление мускулов век. Велел что-то прикладывать к векам, но ничего не помогало, и девочка продолжала лежать с закрытыми глазами.

В город, где жили родители жены, каждый год приносили из соседнего села чудотворную икону Божией Матери. Желавшие помолиться перед ней приглашали священника с иконой в свои дома, где служились молебны.

То же сделали мои будущие тесть и теща. Едва ребенка приложили к иконе, она открыла глаза и вскоре выздоровела.

6.

В 1925 или 1926 году ко мне как-то пришла старая, лет 70-ти, но еще на вид бодрая дама, которая по воскресеньям обыкновенно ходила в наш храм при общине к литургии, и заявила мне следующее: «У меня имеется доставшаяся мне от бабки чтимая Казанская икона Божией Матери, и каждый год перед нею у меня на дому 8/21 июля мой духовный отец служил молебен с водосвятием. Теперь он сделался «обновленцем», и я порвала с ним всякие отношения. Не можете ли вы мне отслужить перед иконою в день ее празднования молебен на дому с водосвятием».

Я, конечно, выразил согласие и в назначенное время исполнил ее просьбу. Я невольно обратил внимание на икону, она была небольшая, не очень художественного письма, но лик был выразительный. Местами виднелись какие-то беловатые пятна. Оклад был червонного золота.

Заметив, что я заинтересовался иконой, владелица ее предложила мне рассказать историю иконы. За чашкой чая я внимательно слушал и запомнил ее повествование. Вот оно: «Мои родители были состоятельные помещики Новгородской губернии. Я росла с братом, других детей у родителей не было. Они прекрасно жили, были молоды и души не чаяли в нас. Ничто не предвещало беды. Внезапно заболел отец, недолго похворал и отдал Богу душу. Его кончина так потрясла мать, что она недолго пожила и тоже скончалась, и мы осиротели.

Приехала наша бабушка, богатая женщина и взяла нас к себе. Большое родовое ее имение было в северной, глухой части губернии. Она сама вела обширное хозяйство и вела его образцово. Ее назначили нашей опекуншей. Бабушка не жалела средств на наше образование: у нас были и учителя, и гувернантки, мы изучали иностранные языки и музыку.

Мне было семь лет, а брату восемь, когда бабушка, обходя свое хозяйство, простудилась и слегла. Она была высокого роста, сухая, чрезвычайно подвижная женщина, поражавшая всех своим здоровьем и неустанной деятельностью. Она нам заменяла в полном смысле слова мать, и мы были очень огорчены ее болезнью.

Бабушке стало так нехорошо, что компаньонка, жившая у нее много лет и считавшаяся уже членом семьи, решила поехать за доктором. До ближайшего уездного города было 200 верст. Только через три дня смог приехать уездный врач. Выслушав больную и познакомившись с историей болезни, он обратился к компаньонке со следующими словами: «Есть ли кто у больной из ближних родных? У нее большое состояние, и ей нужно сделать, быть может, какое-нибудь распоряжение, пока она в сознании, так как ей осталось жить не более двух суток. У больной воспаление легких, и наука бессильна ей помочь».

Пришлось подготовить бабушку к неизбежному исходу.

Известие о том, что она уже не встанет, бабушка приняла с покорностью воле Божией, но, когда осталась одна, обратилась со слезной молитвой к Божией Матери, прося Ее послать исцеление не ради нее, а ради нас, сирот, чтобы она могла закончить наше домашнее воспитание и определить нас в учебные заведения. Ночью ей приснилась Божия Матерь, Которая сказала: «Вели отыскать Мою икону, которая там в полном небрежении, отслужи перед нею молебен и будешь здорова».

Утром бабушка распорядилась, чтобы приказчик отыскал эту икону, но все поиски оказались тщетными – иконы нигде не было обнаружено. Ночью бабушка снова увидела Божию Матерь, Которая сказала: «Что же ты не отыскала Мою икону?»

Тогда бабушка послала за священником и с трудом передала ему обо всем происшедшем. Священник, после тщетных поисков иконы, велел разобрать полок. За полком была найдена небольшая икона Божией Матери, прислоненная к стене. Видно было, что шнурок, на котором она висела, от старости истлел, и икона соскользнула вдоль стены за полком на пол. Она была влажная от сырости и местами покрыта белыми пятнами.

Икону очистили, смазали деревянным маслом, и перед нею был отслужен молебен. На другой день в здоровье бабушки наступило заметное улучшение, и, медленно поправляясь, она наконец выздоровела.

Через несколько лет она поехала с нами в Петербург и взяла с собой икону, ставшую нашей домашней святыней, чтобы сделать там на икону оклад из чистого золота. Я и брат выдержали экзамены, я – в Екатерининский Институт, а брат – в корпус.

Простившись с нами, бабушка заказала оклад на икону и самую икону повезла к рекомендованному ей иконописцу, чтобы ее поновить. Но когда она приехала за нею в назначенное время, то иконописец ей объявил, что икону он не смог поновить, так как едва он хотел притронуться к ней кистью, как рука его судорожно отдергивалась. Думая, что это происходит от старости, он поручил поновить икону своему сыну, но и тот не мог ничего сделать: руку его судорога отводила от иконы. «Не советую вам ее поновлять, сударыня, – сказал живописец. – Смотрите, не чудотворная ли она у вас?»

Так бабушка уже не пыталась ее реставрировать и только возложила на нее оклад. Перед этой иконой вы и служили молебен.

Бабушка прожила еще несколько лет и скончалась, когда мы кончили образование и были в сознательном возрасте. Икона досталась мне.

Я вышла замуж, имела детей и до революции обладала хорошим состоянием. Брат вышел в большие люди, владел имением и имел семью. Во всех трудных случаях жизни мы всегда прибегали к помощи Владычицы, и в нашей семье икона, историю которой я вам рассказала, всегда почиталась как чудотворная».

Я покинул старушку с чувством умиления и радости, что Богородица не оставляет людей Своею помощью, укрепляя тем их веру, заметно повсюду ослабевшую в наш суровый век.

7.

Одна из духовных дочерей священника о. В. М., бывавшего иногда на службе в нашем храме и очень дружившего с иеромонахом С., молодая девушка лет 16–17-ти опасно заболела. Силы ее уходили, она чувствовала, что умирает. Тогда она обратилась с молитвой к Божией Матери, прося Пречистую исцелить ее. Через несколько дней она увидела во сне Богоматерь, Которая сказала: «Если хочешь быть здоровой, отыщи на чердаке Мою икону, которая там валяется. Не подобает святыне быть в таком небрежении. Отслужи перед этой иконой молебен и будешь здоровой».

Несмотря на уговоры родных, больная с трудом залезла на чердак и скоро нашла там среди сора и голубиного помета Казанскую икону Божией Матери с некоторыми святыми, изображенными в медальонах кругом иконы.

Икона была очищена, смазана елеем, и в тот же день о. В. отслужил перед ней молебен. Больная выздоровела. Придя к своему духовному отцу, она принесла ему в дар эту икону, объяснив, что она «недостойна иметь эту святыню».

Как-то я служил, по просьбе о. В., в его храме. Когда я уходил, о. В. просил меня принять от него икону, которая в настоящее время и находится у меня.

8.

Единственный сын у родителей отправлялся в 1914 году на войну в качестве гардемарина флота. Он только что окончил курс высшего учебного заведения, и ему едва минул 21 год. Когда он, заехав проститься с родителями в город, где они жили, отбыл в Севастополь, те были очень огорчены.

Мать не могла даже плакать, как-то окаменев, и в тот же день поехала в местный монастырь, где была чтимая икона Божией Матери, считавшаяся в народе чудотворной. Припав к иконе, она молилась, прося Владычицу сохранить юношу, покрыв его Своим покровом, и закончила молитву словами: «Тебе понятны страдания людей, ибо при кресте Ты видела висящего на нем Сына, Тебе Самой прошел меч душу. Тебе, как общей нашей Матери, поручаю дорогого мне человека».

Юноша вскоре был назначен командиром канонерки, защищавшей вход в Дунайские гирла. Когда канонерка не выходила в устье Дуная, на обязанности юноши было корректировать артиллерийскую стрельбу по болгарскому берету, для чего он сидел на особой вышке, устроенной на высоком дубе. Более шести месяцев он был под непрерывным шрапнельным огнем, и днем и ночью не умолкал гул орудий.

Один или два раза в неделю ему разрешалось ездить в отпуск в г. Измаил, где была главная квартира армии, действовавшей против Болгарии. Здесь командир одного из морских полков, с коим он познакомился, прикомандировал его на время отпуска к своему полку и взял с собой в опасную экспедицию – десант на болгарский берег, назначив помощником начальника отряда, которому было поручено взять деревню Парлита.

Отряд тихо переправился на катерах через Дунай и поднялся на крутой берег, где была расположена деревня. Солдаты вбежали, казалось, в спящую деревню, но вдруг отряд был освещен ярким светом прожектора, и перед ним оказался батальон болгарской пехоты с пулеметами.

В это время из окопов выскочил высокого роста болгарин и нанес юноше штыковую рану в левую руку, вслед за тем другой болгарин кинул сзади в отряд ручную гранату, которая, разорвавшись, убила двух матросов по обеим сторонам от юноши, которому осколками гранаты было нанесено восемь ран в спину. Вслед за тем болгары открыли по отряду пулеметный огонь, начальнику отряда оторвало ступню правой ноги, и он упал.

Оценив обстановку и видя, что против отряда в 150 человек болгары выставили около 1000 солдат, юноша, приняв начальство над отрядом, велел забрать всех раненых и трубить отступление. Сам же, взвалив здоровой рукой на израненную спину начальника отряда, вынес его из сферы огня и стал наблюдать за посадкой всех солдат отряда на катера, особенно раненых, и сел в катер последним.

Возвратившись на румынский берег, наш отряд залег в камышах, так как болгары светили прожекторами, и стали крыть шрапнельным огнем. Пришлось лежать в камышах до рассвета, когда артиллерийский огонь прекратился.

Юноша с отрядом лежал в грязи в течение нескольких часов, раны у него загрязнились, особенно штыковая на левой руке. Когда его привезли в русский госпиталь, устроенный в румынском селении Кармен-Сильва, доктора нашли положение юноши весьма серьезным, так как температура поднялась до 40°. Старший врач госпиталя предложил ему отнять руку, предупреждая, что в противном случае может угрожать общее заражение крови, но тот на это не согласился.

На другой день температура у юноши сделалась нормальной, и старый врач был так этим поражен, что задал ему вопрос: «Скажите, гардемарин, кто же за вас Богу молился?»

Но этого мало, возвращаясь по выздоровлении в Россию, юноша подвергался два раза серьезной смертельной опасности во время восстания гайдамаков в Одессе, но остался жив, в то время как много морских офицеров погибло.

Такова сила молитвы к Божией Матери и Ее помощи⁴⁶.

Мне известно еще несколько случаев удивительной помощи Божией Матери, из них опишу два случая.

1.

В 1928 году настоятель нашего храма просил меня заменить его и сходить, после всенощной, причастить умиравшую его духовную дочь, жившую недалеко от храма. За настоятелем пришел сын этой женщины, мальчик лет одиннадцати.

Когда я вошел в бедно обставленную комнату больной, то мог убедиться, что она очень плоха и должна скончаться. Она сама это чувствовала, жаловалась на состояние сердца и твердила мне, что будет просить Божию Матерь исцелить ее, так как жизнь ее очень нужна малолетним детям. По ее словам, Богоматерь уже три раза, по усиленным молитвам, ее исцеляла, когда, казалось, не было никакой надежды на спасение.

Когда я, намереваясь приступить к исповеди, сказал сыну больной удалиться, она возразила: «Пусть останется: я прежде хочу вам рассказать про один случай, в котором проявилось особая милость Пречистой Богоматери к людям и особенно к моей семье. Я умираю, и мне нет ни смысла, ни цели лгать и сочинять небылицы. Умолчать о происшедшем не считаю возможным: все случаи, свидетельствующие о помощи Божией людям, должны быть известны всем, да прославится имя Его святое, и пусть они не теряют надежды в трудных обстоятельствах жизни».

Затем она рассказала следующее: «Я крестьянка Тамбовской губернии и несколько лет как переехала в Москву. Юность я провела очень нехорошо: любила не только веселиться с парнями, но даже развратничала с ними и пила вино.

Затем я вышла замуж за человека много старше меня. Он оказался прекрасным во всех отношениях: трезвым, глубоко верующим и со мной обращался хорошо и любовно, и мы прекрасно жили. Я его полюбила, остепенилась и была ему верна. Но он был бедным, и нам очень тяжело жилось, тем более что почти каждый год у нас рождались дети. Скоро наша семья состояла уже из семи человек.

В 1924 году мой муж неожиданно скончался, и я осталась молодой вдовой с пятью детьми. Положение было очень затруднительное, так как мой муж был безлошадным и прирабатывал деньги ремеслом, мне работать на стороне было нельзя, так как дети были малолетними. Старшему ребенку – девочке было 12 лет, и она страдала детским параличом; ходила на локтях, вернее ползала, а нижняя часть тела и ноги совсем не двигались.

К довершению моего тяжелого положения в год смерти мужа нашу и соседние губернии постиг неурожай от небывалой засухи, которая началась с ранней весны. Озимые хлеба пропали, а яровые едва взошли и начали сохнуть. Было ясно видно, что не соберем даже ничтожного количества проса, ячменя, гречихи и овса. Вся надежда была только на картофель, он прекрасно взошел и быстро poc.

Между тем засуха продолжалась. Солнце так палило, что высохли пруды, обмелели речки и иссякли ручьи. По деревням было сделано властями распоряжение – над срубами колодцев сделать крышки с прибоями и завесами и, под личную ответственность председателей сельских советов, выдавать жителям определенное количество воды по числу душ в каждой семье, после чего на крышки вешать замки и замыкать их.

Вскоре после этого распоряжения я, к своему ужасу, стала замечать, что ботва на картофеле стала покрываться пятнами, сворачиваться, заметно сохнуть. Угрожала опасность лишиться последнего продукта для пропитания семьи, и невольно приходила мысль, что нас ожидает голод.

Мы были так бедны, что у нас не было для детей кроватей, в избе не было даже полатей. Они спали все в ряд на полу, на который я клала солому.

Однажды ночью я заметила, что старшая дочь выползла из хаты и быстро поползла через улицу в ближайшую избу, в которой на ночь не замыкались двери в сени. В руках ее была кружка. Скоро она показалась с кружкой, полной воды, и поползла на огород. Здесь она начала раздвигать ботву в каждом кусте картофеля и бережно лить воду на корни.

Вначале я хотела ее побранить, но потом боязнь за будущее взяла верх, и я даже сама ей посоветовала следующую ночь сходить снова за водой в ту хату, где оплошно не будет закрыта дверь в сени.

Однажды около полуночи я проснулась. Была светлая лунная ночь. Дочь моя тоже проснулась, села на полу и стала собираться ползти за водой.

Вдруг потолок на нашей избе раздвинулся на обе стороны, и мы увидали небо и спускавшуюся с неба Женщину в черном платье и с большой черной шалью на голове, покрывавшей ее плечи и зашпиленной под подбородком. Она имела вид монахини. По мере того, как Она опускалась, складки подола Ее платья от ветра колыхались.

Я признала Пресвятую Владычицу. Опустившись на пол, Она с улыбкой посмотрела на моих детей, меня же не удостоила взглядом, и я поняла почему: потому что, будучи девушкой, я не соблюдала себя и вела развратный образ жизни. Меня объял такой ужас, что я стала дрожать и лязгать зубами, а дочь моя как всплеснула руками, так и осталась сидеть со сложенными руками, смотря на Матерь Божию. Владычица обратилась к моей дочери с такими словами, сказанными тихим, кротким голосом: «Зачем ты берешь чужую воду? Ведь всем трудно теперь, не одним вам. Это нехорошо, не делай больше этого; Я пошлю вам воды, много воды, не горюйте». Затем Она еще раз посмотрела с улыбкой на моих детей, ни разу не обернувшись в мою сторону, и стала подниматься кверху. Потолок снова задвинулся.

Мы с дочерью вышли на крыльцо и видели, как Богоматерь медленно поднималась, и платье Ее, освещенное лунным светом, снова колыхалось. Скоро облачинки скрыли Ее от наших взоров.

Тогда я пришла в себя и, оставив дочь на крыльце, начала бегать по улице нашего селения и кричать. Я кричала так сильно, что народ начал пробуждаться, и ко мне стали выбегать люди из ближайших изб. Вскоре вся деревня была в сборе, не понимая, что случилось и почему я подняла такой ужасный крик.

Тогда я объяснила, что произошло. Старики сказали: «Видно, тебе за попом ехать, дадим тебе коня, привези попа. Молебен отслужим».

До села было восемь верст. Пока нашли коня, запрягли его, солнце начало вставать. Через час я подъехала к дому нашего священника. Матушка уже встала. Выслушав меня, сказала: «Батюшка ночью ездил с требой, очень устал и лег на пчельнике соснуть; посиди немного на крылечке. Он скоро встанет».

Посидела я часа два и как-то обернулась и вижу: с востока идет черная-пречерная туча, а через полчаса поднялся из-под тучи ветер, загремел гром, заблистала молния, и пошел такой дождь, что я такого не запомню. Ливень продолжался около часа.

Тем временем встал батюшка, и мы поехали. Дорога сделалась такою грязною, что мы несколько раз останавливались, чтобы счищать размякший чернозем со ступиц колес. Приехав в деревню, батюшка отслужил благодарственный молебен и молебен Царице Небесной.

С этого дня стали перепадать дожди. Хлеба уже не могли поправиться, но урожай картофеля был необыкновенный. Я собрала его так много, что мне с избытком хватило прокормить семью. Никто в деревне и округе у нас не голодал. Такова милость Царицы Небесной».

Мальчик, выслушав мать, сказал: «Я не видел Божией Матери, так как в это время спал, но помню, как мать с сестрой выскочили на крыльцо; я в это время проснулся и помню, что слышал голос матери, кричавшей на улице. Мне было тогда три года».

Рассказ больной произвел на меня впечатление. Зачем, в самом деле, умирающей сочинять все, что я изложил? Никакой галлюцинации здесь тоже не могло быть.

Через несколько недель эту женщину я встретил в нашем храме. Она с трудом двигалась, но пришла помолиться и поблагодарить Бога за выздоровление. И, увидев меня, подошла и сказала: «Я усердно молилась Божией Матери, и Она снова послала мне милость, вымолила мне выздоровление, а я совсем была плоха и не чаяла, что встану».

2.

Меня иногда приглашал один знакомый священник, бывший настоятель довольно известного в Москве древнего храма, сослужить в тех случаях, когда у него происходили какие-нибудь торжества, например, бывал престольный праздник и т. п. Я жил недалеко от его храма.

Однажды в 1924 году он меня просил прийти, когда в храме служил епископ Винницкий Амвросий⁴⁷. Епископ Амвросий поселился в Даниловском монастыре и скоро приобрел расположение всех, кто с ним сталкивался.

После обедни настоятель пригласил меня зайти к нему напиться чаю. Мне пришлось сидеть рядом с епископом, и мы много беседовали. Между прочим он рассказал мне, при каких обстоятельствах его выслали из вверенной ему епархии. По его словам, весна и начало лета 1924 года были страшно жаркие. В течение более двух месяцев стоял страшный зной, и не выпало ни капли дождя. На поля было страшно смотреть: и яровые, и озимые посевы погибли. Трава выгорела, и все пруды, ручьи и мелкие речки повысохли. Местами не было, где напоить скот, и коровы с мычанием, а овцы с блеянием бегали по степи и выгонам, тщетно ища водопоя. На скот было жаль смотреть.

Несколько подростков одного селения не очень далеко от г. Винницы, видя страдания скота, решили прогнать его за несколько верст в одну глубокую балку, где никогда не пересыхал ручей, и поэтому росла густая трава. Но когда скот, изнемогавший от жары и жажды, был пригнан в эту балку, к ужасу мальчиков, засуха и там сделала свое дело: никогда, даже в самые жаркие месяцы не высыхавший ручей иссяк, а трава, растущая по его берегам, высохла. Мальчики не знали, что им делать: скот, подняв хвосты, бегал с ревом по балке и лизал камни, овцы кучами собирались в высохшем русле и жалобно блеяли. Некоторые из мальчиков даже заплакали.

Вдруг появилась Женщина, одетая вся в черное, с жезлом в руке, и обратилась к мальчикам со словами: «Не плачьте; сейчас будет вода; Я дам вам много воды», – и ударила жезлом по камню. Оттуда забил могучий источник воды, к которому кинулся скот. Женщина стала невидимой. Пастухи побежали в селение, где в страшном волнении сообщили все, чему они были свидетелями.

Крестьяне кинулись к священникам своего прихода, прося их отслужить на месте явления Божией Матери молебен, но те отказались, объяснив, что их обвинят в том, что они поддерживают суеверие. Священники других сел по этой же причине не согласились служить молебен. Между тем слух о чуде распространился по всей округе, и к месту явления Божией Матери и источника открылось паломничество крестьян с хоругвями, крестами и иконами, но без духовенства. Народ шел к балке, где мальчики видели Божию Матерь, и днем и ночью с пением молитв и церковных гимнов. Придя на место, они там молились, как умели.

На это паломничество обратили внимание власти. В селение, близ коего все это произошло, был отправлен корреспондент советской газеты, издававшейся в Виннице. «Вот посмотрите, – продолжал епископ, – несколько номеров этой газеты, где описывается все то, что видели мальчики, и прямо не отрицается самый факт, но дается ему только известное толкование».

Епископ Винницкий Амвросий (Полянский)

В одном из номеров газеты я прочитал сообщение корреспондента, присланное с пути. Он описывает, что ему пришлось заночевать в селении, расположенном за несколько верст от балки, где мальчики, пасшие скот, были свидетелями чуда. «Теперь, – пишет он, – поздняя ночь, но я не могу заснуть, так как мимо хаты, в которой я остановился, идут непрерывной вереницей крестьяне разных селений с пением молитв и гимнов».

Из этой корреспонденции можно ясно вывести, что религиозное движение в Винницком уезде охватило обширный район. Духовенство, слава Богу, благодаря тому, что уклонилось от служения молебнов по просьбе крестьян, не пострадало, но епископу Винницкому Амвросию было предложено выехать в Москву.

* * *

Опишу один случай, из которого ясно видно, как отозвался св. Архангел Гавриил на усердную молитву к нему, обращенную лицом, очень почитавшим этого Великого Служителя Тайн Божиих, что может служить большим утешением нам на земле.

В 1925 году я провел месяц в Аносиной пустыни, недалеко от Звенигорода. За год перед этим я тоже там провел часть лета и познакомился с двумя московскими учительницами В..., милыми, симпатичными и глубоко верующими девушками.

Приехав туда снова в 1926 году, я рад был встретиться с ними и узнать, что они тоже проведут часть лета близ пустыни в соседней деревне Аносине, где наняли уже помещение. Мы скоро встретились еще раз и условились друг друга навещать. Они познакомили нас со своей подругой Н…, тоже московской учительницей, впервые бывшей в Аносине и очень довольной своим приездом туда. Когда мы с ними прощались, наша новая знакомая обратилась ко мне с просьбой прийти к ней в воскресенье после обедни и освятить новую избу, которую она наняла в этой деревне, отслужить молебен с водосвятием. В назначенный день мы отправились к ней в деревню.

В углу сиявшей белыми стенами и пахнувшей смолой недавно срубленной избы стоял столик, на котором находилась чаша с водой, два подсвечника с восковыми свечами и самая простая олеографическая икона Архангела Гавриила, наклеенная на фанеру и прислоненная к стене. Перед иконой теплилась лампада.

Приезжая учительница Н. просила меня отслужить вместе с водосвятием молебен св. Архангелу Гавриилу с акафистом ему и вручила мне рукописный акафист.

Отслужив молебен и окропив избу освященной водой, я остался по приглашению хозяйки напиться чаю. За чаем я выразил большую радость, что мне удалось прочитать так хорошо написанный акафист, объяснив, что многие наши акафисты очень неудачно составлены, отличаясь многословием с нанизыванием разного рода похвальных выражений и эпитетов, часто повторяющихся и неблагозвучных. Авторы их не вдохновлялись, а часто механически кропали одну строчку за другой, больше придерживаясь условной формы, чем заботясь о содержании.

Тогда хозяйка-учительница объяснила мне, что она является автором так понравившегося мне акафиста, и рассказала следующее: «Я с юных лет особенно почитаю Архангела Гавриила, как провозвестника Божиих Тайн и благовествовавшего Пресвятой Деве Марии о рождении от Нее Спасителя. Каждый день я усердно ему молилась, прося помощи и поддержки. Мне было только прискорбно, что у меня нет иконы Архангела Гавриила, и я просила, чтобы он помог мне получить как-нибудь его святое изображение.

Однажды утром, около года тому назад, я особенно усердно молилась Архангелу Гавриилу. Вдруг угол, увешанный иконами, как бы раздвинулся, и предо мной предстал Архангел Гавриил. Он молча, с тихой улыбкой на меня посмотрел, и потом стены как бы вновь сдвинулись, и видение, которое продолжалось несколько мгновений, прекратилось.

Архангел Гавриил был одет в белую тунику, вместо ораря на плечах, как обыкновенно изображают на иконах, у него были голубого цвета узкие ленты, перекрещивающиеся на груди. Я не испугалась, но смутилась, а потом на душе стало так радостно.

Только это видение окончилось, в комнату вошла моя мать и обратилась ко мне с фразой: «Какими это ты духами надушилась? Какой чудный запах!» Такой аромат наполнил всю мою комнату.

Я долго была в восторженном и одновременно в благоговейном состоянии, мысленно благодаря Архангела Гавриила за то, что он удостоил меня его лицезреть в телесном виде.

Вдруг раздался стук в дверь, и в комнату вошла моя двоюродная сестра, тоже учительница, с каким-то свертком, и, поздоровавшись со мной, она сказала: «Представь себе, какой со мной произошел сегодня случай, объяснить который я не в состоянии. Только что я оделась, вышла из квартиры и начала спускаться с лестницы, намереваясь перед началом занятий зайти по делам, как появилась назойливая мысль, что я что-то забыла в своей комнате, что мне что-то нужно сделать.

Навязчивая мысль так меня захватила, что я поднялась в свою квартиру, открыла комнату и остановилась, недоумевая, что же мне далее делать. Машинально подошла к комоду, открыла верхний ящик и зачем-то стала перебирать содержимое. В левом углу у меня, между прочим, лежат разного рода бумаги, справки, рисунки, узоры и среди них бумажная икона Архангела Гавриила, о которой я совсем забыла. Я знаю, какая ты верующая, и мне неожиданно пришла мысль отвезти тебе эту икону, и я успокоилась. Возьми ее, пожалуйста».

Перед этой иконой, которую я наклеила на фанеру и освятила, вы и служили сегодня молебен и читали акафист.

Что касается самого акафиста, то написала я его при следующих обстоятельствах.

После описанного видения я стала особенно усердно молиться Архангелу Гавриилу, скорбя, что ему не составлено до сих пор акафиста, почему я не могу его достойным образом прославлять. Вскоре после этого меня стала преследовать мысль: «Напиши акафист Архангелу Гавриилу». Я отгоняла эту мысль, так как, во-первых, недостаточно хорошо знаю славянский язык, а во-вторых, не так знакома с той формой, которой следует придерживаться при составлении акафистов, почему самую идею – написать акафист считала дерзновенной.

Но мысль эта меня не оставляла и стала такой упорной, что я наконец взялась за перо и после молитвы начала составлять акафист. Откуда-то мне стали приходить в голову славянские слова и речения, мысль прославить великого Служителя Тайн Божиих стала облекаться в звучные слова и стройные предложения, и за довольно непродолжительное время акафист был написан.

Я решила отнести его к Святейшему Патриарху и просить его велеть рассмотреть составленный мною акафист и благословить его читать. Святейший Патриарх принял меня хорошо, выслушал мое ходатайство и сказал: «Я передам в Синод для рассмотрения составленный Вами акафист Архангелу Гавриилу, но предупреждаю, что вы получите ответ не скоро, так много поступило к нам на рассмотрение акафистов и молитв, составленных в последнее время».

Через две недели был праздник – Собор Архангела Гавриила, и я решила накануне пойти в церковь, бывшую прежде при Почтамте, посвященную Архангелу Гавриилу⁴⁸, и отстоять там всенощное бдение. Служебные и другие дела меня задержали, и я пошла в церковь с большим запозданием. Едва я туда вошла, как открылись Царские врата, и на середину храма вышел Святейший Патриарх, окруженный сонмом епископов, священников и, к великому моему удивлению и радости, начал читать составленный мною акафист. Для меня стало совершенно ясным, что мысль написать акафист внушена мне самим Архангелом Гавриилом, и что он помог мне в этом труде и руководил моей слабой рукой. Через день я пошла к Святейшему Патриарху и получила от него свою рукопись и благословение читать составленный мною акафист, причем в рукописи не было изменено ни одной фразы, ни одного слова⁴⁹.

Прошло несколько месяцев. Приближался праздник Благовещения и с тем вместе и день, посвященный прославлению Архангела Гавриила.

За несколько дней до Благовещения ко мне постучали в дверь комнаты, и в нее вошел неизвестный мне монах среднего роста, весьма худой и болезненный на вид. «Я епископ Гавриил. Через несколько дней день моего Ангела, и я буду служить всенощную в церкви, посвященной Архангелу Гавриилу, – сказал он, благословив меня. – Не можете ли вы мне дать составленный вами акафист Архангелу, тезоименитому мне: я хочу прочитать его перед «Хвалите имя Господне».

Я, конечно, с радостью вручила ему акафист. С этого времени этот акафист многие списали и, к моему великому утешению, стали читать в церквах г. Москвы и отдельные лица.

Рассказ скромной учительницы произвел на меня большое впечатление.

«Святый Великий Архистратиже Небесных Сил Гаврииле, Служителю Тайн Божиих, благовествовавший Пречистой Деве Марии воплощение Бога Слова, святыми твоими молитвами и предстательством настави нас грешных на путь спасения и посли нам утешение в скорбях, напастях и обстояниях».