Дневник алупкинских мгновений

• От автора
• «Запомни: христианин не уязвим». Воспоминания о священнике Валерии Бояринцеве его духовной дочери
• Стихотворения-посвящения
• Духовная беседа
• Предисловие к сборнику «Алупкинский дневник: стихи с натуры» (Алупка, 2003)
• Мироздания ось
• В области риска
• Переменчивое время
• Золото неба
• Юрий Ёнов. Окно в южнобережье

Оригинал

Протоиерею Валерию и матушке Наталье Бояринцевым посвящается эта книга

От автора

Алупка… Место, созданное Творцом, для любования, богомыслия. Для возношения человеческой души горе. Для прославления человеком своего Создателя от созерцания величия и красоты сотворенного Богом мира. И хотя Алупка воспринимается сегодня большинством людей прежде всего как курорт, но в этом своем качестве она настолько невыразительна, что в стихах, написанных в Алупке, места курортной теме отведено не так уж много.

Алупка в первую очередь — место святое, отмеченное храмами, руинами и топонимами древних византийских святынь… Святость этой неповторимой местности в течение сотен веков запечатлена в названиях Ай-Петри (Святой Петр), Ай-Тодор (Святой Феодор), гора Крестовая… Эти и другие географические имена, принадлежащие Южному берегу Крыма, присутствуют в стихотворениях сборника.

Церковь Архангела Михаила в Алупке, великолепные виды и неповторимые природные состояния уютного приморского городка и его окрестностей воспринимаются как отражение мира духовного. Эти составляющие алупкинского многообразия и вошли в стихи поэтического дневника.

Алупка незабываема, и встреча с нею всегда желанна, потому что для меня — это настоящий духовный праздник, событие душеспасительного порядка. И хотя я, как и многие гости Алупки, тоже не прочь поправить здесь свое здоровье, но не данное обстоятельство являлось целью посещений этого благодатного уголка крымской земли. И даже не красота местности — у Бога много прекрасных мест. Притягивали мое сердце к Алупке, прежде всего, настоятель храма Архистратига Михаила отец Валерий и его удивительная семья. В семье батюшки Валерия (5.03.1942–11.09.2020) и матушки Натальи — более шестидесяти человек: восемь детей, зятья и невестки, внуки и внучки. Затем, чтобы посмотреть на истинное, неброское с виду, но подвижническое по своей сути Православие, я и приезжала в Алупку, в семью Бояринцевых. Отец Валерий и матушка Наталья для меня — реальный живой пример стояния в верности Христу даже в малом. В нашем сегодняшнем мире, пестрящем непостоянством и мелочностью существования, человеку нужна опора на положительные примеры.

Когда я приезжала в Алупку, то всегда согревалась душой у сердечного тепла дорогих для меня людей, главный дар которых — любить. Но кроме этого, здесь постоянно встречалась с трезвым взглядом на самые разные стороны текущей жизни. Даже современные средства цивилизации осваивались в семье священника для того, чтобы и они служили Богу.

Впервые книга со стихотворениями, написанными в феврале-апреле 2001 года в Алупке, издана под названием «Алупкинский дневник» в 2003 году радением о. Валерия. Драгоценна она для автора тем, что стихи, вошедшие в нее, были написаны после долгого творческого застоя, перерыва, когда казалось, что поэзия больше никогда не оживет в моем сердце. Благословение и молитвы отца Валерия и непередаваемое словами воздействие прекрасного южнобережного ландшафта дали возможность поэзии пробиться, как ростку сквозь асфальт, в больном и грешном сердце.

Новое издание книги получило название «Дневник алупкинских мгновений» потому, что начинается моими воспоминаниями об отце Валерии. Далее в отдельный цикл собраны стихотворения-посвящения отцу Валерию и матушке Наталье, написанные в разные годы общения с ними по разным поводам.

Заранее благодарю всех, кто прочтет «стихи с натуры» и помолится теперь уже об упокоении протоиерея Валерия Бояринцева, о здравии его матушки Натальи, детей, внуков, внучек и прихожан воссозданного батюшкой храма.

Открывает циклы стихов предисловие протоиерея Валерия к первому сборнику. Цикл 2001 года дополнен стихотворениями, написанными в разные годы. Несколько стихотворений, не имеющих отношения непосредственно к теме сборника 2003 года, из новой книги исключены, зато включены стихи, не вошедшие ранее в первую книгу.

В этом сборнике стихотворения объеденены в небольшие тематические циклы.

Завершает книгу статья поэта Юрия Ёнова, написанная по поводу выхода в свет первого сборника «Алупкинский дневник» и опубликованная в 2003 году в газетах «Литературный Крым» и «Таврида Православная».

«Запомни: христианин не уязвим». Воспоминания о священнике Валерии Бояринцеве его духовной дочери

11 сентября 2020 года скончался митрофорный протоиерей Валерий Сергеевич Бояринцев — настоятель храма Архистратига Михаила в Алупке. 5 марта 2022 года незабвенному отцу Валерию исполнилось бы 80 лет.

Принимаясь за воспоминания об отце Валерии, понимаю, что у каждого, кто знал батюшку, они будут очень личными: в памяти остался свой круг событий, череда фактов, слов, мыслей, советов духовника, услышанных от него в беседах, в проповедях, на исповеди… Возможно, сравнивая воспоминания об отце Валерии разных людей, возникнет вопрос: неужели речь идет об одном и том же человеке?

Тем не менее, я решаюсь написать о батюшке то, что было важным для меня в годы нашего общения, не давая оценок, не анализируя слов отца Валерия, его суждений о том или ином вопросе. Но прежде небольшое вступление о священнике Валерии.

Хирург, кандидат медицинских наук, работавший в Москве в центре экстренной детской хирургии (МОНИКИ), в начале 1990-х годов Валерий Сергеевич Бояринцев откликнулся на приглашение-просьбу владыки Василия (Златолинского) приехать в Крым, принять священнический сан, взять на себя груз забот по восстановлению аварийного каменного здания храма в Алупке и возрождению приходской жизни.

Церковь на 1000 молящихся в курортном городке Южного берега Крыма, в 1908 году возведенная неподалеку от знаменитого Воронцовского дворца, нуждалась в капитальных строительных работах. Куски металлических рельс едва удерживали над проемами дверей многотонные глыбы стен, поврежденных землетрясением 1927 года, через весь купол проходила широкая трещина…

Отец восьми детей от дошкольного до юношеского возраста, иерей Валерий с матушкой Натальей Михайловной в 1991 году оказались в Алупке в то время, когда всей стране стало не до курортов, без чего жители городка в своем большинстве лишились средств, к существованию.

В подвале храма отец Валерий 11 февраля 1991 года отслужил первую Литургию. В подвал протекала дождевая вода обезглавленной церкви, крытой наспех в советские годы: за десятки лет кровля полностью прохудилась. Здание было облеплено временными мазанками, а основной объем храма использовался под продовольственную базу местного торга.

Вот в этих мазанках с плохо прилегавшими к косякам тонкими дверьми, без центрального отопления, без всякой перспективы найти в Алупке состоятельных людей, сочувствующих идее восстановления церкви, и поселилась семья врача-священника.

Батюшка принял решение отделить стеной южный Никольский придел — наименее аварийную часть храма, установить здесь печку, что и было сделано в первую очередь. Шли месяцы. Начала налаживаться жизнь прихода, все время расширявшегося. Велась подготовка для больших работ по реконструкции здания церкви.

Отец Валерий рассказывал: «Я шесть лет собирал леса по всему Южному берегу Крыма, чтобы установить их внутри храма для проведения необходимых работ».

Где взять средства на восстановление церкви, подсказало главное назначение самой местности — климатический курорт города Алупки с уникальными возможностями по восстановлению здоровья. Отец Валерий закупил списанные вахтенные домики, а списанные больничные кровати приходу пожертвовали, обустроил во дворе необходимые удобства, летнюю кухню, что позволило принимать паломников. Всю ношу по созданию пансиона взяла на себя семья священника. Первыми паломниками стали знакомые отца Валерия и матушки Натальи.

В Алупку потянулись люди из Москвы, Санкт-Петербурга, Днепропетровска… Понемногу стали накапливаться средства для приобретения необходимого оборудования, строительных материалов, оплаты работ за проект реконструкции здания, на заработную плату первых строителей…

Долгие годы в советской Алупке изуродованное здание храма Архистратига Михаила, сравнимое по виду с обезглавленным богатырем, возвышалось над городской автостанцией. В результате кропотливых и неустанных трудов отца Валерия, всей семьи священника, прихожан и благотворителей теперь красуется на крымском Южнобережье его самая большая по вместимости церковь с пятью золотыми главами и шатровой колокольней — храм Архистратига Михаила.

Хотя церковь была возведена в начале XX века, колокольню до революции построить не успели. И вот теперь храм во всей полноте своего внешнего убранства является архитектурной доминантой всего приморского города. Храм Архистратига Михаила хорошо просматривается с разных уголков Алупки, ее окрестностей, а также с моря. Хранительница таинств Христовых, место молитвенного собрания и единения верующих во Христа Спасителя, эта церковь — духовное сердце Алупки.

Отец Валерий похоронен у алтаря храма рядом с первым настоятелем церкви Архистратига Михаила иеромонахом Никандром. Тот храм, в котором служил о. Никандр, находился значительно ниже по склону и был построен еще при Михаиле Семеновиче Воронцове. Но здание церкви оказалось на оползневом участке, и было разрушено в XIX веке. Отцу Валерию выпало попечение по перезахоронению останков первого настоятеля со старого места к возобновленной Архангельской церкви. И вот теперь лежащие под крестами протоиерей Валерий и иеромонах Никандр первыми встречают приходящих в церковь верующих, и никто из них не проходит мимо могил священников без молитвы и поклона.

Однако не только восстановленные стены, главки, внутреннее убранство храма оставил отец Валерий, но и ту церковь, которая из ребер, — приход: многочисленный, сплоченный, взлелеянный батюшкой Валерием в духе любви и преданности Христу Спасителю и Его Церкви. И это при том, что семья батюшки с матушкой все тридцать лет их пребывания в Алупке постоянно увеличивалась — к восьми детям прибавлялись невестки, зятья, один за другим пятьдесят внуков и внучек. И при таком семействе сердца отца Валерия хватало и на прихожан, и на паломников, и на гостей, и на случайно прибившегося бедолагу, которому оказывалась посильная помощь…

Впервые я увидела отца Валерия в 1994 году, в августе, через две недели после исповеди у протоиерея Николая Беляева в Иоанновском монастыре в Санкт-Петербурге. Отец Николай, узнав, что я из Крыма, сказал: «Найдете в Алупке священника Валерия Бояринцева — вот вам духовный отец».

Еще мало что, понимая в Православии, не ведая, что значит духовное окормление, я добралась в Алупку, прикрыв свою короткую стрижку шарфиком. «Откуда к нам такая матушка приехала?» — спросил отец Валерий с той теплой заинтересованностью в голосе, которая была ему свойственна.

От вопроса батюшки моя робость перед священником поубавилась, и я по простоте своей сразу сообщила: «Вы — мой духовный отец». Я даже представить себе не могла, какую реакцию священника, который видит меня впервые, может вызвать такая прямолинейность.

«Кто я вам?» — изумленно переспросил батюшка и стал смотреть на меня с особым выражением лица (с таким вниманием врач смотрит на пациента).

Я растерялась, стала, как бы оправдываясь, объяснять: «Мне отец Николай Беляев сказал, что вы — мой духовный отец».

«A-а! Отец Николай Беляев! — облегченно произнес батюшка. — Тогда пойдемте, присядем и будем разговаривать».

Мы сели на лавочку под кипарисами, и отец Валерий спросил, как давно я хожу в церковь. «Две недели», — сообщила я простодушно, не понимая, что снова озадачу священника.

«Две недели?! — теперь растерялся батюшка. — Ну что ж, — медленно произнес отец Валерий, — в таком случае накапливайте вопросы и звоните или приезжайте — вместе будем разбираться».

Я рассказала, что живу в Симферополе, объяснила, чем занимаюсь, не скрыла свои болевые точки и получила четкие советы по каждой внутренней и внешней проблеме. В тот день батюшка поведал мне о церковной иерархии, таинствах Господних, сделав такое сравнение: «Альпинисту надо взять вертикальную скалу. Без особого снаряжения это сделать невозможно. Церковная жизнь, таинства для христианина и есть то снаряжение, которое оставил верующим Спаситель, чтобы мы могли восходить на духовную вершину, определенную для нас Богом».

Отец Валерий первый наш разговор завершил важным и новым для меня пояснением: «Запомните, Господь с нами общается событийно. Будьте внимательны к происходящему, и вы станете понимать, как действует в вашей жизни Промысл Божий».

После знакомства с отцом Валерием было много моих приездов в Алупку. Иногда я жила у батюшки с матушкой по нескольку дней, однажды — в течение трех месяцев. По благословению отца Валерия я закончила курсы катехизаторов при Симферопольской и Крымской епархии.

Батюшка Валерий не только врачевал мою душу, но и относился ко мне как к члену семьи. И он, и матушка Наталья вникали в мои бытовые проблемы, помогали в трудные моменты жизни реальной поддержкой. Не буду перечислять здесь их благодеяний, пусть Господь Милосердный зачтет им все их добрые дела во спасение.

Со временем я узнала от отца Валерия, что он воцерковлен с четырнадцати лет. Когда он рассказал, что в свое время поступил в медицинский институт после окончания художественного училища, я спросила: «Батюшка, а почему вы не стали художником?». Он воскликнул: «Так я же в лагеря собирался! Хрущев обещал показать по телевизору последнего попа. И что бы я делал в лагерях, если бы всё в стране сложилось иначе?».

Со временем я убедилась в том, что художественное дарование батюшки осталось с ним на всю жизнь. Тому свидетельство — восстановленный храм Архангела Михаила, мраморный иконостас перед центральным алтарем, художественная роспись основной части храма, осуществленная до кончины батюшки. Конечно, в поиске и выборе того или иного решения активно участвовала и матушка Наталья, но окончательное слово было за настоятелем храма. У отца Валерия были точные суждения о произведениях изобразительного искусства, тонкий художественный вкус. От него я получила четкое знание о разнице между иконописью и религиозной живописью.

Когда я уже работала в Симферопольской и Крымской епархии администратором Православного культурного центра, мне пришлось участвовать в подготовке мероприятий к празднованию 2000-летия Рождества Христова: на Украине существовала такая президентская программа. Шла подготовка торжественного собрания и концерта по случаю важной даты на правительственном уровне. Организация и проведение концерта были возложены на Крымскую филармонию. Ее художественный руководитель Владимир Михайлович Николенко предложил мне написать сценарий, составив для ведущих концерта необходимые текстовые связки между концертными номерами христиан разных конфессий.

Я поехала к батюшке посоветоваться, как быть: браться ли за такой сценарий, учитывая многоконфессиональный состав концертной программы. На мое недоумение батюшка ответил твердо: «Берись и пиши. Николаю II тоже приходилось иметь дело со всеми конфессиями, но он от этого не перестал быть православным христианином. А если ты откажешься, будут писать сектанты. А так весь концерт будет пронизан мыслью православного богословия, которую ты введешь в сценарий». Так всё и сложилось.

В конце 1990-х годов в Крым приезжал иеромонах Роман (Матюшин) — известный православный поэт. Во время братской трапезы в кругу его и моих знакомых он, посмотрев внимательно мне в глаза, внезапно спросил: «Чему учит тебя твой духовный отец?». «Всем прощать», — ответила. «А сколько у него детей?» — уточнил о. Роман. «Восемь». «Да, с восьмью детьми научишься прощать…» — сделал вывод отец Роман.

Спустя много лет после этого разговора состоялась с отцом Валерием очередная беседа о прощении. Батюшка сказал, что прощать надо всех, но приглашать в свой дом злоумышленного обидчика он бы не стал.

Однажды в нулевые годы к батюшке пришли местные парни с просьбой дать им любую работу (в Алупке молодежи приложить свои силы было негде). Несколько дней они убирали территорию вокруг церковной ограды. Глядя на молодых людей, отец Валерий с горечью сказал: «Знаешь, меня советская власть третировала за случайный контакт с иностранцами в мои юношеские годы. И если бы она не гнала верующих, то я за ту систему, какую эта власть создала. Вот эти парни не шатались бы неприкаянными в своих городах и поселках, а были бы приставлены к делу, и мастер в училище или на производстве давал бы им профессию в руки. Их бы учили бесплатно, лечили бесплатно. Да что там говорить, — сказал батюшка со вздохом, — наша профилактическая медицина была лучшей в мире».

Не раз и не два мне приходилось слышать в церковной среде, что поэту надо оставить занятие стихотворческое и пребывать в молитве. Для меня было важным найти на этот вопрос правильный ответ — по моей сложной и, что греха таить, изувеченной душе. Из церковного опыта я уже знала, что многие русские поэты были верующими людьми, и даже среди представителей церковной иерархии были поэты.

Отец Валерий благословил меня писать стихи. Со временем отец Валерий признался, что тоже в молодости писал, а однажды прочел стихотворение, посвященное матушке Наталье. И я удивилась тому образному восприятию мира художником-священником, которое приоткрылось мне тогда. И теперь, после кончины батюшки, когда матушка прислала мне подборку его стихотворений, он еще больше открылся для меня с этой прикровенной стороны.

После сложного периода в моей жизни я «замолчала» на полтора года, стихи не сочинялись. Батюшка предпринимал разные усилия, чтобы я опять вернулась к поэтическому творчеству. Среди бесед на эту тему, убеждений и совместных молитв было и такое конкретное событие.

В одно февральское утро, когда я находилась в гостях у отца Валерия, он с матушкой должен был отъехать по делам на целый день. Я оставалась на территории храма за хозяйку (был будний день). Перед самым отъездом батюшка не сказал, а приказал мне: «Как хочешь, но чтобы к вечеру, когда мы вернемся, у тебя было написано новое стихотворение. Покажешь мне».

Помню свою растерянность от этих слов и то, как я слонялась в полном недоумении по церковному двору, равнодушно глядя на красоту окружающей природы, не представляя, как исполнить такое послушание. Переводя взгляд с одного отдаленного дерева на другое, с кустарников на ветхие строения, я увидела между ними какое-то белесое пятно. Оно остановило на себе мое внимание, я всмотрелась, пытаясь понять, что это такое? И вот в этом моем внимательном затишье проявилась первая поэтическая строка, за ней вторая, третья, потом строфа… и родилось стихотворение:

Не то просвет, не то миндаль цветущий…
Февраль в Алупке. Горы в пелене.
Преддверье рая. Глянцевые кущи.
И море, море Чёрное в окне.
И храм Архистратига Михаила
Среди людского скудного житья —
Стан Ангелов, Архангельская сила,
Краеугольный камень бытия…

Это стихотворение из пяти строф получило название «Светлое оконце» и посвящено отцу Валерию Бояринцеву. Уже позже, когда мне приходилось читать его в присутствии батюшки, у него всегда на глазах появлялись слезы. Стихотворение «Светлое оконце», как потоком свежей горной реки, сорвало с моей души какую-то заскорузлую мертвую шкуру. Ко мне вернулось чувство восприятия прекрасного, поэзии, разлитой в весенней природе, и я снова окунулась в стихию поэтического слова. За короткий срок был создан цикл стихотворений, сложился сборник «Алупкинский дневник».

Отец Валерий написал предисловие к этой очень дорогой для меня книжице, нашел средства для ее издания в 2003 году. Батюшка настоял на том, чтобы подстрочником к названию были слова «Стихи с натуры». Эту скромную на вид книгу знают прихожане и паломники храма Архистратига Михаила.

Летом 2001 года я была вынуждена по семейным обстоятельствам уехать из Крыма в пригород Санкт-Петербурга. А еще весной, когда уже обозначилась такая необходимость, мы ехали с батюшкой из Алупки в Массандру по его делам. Тот день был потрясающий по обилию солнца и пышному весеннему цветению, в обрамлении гор, в сосновых меховых коврах, ниспадающих от яйлы в долину…

Отец Валерий, понимая, как трудно мне уезжать из Крыма, сказал: «Запомни: христианин не уязвим. Сейчас ты живешь в этой природной феерии, а скоро попадешь в равнинную болотную местность… Но тебя не должно это смущать, это не должно быть поводом для грусти. Принимай всё с благодарением. И на новом месте найдешь немало прекрасного».

Так и случилось. Более нежных цветов, чем бледно-голубые незабудки в заболоченных канавах, я в своей жизни не видела. Еловые леса в розовом инее на рассвете, частые радуги в грозовом небе, да и многое другое довелось рассмотреть и полюбить в северной природе.

В 2006 году отец Валерий с матушкой Натальей помогли мне издать три поэтические книги: «В стране потерявшихся детей», «До седьмой зари», «Фонарик счастья». Батюшка приезжал в Симферополь на их презентацию, сказал хорошие слова о важности для человеческой души поэзии, прочел понравившиеся ему стихи. А в один из праздников жен-мироносиц, обращаясь к народу с проповедью в храме Архистратига Михаила, отец Валерий в подтверждение своих слов открыл одну из этих книг и прочел стихотворение «Христианка»: «На шее — ниточка с крестом. / В морщинках — пальцы рукодельные…». Незабываемый для меня момент включения поэтического слова в проповедническую часть Богослужения…

О проповедях отца Валерия надо сказать особо. Он обращался к верующим со словом сразу после прочтения Евангелия, выделяя самый главный, самый поучительный для нас урок из Слова Божия. Проповеди были непродолжительными, емкими, проникающими в самое сердце. И обязательно в слове батюшки была связь с нашей повседневностью. Приведу один пример. В проповеди об избиении Вифлеемских младенцев отец Валерий сказал, что в небольшом Вифлееме младенцев было четырнадцать тысяч. «А сколько сейчас в Алупке младенцев в возрасте до двух лет?» — обратился батюшка к молящимся. И внимающие проповеди мужчины и женщины опустили головы. «Все хотят быть счастливыми, — говорил отец Валерий, — в то время как страна на девяносто процентов состоит из матерей-детоубийц. Какое уж тут счастье…». Под влиянием таких проповедей и слов появлялись у меня и стихи на эту непопулярную тему. Батюшка рассказывал, что однажды он прочел на городском митинге мое стихотворение «Переписка сына-воина с родной матерью». После митинга к нему подошли светские женщины и стали просить отца Валерия дать им это стихотворение. Такими — единодушными с батюшкой моментами — я дорожила и ношу их в памяти сердца.

Мерилом силы характера мужчины была для батюшки именно многодетная семья. «Если человек побоялся большой семьи, то…» — дальше батюшка предвидел, чем закончится то или иное назначение чиновника, видной персоны из окружающей жизни, о которых он со мной говорил в приватной беседе.

Среди моего окружения в 1990-е годы такой семьи, как семья отца Валерия Бояринцева и матушки Натальи, не было. Действительно, о Православии не рассказывают — его показывают. Обычная русская семья, о каковой я знала от своей мамы (у моего деда было двенадцать детей), в моей жизни была явлена именно семьей батюшки и матушки Бояринцевых. Достаточно было день-два побыть рядом с ними, помолиться на службах, коротко переговорить с батюшкой о важном, испросить совета и благословения, и появлялись силы жить дальше, быть устойчивой в штормах житейского моря. Я приезжала в Алупку отогреваться сердцем и укрепляться убедительным примером жизни во Христе.

Конечно, многое мне приходится сейчас упускать из того, что касается меня лично, но вот, что важно для всех женщин без исключения, отмечу.

Однажды батюшка сказал: «У нас с матушкой соблюдено апостольское условие для священнослужителей: единственная жена единственного мужа. Об изменах я знаю только из исповедей. Оказывается, что в блудный грех даже верующие люди впадают легко. Поэтому избегай обстоятельств, при которых такой грех может случиться».

О женском одиночестве батюшка говорил так: «Женщине важно помнить, что она должна быть избранной, стать избранницей, и терпеливо ждать, когда это в ее жизни произойдет, то есть когда ее изберет мужчина». Батюшка объяснял, что женщине надо молиться и ждать, не предпринимая самой каких-либо ухищрений для поиска спутника жизни. И если это будет для женщины полезно, Господь такого человека ей даст.

Батюшка нередко говорил о том, что если бы в замужестве женщина умела слушать своего мужа, то при такой жене Господь бы и дурака сделал умным. Большой недостаток в современных семьях, сетовал отец Валерий, что в них командует женщина, а мужчина перестал быть главой семьи.

Когда в 2005 году в Санкт-Петербурге вышла моя книга «Благотворитель Иннокентий Сибиряков», я приехала к батюшке подарить ему это издание и, еще находясь в его событийном поле, рассказывала отцу Валерию о «неслучайных случайностях», происходивших во время работы над книгой. «Вот о чем надо писать!» — энергично заявил батюшка. Сейчас, когда авторские заметки о моей работе над книгой «Благотворитель Иннокентий Сибиряков» написаны и опубликованы, я часто вспоминаю этот эмоциональный посыл отца Валерия, без которого вряд ли бы решилась описывать происходившее со мной во время сбора материалов для книги.

В приходе храма Архистратига Михаила матушка Наталья устроила стенд о жизни и благодеяниях схимонаха Иннокентия (Сибирякова), его монашеском подвиге. И не напрасно. Господь приводил к настоятелю людей-доброхотов в самые нужные моменты.

Надо сказать, что дом отца Валерия оказался своеобразным перекрестком, где произошли разные события, так или иначе связанные с моей работой над темой «Благотворитель Иннокентий Сибиряков». Поэтому я включу в эти свои воспоминания об отце Валерии несколько фрагментов из «Авторских заметок о том, как была написана книга “Благотворитель Иннокентий Сибиряков”».

«Моя командировка на родину Иннокентия Сибирякова в мае-июне 2005 года стала важным этапом в сборе информации об отце Иннокентии, поэтому остановлюсь на этом событии подробнее. Прежде всего, я попыталась заранее найти в Иркутске человека, который бы мог оказать поддержку нашему делу на месте. От моего духовного отца протоиерея Валерия Бояринцева, настоятеля храма Архистратига Михаила в Алупке, я получила адрес знакомой ему (по проживании при алупкинском храме) жительницы Иркутска Светланы Владимировны Апанасик и написала ей письмо. Светлана Владимировна отнеслась к моей просьбе со всей добросовестностью. <...>

Одним из неожиданных событий при работе над книгой стало прикосновение к судьбе внучки выдающегося русского мыслителя Николая Яковлевича Данилевского Татьяны Ивановны Данилевской — в постриге мантийной монахини Игнатии. В начале 2005 года мне сообщили из Крыма, что в окрестностях Алупки жил Андрей Константинович Трапезников — родной дядя по материнской линии схимонаха Иннокентия (Сибирякова). А. К. Трапезников доводился монахине Игнатии крестным отцом. Семьи Трапезниковых и Данилевских дружили, так как их имения располагались по соседству: Мшатка принадлежала Данилевским, а поместье Ай-Юри (Святой Георгий) — Трапезниковым. В начале XX века Мшаткой владел сын Н. Я. Данилевского Иван Николаевич — отец монахини Игнатии. <...>

Многое узнала о монахине Игнатии от ее келейницы матушки Тавифы, увидела фотографии матушки и выяснила, где можно прочесть о ее жизни.<...>

А несколько дней спустя матушка Тавифа позвонила мне сообщить, что монахиня Игнатия скончалась на 92-м году жизни вечером 4 октября. Я была приглашена на похороны инокини. <...>

Матушка Тавифа, зная, что я собираюсь в Крым, набрала с могилки матушки Игнатии землю с тем, чтобы я рассыпала ее в Кипарисовом зале бывшего имения Данилевских, на могилы деда и матери почившей монахини. Такова была воля упокоившейся в селениях праведных инокини Игнатии.

Я смогла выбраться на юг, когда упали сильные крещенские морозы в январе 2006 года. В тот год в Крыму они достигали — 27°С. В Алупку к отцу Валерию я добралась в последних числах января. На Южном берегу Крыма было морозно, 8°С. Гололед заставил водителей надеть на колеса машин цепи. Но по мере того, как я приближалась на маршрутке к Алупке, погода стала меняться буквально на глазах: выглянуло солнце, подул южный ветер, и дороги на солнечной стороне стали оттаивать.

Батюшка с готовностью откликнулся на просьбу добраться в Мшатку к могилам Данилевских. На следующий день, когда отец Валерий, матушка Наталья, и я отправились в бывшее имение Данилевских, кладбище которого территориально располагается значительно ниже современной трассы Ялта–Севастополь, дороги раскисли настолько, что батюшке пришлось даже остановиться и снять с колес цепи. Добравшись по крутым спускам сначала на машине, а потом пешком к цели, постояли немного в тишине у скромной могилы русского мыслителя с простым деревянным крестом бирюзового цвета, а потом отец Валерий отслужил литию об упокоении раб Божиих Николая, новопреставленной монахини Игнатии, и всех здесь погребенных. Мы воспели им “Вечную память”.

После этого рассыпала я северную землю с могилки монахини Игнатии возле могильного креста ее деда (теперь здесь установлен памятник), а комочек мерзлой крымской земли с родового кладбища Данилевских взяла с собой, чтобы попали эти частицы-знаки земного и духовного родства трех поколений семьи Данилевских — на могилку матушки Игнатии. Уже к вечеру этого дня похолодало, а через день в Крым снова вернулись сильные морозы. При первой же возможности по возвращении в Санкт-Петербург я передала землю матушке Тавифе для могилки новопреставленной монахини Игнатии — отрасли из рода Данилевских. <...>

Протоиерея Алексия Бабурина я впервые увидела на Международной конференции, посвященной духовному наследию святителя Луки (Войно-Ясенецкого), которая проходила в Крыму в начале сентября 2004 года и была организована Крымской епархией и Крымским медицинским университетом. А познакомились мы с батюшкой через несколько дней в Алупке, будучи гостями отца Валерия. Прошло полтора года, и Господь снова нас соединил через отца Валерия, хотя и по телефону. Отец Алексий, находившийся в Крыму на очередной духовно-медицинской конференции, приехал к батюшке Валерию поздравить его с днем Ангела, а я как раз позвонила о. Валерию по телефону с той же целью. В доме у именинника отец Алексий увидел мою книгу “Благотворитель Иннокентий Сибиряков”.

Оказалось, что отец Алексий, мирским делом которого является медицина, был лечащим врачом выдающегося русского мыслителя Алексея Федоровича Лосева (в последние годы жизни ученого). Философ много рассказывал доктору, будущему священнику, о своем духовном отце архимандрите Давиде (Мухранове). Отец Алексий мне сообщил, что он составил по воспоминаниям Алексея Федоровича Лосева, с его слов, записки об о. Давиде, которые были опубликованы в журнале “Москва”. “Я не хочу выпускать эту книгу из рук, — говорил мне по телефону о. Алексий о книге “Благотворитель Иннокентий Сибиряков”. — Только представьте, Татьяна Сергеевна, — отец Давид был духовником таких выдающихся людей, как Иннокентий Михайлович Сибиряков и Алексей Федорович Лосев!”».

Вспомню и еще об одном издании. В течение нескольких лет я работала над двухтомником «Да светит всем! Альбом о земной жизни и небесной славе Святителя Луки Крымского» (автор проекта — митрополит Лазарь). Как-то я спросила отца Валерия, есть ли у него, как у медика, пересечения с доктором В. Ф. Войно-Ясенецким. Батюшка сразу стал перечислять книги и научные статьи архиепископа Луки и вспоминать, как в бытность молодым врачом он применял наработки знаменитого хирурга в своей врачебной практике. «Напишите об этом, пожалуйста, — попросила я. — Такое свидетельство будет интересно многим». Не прошло и сорока минут, как отец Валерий уже вынес мне из кабинета несколько листов бумаги, исписанных крупным почерком. Это его свидетельство без какой-либо литературной обработки вошло во второй том альбома, изданного в Симферополе в 2018 году.

После выхода в свет в 2012 году альбома «Священный образ Тавриды: Православные святыни Крыма в изобразительном искусстве» (в соавторстве с митрополитом Лазарем) мне некоторые знакомые ученые стали говорить, что пора защищать диссертацию. Я спросила у батюшки, что он думает по этому поводу. Отец Валерий категорически не согласился с тем, чтобы я занималась подготовкой диссертации. «Лучше потрать время на поиск новых фактов, на подготовку новой книги, не на диссертацию. Зачем тебе ученая степень? Ты — поэт. И именно это должно быть написано на твоем надгробном камне. Смешно, если на нем напишут, что ты кандидат каких-то наук. Ни к чему тебе это звание». И я приняла это суждение батюшки без огорчения.

Оказавшись в непривычных климатических условиях Прибалтики, я стала часто болеть, но старалась каждый год к Пасхе приезжать в Алупку. Отец Валерий, видя мое состояние и выслушивая мои опасения о слабеющем здоровье, говорил как бы с шуткой: «По этому поводу не переживай. Умрем все, каждый в свой срок. Годом раньше, годом позже»… Или отрезвлял меня фразой, брошенной на ходу: «Запомни, с твоим гробом никто таскаться не будет: где умрешь, там и похороним». И такие шутки, сказанные как бы на полном серьезе, взбадривали. Я была уверена, что батюшку не переживу, но Господь судил иначе.

Однажды, когда я еще не помышляла о возвращении в Крым, отец Валерий как бы между прочим сказал: «Если решишь вернуться в Крым, то селись в Севастополе — русском городе. Симферополь близко, сын к тебе будет приезжать. Об этом не волнуйся». Прошло несколько лет, и передо мной действительно во всей своей неизбежности встал вопрос о возвращении в Крым. В том, 2012, году в Соловецком монастыре я получила настолько конкретные указания о необходимости переезда именно в Севастополь, что за четыре месяца из города Тосно близ Петербурга водворилась в городе-герое Севастополе.

Отец Валерий приехал с матушкой посмотреть, где я обосновалась. Оглядев хрущевскую пятиэтажку, роскошные кипарисы, сосны и цветники возле дома, он сказал: «Ну вот ты и в раю. Следующий рай уже будет там», — и показал на небо.

Отец Валерий нередко вспоминал своего (и матушкиного) духовного отца — архимандрита Серафима (Тяпочкина), рассказывал о встречах с ним, о том, как была устроена жизнь прихода в селе Ракитном. Однажды отец Серафим сказал юноше Валерию: «Слушай свое сердце». В годы хрущевских гонений Валерий спросил духовника, настанет ли такое время, когда нельзя будет посещать храмы. На это старец Серафим ответил, что при всех нестроениях в Церкви службы надо посещать и в таинствах участвовать, но до тех пор, пока не будет изменен Евхаристический канон.

Очень тепло батюшка отзывался и о своем первом духовном отце священнике Сергии Никитине, впоследствии владыке Стефане. Но об этой стороне жизни отца Валерия, которую я знаю только по рассказам батюшки, думаю, напишут его близкие.

В 2015 году зашла речь о переменах на Украине. Отец Валерий негромко сказал: «А война все равно будет». Я усомнилась в этом, но промолчала.

Наверное, каждый, кто знал отца Валерия Бояринцева, если бы его попросили дать батюшке краткую характеристику, выделив главное в его характере в одном предложении, подчеркнет что-то важное, открывшееся только ему. Для меня очевидно, что главным свойством отца Валерия как духовника и человека был сердечный порыв деятельной любви. Так было все двадцать шесть лет, в течение которых мы общались. Именно таким проявил себя отец Валерий и в последнюю нашу встречу в январе 2020 года, когда я приезжала в Алупку на Литургию из Севастополя.

Тот день для отца Валерия был довольно хлопотным — архиерейская служба, чинная трапеза… Уже часам к трем, когда основные гости разъехались, батюшка спросил меня, как я собираюсь добираться до Севастополя. Я объяснила, что на трассе у Алупки рейсовые автобусы останавливаются не всегда, поэтому поеду сначала в Ялту, а уже с автовокзала — в Севастополь.

Поначалу я даже не поняла, зачем батюшка подошел к компьютеру и стал смотреть на экран. Вдруг он обратился ко мне: «Быстро собирайся! Скоро из Ялты уходит автобус на Севастополь. Я подвезу тебя». Я стала возражать, доберусь, мол, сама. «Я кому сказал, иди в машину», — оборвал меня, батюшка, как непослушного ребенка. Кроме меня, в машине уже сидели гости, которым надо было уезжать из Ялты в Симферополь.

С какой скоростью ехал отец Валерий из Алупки в Ялту, я описывать не буду. Мы приехали на автовокзал за четыре минуты до отправления моего автобуса. «Благословите, батюшка!». «Господь благословит! Беги». Приложилась к благословляющей руке, не предполагая, что в последний раз. На рейс я успела. А батюшке оставалось жить несколько месяцев.

После этой встречи звонила я отцу Валерию несколько раз, но он не сказал мне о своей открывшейся болезни, говорил бодро и давал советы по существу моего вопроса. Как было всегда. Последний раз мой разговор с батюшкой состоялся в последних числах июля. В тот день я присутствовала в Севастополе на похоронах поэтессы Людмилы Шершнёвой, с которой отец Валерий был хорошо знаком. Вот и позвонила ему сообщить о кончине Людмилы Степановны.

Услышав от меня печальную новость, отец Валерий сказал: «Царство Небесное Людмиле! А я сейчас нахожусь в аэропорту. Улетаю сначала в Москву, а потом — вслед за Людмилой…». И батюшка отключил телефон. И как я ни пыталась ему дозвониться, так поговорить и не пришлось. Перезвонила младшей дочери Машеньке, потом матушке и узнала о неизлечимой болезни отца Валерия. Батюшка улетал в Москву пройти назначенный ему курс лечения.

…Провожали протоиерея Валерия в «путь всея земли» торжественно. Отпевали нашего батюшку четыре архиерея с сонмом священнослужителей при большом стечении народа. Прощались прихожане с духовным отцом, не скрывая искренних слез, которые удержать было невозможно.

Думаю, что придет такое время, когда на стене храма рядом с памятной доской, посвященной иеромонаху Никандру, появится и мемориальная доска в честь отца Валерия Бояринцева — возобновителя алупкинского храма Архистратига Михаила в 1991–2020 годах. Добрая память о духовном отце сотен прихожан и паломников, о пастыре с беспредельной преданностью Спасителю в великом и малом должна быть отмечена зримым образом, что в традициях Церкви по чествованию подвижников веры и благочестия.

«Духа не угашайте!» — эту Христову заповедь отец Валерий соблюдал всю свою жизнь в полной мере своего чуткого, внимательного сердца, исполненного христианской любви-жалости.

Упокой, ГОСПОДИ, душу протоиерея Валерия в селениях праведных!

Стихотворения-посвящения

К годовщине со дня кончины отца Валерия Бояринцева

Вы дальним дороги и близким
За слово, дело, Божий сан…
…Что память? — продолженье жизни,
Посыл любви на Небеса.
Оттуда вести ждем, оттуда
И получаем в нужный час,
Когда то хвори, то остуды
Внезапно накрывают нас.
И с Вами на сердце теплеет,
Посилен дел водоворот.
И радостно, что не скудеет,
Растёт Бояринцевский род.
Хватает всем воды и хлеба.
Детей и внуков даль ясна.
…Живая связь земли и Неба
Так ощутима, так сильна!

Севастополь, 30.08.2021

Светлое оконце

Священнику Валерию Бояринцеву

Не то просвет, не то миндаль цветущий…
Февраль в Алупке. Горы в пелене.
Преддверье рая. Глянцевые кущи.
И море, море Черное в окне.
И храм Архистратига Михаила
Среди людского скудного жилья —
Стан Ангелов, Архангельская сила,
Краеугольный камень бытия.
В покои Божьи светлое оконце.
Мольбы певучей чистая слеза,
Что за необитаемое солнце
К Христу восходит, прямо в Небеса.
Здесь на святую память о России
Благословляет преданных Господь,
И собирает верных Литургия
В то Царство Духа, где стихает плоть.
По кипарисам — бронзовые тени.
Над городом — Ай-Петринская даль…
Седого храма мирные ступени
Осыпал цветом розовый миндаль.

Алупка, 2001

Отцу Валерию

Мечты свои до рая для,
Мне вдруг подметить доведется:
Овца по имени Земля
За пастухом бежит, за Солнцем.
Вот мне откроется когда
Весь смысл Небесного Совета! —
Планеты собраны в стада
Всесильным притяженьем Света.
Быть человеку на земле
Не одному, а жить семейством
Положено, коль мир — во зле
И мучается от злодейства.
И потому скажу я вслух
И с радостью, по крайней мере:
— Как хорошо, что есть пастух
По имени отец Валерий.

Петербург, 2002

Михайлов день

Отцу Валерию Бояринцеву

Михайлов день. Снежком поновлена
Рябины алая парча.
А в том краю, где слиты с волнами
Мазки мускатного луча,
Вскипает золото осеннее
В котлах приморских котловин,
И слышно благостное пение
У кипарисовых вершин.
И храм возносится Архангельский —
Духовной крепостью Руси.
К нему летит на крыльях ангельских
Дыханье северных осин,
И дальней телефонной ласкою —
Моим возлюбленным поклон…
Там люд согрет престольной Пасхою,
И льется колокольный звон.
Там песенно нагорьям кряжистым!..
О, эти крымские края
Неужто ты забыть отважишься,
Душа моя, душа моя?!

Петербург, 2002

Повесть об отце Валерии

К 75-летию со дня рождения

На людной планете
Под сенью светил
Жил мальчик на свете
И Бога любил.
В росинке и в миге
Он смыслы искал
И мир, словно книгу,
Святую читал.
Не ради награды
Любил рисовать.
Учился за Правду
На свете стоять.
Он Истины жаждал,
И в сердце простом
Решился однажды —
Быть надо врачом.
И лекарем стал он —
Спасает людей.
…Любимая рядом
И восемь детей.
В делах протекает
Столичная жизнь.
Но Бог призывает —
Езжай и служи.
Путем непреложным,
Как древний канон,
Епископом Божьим
Он в сан возведен.
Слова и поступки
Кочуют за ним.
И вот он в Алупке
С семейством своим.
Ему предстояло
Разрушенный храм,
Стараясь немало,
Поднять к небесам.
Цепляет за тучи
Собор средь красот.
А внуков и внучек
За сорок уж счет.
Священнослужитель
Заоблачных сфер.
Пусть жизнь Ваша будет
Потомству в пример.
Пусть хвори и боли
Замедлят вдали.
Затеплить любовью
Вы многих смогли.
Примите от Ваших
Духовных детей,
Любовью окрашен,
Сей стих без затей.

Вопрос мудрецу

— Известно ли тебе,
Куда Руси идти?
— Без покаянных слез
Россию не спасти.

Золотая свадьба

Золотая свадьба, золотая —
Двух сердец вселенная иная.
Мне вовек за Вами не угнаться —
Остается лишь полюбоваться,
Теплым светом душу обновив
Вашей всепрощающей любви,
И склониться перед доброй силой
Тех сердец, что Небо осенило.

Многодетная мать

Матушке Наталье Бояринцевой

Заботы, хлопоты, труды…
Детей-то восемь
Хранит молитвой от беды,
Платок набросив.
Любовь — к любви, и в сердце всем
Хватает места.
И вот уже — в прибытке семь
Зятьев, невесток.
А внуков!.. — и не сосчитать —
Семья большая!
И что ни год — в роду опять
Ждут урожая.
И в праздник — тесно за столом,
И в горе — легче.
Сей русский хлебосольный дом
Добром отмечен.
И во главе его — отец:
Царь и работник.
Как говорится, швец и жнец,
А надо — плотник.
С ним рядом — верная жена,
И ей досталось
Всё ткать и ткать, как изо льна,
Из будней жалость.
И это ли не чудеса? —
В эпоху клонов
Ее душа доспеет вся
Неоскверненной.

Православная вера

Для невинных, как младенцы,
Для молитвенных скитальцев,
Эта вера — мудрых сердцем,
Значит — стариц, значит — старцев.
Эта вера — битва верных
С сатаною в недрах плоти,
Отречение от скверны,
Утруждение в работе.
Эта вера — верных манна,
Что питает покаяньем,
Поднимает неустанных
В добродетельном старанье.
Эта вера — радость счастья
Жить в любви и во смиренье,
От Христа владея частью
Богоданного спасенья.

Матушке Наталье Михайловне Бояринцевой

К юбилею

Дочь, и жена, и мать —
священный сплав
Любви, трудов, страданий и молитвы.
Так добывает мед
пчела из горьких трав
И сладких венчиков
среди житейской жнитвы.
Семья и храм — два поприща у Вас.
На всё хватает сердца, разумения.
Вся Ваша жизнь —
Творцу благодарение,
И потому Вам помогает Спас.
Жизнь Ваша, без сомненья, удалась.
И в сентябре, когда на небе просинь,
Мы радуемся, грешные, за Вас
И образ Вашей жизни в сердце носим.
Так пусть же Богородицы покров,
И воинства Небесного защита,
И Бога милосердная любовь
Пребудут с Вами, будут с Вами слиты.

Старец

Этот старец — лишь с виду суровый…
Окаянной блуднице со стажем
И простое, и доброе слово
Тихо-тихо, но всё-таки скажет.
Он — душа еле теплится в теле —
Пожалеет всех дочек России:
— Не суди их, которых раздели,
— Не пеняй им, которых растлили…
И, услышав смиренное слово,
Покаянно блудница заплачет:
О таких, как она, бестолковых,
Старец думает — молится, значит.
И прощает. И просит у Бога
Им прощенья —
пропащим, заблудшим…
Старец — добрый.
Лишь с виду он строгий.
Рядом с ним даже грешницам лучше.

Духовная беседа

Брезжил рассвет, затухали костры,
Птицами воздух запел.
С видом на море на склоне горы
Старец-священник сидел.
И ожидали целительных слов
Люди, сердца обнажив.
Мудрое слово в душу вошло,
Смыслом ее озарив:
— Слушайте сердце, родные мои.
Не предавайте его.
Нас научают стрижи, соловьи
Слушать Творца своего…
Старец умолк, провожая зарю
Взглядом в ее бытиё…
— Слушай же сердце… — себе повторю.
Слушай же сердце свое.

6.02.2010

Беседа со старцем

— У поэтов — свои права!
И служение их — прекрасно!
— Без нужды не тревожь слова:
Празднословие — грех опасный.
— Но поэту — не замолчать! —
Мысли просятся на свободу…
— Что ж… Свети тогда, как свеча,
Не себе — своему народу.
— А народу — не до стихов:
Он давно их не хочет слушать.
— Ну, а песни слушать готов:
Песни лечат больные души.
— Но стихов всех — не перепеть!
И пылятся они на полках…
— Слово в сердце должно доспеть.
А иначе оно — без толку.
— Остаемся мы — не у дел:
Божий дар на ветрах сгорает!..
— Очень важно, о чем ты пел,
А народ — он свое узнает.

Русские святые

Святому Иоанну Кронштадтскому,
Святителю Луке (Войно-Ясенецкому)

Исполнив жизнь по Божьему совету,
Они своим доверятся слезам,
И в родники таинственного света
Их претворятся к старости глаза.
Умея и утешить, и послушать,
В молитвах от зари и до зари,
Глазами Спаса смотрят в наши души
И говорят, что Дух им говорит.
В монастырях, в хоромах,
при святынях
Заступятся не раз за всех людей,
И примут весть о праведной кончине,
И приготовятся как надо к ней.
И всех простят. И Господа прославят.
Не оглянуться на земном пути.
И несказанный свет души оставят,
Что будет сквозь века другим светить.
Протоиерей Валерий БОЯРИНЦЕВ

Предисловие к сборнику «Алупкинский дневник: стихи с натуры» (Алупка, 2003)

Современная Алупка, несмотря на свое очень древнее происхождение, живет вокруг прекрасного Воронцовского дворца — всемирно-известного памятника архитектуры XIX века. Но очарование окружающей природы, благодаря которому именно в этом месте появился вельможный дворец, пред взором людским проходит как бы вскользь, воспринимается как само собой разумеющееся. А ведь пик Ай-Петри — красивейший ландшафт Южного берега Крыма. Именно великолепие алупкинских пейзажей и прекрасный климат обещали владельцам данного поместья расцвет этого края в будущем.

Уже тогда, в начале XX века, мыслящие перспективно наследники графа М. С. Воронцова и русские интеллигенты (и всего за шесть лет: с 1902 по 1908 г.) построили в селении Алупка (где проживало около 1000 жителей) храм Архистратига Михаила — самый большой на всем Крымском Южнобережье, который может вместить более 1000 прихожан. Пятикупольный храм сочетал в своей архитектуре византийскую и московскую традиции, ведь в Крыму пересеклись судьбы двух великих христианских народов: греческого и русского.

Поврежденный разрушительным землетрясением 1927 года, храм был закрыт и превращен в «овощное хранилище» — базу-склад горторга со всеми последствиями мерзости запустения. Прошло уже более десяти лет, как храм передан Церкви, и в его наиболее безопасной части совершаются Богослужения. Сложился приход, алупкинцы и гости города-курорта храм любят, но поднять его не могут: слишком сложные инженерно-строительные работы необходимо выполнить для укрепления здания храма в зоне восьмибальной сейсмичности.

Посещение храма и окрестностей Алупки крымской поэтессой Татьяной Шороховой вызвало в ее сердце такой теплый отклик, что открылось «стиховное бедствие», подарившее нам поэтический образ юга Тавриды, Алупки, храма как «краеугольного камня бытия». Надеемся, что благочестивые читатели смогут принять к сердцу судьбу церкви во имя Архистратига Михаила и доброхотно поучаствовать в деле возрождения православной святыни Южно-бережья.

Мироздания ось

Росинка

Едва видна, и всё ж чудесно
В лучах горит с рассветом в лад.
В себя вмещает мир окрестный
Так, как его вмещает взгляд.

Алупка, 26–27.03.2010

Алупка

От Зеленого мыса
До скалы Ай-Тодор
Полукружием вписан
Светозарный простор.
Не по бархату синему
Золотое шитье —
Льется солнце по-зимнему
В отраженье свое.
На волнах переменчивых —
Облачков силуэт
И слепящий, доверчивый,
Уплывающий свет.
Здесь, на улицах узких,
Нет для слова преград:
Если спросишь по-русски,
То ответят впопад.
Очи девиц и молодцев —
С оперенья синиц —
То рязанских, то полоцких,
То черниговских лиц.
И вещает о главном,
С миром суетным врозь,
Храм из местного камня —
Мироздания ось.
Он — и в счастье, и в горе —
На Христовой крови,
Где волнуется море
Вечной тайной любви.

* * *

Нет, не буду с собою спорить —
Отправляться мне или нет
В край, где ходит луна над морем,
В море выплеснувшая свет.
Под сферическим дном созвездий
Много дивных, прекрасных мест,
Только в жизни в Алупку ездить
Никогда мне не надоест.
…Заявлюсь без тяжелой клади,
Чтоб увидеть в лучах цветных
Храм — вместилище благодати —
И людей дорогих черты.
Жизнь особая здесь, иная, —
Пробный камень, а не тупик…
Потому и луну сменяет
Солнце, светом мир затопив.

Алупка, 2009

Рассвет у храма

Светлане Апанасик

Сквозь дымку сонную алея,
Позолотив лучами храм,
По кипарисовой аллее
Всплывало солнце к небесам.
На той единственной, ведущей
С востока — прямо к алтарю,
Зеленая вбирала гуща
Текущую в нее зарю.
На лестницах и парапетах
Стирая сумерек крахмал,
Весь мир преображался светом,
Что над Алупкой нарастал.
И в этом движущемся свете
Сгущался ветер взмахом крыл
Там, где не первое столетье
Царит Архангел Михаил.

Алупка, 19.08.2009

Церковный хор

Востребован древний устав —
И гласы волной поднялись,
И своды, и кровли разъяв, —
Туда, в запредельную высь.
И души людей, и века
Сошлись в славословье Творца,
И не было наверняка
Здесь чуждого Богу лица.
Старинный распев нарастал
Среди рукотворных светил.
И Ангел на хорах стоял,
И Небо на землю сводил.

Алупка, 2001

День всепрощения

Не призывает к мщению
Обид застарелых нить…
В таинстве Всепрощения
Пробую всех простить.
Светят лампадки благостно.
В храме, молясь и любя,
Ближних прощать не тягостно
И — не прощать себя.
Вздох покаянного пения
В Царские входит врата.
Прощеное Воскресение —
Первые слезы поста.

Нимб Алупки

Под южным солнцем осияно,
Где осень мир обволокла,
Как детки — с луковкой тюльпана —
Срослись на храме купола.
Под ними — тихие напевы
Текут в открытые сердца,
И души-вдовы, души-девы
В себя уходят до конца.
В возвышенной самоотдаче
Духовных радостей и битв
Кто молится, а кто и плачет,
Кто проникает в смысл молитв…
Земным внимая славословьям
Вблизи заброшенных могил,
Здесь покрывает всех с любовью
Крылом Архангел Михаил.
В тенях изменчивых и хрупких
Взирает чопорный дворец
На золоченый нимб Алупки —
Ее архангельский венец.
Над пятиглавием с крестами —
Осенней дымки пелена.
И высь мольбы обрамлена
Вечнозелеными листами.

Небесные покровители Алупки

Для алупкинцев многих главное —
Что здесь тянутся к небесам
Светлый храм Михаила Архангела,
Александра Невского храм.
Охраняют Алупку воины —
С ними связь не оборвалась —
Воевода небесного воинства
И Руси благоверный князь.
Здесь от Бога стоять поставлены
Слуги верные — не свалить!
Оба — ратники. Оба — славные
Покровители Русской земли.
С ними — церковь Пантелеймона
Предназначена в караул:
Врач своей целительной силою
Тоже к рати святой примкнул.
Божьи воины с Девой Чистою
За людей, что спастись хотят,
Перед Спасом в молитве истовой
Над Алупкою предстоят.

Алупка, 2009

* * *

Традиция любви не переводится —
И подается благодать устам:
Возносятся молитвы к Богородице —
Споручнице Великого поста.
Лампадки теплят пламенные радужки,
Высвечивая грешное житье,
И припадает люд к Царице-Матушке,
И заступленья просит у Нее.
И слушает Она, Единоверная,
Как пение восходит от земли:
— Не отвернись, Заступнице Усердная!
— Невесто Неневестная, внемли!

Алупка, 2001

Зимние цветы

Раздвинув туманную шторку,
Прохожий заметит с бугра
С живыми цветами оборку
У серого платья двора.
От черной узорной калитки
Цветут февралю вопреки
Там ирисы тут маргаритки,
Подснежники и ноготки.
Их ветры качают упруго,
Морозом пытают снега…
У жителей крымского юга
Цветущая доля строга.
Под боком у старого храма,
Считая от осени дни,
На ножках коротких упрямо
Зимой расцветают они
И райскими бликами светят
В Алупки глухие углы.
…Клубится туманами ветер
И падает в город с яйлы.

Журавли

В темноте, через дымку туманную,
Словно тысячу весен назад,
Недоступные и долгожданные
Журавли над Алупкой летят.
Ничего нет на свете победнее:
Одолев и усталость, и страх,
Дотянуть через море последнее
И упасть на озера в горах.
Как ее ощущенье живительно
Самой первой родимой земли!
Над вечерней Тавридой спасительной
На Россию летят журавли.
Не обычай — любви дерзновение!
Оттого и до сердца проник
Этот радостный плач возвращения —
Журавлиный пронзительный крик.

Алупка, 12–13.03.2001

Сыну

Журавлем не грежу у ворот
И вполне довольствуюсь синицей.
Чтоб увидеть солнечный восход,
Стоило на этот свет явиться!
В этом мире отвергая тьму —
Всё, что в сердце смертно и убого, —
Завещаю сыну своему
Русскую — Христову! — веру в Бога,
Наших предков заревую стать
И лазурь их помыслов высоких.
Ведь таких изменой не достать, —
Мужественных, верных, яснооких…
Боль души перетекает в кровь,
Слово материнское лелея:
Сохрани к Отечеству любовь,
Никогда не погнушайся ею.
Не растрать себя в делах пустых.
Уходи от грязи и коварства
В Царство правдолюбцев и святых —
Нам Христом подаренное Царство.
Пусть в твой быт вступает Бытие.
Уповай всегда на Божью милость.
Совершеннолетие твое
Совершилось.

Алупка, 17.03.2001. День рождения сына

Христианка

На шее — ниточка с крестом.
В морщинках — пальцы рукодельные.
Сирень простая под окном.
У власти — нехристи удельные.
И надо горе горевать.
И нужно муку перемалывать.
И зло любовью покрывать.
И сирот милостынькой жаловать.
Достав белехонький платок,
Накинет на седины строгие
И станет в храме в уголок:
У Бога в церкви все убогие.
И будет плакать о грехах,
Просить у Господа терпения
И растворять житейский страх
В потоках ангельского пения.
Среди окладов золотых
Преодолеет ношу ветхости
В молитве теплой о родных,
В мольбе о сиротах и нехристях.
И мирно унесет домой
От свеч истаявшей янтарности
Христом обещанный покой
И слезы тихой благодарности.

* * *

Истины Вечной основа —
Явь дароносицы слов,
Где облекается Слово
В пенье, в молитву, в любовь.

В области риска

* * *

Где горы грезят вечными песками,
Свою судьбу предчувствуя давно,
Шагает солнце легкими стопами
И золотой рукой стучит в окно.
Где птицам в небе не хватает места
И стаи набирают высоту,
Чудит весна — безумная невеста, —
Над Крымом разорвавшая фату.
Где возле печки так уютно греться,
Когда к ней все домашние сошлись,
Проходит мимо и стучится в сердце
Непостижимая земная жизнь.

Алупка, 2001

Прошлогодняя ягода

Красной рожденная, но побуревшая,
Остуженная холодком,
Искорка осени не догоревшая,
Мерцающая фитильком.
Возле зеленого, цепкого, прыткого,
Непоседливого плюща
Лета рукою овальная выткана
Пуговка для лесного плаща.
Близко, доступно нависла над тропкою,
Видно, что сборщика ждет…
Но не решится прохожий попробовать,
Разве что птица склюет.

Алупка, 2001

Цвет гор

Могучий, сине-фиолетовый
Владычный цвет!..
Художниками и поэтами
Не раз воспет.
Оттенки хаоса узорного —
Прибрежных скал —
От светло-серого до черного
В себя вобрал.
След охристый и терракотовый
В себя вместил:
Игру под солнцем граней гротовых —
Подводных жил.

Алупка, 2006

* * *

К морю мчусь сухой тропою —
Руслом бывшего ручья,
А навстречу мне прибоя
Голубая толчея.
Серой гальки мокрый скрежет…
Как ее все трет и трет —
Мне покажется, что нежно, —
Пенных волн водоворот!
Есть на что — и я любуюсь,
Размышляю не спеша:
Так по ходу жизни бурной
Отшлифуется душа.

Алупка, 7.03.2010

Морской прибой

Здесь никогда не бывает покоя
И тишины.
Волны отмечены общей судьбою —
Первой волны.
Пены кисейной подвижный орнамент
Выткан не в ряд.
Мелкие камешки над валунами
В небо летят.
В брызгах соленых, в области риска —
Дерзки лучи.
В них расцветают цветы тамариска
И алычи.
Грохот и шорох, шелест и шепот —
Песни волны —
В напоминанье былого потопа
Людям даны.
И в восхищенье, и в ликованье,
В дар за труды —
Безостановочное колыханье
Крайней воды.
В марте на море не наглядеться,
И в сотый раз
Падает радость к уровню сердца
С уровня глаз.

Алупка, 2001

У черного моря

Ай-Петри сказочен, но крут
Для ходоков.
Аллеи путников ведут
Вдоль берегов.
Открытый солнечный простор
В себе таит —
Сродни высокой тяге гор
Воды магнит.
Щекочут волны то плечо,
То бок ветрам,
Не уступая им ни в чем —
Другим морям.
Быть морю Черному дано
Всегда в чести.
Непревзойденное оно,
Как ни крути.

Алупка, 2001

Береговик

С Ай-Петри прорвался ветрюга
С желанием сгладить углы.
В канаты свивается туго
И вяжет морские узлы.
Свистун и бродяга приблудный,
Он ветки сухие крушит,
Почти мимоходом, попутно
Уносит, что плохо лежит.
Взбесившийся, крученый, ловкий —
Ему хулиганить с руки —
Цветам отбивает головки
И тонкие рвет лепестки.
И воду на море взбивает,
Как миксер для крема белок,
И валится, и нарастает,
Ему потепленье — не впрок…
Алупкинцы окнами звякнут,
Домашний спасая уют,
Прикинув, что ветер иссякнет,
Когда петухи запоют.

Алупка, 2001

Холодный день

Режут вихри задорно
Серых ветров обвал.
Начинаются штормы
У алупкинских скал.
В ярких солнечных вспышках
Под отвесной тропой
Белоснежный, непышный,
Бирюзовый прибой.
Море воды уносит,
Отцетинясь, на юг.
Волны катятся косо
И ломаются вдруг.
Север властью отравлен —
Всё сменить норовит.
Жестким фарсом обставлен
Его дерзкий визит.
На сановном Ай-Петри —
Словно тога — снег.
Сквозь хвоинки на кедре
Завывает пурга.
Где мятежны вершины
Кипарисовых рощ,
На аллеях старинных
Снег игольчатый тощ.
Пальмы в парке продрогли,
Но не сходят с ума,
Ведь совсем ненадолго
В Крым вернулась зима.

Алупка, 2001

Зимнее солнце

Светит оно — не резко,
Путается легко
В тюлевых занавесках
Перистых облаков.
Циркуль лучей отвесно
К марту ведет мосты
Тайной мечтою детства:
Чтоб на снегу — цветы.

Алупка, 2001

Солнечный день

Под несусветными лучами
У снега — мор.
Располосованы ручьями
Обрывы гор.
Южнобережные каскады
Промокли вдруг.
У однодневных водопадов
Зашелся дух.
Гостеприимно море синью,
Где тишь да гладь,
Но струи талые бессильно
Оно понять.
Оставив облака и ветры,
Покинув твердь,
Им суждено в соленых недрах
Изведать смерть.
Но до конца не умирает
Здесь ничего…
Слиянье вод над бездны краем,
Как торжество.
И не однажды у причала
В лучей разлет
Плеснет волна снежинкой талой,
Судьбой плеснет.

Алупка, 2001

В Алупкинском парке

Была калитка здесь добротной ковки,
Вели ступени в тайну, в грезу, в миф…
Людская зависть с южною сноровкой
Пыталась заглянуть в закрытый мир,
Где, отдыхая от столичной славы
И взяв взаймы у Бога красоту,
Граф потревожил дикие дубравы
И воплощал роскошную мечту.
Она — судьбой древесных иноземцев
Над вечно-крымским
въедливым плющом —
Всходила юно, вкрадывалась в сердце,
Фамильным обозначилась гнездом.
Теперь среди искусных водопадов
На ветках гнезда хрупкие видны —
Хотя они доступны только взгляду,
Но беззащитны и обнажены.
И говорить о бренности готовы
Поляны здесь
с причудливым дворцом —
Прекраснейшая сказка Воронцова
С печально-неожиданным концом.
В проемах скальных сумерки тревожны,
На озерцах — зеркальный небосвод…
Там пара лебединая острожно,
Но почему-то счастливо живет.
И льется солнце в синих ризах ветров,
Земной мечты не замечая крах,
На голубую замшу старых кедров
В зелено-томных тисовых мехах.

Алупка, 2001

Холсты земли

Холсты земли —
не гладью — первоцветами
Вновь вышивает ранняя весна.
Старается, чтоб люди их заметили
И улыбнулись, трудится она.
И каждому, стремящемуся к Высшему,
Даруется любовь и благодать.
…Весна холсты земли
цветами вышила
И продолжает листья вышивать.

Алупка, 2004

Цветущее дерево со скалы

Бело-розовый процветший крест
С легким глянцем.
Не одна, не три, а семь невест
В общем танце…

Алупка, 2001

Лебедь в воронцовском парке

Струилась шея на крыло
Из белых крыл…
К воде прошел он тяжело,
Легко поплыл.
Вписал себя в полукольцо,
Не как-нибудь…
Переместилось озерцо
Ему под грудь.
В изгибах — бережков хребты.
Витой мосток…
Но среди этой красоты
Он одинок.
Лишь на тоску хватает сил,
Тоску — навек…
Его подругу погубил
Злой человек.
Чтоб не замучила в прилив
Совсем тоска,
Ему лебедушку везли
Издалека.
Но он шипел, метал хвостом,
Казался груб…
Не понимал его никто,
Что — однолюб.
А та, что куплена за счет
Казны, сумна.
В соседнем озере живет
Она одна.
Он — не нарочно, без затей.
Он просто сгас…
Такая верность у людей
Не прижилась.

Алупка, сентябрь 2009

* * *

В парке Воронцовском
жизнь неровная:
Толкотня, а рядом, в тишине,
Благозвучие почти церковное
В птичьем пенье на густой сосне.
Струи ручейка звенят стихирами.
Плющ, цветущий возле, невысок.
И пчела на бабочку пикирует,
Принимая крылья за цветок.
Постою, понаблюдаю тихое
Жизни параллельной бытиё.
Пусть звенит естественными рифмами
Сердце неуемное мое.

Алупка, 2011

Зеленый мыс

По прихоти судьбы
Его зовут Зеленым.
Там скальные дубы
Распластаны по склонам.
До галечной черты
Спускаются, рискуя.
Все смотрят с высоты
На невидаль такую.
А рядом, среди скал, —
Чуть слышное журчанье:
Младенческий провал,
Ручьево обитанье…
Родник стремится сам
К своей родне соленой
По водорослям, мхам
Пронзительно-зеленым,
Вливается во тьму,
В глубин существованье…
И ясно, что ему
Обязан мыс названьем.

Алупка, 2001

Ночная Алупка

В плаще из лебяжьего пуха
Сегодня гуляет луна.
Прибой отзывается глухо
На свет, что роняет она.
И окна, и смятые крыши,
И омуты тишины,
Как по мановению свыше,
Луною преображены.
С беззвучным желанием плакать
В ночи оживают опять
Алубика и Лупа-Така[1],
Вращая историю вспять.
И пересекают ступени,
Что к древнему морю ведут,
Подвижные легкие тени —
Такие древа не дают.
И запросто, словно в помине
Не канули те времена,
Старинной знакомой меж ними
Сегодня гуляет луна.

Алупка, 2001

Южный ветер

Южный ветер в пальмах шелестит
Долгожданной вестью о тепле.
Он морскими странствиями сыт
И скитаньем вольным по земле.
Легкокрылый! — и ему дано,
Столько раз листавшему древа,
Распахнуть озябшее окно
И шепнуть весенние слова.
Не оставив от зимы следа
И овеяв воскресеньем Крым,
Южный ветер двинется туда,
Где давно соскучились за ним.
И среди растроганных стволов
Я застыну, бросив все дела,
И любовью светлою без слов
Провожу прозрачные крыла.

Алупка, 2001

Дождь

Если затихает щебет птичий,
Значит, дождь станцует на стекле…
У дождя есть простенький обычай:
Травы повалив, прибить к земле.
Но прощают этому трудяге
Все изъяны пахарь и лесник,
И поэт — за белый лист бумаги,
И скиталец — за седой родник…
Я давно люблю его соседство.
При дожде — уютнее мой дом.
…Сколько раз я танцевала в детстве
Без зонта по лужам под дождем!

Алупка, 2001

* * *

Исчезнет голубь, оборвав полет,
В пучине почек, ясеней и кленов —
Коричневато-рыжих на зеленом
Подвижном фоне вздыбившихся вод.
Но море отштормит седой волной,
Вливая даль в разрезы южных окон,
И взмоет в небо капелькой живой
Лоскутик пены, белоснежный кокон —
Спасенный голубь, буре вопреки,
В ладонях крон укрытый от ненастья.
Ему по-голубиному с руки
Теперь мирам рассказывать о счастье.
Он прокричит, как эта жизнь сильна,
Хотя порой бывает очень хрупкой…
Ему поверит юная весна,
И усомнится дряхлая Алупка.
Она, скучая, взглянет на ворон,
Уныло вставит вздохи в междометья,
Но зонтики цветов раскроет клен,
И старый ясень выпустит соцветья.

Алупка, 2001

* * *

И всё-таки неповторим
Изгибами гор и ущелий,
Сиреневым буйством апреля
И морем взволнованный Крым.
И это волненье его
За две-три недели до зноя
Оставить в сонливом покое
Не может уже никого!
Душистых ветров аромат
Все раны сердечные лечит.
Да! Крым только с виду
беспечен —
Над морем целительный сад.

Симферополь-Алупка, 29.04–11.05.2012

* * *

Совершенно бескорыстно,
Но подъяв нелегкий труд,
Одуванчики без листьев
Из сухой земли цветут.
К солнцу — неостановимо!
Стебель — в шапке золотой…
Это Южный берег Крыма
Между летом и зимой.

Алупка, сентябрь 2009

В Алупке

Повсюду — в замкнутых аллеях,
На скалах у прибрежных волн —
Присутствие курортной лени
И флирта легкого уклон.
Здесь край — без россыпей алмазных,
Но львы из камня берегут
Алупки первобытный праздник,
Алупки незавидный труд.
Вся радость сутолок на пляже,
Все экзотичные кусты —
Здесь всё обязано пейзажу
Неимоверной красоты.

Алупка, сентябрь 2009

Конец сезона

Жаркий день по осени — заначка
Лета. Но всё дольше время сна.
Да, Алупка — не медведь, но в спячку
По зиме впадает и она.
И уже замедлилась, сомлела,
Женщине беременной под стать:
Ей ни до кого нет больше дела,
Только бы с собою совладать.
Пусть зеваки утомляют ноги
И мозолят о красоты взгляд,
Будет спать она в своей берлоге
До весны три месяца подряд.
А когда, изголодавшись, выйдет
В светом прирастающую жизнь
И себя представит в лучшем виде,
Тут уже, залетные, держись!

Алупка, сентябрь 2009

Переменчивое время

Осенний ветер

Хорошеют, огнем горя,
Дали, поздним теплом согреты.
Но под занавес сентября
Есть тревога в усталом ветре.
Вот вчера и меня настиг
И пожаловался на что-то
Ветер, первый цветной настил
В травы сбросивший с неохотой.
Разлохмативший небеса,
Он кидался с тоской на многих.
Я смотрела людям в глаза,
И сжималось сердце в тревоге.

Алупка, сентябрь 2009

Таврида: заснеженный день

Ветрами снежными овьюжена,
Хранит эпох следы
Таврида — белая жемчужина
У золотой воды.
Под белым небом в дали белые
Скользит невнятный блик.
Здесь слово «черный» запредельное
Не вымолвит язык.
Но, бойким солнышком разбужена,
В себя впитает льды
Таврида — черная жемчужина
У голубой воды.

Алупка, 2001

В Массандре

Миндаль и кедр, сосна и алыча —
Неповторимо в марте их соседство,
Когда весенний ветер сгоряча
Меня унес в несбыточное детство.
Сравнится ль королевская вуаль
С изящной животканной белизною?
Пушистой нестареющею хвоей
Опушена тончайшей пряжи шаль.
Массандра и миндальной кисеей,
И алычовым кружевом одета,
Хотя босые ноги у нее
В невзрачных цыпках сора —
язвах лета.
Природы роскошь, нищенство житья
Здесь встретились
на бойком перекрестке,
Где людям ветра горного струя
Дает надежду в долг
в порывах хлестких.

Алупка, 2001

Мыс Феолент[2]

То ржаво-рыжий, то синюшно-серый,
В зеленых можжевеловых
скопленьях —
Подобие невиданного зверя
В оковах крон, кустарников, кореньев.
Изогнутый, изборожденный гребень,
Ветрами и дождями ограненный,
Легендами стирающийся в щебень,
Пучиной искони закабаленный…
Над скалами, торчащими из моря
Осколками неимоверной битвы, —
Строения монастыря-изгоя,
Вернувшегося к деланью молитвы.
Здесь, что ни шаг,
то проступает память,
Исполненная боли, не восторга.
И держит крест
благоговейный камень,
Который освятил Святой Георгий.
И прилепились храмы на обрыве,
Почти отвесной лестницей увитом, —
Они Христовым данничеством живы,
Хотя не раз вандалами убитые.
Еще недавней русскою бедою
Здесь время переменчивое длится:
Святой родник с целебною водою
Водою омертвевшею сочится.
Но есть икона, на которой Воин
Копьем сражает дьявольского змия —
И верится, что заново усвоит
Душою образ сей моя Россия.
Она еще в греховных узах бьется,
Но, как царевой дочери в преданье,
Господь ей ниспошлет Победоносца
На белом иноходце покаянья.
Спаситель ниспошлет Победоносца!

Алупка, 2001

* * *

Мимо вечных святынь Херсонеса
Дуют ветры из дальних европ.
За продажную девку прогресса
Платит Родиной липовый сноб.
Покорители новых америк,
Что уже наступают в Крыму,
Не прощая туземцам истерик,
Клад уносят — бросают суму.
Я простужена западным ветром
На последней восточной весне,
Где седая вершина Ай-Петри
Сокровенно сочувствует мне.

Алупка, 2001

Пастушьи скалы[3]

Среди разрубленных скальных громад
Запечатлели свой образ
Разлад, раскол, разрыв, распад…
Там ствол — изогнулся коброй —
Сосны, что ветками ищет свет,
Как слепая, на ощупь…
Птиц певчих здесь и в помине нет,
Лишь ветры в обрывах ропщут.
Плющ распластывает себя
И умирает на серых кручах,
Надежду на лучшее губя,
В тонких побегах ползучих.
Расщелины хмурых Пастушьих скал —
Как сбывшиеся проклятья.
На гневном лице — звериный оскал,
Когда враждуют братья…

Алупка, 2001

Форосская церковь

Там русский дух…
Там Русью пахнет!
А. С. Пушкин

Христова церковь на скале —
Храм Воскресенья Спаса —
Любви явленье на земле
У быстроходной трассы.
И кто решится промолчать,
Сумеет не увидеть? —
Стоит великая печать
России на Тавриде!
История, смыкая круг,
Хотя и смотрит с грустью, —
Здесь торжествует русский дух,
Святою пахнет Русью.

Алупка, 2001

* * *

Волна, насыщенная светом,
На камень падает, дробясь…
О, сердца радужная связь
С красой земли на свете этом!

Алупка, 26-27.03.2010

Учан-Су[4]

Бриллиантовая брошь края знойного
В изумрудных лепестках
леса хвойного —
Говорливая, живая, летящая,
Искорками света горящая,
Холодящей пыльцою радующая,
Стометровая вода падающая.

Алупка, 2001

Водопад Учан-Су

Вода, бегущая с горы,
С уступа падает отвесно.
В подвижную пучину леса
Вся устремляется — сокрыть
Себя в горизонтальном русле.
Преображается в ручей
Из водопада, голос чей
Так звонок, словно многоустен.
Летит свободная вода!
В ее полете — столько чувства!
Но приземлится — как всегда —
На ложе тесное Прокруста.

26.03.2011

Старое кладбище

Может, здесь осатанился зверь,
Не жалея изваяний хрупких?
Кладбище старинное теперь —
Раковая опухоль Алупки.
…Не один — уже почти сто лет
Кладбища то сносим, то линчуем
И сердцами грубыми не чуем,
Что за всё, за всё даем ответ.

Алупка, 2001

В Ливадии

Весенний Крым, где ласковый сезон
Дарил Семье бесхитростное счастье, —
Спустя сто лет прекрасен так же он,
Но плачет и скорбит о настоящем.
Здесь сердцем обретаю я Царя
И постигаю царственные муки,
Прося прощенье и благодаря,
Молитвенно приподымая руки.
У этих сосен, этих скал крутых,
Запомнивших Романовых дыханье,
Рождают лики царственных Святых
Благоговенье и воспоминанья.
И взгляд скользит неутоленный мой
По морю, по горам, наряду сада,
Частицей русской скорби вековой
Встречая их молитвенные взгляды.

Алупка, 2001

С Ливадийской дороги

Драпируются дуб стареющий,
камня грань
Солнца отблесками подвижными. —
Чем не ткань?
А вплотную — бутонов россыпь
поверх «парчи»:
Жемчуг завтрашнего цветения
алычи.
И внезапным великолепием —
дальний вид:
О реанда в дубраве спряталась
и лежит.
В купах крон проступает
куполом едва
Церковь русская Божьей Матери —
Покрова.
На дорогах,
на спусках лестниц,
среди стволов —
Всюду царственное присутствие,
шорох слов
Прежних жителей. Не стираемы их следы,
Вкус
и тонкое понимание красоты.

Алупка, 2001

Царский сад в Ливадии

Возле царского дворца —
Белого, с колоннами —
Стыд касается лица,
Долу наклоненного:
Без хозяев царский сад
Одичал, поруганный;
Запустением объят;
Не возделан слугами.
Пообвил деревья плющ,
Соки все повысосал.
Склон татарником колюч,
На лужайках — выпасы.
Хмель, крапива, будяки,
Сеть березки вьющейся…
Ни заботливой руки…
Ни души, пекущейся…
Доживает розмарин,
Высохли розарии.
И куда ни посмотри —
Крым глядит Хазарией.
И, наверное, не зря
Стыд с лицом не сладили:
Умирает за Царя
Царский сад в Ливадии.

Июль 2008

На Романовском шоссе

Из ротонды белой на дороге —
Потайном Романовском шоссе —
Мир, на север скудный и пологий,
К югу льнул и в воздухе висел.
Море заворачивалось в свиток
Выгнутой — ко взгляду — стороной.
И Гурзуф, как горсточка улиток,
Вжался в зелень под Медведь-горой.
Свет полудня всколыхнули ветры,
Пробирая яйлы до костей.
Облака ладьями в море света
Плыли к Крыму на правах гостей.
И летела над рекой Авунда,
Где стихии в дали разошлись,
Бабочка — прекрасная секунда —
Миг один, что помнится всю жизнь.

Алупка, сентябрь 2009

У Гурзуфской ротонды[5]

Сердце задохнулось от простора
Что сорвался в пропасть из-под ног,
И восторг распахнутого взора
Множество деталей свел в одно.
И души нерукотворный улей
Принимал немыслимый нектар
Впечатлений, что души коснулись,
Несмотря на горечи нагар.
Я когда-то видела всё это
В молодости незабвенном сне:
Океаны моря, гор и света;
Мой полет на световой волне…
Тридцать лет спустя всё повторилось:
И ландшафт, и краски, и простор…
Только я теперь переменилась
И взлететь не смею с этих гор.

Над Гурзуфом, сентябрь 2009

Древний перевал[6]

(зимний вид со стороны Мухалатки)

Непогодой изрытый
Контур гор в вышине —
То ли рыцарь убитый,
То ли витязь во сне…
Чешуею доспехов —
Вал пластинчатых скал,
А правее под снегом —
Перевала провал.
Там, на лестнице стертой,
Для людей — не житье.
Черным именем черта
Называют ее.
Но припудрена белым
Вьючной доли тропа,
Где поэт загорелый
Утомленно ступал.
Заползала остуда
В память юных услад,
И не раз он оттуда
Оглянулся назад.
Колебался блестящий
Окоем перед ним —
Диковатый, манящий,
Покидаемый Крым,
Что скрипел под пятою,
Нависал впереди,
Зарождаясь мечтою[7]
У поэта в груди.

Алупка, 2001

В день памяти Пушкина

Волна прибоя вяжет кружева.
Туман. И луч над ним — границей битвы.
Воспоминанья просятся в слова —
О Пушкине возносятся молитвы.
Всё тот же кипарис. Ему вовек
Безмолвствовать, сокрыто повествуя,
Как здесь однажды юный человек
Был счастлив, виноградинку смакуя.
И вот — зима. Воздушный замок. В нем
Горит свеча, и просветлели лица
Возвышенною памятью о том,
Кто никогда не сможет позабыться.
Кто на помпезных невских берегах
Во всем — уже с Юрзуфом состоялся…
Дом Ришелье.
Жемчужинки в стихах.
И музыка мечтательного вальса.

Гурзуф, 10.02.2001

* * *

…У вальяжных растений
Не дома поднялись —
То ли в небо ступени,
То ли пропасти вниз.

Алупка, 2001

* * *

Прими любой исход, пребудь спокоен.
С людской извечной участью сдружись.
Ведь потому ты смерти удостоен,
Что право получил на эту жизнь.
В свой час оставь детей и щебет птичий,
Накат волны, цветы и дерева.
Умаль себя и обнаружь величье
Живого и святого Божества.
Не сдайся яме внутренней — безверья.
Страшись до срока умершей души.
И уходя с земли, не хлопай дверью,
Всего, что оставляешь, не круши.
О г горизонта налетает ветер,
Распахивает душное окно!..
У права жить есть право на бессмертье,
Но в смерти обретается оно.

Алупка, 2001

Откуда любовь?

Покаюсь, поплачу,
прочувствую вновь:
к ребенку в придачу
дается любовь.
И сердце мужчины,
и сердце жены
естественным чином
любовью полны.
Не каждый увидит
и примет на вид:
чем больше детишек,
тем больше любви.
Где больше детишек
и больше любви,
там злобы излишек
расщеплен в крови.

Золото неба

* * *

По зимней России —
к миндальному цвету долин,
До кромки прибоя,
шуршащего сказами лета,
Я еду, я еду
сквозь снега метущийся дым.
В мой Крым запредельный
за редкою радостью еду.

2010

* * *

Высокое солнце в тумане —
Пенка в парном молоке.
Дорожки морской нарастанье —
Царапинкой на руке…
Занавес нежного цвета
Золотом сходит на нет…
За драпировкою этой —
Неиссякаемый Свет.

Алупка, 2001

В океане света

Мне покажут опять рассветы,
Приливающие вдали,
Как плывет в океане света
Голубая ладья Земли.
Как уносится по теченью
Опоясанный рябью дней
Самый первый ковчег спасенья
Для Адамовых сыновей.
Как, не тронув земного слуха,
Неизменчивые в веках,
Веют ветры Святого Духа
В парусиновых облаках.
С ними легче под ношей крестной
До Пасхальной идти весны…
Как бывает порой полезно
Землю видеть со стороны.

Алупка, 2001

* * *

Поднималось между тучами
Солнце. И вбирал восход
Вскрики птиц,
как скрип уключины,
Прямо к солнцу чаек взлет.
Необычным благовестием
Мир себя приоткрывал:
Стай проснувшихся приветствием,
В высь взлетающим со скал.
Море светом оторочено…
Позолота на волнах…
И живым неровным росчерком
По светилу — крыльев взмах…

Алупка, 28.03.2010

Восход солнца

Сливалось море с небом на востоке,
Чужим казалось, черное почти.
И я на берегу в своей мороке
Ждала восхода солнца, расточив
Остатки сна у пенного движенья.
Уже в сирень окрашивалась даль,
И легких облаков нагроможденье
Зарозовело.
Мягкая эмаль
Могучих волн отсвечивала смутно,
Но озарились вдруг вершины гор,
И полукружьем в переливах ртутных
Расклинился сереющий простор
То алым сводом исподволь всплывало
Светило над волненьем синих вод.
И от него навстречу мне бежала
Вся в пламени дорожка — в снов исход.

Алупка, 26–27.03.2010

* * *

Восторг струится
Из всех оконцев —
На крыльях птица
Разносит солнце,
И оперенье
Ее лучится!
Сквозь день весенний
Летит синица.
Покой отринув —
Пушинкой рая —
Ультрамарино —
Во — золотая!

Алупка, 2001

* * *

О жизни, смерти и бессмертье
Безмолвно говорит в лицо
Великолепный пик Ай-Петри
С вершины зубчатым венцом.

Сентябрь 2009

Рассвет

Над Ай-Тодором — не облака —
Не прочтенные свитки,
Нежно-оранжевые шелка,
Зари золотые слитки.
Повсюду, куда ни бросишь взгляд,
Как на поле духовной битвы,
Кипарисы в мантиях темных стоят —
Иноки на молитве.
И вся эта оживающая красота
Мгновения, а не века,
Явлена не для дерева или куста —
Для человека.
А он досматривает пустые сны
Или деньги считает,
Не ведая, как в ладонях весны
Золото неба тает.

Алупка, 2001

Утро близ мыса Ай-Тодор

Вдоль берега чернеют кипарисы
На фоне синем.
Над монастырским вымоленным мысом,
Что свят и ныне,
Пуховый плат земли и небосвода —
Рисунком странным:
На нем сочится южного восхода
Сквозная рана.
Но краски переменчивы и живы,
Сродни иконным…
Провалы загущаются лениво
На горных склонах,
А волны отливают перламутром
На бликах ранних,
Перетекающих уже не в утро
В воспоминанье.

Алупка, 2001

Встреча рассвета

Восхода раннего огонь яснеющий
По водам плещется,
по разлинованным.
Стою, чуть теплюсь я,
усталой женщиной,
А всё ж на зарево
смотрю взволнованно.
Оно в движении…
Мне не с чем сравнивать
Поток стремительный
и переменчивый,
Что высветляется, течет над травами,
Над сердцем, знающим
о зове Вечности.
Рассвет встречаю я,
пожалуй, тысячный.
Душа встревожена
лучом обветренным.
А скалы розовы и к небу высятся,
Над загущенными
взметнувшись кедрами.
Сошлись стихии все на дня явление,
На дни рождения детей с новинками,
И в этом утреннем солнцетворении
Вдруг ощутила я себя песчинкою.
И все, кто жили здесь,
восходы видели,
Дела итожили свои закатами,
Мне к месту вспомнились,
мне правду выдали,
Чем всё закончится,
чем в мире святы мы.
И чем уродливы пред этим заревом,
Что наше пестует существование.
…Лучи уж явственны
не только за морем —
Охвачен берег их очарованием.
Где претворяется зари феерия
В даль просветленную
и в день обыденный,
Стою и жизнь свою сияньем меряю,
Вся потрясенная простым событием.

Алупка-Севастополь, 12–14.01.2020

Зимняя гроза

Февраль стихией растревожен:
В горах и здесь, на берегу,
Вторую ночь одно и то же —
Сверкают молнии в снегу.
Непредсказуемая сила
Голубоватого огня —
Небесное паникадило,
Невиданное среди дня.
Сменяются снежинки градом —
До срока он берет реванш.
Громов победные рулады
Под бытовой ажиотаж
Оповещают, торжествуя,
О близком времени весны.
И пляшут молнии, ликуя,
Пленив Алупку без войны.
Алупкианцы по квартирам
Понять не могут эту смесь:
Гремит гроза над зимним миром —
И что-то в ней такое есть,
Что люди вспоминают Бога
И снова молятся Ему…
Стихает грохот понемногу,
И снег отбеливает тьму.

Алупка, 2001

* * *

Там, где во встречном взгляде столько горя,
Что слезы не удержишь на глазах,
В молочной дымке голубое море
Скучает о кисельных берегах.

Алупка, 2001

* * *

Хотя иссякла снежная капель,
Еще полян фиалковых невинность
Не отцвела, не перешла в апрель,
В розариев июньскую картинность.
И сойка с раздвигаемым крылом —
Красивейшее украшенье парка,
Но огневидным персика цветком
Уже полудни полыхают жарко,
Где снова жить торопится весна,
Самой собою ошеломлена.

Алупка, 2001

Глициния

Таким бывает небо на заре
До появленья розового цвета…
И крокусов поляна в серебре
Росы студеной мне напомнит этот
Цветения стремительный поток,
По веткам ниспадающий каскадом…
Таким бывает вечером восток,
Отпрянувший от пламени заката…
Глицинией порою облака
Вообразятся летом после ливня,
Когда их мягкость светлая — легка,
С сиреневым налетом спелой сливы…
В соцветья, в гроздья собраны цветы,
Что стали вдохновения дыханьем.
И быстротечность этой красоты
Щемящим бередит очарованьем.
Глициния! — штормящая весна!
Непревзойденный символ изобилья! —
До неба вознесенная волна
…Иль Ангела опущенные крылья.

Май 2010–9 марта 2011

Ай-Петри — святой Петр

Он ветрами воспет, не стерт веками —
Над царским Крымом вознесенный камень.
Сердца врачуя красотою строгой,
Он потому и свят, что создан Богом.
Апостольства таинственная скрепа —
Он потому и Петр, что смотрит в небо.

Алупка, 2006

Сумерки

…О ночи ускользающая память
В аллейных щелях,
Что лишь чуть-чуть светлее мха и камня,
Теней светлее.

Алупка, 2001

Весенний Ай-Петри

Проснувшийся Ай-Петри
Приметил у воды
Фиалковые ветры,
Миндальные сады.
И розовою кручей
На мартовской заре,
Как праотец могучий,
Что не спешит стареть,
Благословил неспешно
Весь обозримый край
И вспомнил безмятежный
И настоящий рай.
С ним не идут в сравненье
Все прелести земли,
Хотя кругом — цветенье,
Певучи соловьи.
Но сада нет такого,
Чтоб молодость вернул…
Ай-Петри сник и снова
По-старчески уснул.

Алупка, 2001

Гора Крестовая

На приморский окоем
Рано-рано
Солнце вылилось огнем
Без вулкана.
Несгораемо в огне
Гаснут скалы.
А над ними, в вышине,
Дрема спала
С той, овеянной постом,
С той,суровой,
С той, увенчанной крестом,
Со Крестовой
Удивительной горы
В хвойной шали,
Чьи уступы и бугры
Долго звали.
Неожиданный визит
Был недолгим.
Можжевельник здесь расшит
В бисер колкий.
И сосновые стволы,
А не терны,
Метят каплями смолы
Траур черный
Опалившейся коры
От пожара —
Чьей-то каверзной игры
Злая кара.
Здесь сияет первоцвет
Каплей яркой.
Пахнет бризами рассвет —
Свет нежаркий.
И влюбляется любой
В край желанный —
Осиянно-голубой,
Несказанный…

Алупка, 2001

* * *

Когда туманы с моря выползают,
У солнца отвоевывая склон,
Прозрачными, застывшими слезами
Все ветви окаймляются у крон.
Их красоту давно украли люстры,
Висюльками унизывая свет.
Горят они эффектно и искусно,
Но в подражанье этом жизни нет.
Жалка цивилизации дорога —
Мертворожденных копии копить.
Всё человек заимствует у Бога,
Но не желает благодарным быть.

Алупка, 2001

* * *

Растущая луна над морем.
Закат сиреневато-сер.
Звезда — жемчужина в уборе
Жрецов из позабытых вер.
И кипарисы, кипарисы —
По склонам вверх, по склонам вниз…
Горы уступы и карнизы
От моря к небу вознеслись.
И центр, души сосредоточье, —
Храм с новоявленным венцом
Творит молитву перед ночью
В единстве с миром и Творцом.
Я многого не понимаю
На перепутьях бытия,
Но счастлива, что с этим краем
Судьба обвенчана моя.

Алупка, сентябрь 2009

Ночной кипарис

Луна венчает кипарис
Венцом единственного мига
И ускользает вверх, а вниз
Он отступает тихо-тихо.
Калиф, но даже не на час,
Безумец с нимбом осиянным,
Обманутый в который раз
Свечением чужим и странным.
По нарву — хвойный истукан,
Но перед ним не гнут колени,
Где блеска лунного обман
Усугубляет правду тени.
И всё же век из года в год,
Когда стихает гомон птичий,
Он грезит, мается, он ждет
Триумфа ложного величья.
И простирается к Луне
Остроконечною вершиной,
Но проплывает в вышине
Она с презрительною миной.
И только изредка, каприз
Свой ублажив игрой паяца,
Луна венчает кипарис,
Чтоб над безумцем посмеяться.

Алупка, 2001

* * *

Крыши растут из моря
И подпирают лес.
На дальнее плоскогорье
Месяц зайчонком влез.
Вверх уходят ступени,
Тропинки сбегают вниз.
Звезды в ночи и тени
Взглядами не сошлись.
Бьются в одном режиме
И на одной волне —
Счастливы тем, что живы, —
Чьи-то сердца во сне.
Но утром они замесят
Непониманья ком…
Зайцем трусливым месяц
Спрячется за кустом.

Алупка, 2001

Дорожная луна

Луна внезапно неба половину
Зелено-желтой краской залила,
Подзолотила тусклые вершины,
Тенями обозначив тему зла.
И, припадая к ближним косогорам,
Настырно кралась за машиной вслед.
…Тревога лезла в сердце всяким вздором,
Утяжелял ее угрюмый свет.
Но, слава Богу, наконец, отстала
И, сиганув над морем в высоту,
Свечением нездешним засияла,
Внушая романтичную мечту.
На ясном лике — тихая отрада,
Луной обласкан целый шар земной…
И я не знаю, что ей было надо,
Когда она, грозя, неслась за мной.

Алупка, 2001

* * *

В жидкое стекло сгустилось море
И цветами лунными цветет.
Маячок на древнем Ай-Тодоре
Знаки жизни людям подает.
Спит Алупка. Боль оползневая
Бередит ее ночные сны.
Шепчется волна береговая
С ветками согнувшейся сосны.
…Пост течет водою родниковой,
Очищая души и сердца.
Утром я пройду Алупкой новой
С новым выражением лица,
Подсмотрев сквозь росные сережки,
Как луна над морем отцветет,
Где по нежно-розовой дорожке
Солнце начинает свой восход.

Алупка, 2001

* * *

Не влюбишься в цветок — не воспоешь
Его красу: читай — улыбку Неба,
И не прольется светоносный дождь —
Питать стихотворенья тонкий стебель.
И потому всевластие Любви
Всегда, как дар, приемлю я под солнцем:
Здесь — и захочешь сердцем покривить —
Не выйдет! — вдохновение прервется.
Я не могу идти путем другим —
Душа сопротивляется и ноет!
Но есть вопрос, что так неодолим
В миру, где всё не вечно под луною.
Вопрос один, но он, увы, о том,
О чем спросить могу лишь пред Христом.

Алупка, 2007

* * *

Жизнь тороплива, как строка,
И вдруг замедлишь! — и часами
Плывут навстречу облака,
Лишь прикоснешься к ним глазами.
И, засмотревшись на закат,
В нем канешь, как иные — в воду…
И звезд сгорающих тоска
В меня летит по небосводу!
И без усилий, просто так,
Во сне и я взлетаю в небо…
А на земле любой пустяк
Давно не кажется нелепым.
И с чем ни встретишься, уже
Во мне живет: то жжет, то светит…
И открывается душе
Во всём Любовь на белом свете.

Алупка, август 2009

Бабочка над морем

Крылышки в оранжевом узоре…
Над волной — ныряющий полет…
Бабочка, летящая над морем,
Что ты ищешь у соленых вод?
Ни цветка здесь, всё вода и камни,
Моря нестареющего плеск.
Вид бескрайний солнцем озаглавлен.
Но зачем лучам наперерез
Ты летишь над влагой осиянной?
Не губи себя, лети назад…
Бабочка — беззвучная осанна —
Легким лепестком вернулась в сад.
…Где-то в Петербурге —
дождь и слякоть,
Ждут угрюмо срочные дела,
А в Крыму тепло. Куда там плакать
Осени — плющами зацвела!
В сентябре еще надежд так много
На прозрачных дней круговорот.
Но ложится скатертью дорога,
И билет на поезд в кассе ждет.
Я уеду. Может, даже вскоре.
Заберусь в озябшие леса…
Бабочка, летевшая над морем,
Попадись мне снова на глаза.

Алупка, сентябрь 2009

Подснежник

Подснежник белый — фонарик счастья,
Поющий песню о настоящем.
Земле, лежащей в февральской коме,
Болезнь, как ветку сухую, сломит.
Сияньем нежным осветит кисти
Пожухлых ягод в лохмотьях листьев.
Лучом зеленым своей оправы
Он растревожит покой дубравы.
С него начнется весны движенье.
Подснежник — вестник преображенья.
Являет первым отваги свойство
И скромно прячет свое геройство.
Склоняет кротко в траве головку —
От наших «ахов» ему неловко.

Алупка, 2001

Сретение в Алупке

Февраль срединный,
сретенский, дозрелый.
До Масленицы — дни наперечет.
И фантастичной бабочки полет
В цветах миндальных розовато-белых.
Ай-Петри отрешенно смотрит ввысь,
Отдав себя в употребленье люду,
И терпит он подкопы отовсюду,
И не спешит всё опрокинуть вниз.
Куражится бесстыдством напоказ
Здесь сонная, нелепая житуха.
И даже, звоном достигая слуха,
Сердец не будит колокольный глас.
И Сретенье — живая встреча с Богом —
Для душ оглохших —
просто будний день…
В набухших почках пестует сирень
Апрель пасхальный в ожиданье строгом.
И жимолость по-зимнему душиста.
Ей не мешает мусорный бачок,
Что захламил уютный пятачок,
Собой остаться — мужественно-чистой.
Здесь мерзость запустенья сеет тать
И для уродства не жалеет силы,
Но храм Архистратига Михаила
Стоит, чтоб хоть немногих оправдать.
Сосна, на жизнь прильнувшая к скале,
Подчеркивает тленные увечья.
Но возвещает радостную Вечность
Молитвенное пенье в феврале.

Алупка, 2001

Снег в Алупке

Очарованный далями,
К изумлению всех
С лепестками миндальными
Перепутался снег.
Вместе — шквала пожитками,
Белым пухом ягнят —
Лепестки со снежинками
Над прибоем летят.
Не веселое празднество,
А ветров круговерть
Повенчали их запросто
Не на жизнь, а на смерть.
Повстречались без повода,
Но погибли от зла
В них изящество холода,
Задушевность тепла.
Вьются бабочки снежные
Среди стай лепестков —
Первозданно-безгрешные
В вихре хлестких оков.
И страдают от вольностей
Конвоиров лихих,
Но светлее, но горестней,
Но прекраснее их.
Где волна беспокойная
К скалам сходит на нет,
То ли пена прибойная,
То ли снег, то ли цвет.

Алупка, 2001

* * *

Мольбой разбуженное утро
Шагнет в зарю,
И, если мне позволит Мудрость, —
Заговорю.
Но если Ей придется снова
Со мной скучать, —
Уйду, не говоря ни слова,
В себя — молчать.

Алупка, 2001

Летом в южном городе

В людской вливаясь окоем,
Опять жестоко
Избита музыки кнутом
Попсы и рока.
По звукам лающих кассет
Вселенской псарни
Уже не набрести на след
Рубахи-парня.
По добрым молодцам тоска,
По девам чистым
Осела пылью на шелка
Июньских листьев.
Живое не мелькнет в очах,
Да и в глубинах…
Росою плачет по ночам
Платан старинный.
Переиначенный дворец
Досугом вспорот.
В душе запекшийся рубец —
У моря город!
Здесь мутной музыки гашиш
Диктует право,
И упивается малыш
Чужой отравой.
И день соблазном ядовит
Мертвящей ночи…
Но рядом колокол звонит
И жизнь пророчит.

Алупка, 2001

Солнце садится

В разрыве скал, как в тигле,
солнце плавится,
По склонам к морю золото стекает…
Уйдут народы. Красота останется.
Ее под солнцем каждому хватает.
Смотрю на это золото, покрывшее
Тончайшим слоем каменные срезы,
И вмиг освобождается от лишнего
В живых лучах оттаявшее сердце.
Как мало надо для восстановления
Спокойствия и мира в наших душах!
Краса земная даром исцеления
Врачует нас. Ты лишь смотри и слушай.

Алупка, сентябрь 2009

Крымский снег

Еще не проступила светотень,
Но я уже не верую в напасти,
Коль этот день —
простой февральский день
Осыпан снегом, как старинным счастьем.
Пусть ненадолго в нежной тишине
Он остановит хлопоты окраин,
И что-то с детства памятное мне
Душа моя на дудочке сыграет.
И я услышу птицы пересвист
На дереве под зимним покрывалом…
Почти истлевший прошлогодний лист
Теперь заморским смотрится кораллом.
Мне выпал праздник в самый будний день
На счастье, не замеченное людом.
…Водители у горных деревень
Машины понукают, как верблюдов.

На заре

Травы сеют сквозь сон
Зерна в утренний бриз…
Роз узор озарен
Зарожденьем зари.
И далекий озор
Запрокинут слегка
В запредельный простор
Без ключа и замка.
Зреет сумерек взвесь
Солнцем, вброшенным в жизнь…
Как Поэзии здесь
По сердцам не кружить?..

Алупка, сентябрь 2007

* * *

В болях своих мятежных,
В темени миражей
Пластырь Южнобережья
Прикладываю к душе.
Запах цветущих обочин
Снимет с души зажим,
И, словно в чешуйках почек,
Явится между строчек
Жизнь.

Алупка, 2001

Юрий Ёнов. Окно в южнобережье

«Алупкинский дневник» — третий сборник стихов ставшей уже хорошо известной в Крыму и в России поэтессы Татьяны Шороховой, чей самобытный талант покоряет читателей глубиной философского осмысления жизни, яркостью и свежестью образов стиха, классической отточенностью строк и одухотворенностью каждого предмета ее внимания.

Не то просвет, не то миндаль цветущий…
Февраль в Алупке. Горы в пелене.
Преддверье рая. Глянцевые кущи.
И море, море Черное в окне.
И храм Архистратига Михаила
Среди людского скудного жилья —
Стан Ангелов. Архангельская сила.
Краеугольный камень бытия.

Так открывает автор нам «светлое оконце» в Алупку, в Крым, в свою душевную восторженность преддверием, а затем и самим земным раем — «Тавридой — черной жемчужиной у голубой воды».

Как и в предыдущих своих сборниках, Татьяна Шорохова лаконична, афористична и неподражаемо неожиданна в своих образах, обобщениях, открытиях. Она умеет видеть то, чего многие в этой жизни не замечают, и не просто видеть, но воспринимать увиденное своим добрым и чистым сердцем. Например, прошлогоднюю ягоду:

Возле зеленого, цепкого, прыткого,
Непоседливого плюща
Лета рукою овальная выткана
Пуговка для лесного плаща.
Близко, доступно повисла над тропкою,
Видно, что сборщика ждет…

И вот уже перед нами судьба, драма:

Но не решится прохожий попробовать,
Разве что птица склюет.

А вот глаз художника приметил первый весенний цветок — «подснежник — вестник преображенья», который

Являет первой отваги свойство
И скромно прячет свое геройство,
Склоняет кротко в траве головку —
От наших «ахов» ему неловко.

Подснежник — Божий знак людям. Какой образный и ненавязчивый христианский урок отваги и смирения.

«Алупкинский дневник» — это 49 прекрасных стихов-акварелей о Крыме, не претендующих, быть может, в полной мере на глубину философских обобщений, присущих другим стихам этого автора. Здесь больше этюдности, красочности, легкости. Зарисовки с натуры. Но познакомившись с этими стихами, мы с еще большим восхищением смотрим на нашу землю, открываем в ней новые горизонты, и восхищение это пропускаем через свое сердце, через свою душу. И если ей больно, а нам трудно, то стоит вместе с автором приложить к душе «пластырь Южнобережья», и «словно в чешуйках почек, явится между строчек Жизнь».

Этими словами заканчивается «Алупкинский дневник» — апофеоз нашему Господу, прекрасной крымской земле, любви и жизни.

«Глубокий оптимизм наблюдения, изучения явлений, свойство видеть великое в малом. Подчеркивание значительности всего живого, входящего в быт, пейзаж, чувство и мысль…». Эти строки, написанные некогда Николаем Асеевым о стихах такой же самобытной русской поэтессы Ксении Некрасовой, сегодня можно полностью адресовать к раздумчивой и глубоко лиричной поэзии Татьяны Шороховой.

Читатель обратит внимание на удачное композиционное решение при составлении сборника и безусловно, — на художественное оформление (художник Екатерина Спиртус), которое подчеркивает легкость и поэтичность строк.

«Литературный Крым». 2003. 28 ноября. С. 8.

---

[1] Древние названия Алупки.

[2] В XIX в. так назвали известный мыс, что в переводе с греческого означает «божественная земля». Теперь принято называть Фиолент.

[3] Пастушьи скалы (Чобан-Таш) находятся на южном склоне горы Ай-Петри в Крыму.

[4] Водопад У чан-Су находится в окрестностях Ялты.

[5] Находится на вершине горного массива над поселком Гурзуф на Южном берегу Крыма.

[6] Перевал Шайтан-Мердвен (Чертова лестница), которым прошел А. С. Пушкин в 1820 г.

[7] А. С. Пушкин мечтал приобрести землю в Крыму и поселиться здесь.