О Православии и католичестве

Иван Ильин

Зна­че­ние Пра­во­сла­вия в рус­ской исто­рии и куль­туре духовно-опре­де­ля­ю­щее. Для того чтобы понять это и убе­диться в этом, не надо быть самому пра­во­слав­ным; доста­точно знать рус­скую исто­рию и иметь духов­ную зор­кость. Доста­точно при­знать, что тыся­че­лет­няя исто­рия России тво­рится людьми хри­сти­ан­ской веры; что Россия сла­га­лась, крепла и раз­вер­ты­вала свою духов­ную куль­туру именно в хри­сти­ан­стве и что хри­сти­ан­ство она вос­при­няла, испо­ве­до­вала, созер­цала и вво­дила в жизнь именно в акте Пра­во­сла­вия. Именно это было постиг­нуто и выго­во­рено гением Пуш­кина. Вот его под­лин­ные слова:

«Вели­кий духов­ный и поли­ти­че­ский пере­во­рот нашей пла­неты есть хри­сти­ан­ство. В этой свя­щен­ной стихии исчез и обно­вился мир». «Гре­че­ское веро­ис­по­ве­да­ние, отдель­ное от всех прочих, дает нам осо­бен­ный наци­о­наль­ный харак­тер». «Россия нико­гда ничего не имела общего с осталь­ною Евро­пою», «исто­рия ее тре­бует другой мысли, другой фор­мулы»…

И вот ныне, когда наши поко­ле­ния пере­жи­вают вели­кий госу­дар­ствен­ный, хозяй­ствен­ный, мораль­ный и духовно-твор­че­ский провал в исто­рии России и когда мы повсюду видим ее недру­гов (рели­ги­оз­ных и поли­ти­че­ских), под­го­тов­ля­ю­щих поход на ее само­быт­ность и целость, мы должны твердо и точно выго­во­рить: доро­жим ли мы нашей рус­ской само­быт­но­стью и готовы ли мы ее отста­и­вать? И далее: в чем эта само­быт­ность, каковы ее основы и каковы те поку­ше­ния на нее, кото­рые мы должны пред­ви­деть?

Само­быт­ность рус­ского народа выра­жа­ется в его особ­ли­вом и свое­об­раз­ном духов­ном акте. Под «актом» надо разу­меть внут­рен­ний строй и уклад чело­века: его способ чув­ство­вать, созер­цать, думать, желать и дей­ство­вать. Каждый из рус­ских, попав за гра­ницу, имел, да имеет и ныне, полную воз­мож­ность убе­диться на опыте в том, что другие народы имеют иной, отлич­ный от нас быто­вой и духов­ный уклад; мы испы­ты­ваем это на каждом шагу и с трудом при­вы­каем к этому; иногда видим их пре­вос­ход­ство, иногда остро чув­ствуем их неудо­вле­тво­рен­ность, но всегда испы­ты­ваем их ино­род­ность и начи­наем томиться и тос­ко­вать по «родине». Это объ­яс­ня­ется само­быт­но­стью нашего быто­вого и духов­ного уклада, или, выра­жа­ясь крат­чай­шим словом, у нас иной акт.

Рус­ский наци­о­наль­ный акт сло­жился под вли­я­нием четы­рех вели­ких фак­то­ров: при­роды (кон­ти­нен­таль­ность, рав­нина, климат, почва), сла­вян­ской души, особ­ли­вой веры и исто­ри­че­ского раз­ви­тия (госу­дар­ствен­ность, войны, тер­ри­то­ри­аль­ные раз­меры, мно­го­на­ци­о­наль­ность, хозяй­ство, обра­зо­ва­ние, тех­ника, куль­тура). Невоз­можно осве­тить все это сразу. Об этом есть книги, — то дра­го­цен­ные (Н. Гоголь «В чем же, нако­нец, суще­ство рус­ской поэзии»; Н. Дани­лев­ский «Россия и Европа»; И. Забе­лин «Исто­рия рус­ской жизни»; Ф. Досто­ев­ский «Днев­ник писа­теля»; В. Клю­чев­ский «Очерки и речи»), то мерт­во­рож­ден­ные (П. Чаа­даев «Фило­соф­ские письма»; П. Милю­ков «Очерки по исто­рии рус­ской куль­туры»). В пони­ма­нии и тол­ко­ва­нии этих фак­то­ров и самого рус­ского твор­че­ского акта важно оста­ваться пред­мет­ным и спра­вед­ли­вым, не пре­вра­ща­ясь ни в фана­ти­че­ского «сла­вя­но­фила», ни в сле­пого для России «запад­ника». И это осо­бенно важно в том основ­ном вопросе, кото­рый мы здесь ставим, — о Пра­во­сла­вии и като­ли­че­стве.

Среди недру­гов России, непри­ем­лю­щих всю ее куль­туру и осуж­да­ю­щих всю ее исто­рию, совер­шенно особое место зани­мают рим­ские като­лики. Они исхо­дят из того, что в мире есть «благо» и «истина» только там, где «ведет» Като­ли­че­ская Цер­ковь и где люди бес­пре­ко­словно при­знают авто­ри­тет рим­ского епи­скопа. Все осталь­ное идет (так они пони­мают) по непра­виль­ному пути, пре­бы­вает во тьме или ереси и должно быть рано или поздно обра­щено в их веру. Это состав­ляет не только «дирек­тиву» като­ли­цизма, но и само собою разу­ме­ю­щу­юся основу или пред­по­сылку всех его док­трин, книг, оценок, орга­ни­за­ций, реше­ний и дей­ствий. Heка­то­ли­че­ское в мире должно исчез­нуть: или в резуль­тате про­па­ганды и обра­ще­ния, или же погуб­ле­нием Божиим.

Сколько раз за послед­ние годы като­ли­че­ские пре­латы при­ни­ма­лись объ­яс­нять мне лично, что «Гос­подь выме­тает желез­ною метлою пра­во­слав­ный восток для того, чтобы воца­ри­лась единая Като­ли­че­ская Цер­ковь»… Сколько раз я содро­гался от того оже­сто­че­ния, кото­рым дышали их речи и свер­кали их глаза. И внимая этим речам, я начи­нал пони­мать, как мог прелат Мишель д“Эрбиньи, заве­ду­ю­щий восточно-като­ли­че­скою про­па­ган­дою, дважды (в 1926 и в 1928 годах) ездить в Москву, чтобы нала­жи­вать унию с «обнов­лен­че­ской цер­ко­вью» и, соот­вет­ственно, «кон­кор­дат» с боль­ше­ви­ками, и как мог он, воз­вра­ща­ясь оттуда, пере­пе­ча­ты­вать без ого­во­рок гнус­ные статьи ком­му­ни­стов, име­ну­ю­щие муче­ни­че­скую, Пра­во­слав­ную, пат­ри­ар­шую Цер­ковь (дословно) «сифи­ли­ти­че­ской» и «раз­врат­ной». И я понял тогда же, что «кон­кор­дат» Вати­кана с Тре­тьим Интер­на­ци­о­на­лом не осу­ще­ствился доселе не потому, что Вати­кан «отверг» и «осудил» такое согла­ше­ние, а потому, что его не захо­тели сами ком­му­ни­сты. Я понял раз­гром пра­во­слав­ных собо­ров, церк­вей и при­хо­дов в Польше, тво­рив­шийся като­ли­ками в трид­ца­тых годах теку­щего (два­дца­того. — Прим. ред.) века… Я понял, нако­нец, в чем истин­ный смысл като­ли­че­ских «молитв о спа­се­нии России»: как пер­во­на­чаль­ной, крат­кой, так и той, кото­рая была состав­лена в 1926 году папою Бене­дик­том XV и за чтение кото­рой у них дару­ется (по объ­яв­ле­нию) «триста дней индуль­ген­ции»…

И ныне, когда мы видим, как Вати­кан годами сна­ря­жа­ется в поход на Россию, про­водя мас­со­вую скупку рус­ской рели­ги­оз­ной лите­ра­туры, пра­во­слав­ных икон и целых ико­но­ста­сов, мас­со­вую под­го­товку като­ли­че­ского духо­вен­ства к симу­ля­ции пра­во­слав­ного бого­слу­же­ния на рус­ском языке («като­ли­че­ство восточ­ного обряда»), при­сталь­ное изу­че­ние пра­во­слав­ной мысли и души ради дока­за­тель­ства их исто­ри­че­ской несо­сто­я­тель­но­сти, — мы все, рус­ские люди, должны поста­вить перед собой вопрос о том, в чем же отли­чие Пра­во­сла­вия от като­ли­цизма, и поста­раться отве­тить себе на этот вопрос со всею объ­ек­тив­но­стью, пря­мо­тою и исто­ри­че­ской вер­но­стью.

* * *

Это есть отли­чие дог­ма­ти­че­ское, цер­ковно-орга­ни­за­ци­он­ное, обря­до­вое, мис­си­о­нер­ское, поли­ти­че­ское, нрав­ствен­ное и акто­вое. Послед­нее отли­чие есть жиз­ненно-пер­во­на­чаль­ное: оно дает ключ к пони­ма­нию всех осталь­ных.

Дог­ма­ти­че­ское отли­чие известно каж­дому пра­во­слав­ному: во-первых, вопреки поста­нов­ле­ниям Вто­рого Все­лен­ского Собора (Кон­стан­ти­но­поль­ского, 381 г.) и Тре­тьего Все­лен­ского Собора (Ефес­ского, 431 г., Пра­вило 7), като­лики ввели в 8‑й член Сим­вола веры добав­ле­ние об исхож­де­нии Духа Свя­того не только от Отца, но и от Сына («филио­кве»); во-вторых, в XIX веке к этому при­со­еди­нился новый като­ли­че­ский догмат о том, что Дева Мария была зачата непо­роч­ною («дэ имма­ку­лата кон­цеп­ци­онэ»); в‑третьих, в 1870 году был уста­нов­лен новый догмат о непо­гре­ши­мо­сти рим­ского папы в делах Церкви и веро­уче­ния («экс кат­эдра»); в‑четвертых, в 1950 году был уста­нов­лен еще один догмат о посмерт­ном телес­ном воз­не­се­нии Девы Марии. Эти дог­маты не при­знаны Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью. Таковы важ­ней­шие дог­ма­ти­че­ские отли­чия.

Цер­ковно-орга­ни­за­ци­он­ное отли­чие состоит в том, что като­лики при­знают рим­ского пер­во­свя­щен­ника главою Церкви и заме­сти­те­лем Христа на земле, тогда как пра­во­слав­ные при­знают еди­ного главу Церкви — Иисуса Христа и счи­тают един­ственно пра­виль­ным, чтобы Цер­ковь стро­и­лась Все­лен­ским и Помест­ными собо­рами. Пра­во­сла­вие не при­знает также свет­скую власть за епи­ско­пами и не чтит като­ли­че­ские орден­ские орга­ни­за­ции (в осо­бен­но­сти иезу­и­тов). Это важ­ней­шие отли­чия.

Обря­до­вые отли­чия суть сле­ду­ю­щие. Пра­во­сла­вие не при­знает бого­слу­же­ния на латин­ском языке; оно блюдет литур­гии, состав­лен­ные Васи­лием Вели­ким и Иоан­ном Зла­то­устом, и не при­знает запад­ных образ­цов; оно соблю­дает заве­щан­ное Спа­си­те­лем при­ча­ще­ние под видом хлеба и вина и отвер­гает вве­ден­ное като­ли­ками для мирян «при­ча­ще­ние» одними «освя­щен­ными облат­ками»; оно при­знает иконы, но не допус­кает скульп­тур­ных изоб­ра­же­ний в храмах; оно воз­во­дит испо­ведь к незримо при­сут­ству­ю­щему Христу и отри­цает испо­ве­дальню как орган земной власти в руках свя­щен­ника. Пра­во­сла­вие создало совсем иную куль­туру цер­ков­ного пения, молит­во­сло­вия и звона; у него иное обла­че­ние; у него иное зна­ме­ние креста; иное устро­е­ние алтаря; оно знает коле­но­пре­кло­не­ние, но отвер­гает като­ли­че­ское «при­се­да­ние»; оно не знает дре­без­жа­щего звонка во время совер­ши­тель­ных молитв и мно­гого дру­гого. Таковы важ­ней­шие обря­до­вые отли­чия.

Мис­си­о­нер­ские отли­чия суть сле­ду­ю­щие. Пра­во­сла­вие при­знает сво­боду испо­ве­да­ния и отвер­гает весь дух инкви­зи­ции; истреб­ле­ние ере­ти­ков, пытки, костры и при­ну­ди­тель­ное кре­ще­ние (Карл Вели­кий). Оно блюдет при обра­ще­нии чистоту рели­ги­оз­ного созер­ца­ния и его сво­боду от всяких посто­рон­них моти­вов, осо­бенно от застра­щи­ва­ния, поли­ти­че­ского рас­чета и мате­ри­аль­ной помощи («бла­го­тво­ри­тель­ность»); оно не счи­тает, что земная помощь брату во Христе дока­зы­вает «пра­во­ве­рие» бла­го­тво­ри­теля. Оно, по слову Гри­го­рия Бого­слова, ищет «не побе­дить, а при­об­ре­сти бра­тьев» по вере. Оно не ищет власти на земле любою ценою. Таковы важ­ней­шие мис­си­о­нер­ские отли­чия.

Поли­ти­че­ские отли­чия таковы. Пра­во­слав­ная Цер­ковь нико­гда не при­тя­зала ни на свет­ское гос­под­ство, ни на борьбу за госу­дар­ствен­ную власть в виде поли­ти­че­ской партии. Искон­ное русско-пра­во­слав­ное раз­ре­ше­ние вопроса таково: Цер­ковь и госу­дар­ство имеют особые и раз­лич­ные зада­ния, но помо­гают друг другу в борьбе за благо; госу­дар­ство правит, но не пове­ле­вает Церкви и не зани­ма­ется при­ну­ди­тель­ным мис­си­о­нер­ством; Цер­ковь орга­ни­зует свое дело сво­бодно и само­сто­я­тельно, соблю­дает свет­скую лояль­ность, но судит обо всем своим хри­сти­ан­ским мери­лом и подает благие советы, а может быть, и обли­че­ния вла­сти­те­лям и благое науче­ние миря­нам (вспом­ним Филиппа мит­ро­по­лита и пат­ри­арха Тихона). Ее оружие — не меч, не пар­тий­ная поли­тика и не орден­ская интрига, а совесть, настав­ле­ние, обли­че­ние и отлу­че­ние. Визан­тий­ские и после­пет­ров­ские укло­не­ния от этого порядка были явле­ни­ями нездо­ро­выми.

Като­ли­цизм, напро­тив, ищет всегда и во всем и всеми путями — власти (свет­ской, кле­ри­каль­ной, иму­ще­ствен­ной и лично-суг­ге­стив­ной).

Нрав­ствен­ное отли­чие таково. Пра­во­сла­вие взы­вает к сво­бод­ному чело­ве­че­скому сердцу. Като­ли­цизм взы­вает к слепо-покор­ной воле. Пра­во­сла­вие ищет про­бу­дить в чело­веке живую, твор­че­скую любовь и хри­сти­ан­скую совесть. Като­ли­цизм тре­бует от чело­века пови­но­ве­ния и соблю­де­ния пред­пи­са­ния (закон­ни­че­ство). Пра­во­сла­вие спра­ши­вает о самом лучшем и зовет к еван­гель­скому совер­шен­ству. Като­ли­цизм спра­ши­вает о «пред­пи­сан­ном», «запре­щен­ном», «поз­во­лен­ном», «про­сти­тель­ном» и «непро­сти­тель­ном». Пра­во­сла­вие идет в глубь души, ищет искрен­ней веры и искрен­ней доб­роты. Като­ли­цизм дис­ци­пли­ни­рует внеш­него чело­века, ищет наруж­ного бла­го­че­стия и удо­вле­тво­ря­ется фор­маль­ной види­мо­стью доб­ро­де­ла­ния.

И все это тес­нейше свя­зано с пер­во­на­чаль­ным и глу­бо­чай­шим акто­вым отли­чием, кото­рое необ­хо­димо про­ду­мать до конца, и притом раз навсе­гда.

* * *

Испо­ве­да­ние отли­ча­ется от испо­ве­да­ния по своему основ­ному рели­ги­оз­ному акту и его стро­е­нию. Важно не только то, во что ты веру­ешь, но еще и то, чем, т. е. какими силами души, осу­ществ­ля­ется твоя вера. С тех пор как Хри­стос Спа­си­тель утвер­дил веру на живой любви (см. Мк. 12, 30—33; Лк. 10, 27; ср. 1Ин. 4, 7—8, 16), мы знаем, где искать веру и как найти ее. Это есть самое важное для пони­ма­ния не только своей веры, но и осо­бенно чужой веры и всей исто­рии рели­гии. Именно так мы должны понять и Пра­во­сла­вие, и като­ли­че­ство.

Есть рели­гии, кото­рые родятся из страха и пита­ются стра­хом; так, афри­кан­ские негры в своей массе прежде всего боятся тем­ноты и ночи, злых духов, кол­дов­ства, смерти. В борьбе с этим стра­хом и в экс­плу­а­та­ции его у других и сла­га­ется их рели­гия.

Есть рели­гии, кото­рые родятся из вожде­ле­ния; и пита­ются эро­ти­кой, при­ни­ма­е­мой за «вдох­но­ве­ние»; такова рели­гия Дио­ниса-Вакха; таков «шива­изм левой руки» в Индии; таково рус­ское хлы­стов­ство.

Есть рели­гии, живу­щие фан­та­зией и вооб­ра­же­нием; их сто­рон­ники доволь­ству­ются мифи­че­скими леген­дами и химе­рами, поэ­зией, жерт­во­при­но­ше­ни­ями и обря­дами, пре­не­бре­гая любо­вью, волей и мыслью. Таков индий­ский брах­ма­низм.

Буд­дизм был создан как рели­гия жиз­не­от­вер­же­ния и аскезы. Кон­фу­ци­ан­ство воз­никло как рели­гия исто­ри­че­ски выстра­дан­ной и искренно про­чув­ство­ван­ной мораль­ной док­трины. Рели­ги­оз­ный акт Египта был посвя­щен пре­одо­ле­нию смерти. Иудей­ская рели­гия искала прежде всего наци­о­наль­ного само­утвер­жде­ния на земле, выдви­гая гено­те­изм (бог наци­о­наль­ной исклю­чи­тель­но­сти) и мораль­ное закон­ни­че­ство. Греки создали рели­гию семей­ного очага и зримой кра­соты. Рим­ляне — рели­гию маги­че­ского обряда. А хри­сти­ане?

Пра­во­сла­вие и като­ли­че­ство оди­на­ково воз­во­дят свою веру ко Христу, Сыну Божию, и к еван­гель­скому бла­го­вест­во­ва­нию. И тем не менее их рели­ги­оз­ные акты не только раз­личны, но и несов­ме­стимы по своей про­ти­во­по­лож­но­сти. Именно этим опре­де­ля­ются и все те отли­чия, кото­рые я указал в пред­ше­ству­ю­щей статье («О рус­ском наци­о­на­лизме». — Прим. ред.).

Пер­вич­ное и основ­ное про­буж­де­ние веры для пра­во­слав­ного есть дви­же­ние сердца, созер­ца­ю­щей любви, кото­рая видит Сына Божия во всей Его бла­го­сти, во всем Его совер­шен­стве и духов­ной силе, пре­кло­ня­ется и при­ем­лет Его как сущую правду Божию, как свое глав­ное жиз­нен­ное сокро­вище. При свете этого совер­шен­ства пра­во­слав­ный познает свою гре­хов­ность, укреп­ляет и очи­щает им свою совесть и всту­пает на путь пока­я­ния и очи­ще­ния.

Напро­тив, у като­лика «вера» про­буж­да­ется от воле­вого реше­ния: дове­риться такому-то (като­ли­че­ски-цер­ков­ному) авто­ри­тету, под­чи­ниться и поко­риться ему и заста­вить себя при­нять все, что этот авто­ри­тет решит и пред­пи­шет, вклю­чая и вопрос добра и зла, греха и его допу­сти­мо­сти.

Почему у пра­во­слав­ного душа ожи­вает от сво­бод­ного уми­ле­ния, от доб­роты, от сер­деч­ной радо­сти — и тогда зацве­тает верою и соот­вет­ствен­ными ей доб­ро­воль­ными делами. Здесь бла­го­ве­стие Христа вызы­вает искрен­нюю любовь к Богу, а сво­бод­ная любовь про­буж­дает в душе хри­сти­ан­скую волю и совесть.

Напро­тив, като­лик посто­ян­ными уси­ли­ями воли понуж­дает себя к той вере, кото­рую ему пред­пи­сы­вает его авто­ри­тет.

Однако в дей­стви­тель­но­сти воле под­чи­нены все­цело только внеш­ние тело­дви­же­ния, в гораздо мень­шей сте­пени ей под­чи­нена созна­тель­ная мысль; еще меньше — жизнь вооб­ра­же­ния и повсе­днев­ных чув­ство­ва­ний (эмоций и аффек­тов). Ни любовь, ни вера, ни совесть воле не под­чи­нены и могут совсем не ото­зваться на ее «понуж­де­ния». Можно при­ну­дить себя к сто­я­нию и покло­нам, но невоз­можно выну­дить у себя бла­го­го­ве­ние, молитву, любовь и бла­го­да­ре­ние. Только внеш­нее «бла­го­че­стие» пови­ну­ется воле, а оно и есть не более чем внеш­няя види­мость или же просто при­твор­ство. Можно при­ну­дить себя к иму­ще­ствен­ному «пожерт­во­ва­нию»; но дар любви, состра­да­ния, мило­сер­дия невы­ну­дим ни волею, ни авто­ри­те­том. За любо­вью — как земною, так и духов­ною — мысль и вооб­ра­же­ние сле­дуют сами собой, есте­ственно и охотно, но воля может биться над ними всю жизнь и не под­чи­нить их своему дав­ле­нию. Из рас­кры­того и любя­щего сердца совесть, как голос Божий, заго­во­рит само­сто­я­тельно и властно. Но дис­ци­плина воли не ведет к сове­сти, а покор­ность внеш­нему авто­ри­тету заглу­шает личную совесть окон­ча­тельно.

Так раз­вер­ты­ва­ется эта про­ти­во­по­лож­ность и непри­ми­ри­мость двух испо­ве­да­ний, и нам, рус­ским людям, необ­хо­димо про­ду­мать ее до конца.

Тот, кто строит рели­гию на воле и на покор­но­сти авто­ри­тету, тот неиз­бежно должен будет огра­ни­чить веру умствен­ным и сло­вес­ным «при­зна­нием», остав­ляя сердце холод­ным и черст­вым, заме­няя живую любовь — закон­ни­че­ством и дис­ци­пли­ною, а хри­сти­ан­скую доб­роту — «похваль­ными», но мерт­выми делами. И самая молитва пре­вра­тится у него в без­душ­ные слова и неис­крен­ние тело­дви­же­ния. Тот, кто знает рели­гию древ­не­язы­че­ского Рима, тот сразу узнает во всем этом его тра­ди­цию. Именно эти черты като­ли­че­ской рели­ги­оз­но­сти всегда испы­ты­ва­лись рус­ской душой как чуждые, стран­ные, искус­ственно-натя­ну­тые и неис­крен­ние. И когда мы слышим от пра­во­слав­ных людей, что в като­ли­че­ском бого­слу­же­нии есть внеш­няя тор­же­ствен­ность, дово­ди­мая иногда до гран­ди­оз­но­сти и «кра­си­во­сти», но нет искрен­но­сти и тепла, нет сми­ре­ния и горе­ния, нет сущей молитвы, а потому и духов­ной кра­соты, то мы знаем, где искать объ­яс­не­ния этому.

Эта про­ти­во­по­лож­ность двух испо­ве­да­ний обна­ру­жи­ва­ется во всем. Так, первая задача пра­во­слав­ного мис­си­о­нера — дать людям Святое Еван­ге­лие и бого­слу­же­ние на их языке и в полном тексте; като­лики дер­жатся латин­ского языка, непо­нят­ного боль­шин­ству наро­дов, и вос­пре­щают веру­ю­щим само­сто­я­тель­ное чтение Библии. Пра­во­слав­ная душа ищет непо­сред­ствен­ного при­бли­же­ния ко Христу во всем: от внут­рен­ней оди­но­кой молитвы до при­об­ще­ния Святых Таин. Като­лик смеет думать и чув­ство­вать о Христе только то, что ему поз­во­лит авто­ри­тет­ный посред­ник, сто­я­щий между ним и Богом, и в самом при­об­ще­нии он оста­ется лишен­ным и ума­ли­шен­ным, не при­емля пре­су­ществ­лен­ного вина и полу­чая вместо пре­су­ществ­лен­ного хлеба — некую заме­ща­ю­щую его «облатку».

Далее, если вера зави­сит от воли и реше­ния, то, оче­видно, неве­ру­ю­щий не верит потому, что не хочет веро­вать, а еретик ере­ти­че­ствует потому, что решил веро­вать по-своему; и «ведьма» служит дья­волу потому, что она одер­жима злою волею. Есте­ственно, что они все пре­ступ­ники против Закона Божия и что их надо карать. Отсюда инкви­зи­ция и все те жесто­кие дела, кото­рыми насы­щена сред­не­ве­ко­вая исто­рия като­ли­че­ской Европы: кре­сто­вые походы против ере­ти­ков, костры, пытки, истреб­ле­ние целых горо­дов (напри­мер, города Ште­динг в Гер­ма­нии в 1234 г.); в 1568 г. все жители Нидер­лан­дов, кроме назван­ных поименно, были при­го­во­рены к смерти, как ере­тики.

В Испа­нии инкви­зи­ция исчезла окон­ча­тельно лишь в 1834 году. Обос­но­ва­ние этих казней понятно: неве­ру­ю­щий есть неже­ла­ю­щий веро­вать, он злодей и пре­ступ­ник перед лицом Божиим, его ждет геенна; и вот лучше крат­ко­вре­мен­ный огонь зем­ного костра, чем вечный огонь ада. Есте­ственно, что люди, выну­див­шие веру волею сами у себя, пыта­ются выну­дить ее и у других и видят в неве­рии или ина­ко­ве­рии не заблуж­де­ние, не несча­стье, не ослеп­ле­ние, не ску­дость духов­ную, а злую волю.

Напро­тив, пра­во­слав­ный свя­щен­ник сле­дует апо­столу Павлу: не стре­миться «брать власть над чужою волею», но «спо­спе­ше­ство­вать радо­сти» в серд­цах людей (см. 2Кор. 1, 24) и твердо пом­нить завет Христа о «пле­ве­лах», не под­ле­жа­щих преж­де­вре­мен­ному выпа­лы­ва­нию (см. Мф. 13, 25—36). Он при­знает руко­во­ди­тель­ную муд­рость Афа­на­сия Вели­кого и Гри­го­рия Бого­слова: «То, что совер­ша­ется силою против жела­ния, — не только вынуж­дено, не-сво­бодно и не славно, но просто даже и не состо­я­лось» (Слово 2, 15). Отсюда и ука­за­ние мит­ро­по­лита Мака­рия, данное им в 1555 году пер­вому казан­скому архи­епи­скопу Гурию: «Вся­кими обычаи, как воз­можно, при­учать ему татар к себе и при­во­дить их любо­вию на кре­ще­ние, а стра­хом их ко кре­ще­нию никак не при­во­дити». Пра­во­слав­ная Цер­ковь искони веро­вала в сво­боду веры, в ее неза­ви­си­мость от земных инте­ре­сов и рас­че­тов, в ее сер­деч­ную искрен­ность. Отсюда и слова Кирилла Иеру­са­лим­ского: «Симон волхв в купели тело омочи водою, но сердца не про­свети духом, и сниде, и изыде телом, а душею не спо­гре­беся и не возста».

Далее, воля зем­ного чело­века ищет власти. И Цер­ковь, стро­ю­щая веру на воле, непре­менно будет искать власти. Так было у маго­ме­тан; так обстоит у като­ли­ков на про­тя­же­нии всей их исто­рии. Они всегда искали в мире власти, так, как если бы Цар­ство Божие было от мира сего, — всякой власти: само­сто­я­тель­ной свет­ской власти для папы и кар­ди­на­лов, а также власти над коро­лями и импе­ра­то­рами (вспом­ним сред­ние века); власти над душами и осо­бенно над волею своих после­до­ва­те­лей (испо­ве­дальня как орудие); пар­тий­ной власти в совре­мен­ном «демо­кра­ти­че­ском» госу­дар­стве; тайной орден­ской власти, тота­ли­тарно-куль­тур­ной надо всем и во всех делах (иезу­иты). Они счи­тают власть ору­дием к водво­ре­нию Цар­ства Божия на земле. А эта идея всегда была чужда и еван­гель­скому учению, и Пра­во­слав­ной Церкви.

Власть на земле тре­бует лов­ко­сти, ком­про­мисса, лукав­ства, при­твор­ства, лжи, обмана, интриги и пре­да­тель­ства, а часто и пре­ступ­ле­ния. Отсюда учение о том, что цель раз­ре­шает сред­ства. Напрасно про­тив­ники изла­гают это учение иезу­и­тов так, как будто цель «оправ­ды­вает» или «освя­щает» дурные сред­ства; этим они только облег­чают иезу­и­там воз­ра­же­ния и опро­вер­же­ния. Тут речь совсем не о «пра­вед­но­сти» или «свя­то­сти», а или о цер­ков­ном раз­ре­ше­нии — о поз­во­лен­но­сти или же о мораль­ной «доб­ро­ка­че­ствен­но­сти». Именно в этой связи вид­ней­шие отцы-иезу­иты, как-то: Эско­бар-а-Мен­доза, Сот, Толет, Васкоц, Лессий, Санкец и неко­то­рые другие, — утвер­ждают, что «поступки дела­ются хоро­шими или дур­ными в зави­си­мо­сти от хоро­шей или дурной цели». Однако цель чело­века известна только ему одному, она есть дело личное, потай­ное и легко под­да­ю­ще­еся симу­ля­ции. С этим тесно свя­зано като­ли­че­ское учение о допу­сти­мо­сти и даже негре­хов­но­сти лжи и обмана: надо только про­из­но­си­мые слова истол­ко­вать про себя «иначе», или вос­поль­зо­ваться дву­смыс­лен­ным выра­же­нием, или молча огра­ни­чить объем ска­зан­ного, или про­мол­чать о правде — тогда ложь не ложь, и обман не обман, и ложная при­сяга на суде не грешна (об этом см. у иезу­и­тов Лем­куля, Суа­реца, Бузен­ба­ума, Лай­мана, Сан­кеца, Ала­гоны, Лессия, Эско­бара и других).

Но у иезу­и­тов есть и другое учение, окон­ча­тельно раз­вя­зы­ва­ю­щее их ордену и их цер­ков­ным дея­те­лям руки. Это учение о дурных делах, совер­ша­е­мых якобы «по пове­ле­нию Божию». Так, у иезу­ита Петра Ала­гоны (также и у Бузен­ба­ума) читаем: «По пове­ле­нию Божию можно уби­вать невин­ного, красть, раз­врат­ни­чать, ибо Он есть Гос­по­дин жизни и смерти и потому должно испол­нить Его пове­ле­ние». Само собой разу­ме­ется, что о налич­но­сти такого чудо­вищ­ного и невоз­мож­ного «пове­ле­ния» Божия решает като­ли­че­ский цер­ков­ный авто­ри­тет, пови­но­ве­ние коему состав­ляет самую сущ­ность като­ли­че­ской веры.

Тот, кто, про­ду­мав эти черты като­ли­цизма, обра­тится к Пра­во­слав­ной Церкви, тот увидит и поймет раз и навсе­гда, что самые глу­бо­кие тра­ди­ции обоих испо­ве­да­ний про­ти­во­по­ложны и несов­ме­стимы. Мало того, он поймет еще и то, что вся рус­ская куль­тура сла­га­лась, крепла и рас­цве­тала в духе Пра­во­сла­вия и стала такою, какова она была в начале XX века, прежде всего потому, что она не была като­ли­че­скою. Рус­ский чело­век верил и верит любо­вью, молится серд­цем, сво­бодно читает Еван­ге­лие; и авто­ри­тет Церкви помо­гает ему в его сво­боде и научает его сво­боде, рас­кры­вая ему духов­ное око, а не пугая его зем­ными каз­нями во «избе­жа­ние» поту­сто­рон­них. Рус­ская бла­го­тво­ри­тель­ность и «нище­лю­бие» рус­ских царей шли всегда от сердца и доб­роты. Рус­ское искус­ство все цели­ком выросло из сво­бод­ного сер­деч­ного созер­ца­ния: и паре­ние рус­ской поэзии, и мечты рус­ской прозы, и глу­бина рус­ской живо­писи, и искрен­ний лиризм рус­ской музыки, и выра­зи­тель­ность рус­ской скульп­туры, и оду­хо­тво­рен­ность рус­ской архи­тек­туры, и про­чув­ство­ван­ность рус­ского театра. Дух хри­сти­ан­ской любви проник и в рус­скую меди­цину с ее духом слу­же­ния, бес­ко­ры­стия, инту­и­тивно-целост­ного диа­гноза, инди­ви­ду­а­ли­за­ции паци­ента, брат­ского отно­ше­ния к стра­да­ю­щему; и в рус­скую юрис­пру­ден­цию с ее иска­нием спра­вед­ли­во­сти; и в рус­скую мате­ма­тику с ее пред­мет­ной созер­ца­тель­но­стью. Он создал в рус­ской исто­рио­гра­фии тра­ди­ции Соло­вьева, Клю­чев­ского и Забе­лина. Он создал в рус­ской армии тра­ди­цию Суво­рова, а в рус­ской школе тра­ди­цию Ушин­ского и Пиро­гова. Надо уви­деть серд­цем ту глу­бо­кую связь, кото­рая соеди­няет русско-пра­во­слав­ных святых и стар­цев с укла­дом рус­ской, про­сто­на­род­ной и обра­зо­ван­ной души. Весь рус­ский быт — иной и осо­бен­ный, потому что сла­вян­ская душа укре­пила свое сердце в заве­тах Пра­во­сла­вия. И самые рус­ские ино­слав­ные испо­ве­да­ния (за исклю­че­нием като­ли­цизма) вос­при­няли в себя лучи этой сво­боды, про­стоты, сер­деч­но­сти и искрен­но­сти.

Вспом­ним еще, что наше белое дви­же­ние, со всей его госу­дар­ствен­ной вер­но­стью, с его пат­ри­о­ти­че­ским горе­нием и жерт­вен­но­стью, под­ня­лось из сво­бод­ных и верных сердец и ими дер­жится и доныне. Живая совесть, искрен­няя молитва и личное «доб­ро­воль­че­ство» при­над­ле­жат к лучшим дарам Пра­во­сла­вия, и заме­щать эти дары тра­ди­ци­ями като­ли­цизма нам нет ни малей­шего осно­ва­ния.

Отсюда и наше отно­ше­ние к «като­ли­цизму восточ­ного обряда», под­го­тов­ля­е­мого ныне в Вати­кане и во многих като­ли­че­ских мона­сты­рях. Саму идею — под­чи­нить душу рус­ского народа посред­ством при­твор­ной ими­та­ции его бого­слу­же­ния и водво­рить като­ли­цизм в России этой обман­ной опе­ра­цией — мы пере­жи­ваем как рели­ги­озно фаль­ши­вую, без­бож­ную и без­нрав­ствен­ную. Так на войне корабли пла­вают под чужим флагом. Так про­во­зится через гра­ницу кон­тра­банда. Так в «Гам­лете» Шекс­пира брат вли­вает в ухо своему брату-королю смер­тель­ный яд во время его сна.

И если бы кто-нибудь нуж­дался в дока­за­тель­стве того, что есть като­ли­цизм и какими спо­со­бами он захва­ты­вает власть на земле, то это послед­нее пред­при­я­тие делает все иные дока­за­тель­ства излиш­ними.

из книги Ивана Ильина «О России», издан­ной в серии «Духов­ное насле­дие рус­ского зару­бе­жья», выпу­щен­ной Сре­тен­ским мона­сты­рем в 2006 г.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки