Материалы для истории богумилов в Сербских землях

Одно из любопытнейших явлений в истории южных славян представляет, конечно, богумильство. Не отрекаясь от Христа и его учения, богумилы со стороны тогдашней христианской церкви подвергались осуждению и преследованиям больше, чем последователи какой бы то ни было другой веры, совершенно не признающей Христа. Причиной того было слишком резкое отступление богумилов в толковании основных принципов установившегося уже христианства; одно то, что они дозволяли себе свободное толкование веры, считалось с их стороны тяжким преступлением против христианской церкви, тем более, что в то время уже вполне образовался особый класс, которому исключительно принадлежало право руководства, толкования и всякой инициативы в деле веры, согласно притом с известными, также строго определенными основными постановлениями отцов церкви и вселенских соборов. Но при том хаосе идей и понятий, какой господствовал в то время вследствие смеси между собою различных народов и вероучений, при той новизне, какую в то время представляло собою христианство, и, наконец, при той ревности к вере вообще тогдашнего человечества, а христиан в особенности, такое требование положительности в деле вероучения, с которым люди связывали мораль и свой быт, было неисполнимо.

Это-то столкновение положительного учения христианской церкви со свободным его толкованием и составляет главный момент в преследовании богумилов со стороны представителей христианской церкви. И потому все, что носило на себе печать свободного толкования, противного положительному учению, смешивалось в одно, и мы, судящие об этом движении по свидетельству тогдашних представителей ортодоксии, никак не в состоянии в хаотическом смешении различных сект и учений выделить богумильство, составить себе о нем ясное и определенное понятие.

Не имея в настоящее время под руками никаких книг, а судя о литературе этого предмета по одним воспоминаниям, я сказал бы, что все исследования о богумилах не дают нам ясного понятия о них собственно, присваивая им все то, что известно о манихеях, павликианах, мессалианах и т.п. Это не исследования о богумильстве, а свод различных учений и сект в период времени чуть ли не целого тысячелетия. Что касается богумильской литературы в области чисто славянской, то богумилям без разбора приписываются все апокрифы и так называемые «ложные или отреченные книги». Кроме того, исследователи, ставя себе исключительною целью дойти до корня того или другого мифа или учения, совершенно сходят с природной почвы и блуждают в глубине Азии или на западном краю Европы.

Отождествляя богумилов с вальденсами и альбигойцами, никто не хочет провести параллель между ними и гуситами (я разумею здесь крайних таборитов и адамитов), тогда как параллель эта так и напрашивается: в XV веке Римская церковь напрягает все свои силы подавить богумилов в Боснии и гуситов в Чешской земле.

Я не говорю ничего о положительной связи тех и других; но мое внимание невольно приковывается к этому явлению, которое указывает на аналогию между чехами и босняками, совершенно изолированными друг от друга не только пространством, но и отдельными культурными влияниями.

Когда-то я был поражен, найдя на юге Иркутской губернии несколько каменных топориков и наконечников стрел точно такой формы, какой видел их в цюрихском собрании предметов из тамошних озерных построек. Но точно такой же формы топоры находят и в Новой Голландии; следовательно, в этом сходстве очевиден одинаковый антропологический процесс под влиянием одинаковых естественных условий. В том же цюрихском собрании есть вещи из нефрита, которого нигде в Европе нет, а существует он только в Средней Азии да у нас в Иркутской губернии, где на р. Оноте его масса, и, видимо, была целая фабрика каменных орудий. Следовательно, была связь положительная? Но, идя далее, мы останавливаемся на вопросе: не были ли жители швейцарских озерных построек частью того громадного племени, которое шло через всю Европу и Азию до Великого океана, и остатки которого представляют наши севернорусские и сибирские инородцы финского племени? Читая описания памятников, находимых во множестве в Забайкальском крае, и памятников в Минусинском округе Енисейской губернии, вы никак не подозреваете сходства между теми и другими, и на основании этих описаний ученые составили понятие, что те и другие принадлежат различным народам. Так думал и я; но каково было мое удивление, когда, насмотревшись на памятники забайкальские, я с первого шага на землю Минусинского округа встретил тот самый тип без малейшего видоизменения. Есть там памятники и другого типа; но не видоизменения ли это одного и того же? Это видоизменяет выводы и о живущих там народах – сойтах, урянхах, карагассах, минусинских татарах и т.д.

Возвращаемся теперь к нашему предмету, к богумилам.

Во всех исследованиях о них мы видим одни обобщения, не дающие нам возможности составить какое-нибудь определенное понятие об этом типе, который между тем должен был иметь чрезвычайно резкие черты во время своего наибольшего развития в Боснии. Как сектанты, они теряют почти всякий интерес, потому что сливаются со всеми сектантами того времени. Но боснийские сектанты действовали на почве социальной и политической. Эта сторона, и, по-моему, самая главная в истории народа, совершенно упускается из виду исследователями. По отношению к этому мы находим только темные указания на то, что богумилы проповедовали братство и равенство. В таком случае, как объяснить обращение к богумильству банов и королей, а впоследствии и племичей? У чешских таборитов мы этого не встречаем: там проповедуется равенство имущества и прав, исключающее всякую сословность и сосредоточение власти в одних руках.

Не подлежит никакому сомнению, что, стоя преимущественно на религиозной почве, богумилы больше всего должны были идти против господства церкви, или, вернее, духовенства. И потому мы видим, что миряне все пристают к ним, не утрачивая своих прав на власть и имущество; да чуть ли и православное духовенство в большинстве случаев не склонялось на их же сторону... Повод к гонению их дает Рим; жесточайшими врагами их являются францисканцы, по наружности смиренные и нищенствующие, а в сущности ненасытимо жадные к богатству и власти. Сторону францисканцев держат сильные в то время короли Венгрии, так же, как и они, под щитом религиозной ревности стремившиеся к завоеваниям с необузданностью диких фанатиков. Только под напором этих внешних сил в половине XV века судьба богумилов решается против них: король Степан-Томаш Остоич возвращается в лоно православия, за ним последовали племичи, и на сейме в Конице решены были меры против богумилов, вследствие которых 40000 из них удалились в Герцеговину; это были, по всей вероятности, более значительные фамилии по богатству и социальному положению.

Если богумилы в Боснии имели последователей в своих банах и племичах, между которыми были люди по тогдашнему времени весьма образованные, то можем ли мы их отождествлять с сектантами, последователями попа Еремии и различных отреченных книг, в которых слишком много мистики и ничего нет, что удовлетворяло бы образованный ум живого человека, не религиозного фанатика?

Не были ли боснийские богумилы нечто вроде чешских моравских братьев? Была ли у них какая-нибудь своя письменность, имели ли они свою литературу – мы не знаем об этом ничего положительного. Известно, однако, что некоторые из банов, как бан Кулин, при котором началось распространение богумилов в Боснии, были любителями наук и просвещения; знаем, что там были школы; да и вообще могло ли образованное государство обойтись без книжности? А между тем мы не находим от того времени ни одного писаного листка, кроме весьма немногих грамот. До сих пор некоторые дипломы и различные документы хранятся в семействах магометан; может быть, у них же отыщутся и не одни грамоты. Мне говорили, что у некоторых есть книги исторические с раскрашенными рисунками, а есть также книги с рисунками различных цветов и растений, есть, наконец, медицинские книги. В средину магометанского дома никто еще никогда не проникал; сами же они до сих пор были чрезвычайно замкнуты. Поэтому в магометанских домах можно еще рассчитывать на какие-нибудь открытия; все же, что не сохранено ими, без сомнения, подверглось сплошному истреблению со стороны клира, как православного, так и католического, и больше всего, конечно, со стороны последнего, особенно со стороны францисканских братьев.

Покуда, однако, приходится от этого источника совершенно отказаться; но есть еще один источник, который до сих пор остается налицо: это – каменные памятники, которых множество существует во всех почти сербских землях Балканского полуострова. Местами они находятся одиноко по одному, по три, по пяти, а местами занимают целые кладбища. Не нося на себе никаких знаков христианских, памятники эти резко отличаются от находящихся рядом с ними римских гробниц; их различает даже простой народ: римские называет римско-латинскими или маджарско грабл`е, а эти – грчко и каурско¹.

Нередко, однако, их смешивают; да и форма их не всегда и везде вполне одинакова. Одни памятники представляют форму наших гробов или сундуков громадных размеров, без всяких украшений, и народ называет их сандуци. Они так громадны, что легко смешать их с подобными же природными сброшенными вниз скалами. Такие мне привелось видеть преимущественно в княжестве Сербии вверх по Дрине у села Азбуковицы и далее на пути к Банной Баште. Другие имеют различные фигуры: круги, завитки, фантастические цветы и т.п. На иных, видимо, старались изображать различные видимые предметы – солнце или полную луну, полумесяц, треугольник; потом оружие – меч, саблю, стрелу; животных – козла, петуха, лошадь или мула; наконец – фигуры человеческие. Но ни на одном никакого намека на надпись; это, как будто, не допускалось в принципе: ни одной надписи более чем на 1000 памятниках, и ни одного эмблематического христианского знака: это что-нибудь да значит.

Обширность в некоторых местах подобного рода кладбищ указывает на значительность жившего там когда-то населения. Что памятники эти возникли после римлян, можно принять за верное на том основании, что в противном случае не могли бы не обратить на них своего внимания и не преминули бы упомянуть их римские историки; на это указывает отчасти то, что на некоторых памятниках есть очевидные следы подражания римским.

После же римлян никакой другой народ не занимал этих мест так долго, как сербо-хорваты, которые делаются непосредственными преемниками римлян с VI века, вытеснив аваров, живших там недолго и потому не успевших перейти к гражданственности. Сербское же племя не только застает еще на этих местах господство римское, но живет вместе и отчасти смешивается с ним.

Но богумильские ли это памятники? Не просто ли сербские христианские?

На это можно ответить положительно с уверенностью только после исследования сначала области их распространения, потом полного описания их формы и наружных украшений и, наконец, необходимо для того произвести раскопки.

Зная из истории, где преимущественно было сильно распространено богумильство, мы можем видеть, насколько с тем совпадает область, занимаемая этими памятниками. Составив описание всех их, по крайней мере всех типов на различных местах, мы в состоянии будем решить, все ли они принадлежат одной категории. И, наконец, по наружным изображениям и по тем вещам, какие могут найтись внутри могил, мы могли бы составить некоторое понятие об их обстановке, по которой можно бы догадаться о степени их развития, о некоторых их привычках и обычаях.

Например, на некоторых памятниках изображены люди, взявшиеся за руки и производящие какие-то движения². Лучшее подобного рода изображение я видел в Трудах юго-славянской академии при одной из статей Рацкого (а может быть, в Архиве Кукулевича?). Картина эта живьем взята с сербского кола; притом положение людей в этой пляске схвачено так ловко, что необходимо предположить в самом художнике, изображавшем их, хорошего знатока этой пляски: у передней фигуры, «коловодьи», одна нога выступает вперед, и корпус в то же время откидывается назад; это представляет тот момент, когда коло, скакнув вперед, задерживается и как бы откидывается немного назад; руки при этом держатся кверху. На моем рисунке (Никшич, ф. 1) вы видите впереди фигуру мужчины, у которого на голове нет шапки и гладко остриженные волосы, и рядом с ним женская фигура, у которой на голове или какой-то покров, или убор из собственных волос; верхняя одежда у мужчины короче, чем у женщины.

Здесь вы видите момент, когда все делают скок вперед, и женщина наклонилась за мужчиной, который, однако, успел приостановиться и, по-видимому, оборотился лицом к женщине. Я мог нарисовать только две фигуры, а другие две закрыты притиснувшимся другим громадным камнем; с другой же стороны ничего не видать: изветрило или вовсе не было ничего. Внизу два коня. Не помню, откуда памятник, изображенный у Рацкого, а мой находится у Никшича. Подобная же сцена представлена у О. Блау в его Reisen in Bosnien und der Hertzegowina (изд. в Берлине, 1877 г.). Он снял ее с одного из камней на обширном кладбище на так называемом Мостарском блате, на равнине близ Мостара у Шарампова, то есть у старого шанца. Он ничего не говорит, какого рода изображения на других камнях; но все изображения человеческих фигур или каких-нибудь предметов заслуживают быть снятыми. Относя их к памятникам остготским, автор ничем не мотивирует своего мнения; да и не было ему дела до того, потому что он натуралист и специально ботаник, для которого история и археология – побочное дело. А между тем с его слов во всех последующих описаниях Герцеговины памятники эти отнесены к остготскому господству.

Другие фигуры также могут дать материал для соображений и выводов, потому что они представляют какие-нибудь здания или части их (Никшич, ф. 2 и 3), почему можно судить, что изображавшие их имели перед глазами. Или же изображают оружие – меч или саблю, или стрелы. Потому же самому не следует пренебрегать изображениями, ничего не выражающими, служащими простою орнаментовкой. Некоторые из этих фигур вы целиком можете встретить в узорах, какими в Боснии и Герцеговине народ расшивает свои кафтаны. Можно думать, что фигуры на камнях сняты с узоров, какие в то время украшали одежду жителей, или, наоборот, позднейшее население снимало свои узоры с камней.

Подобная связь прошлого с настоящим существовала везде. По отношению к рассматриваемым памятникам я заметил следующее:

В местах глухих, отдаленных от больших поселений, где эти памятники лежат одинокими небольшими группами, они отличаются громадностью и большею частью не имеют никаких изображений. Таковы на Дрине (на сербской стороне) и по пути от Тузлы до Сараева через Кладань, где места совершенно дикие, тесные, на которых теперь редкое население и не могло быть гуще и в старое время. Там же, где они представляют целые кладбища, притом расположенные на местностях, дающих простор для больших населенных центров, которые были в старое время и существуют до настоящего времени, там они мельче, но обработаны лучше и все почти без исключения покрыты различного рода украшениями, притом, вместо массивной формы четверогранников с плоским или пирамидальным верхом, обращаются в надгробные плиты, подобно римским, и, видимо, из подражания им, что дает повод при беглом поверхностном осмотре принимать их за римские.

Так, целое подобное кладбище находится рядом с развалинами Диоклеи в расстоянии одной версты, и это кладбище местные жители считают римским, относящимся к Диоклее, и неудивительно, так как между ними и несомненно римскими памятниками большое сходство. Притом очевидно подражание римским. Вступив на это кладбище, я некоторое время сам недоумевал: римское оно или какое-нибудь христианское – венецианское или сербское. На некоторых камнях вырезаны кресты, тут же было недавно еще сербское кладбище, перенесенное потом на другое место. Очевидно было, что новое сербское кладбище пристроилось к старому какому-то. Там же я видел валяющиеся резные колонны и капители. Представлялось, как будто все это остатки какого-то здания, церкви или надгробного павильона. Колонны были очевидны; в то же время лежат несколько камней, представляющих как бы шейку капители (ф. 1, Подгорица) или сторону плоской колонны, примкнутой к стене (ф. 4). Но, рассмотрев их ближе, я увидел, что это цельные надгробные камни, сделанные наподобие частей колонны; колонки также не служили частью какого-нибудь здания, а представляли цельные, отдельные памятники. Самую интересную форму представляет памятник, изображенный на ф. 13: он вполне оригинален и в то же время весь составлен из подражания римским украшениям карнизов и капителей.

Это кладбище носит на себе самую яркую печать подражания римским памятникам; недостает только надписей, которые неизбежны на каждом римском памятнике не только надгробном, но и на всяком другом вотивном или просто каком-нибудь знаке. Каждая римская колонка, служащая монументом, по крайней мере с одной какой-нибудь стороны имеет надпись; здесь же вы найдете место, оставленное для надписи, но самой надписи нет. Такой характер представляет ф. 2, Подгорица.

Пользуясь этим, православные сербы впоследствии брали такие плиты и вырезали на них знаки креста и другие символы христианства или надписи. Образчики такой переделки представляют ф. 8, 9, 10 и 11, Подгорица. На ф. 11 оставлен бордюр из весьма искусно вырезанных роз: цветки приподняты над основанием, и внутри их углубления, так что каждый лепесток отделяется и представляет довольно тонкую пластинку (на длинном краю я не нарисовал их, но они сделаны одинаково, только меньшего размера). На иных камнях заметно, что старые фигуры стерты; а иные оставлены целиком (фиг. 6 и 7, Подгорица). В том числе совершенно неприкосновенным оставлен один камень из развалин Диоклеи (ф. 5), с сохранением вполне римской надписи, из которой видно, что памятник этот положила благочестивая супруга своему умершему супругу; может быть, он то же значение имеет теперь и на сербском кладбище.

Самый интересный по украшениям памятник на том же сербском кладбище представляет фиг. 12, Подгорица³, с изображением в одном отделении человека, тогда как в двух других изображены цветы, рыбы и различные фигуры, служащие только для пополнения пустого пространства. Еще одно отделение оставалось порожним; потому в него вставлена сербская надгробная надпись. Камни, изображенные на ф. 6, 7, 8, 9, 10 и 12 (Подгорица), все перенесены на кладбище в Подгорицкой православной церкви с кладбища, находящегося за р. Морачей, близ развалин Диоклеи, ¾ часа расстояния, и потому некоторые камни разбились пополам; как, например, фиг. 10, на которой круг был, кажется, еще в старое время, а вновь вырезаны три креста и внизу Адамова голова и кости. Что эти камни перенесены оттуда и что на них крест вырезан после занесения их на Подгорицкое кладбище, это свидетельствуют местные жители.

Таким образом, здесь мы видим, с одной стороны, изменение известного типа памятников под влиянием старейших памятников римских, а с другой – простое присвоение чужого без изменения или с малыми изменениями.

Подгорицкое сербское кладбище только и красится этими чужими памятниками; а то на всех почти могилах нет никакого знака, сверху только навалены необделанные плиты, а иногда положено несколько камней, и такой вид представляют кладбища по всей Нижней Зете. Здесь это можно объяснить влиянием турок; но то же самое встретите и в Черногории; в таком случае причину нужно отыскивать другую, именно – недостаток своих мастеров и дороговизна работы чужими. Простая плита и крест в головах стоит от 30 до 40 гульденов, не считая того, что при выломке камня мастерам оказывает помощь хозяин.

Рядом с таким простым присвоением идет также и подражание. У той же Подгорицкой церкви, недавно возобновленной, фронтон или наличник над главною наружною дверью вырезан из камня (белого, невысокого качества мрамора), и все фигуры, видимо, взяты со старых памятников. Вдобавок мастер вырезал и полумесяц со звездой внутри: не думаю, чтобы христиане допустили это как знак того, что они находятся под турецким господством; но не навело ли мастера на мысль то, что подобная фигура находится там на множестве памятников.

Между прочим, на пути из Бара к Белой скале (так называется местность в распадке между горами Суторманом и Румией) я встретил изображение серпа месяца с двумя звездочками внутри его – в стене, сложенной из квадр, прислоненной к стене природной и поддерживающей водопровод, на высоте сажен шести от основания. По сказанию местных жителей, водопровод этот устроен еще до прихода турок, в чем можно не сомневаться, так как крепость, стоящая довольно высоко над городом и построенная гораздо раньше турок, только отсюда и могла снабжаться водой, а без воды, конечно, оставаться не могла.

Это, в связи с изображением луны в различных фазах на старинных памятниках, еще более подтверждает ту мысль, что луна была знаком сербским и впоследствии усвоена была турками. Теперь перейдем к области, в которой распространены эти памятники.

Лично мне известны, во-первых, по верхнему течению Дрины в княжестве Сербии; во-вторых, в Боснии – на пути от Тузлы до Коницы или до границы Герцеговины. Недалеко от Сараева по пути на Иван-планину – в двух местах по 2 и по 3 камня между Градцем и Пазаричем и, проехав последний, затем на пологом возвышении Виловцы, на границе между землею Пазарича и Торчина, более десятка камней, и там же, неподалеку перед селом Корчей, целое кладбище; одни я рассматривал и не нашел никаких изображений, на других только фантастические фигуры, а под Корчей не осмотрел, потому что была очень дурная погода, а долго оставаться я не мог; близ Пазарича мне рассказывали, что, прокладывая дорогу, раскопали одну могилу и нашли там целокуп, то есть не тронувшееся человеческое тело. Далее нет памятников вплоть до Коницы.

Перевалив хребет, отделяющий долину Тузлы от Спречи, и поднявшись часа 1½ вверх по речке Гостеле, – до десятка камней с различными фигурами; за Кладанем, перейдя хребет Стоборье, близ села Лукова у дороги – один камень; наконец, на горе Озреке – камней семь.

В-третьих, могу указать памятники в Герцеговине: от Коницы вдоль по берегу Неретвы идет почти непрерывный ряд таких камней; многие из них свалились, подмытые рекой, другие сброшены при прокладке дороги, и иные, видимо, взорваны порохом; под Грабовцем небольшое кладбище, к которому примешались и новые гробы; на одном камне изображен козел с упирающеюся в грудь стрелой, на других – круги; кроме того, между ними же есть выложенные камнями кружки вроде тех, какие встречаются в Сибири; за Мостаром, от впадения в Неретву р. Буны до монастыря Житомышличи, под самым почти монастырем разбросано по равнине более десятка камней и также кружки, выложенные мелким камнем.

В-четвертых, упомяну памятники в Черногории: покуда я знаю только в Цетинье, в Никшичах и в Подгорице; но говорят, есть на Граховом поле, по р. Мораче и еще в некоторых местах. По рассказам других, подобные памятники во множестве находятся в Боснии между Сребреницей и Дриной, следовательно, как раз против той местности по Дрине, на которой они находятся в Сербии; близ Сараева в Киселяке есть подобные же памятники из хорошего мрамора, отлично обтесанные, но без всяких фигур. Мы уже упоминали о большом кладбище на Мостарском блате; подобные же, по рассказам других, находятся на Поповом поле на р. Требишнице, на Габеле, близ Невесинья и Гацка. Есть также памятники в Далмации к северу от устьев Неретвы и в Приморье к югу от нее. Ничего не известно мне, встречаются ли они в средней и западной части Боснии по рекам Босне, Врбасу и Уне.

Из того, что мне известно, видно, что область памятников находится против среднего течения р. Дрины в Боснии и Сербии и около вершин р. Босны, а в Герцеговине – начиная от Коницы, по всей Неретве и к югу от нее; к этой области относится и Никшичское кладбище. В Черногории на Цетинье было большое кладбище около так называемой Влашской церкви, как раз влево от дороги при входе в город; но когда строилась эта церковь, под нее в фундамент бросили до 150 надгробных камней, значительная часть которых была употреблена на другие постройки, и теперь осталось всего камней десять. Наконец, в Зете до сих пор сохранилось обширное кладбище, и было также и на Жоребанике вверх по Зете под Даниловым градом; там были кое-какие вещи из камня, например скамьи; но все это уничтожено: частью пошло на разные постройки, частью просто разрушено. О таком распространении этого рода памятников в черногорских землях никто, кажется, еще не заявлял.

Остается еще область, в которой они должны находиться, это – пространство между Тарой и Лимом. Но и без того область их распространения достаточно велика, чтобы обратить на них внимание ученых исследователей. Она совпадает с историческими указаниями области распространения богумилов, что дает нам уверенность в богумильском происхождении указанных памятников.

Посмотрим теперь, не осталось ли хоть каких-нибудь следов богумильства в живом народе или в воспоминаниях и преданиях его.

Вот что рассказывал мне один инженер, родом Далматинец, пять лет проживший в Боснии и Герцеговине, где он занимался постройкою дорог и мостов. Представим предварительно описание местности.

Между Коницей и Мостаром есть прелестнейшая местность, где грандиозность картин соединяется со всеми выгодами жизни. Несколько горных хребтов составляют здесь узел и выступают гигантским барьером навстречу Неретве, стремительно несущейся в западном направлении. Но она пробивает себе русло, круто повернув на полдень; с обоих берегов ее горы обрезаны чуть не до вершины, образуя гигантские стены, несясь между которыми река проявила всю мощь своего неудержимого стремления: видно, что она когда-то резала правый берег и, излизав его весь, перебросилась налево, где совершает ту же работу, а на старом русле наметала нанос сажен в 10 вышиной, и в наносе этом в обрывах вы видите слои песка и мелкого щебня и громадные обточенные валуны, которые Неретва в бурные минуты катила по своему руслу. Слева идет долина с речкой Яблоницей: она очень длинная и идет до того прямо, что вы видите, как, наконец, достигнув почти вершин обступивших ее гор, исчезает, делясь на мелкие ветви; подъем ее постепенный, края спускаются мысами и гривами чрезвычайно мягких очертаний; ложе ее полно тучного наноса; вся долина от высоких краев до низу укрыта зеленью: луга и нивы обрамлены фруктовыми деревьями, на возвышениях лесные рощи, а на вершинах округлых холмов зеленеют роскошные пастбища; посредине внизу скромно светлою полоской вьется речка, и среди этой природной обстановки с обеих сторон там-сям белеют группы домов, расположенные от основания и почти до вершины окружающих гор. Это один из роскошнейших уголков: отличная наносная почва, чрезвычайно теплый климат вследствие того, что долина имеет склон на юго-запад, богатое орошение, потому что она лежит между гор, в недрах которых никогда не иссякают ключи и потоки, а вершины за половину лета сохраняют снег. Поэтому здесь не знают неурожая; а плодов различных – черешен, слив различных сортов, яблок, груш – лучше вы не найдете нигде в целой Боснии и Герцеговине.

На правом берегу Неретвы также отличная местность: она каждый год покрывается наносами с соседних гор, потому почва глубокая, жирная; она довольно суха, но все-таки, судя по громадным деревьям ореха, черешни, груш, видно, что подпочвенная влага благодетельно действует на рост всего. Здесь, перейдя Неретву по мосту, при начале равнины стоит село Верхняя Яблоница, а через полчаса или немного более – Нижняя Яблоница, за которою Неретва протянулась к правой стороне, а на левой образуется отлогость, и там находится еще село Луг. Отлогость эта – собственно полуостров в одном из изгибов Неретвы и состоит из двух террас. Здесь вы видите опять сплошной зеленый ковер, но из светлой зелени выступают невысокие каменные гряды и отдельные черные скалы; луга и нивы обложены выбранным с них камнем, что, однако, не мешает ничему: вы и тут видите впереди пашню и луга, сзади сады, в которых кроется жилье, а по берегу Неретвы ряд высоких дубов, нависших над крутым берегом.

Далее Неретва опять вступает в теснины. Таким образом, этот уголок составляет нечто отдельное, целое; до десятка сел составляют как бы особый мир и живут особенною жизнью. Население все – магометане, но их образ жизни до того не похож на жизнь остального магометанства и в то же время нисколько не согласуется и с жизнью христиан, что это всякому кидается в глаза, и все считают здешних жителей за особенную секту. Эти-то села и имел случай наблюдать в продолжение нескольких лет упомянутый инженер-далматинец.

Прежде всего кидается в глаза полнейшее отсутствие затворничества: женщины, не только девушки, но и замужние, не скрывают лиц; если в доме нет никого из мужчин, то женщина не стесняется принять приходящего человека, который ищет отдыха или поесть чего-нибудь: это одинаково по отношению к магометанину или христианину, хотя бы то был совсем иностранец. По обычаю христиан, здесь совершается уборка кукурузы помочью, а также зимними вечерами собираются на прело (супрядки), причем парни и девушки относятся друг к другу весьма свободно. Кроме того, есть известное время в году, кажется весной или летом, когда девушки и парни собираются на игры со специальною целью ашикованья (любовных сношений). Как только смеркается, девушки собираются в кучки, составляют хороводы, поют, пляшут, и в это время договариваются любящиеся пары. Если какой-нибудь парень имеет в числе собравшихся девушек свою невесту, то он не ашикует с нею, а должен непременно уступить ее другому. Вследствие такого рода отношений ни одна девушка не выходит замуж, не имев детей; но детей этих, рожденных до брака, они топили в Неретве, на что турецкое правительство смотрело сквозь пальцы.

Есть ли другие какие-нибудь особенности в жизни и нравах этого населения, в обстановке их жилищ, в семейном быту, в песнях и верованиях, есть ли какие-нибудь предания – я не мог узнать ничего от наблюдателя-неэтнолога.

Один из путешественников-иностранцев (кто именно, не знаю), по личному наблюдению или по чужим рассказам, заявил, что это остатки богумилов. Если это заключение основывается на наблюдении только отношений полов, а не целой жизни, то оно слишком поспешно и даже странно, потому что мы не знаем положительно, были ли подобны отношения у богумилов; многие вещи, сообщаемые о них католическими писателями, положительно ложны. Я имею основание думать, что эта свобода половых отношений внесена турецкими чиновниками. Яблоница – красивейшая местность по всей Неретве; она богата во всех отношениях и славится красивыми девушками; поэтому она была любимым местом для прогулок на теферидж (то, что у немцев ins Freie или ins Grüne). Проезжая здесь, паша или чиновник турецкий, бег или ага, непременно останавливался, чтобы разнообразить свои обычные наслаждения. Там, где сосредоточивается масса турецких чиновников, обыкновенно нравы женщин, хотя бы и турецких, в значительной степени теряют свою целомудренность. Пример тому представляет Сараево, где особенно постарался об этом в последние времена бывший там грек Костан-паша, которого до сих пор оплакивают сараевские женщины.

В Тузле мне привелось видеть в католической церкви венчание сразу двенадцати пар, и все невесты, исключая двух-трех, были весьма немолоды, и все, как мне говорили, до замужества занимаются ашикованьем, что не имеет никакого отношения к их религиозному исповеданию или правилам их морали, а составляет явление, вызываемое обстоятельствами.

Таким образом, указывая на Яблоницу как пункт, настолько резко отличающийся некоторыми чертами своих нравов от остального населения, что все почти признают их сектантами, мы далеки от того, чтобы признать эти черты остатками богумильства, хотя сами жители должны быть потомками богумилов, которые именно в этом краю имели наибольшее распространение.

Проезжая по этому краю при особенных условиях, не позволявших мне нигде останавливаться больше как только на ночлег и отдых, я не мог здесь произвести никаких наблюдений. Но и мимоходом я заметил одну особенную черту тамошних нравов: это – религиозный индифферентизм. Так, в Конице существует только католическая часовня; окружные православные сербы ходят туда к обедне, как в свою церковь, и к тамошнему пароху фратру обращаются с различными просьбами и за советами, как к своему священнику. Католики же, живущие вдали от Коницы, идут в православную церковь в монастырь Челебич, а в день собора собираются вместе с православными.

Далее, в селе Папратском между турками жил один христианин православный, нанимая землю у аги; он умер, оставив вдову с несколькими малолетними детьми; турецкая община помогает ей, поочередно запахивая ей землю, а потом собираются гуртом на уборку того, чего она не в состоянии убрать сама, причем она дает им только угощение. В Поселье, близ Нижнего Грабовца, я встретил турка, мелкого землевладельца, который говорит, что ему всегда помогают православные, когда он сам не в состоянии управиться; точно так помогают они и другим. Вообще здесь я не встретил в сельском населении такой отчужденности между турками и христианами, между католиками и православными, какую заметил в Боснии. Эту черту, хотя нерезкую, я скорее принимаю за отдаленный отголосок учения, когда-то проповедовавшего любовь и братство. Пожив там дольше, можно было бы открыть многое; но в настоящее время эта страна, попав в руки австрийцев, сделалась для нас, русских, менее доступною, чем во время турецкого господства.

Обращаемся к Черногорью.

В Кучах-Дрекаловичах, выше Брзкута, есть местность, называемая Езера, вследствие того, что там находятся несколько горных озер, и одно из них называется Бокулифско-езеро: оно лежит между скал, как бы в провалье, по общему убеждению очень глубоко, хотя по нем никто не решается пуститься плыть, да и близко никто не живет; и рыбы в нем нет, потому что оно нечистое, то есть в нем живет нечистая сила. По поводу его существует такое предание.

Жил там когда-то большой народ Бакумиры. Зная, что в этом озере сидит какое-то чудовище, не допускающее никого селиться там, они придумали средство уничтожить его. Лежали там на берегу два громадных камня (один и теперь там лежит, как большой дом); они и наложили под один из них целую кучу лесу и зажгли; когда камень раскалился докрасна, они подкопали его с одной стороны, и он свалился в озеро. Озеро вскипело и заволновалось, а из волн показался громадный человек с обожженным плечом; высунувшись из воды до половины, он изрек им проклятие. И с той минуты они начали враждовать друг против друга, убивать друг друга и скоро не осталось от них ни одного человека.

А вот другое предание:

В верховьях Зеты, в Пешивцах Катунской нахии есть местечко Богмиловичи близ границы Белопавличей. Название местечка ясно напоминает богумилов; а затем существует предание о происхождении соседнего с ним рода Белопавличей, имеющее сходство с рассказом о Бакумирах.

Был некто Лека Дукаджинов (или Дукаджинец, из местности того же имени в Албании, между Скутари и Призреном), который погиб на Косовом поле. Сын его, Павел Белый, сначала жил в Призрене, а потом должен был бежать от турок и зашел на Зету, где теперь Белопавличи. Павел пришел к одному бану Лужанину и нанялся у него в услужение. Был он чрезвычайно красив, бел, как вино, и мудр, как господское дитя, – за то бан и полюбил его, а потом усыновил и женил на своей дочери. Народ же тамошний, Лужане, не веровал в Бога. Были эти Лужане сильные и притом безбожники, и Павла презирали, как пришлеца и человека не их обычая.

Однажды в большой праздник перед монастырем Еленак собрался на годовое торжество весь народ Лужанский. В тот самый день зашел туда какой-то святогорский владыка (некоторые говорят: монахиня-кралица и св. Сава) и приветствовал все собрание именем Бога; но никто ему не ответил. Тогда он спрашивает: «Нет ли какого мальчика, который проводил бы его до Никшича, так как сам он не знает дороги?» Тогда кто-то отозвался: «Есть тут какой-то ликогатья»⁴ – и указали на Павла, который и отправился с монахом в Никшич. Монах, увидев Павла, мальчика красивого, смышленого и хорошо одетого, спрашивает его: «Сын мой, как тебе имя, откуда ты и за что прозвали тебя ликогатьей?» Павел тотчас рассказал ему все: кто он, чей сын, как пришел, как его все ненавидят и потому прозвали ликогатьей.

Владыка, выслушав и узнав все, изрек ему свое благословение, народу же тому – проклятие; обнял со слезами Павла и отпустил. С владыкой было два дьяка (ученика), из которых один оказался родня Белому Павлу и остался с ним. От этого дьяка, который после запопился, и от его рода названо одно село Поповичи близ Слатины, в Белопавличах же.

Проклятие неизвестного странника сбылось в тот же день. В тот же праздник откуда ни возьмись заяц, а народ, опьяневший уже, кинулся – кто чтобы схватить живого зайца, кто чтоб убить. Один выстрелил по зайцу, но убил человека. Народ взволновался, и началось мщение. Все похватали оружие или каменья и начали убивать друг друга. С площади убийство перенеслось по домам: всюду гнали и убивали. Немногие, остававшиеся в живых, разбежались, боясь мщения; остались мирно жить только Павел с семейством бана. Несколько оставшихся Лужан постепенно упадают, и теперь известно только пять-шесть домов, но и те никуда не годные.

Этот рассказ передается с некоторыми вариантами, не изменяя сущности дела. Другие же, становясь на почву рационализма, стараются представить это в виде простой распущенности нравов и неуважения к церкви. Я сообщаю это предание так, как оно записано одним черногорским писателем-самоучкой Максимом Шобаичем, который в примечании говорит о Лужанах: «Возможно, что то были богумилы, ибо они в то время не были истреблены»⁵.

Тождественность этих двух преданий не подлежит никакому сомнению. Из них видно, что в народе живет еще какое-то темное воспоминание о богумилах, и притом составилось представление о них как о народе когда-то многочисленном и очень сильном, что подтверждается обширностью области, которую до настоящего времени занимают их памятники, а также величиной и хорошею отделкой их: такие памятники могли оставить только люди с большими средствами, и притом нужно, чтобы имелись также хорошие мастера.

Смотря на монументальность надгробных памятников, невольно задаешься вопросом: где же их храмы? Что храмы у богумилов были – не подлежит сомнению, потому что в некоторых постановлениях против них им прямо запрещается строить новые храмы и возобновлять старые; но каковы они были и когда разрушены – неизвестно.

За неимением каких бы то ни было исторических документов, из которых мы могли бы что-нибудь узнать об этом, при отсутствии каких бы то ни было остатков письменности того времени ничего не остается, как только изучение вещественных памятников и развалин. Трудно, однако, ориентироваться в хаосе разрушения, которое производилось последовательно и с ревностью, с непременною целью изгладить все следы прошлого. Интереснейшую местность представляет в этом отношении Подгорица и ее окрестности. В расстоянии верст трех от нее, к северу, на правом берегу р. Морачи находятся развалины римского города Диоклеи, родины одного из жесточайших гонителей христианства (в III веке) Диоклетиана: римское происхождение развалин несомненно подтверждается находимыми там камнями с римскими надписями и монетами; но в середине вы видите остатки церкви, построенной, без сомнения, сербами-христианами; рядом отдельно кладбище, о котором с точностью нельзя сказать, кому оно принадлежало, но не римлянам и не православным христианам; стена, окружающая этот город, имеющая в окружности около двух верст, отнюдь не римская постройка; против этого города на Мораче же, на противоположном берегу, следы зданий и стен также какого-то города, который был еще обширнее, чем Диоклея; к этому последнему идет подземный в каменном своде водопровод от р. Цевны, на протяжении верст семи, причем он переходит р. Рыбницу, на берегу которой до сих пор сохранился остаток постройки.

На Рыбнице, близ ее впадения в Морачу, в настоящее время стоит Подгорица, город вполне турецкого типа; но там были поселения и в старое время: там родился Стефан Неманя (1114 г.). Естественно, что все пространство под горой от вершин Рыбницы, на обход которой нужно по крайней мере два часа, было так густо заселено и тесно застроено, что можно было идти по крышам домов; теперь там нет никаких следов построек, кроме разветвлений упомянутого выше водопровода: но служил ли он для непосредственного потребления города или для орошения полей и садов? Тут же следы церкви и бывших около нее построек вроде монастырских; а далее также ничего теперь не имеющая Златица, где также был город, который получил название от золота, там промывавшегося.

Когда все это было и кому принадлежало – опять остается для нас загадкой, пока мы не будем иметь точного описания того, что можно видеть по наружности, и не сделаем раскопок. Раскопки, конечно, могут быть произведены только при больших средствах обществом или отдельным лицом, обладающим необходимыми для того средствами, как материальными, так и научными, при содействии черногорского правительства, которое, без сомнения, в том не откажет. Моя задача – составить по возможности полное описание как этой местности, так и других, уже осмотренных мною и тех, которые еще намерен осмотреть.

Что же касается специально богумильства, то Черногорье оказывается весьма важным для изучения его. Видимо, что оно здесь существовало долго, держалось очень крепко и потому оставило по себе в народе воспоминания. Известно, что богумильство было даже в семействе Стефана Немани, именно – его родная сестра была богумилкой, да и сам он сделался ортодоксом после, и, как все отрекающиеся от старой веры, явился фанатическим поборником православия и врагом его противников: жег и уничтожал еретические книги, разрушал языческие храмы, между которыми, без сомнения, были и неязыческие, а богумильские.

Может быть, что, путешествуя по Черногорью, мне удастся собрать несколько преданий и фактов, которые дадут возможность составить себе понятие о бытовой стороне этой секты, о ее общественных отношениях и культурной роли более верное, чем какое дают о ней враждебные ей писатели-полемисты и целая литература отреченных книг.

П. Ровинский