преп. Паисий Афонский
О том, что отвага рождается от доверия Богу

В отваге нет вар­вар­ства

Подвиги совер­шают не те, кто ростом велик, а те, в ком есть отвага, широ­кое сердце и реши­мость пожерт­во­вать собой. И на войне те, в ком есть отвага, имеют и доб­роту и не уби­вают других, потому что в отваге нет вар­вар­ства. Такие люди стре­ляют не во врага, а вокруг него и вынуж­дают его сдаться. Добрый пред­по­чи­тает быть убитым, нежели уби­вать. Чело­век, настро­ен­ный таким обра­зом, при­ем­лет боже­ствен­ные силы. Люди же злые трус­ливы и мало­душны, свой страх они при­кры­вают наг­ло­стью, боятся и самих себя, и других и потому от страха стре­ляют без оста­новки. Когда я про­хо­дил воен­ную службу во время граж­дан­ской войны, мы как-то раз зашли в одну деревню. «Здесь никого из бан­ди­тов нет, — ска­зали нам мест­ные жители, — все ушли. Оста­лась только одна сума­сшед­шая». Один из наших издали увидел эту жен­щину и из руч­ного пуле­мета выпу­стил по ней две оче­реди. «Что я вам сде­лала?» — вскрик­нула ненаст­ная и упала на землю.

— Он от страха это сделал?

— Да, от страха. Люди такого склада ищут для себя легкие реше­ния. «Врага лучше при­кон­чить», — гово­рят они, чтобы уже не сомне­ваться. Чело­век менее трус­ли­вый будет и менее злым. Он будет ста­раться выве­сти врага из строя, напри­мер, повре­дить ему руку или ногу, но уби­вать его не будет.

Муже­ство, отвага — это одно, а злоб­ность, уго­лов­щина — совсем другое. Брать врагов в плен для того, чтобы пере­ре­зать им горло, — это не муже­ство. Насто­я­щим муже­ством будет схва­тить врага, сло­мать ему вин­товку и отпу­стить его на сво­боду. Мой отец так и делал. Когда он ловил четов1, совер­шав­ших набеги на Фарасы, он отби­рал у них вин­товки, ломал их и гово­рил: «Вы бабы, а не муж­чины». После этого он отпус­кал их на сво­боду. А одна­жды он оделся бога­той тур­чан­кой, пришел в их стан и спро­сил гла­варя. Зара­нее он дого­во­рился со своими пар­нями, чтобы те начи­нали атаку сразу, как только услы­шат услов­ный сигнал. Когда четы про­вели его к гла­варю, отец сказал ему: «Пусть твои муж­чины выйдут и оста­вят нас вдвоем». Как только они оста­лись один на один, мой отец выхва­тил у гла­варя вин­товку, пере­ло­мил ее и сказал раз­бой­нику: «Теперь ты баба, а я — Эзне­пи­дис!»2. Тут он дал услов­ный сигнал, нале­тели его молодцы и выгнали четов ил деревни.

Для того чтобы пре­успеть, надо иметь шаль­ную, в хоро­шем смысле этого слова, жилку. В соот­вет­ствии с тем, как чело­век исполь­зует эту шаль­ную жилку, он ста­но­вится или святым, или героем. Однако, если такой чело­век собьется с пути и увле­чется злым, он может стать пре­ступ­ни­ком. Тот, в ком нет шаль­ной жилки, ни святым, ни героем стать не может. А потому должен заве­стись наш внут­рен­ний мотор­чик, должны зара­бо­тать сердце, отвага. Сердце должно стать без­рас­суд­ным. Я знаком со мно­гими офи­це­рами, вышед­шими в отставку и от рас­строй­ства не нахо­дя­щими себе места. Неко­то­рые из них хотят, чтобы нача­лась война, чтобы быть при деле, — так в них все горит. А кто-то, только лишь полу­чает при­зыв­ную повестку, сразу весь дрожит, а еще кто-то при­тво­ря­ется сума­сшед­шим, чтобы не попасть в армию. Сколько отстав­ни­ков гово­рили мне, что хотят поехать в Боснию и пово­е­вать! Не исполь­зо­вав свою отвагу в жизни духов­ной, они, слыша о войне, раду­ются воз­мож­но­сти пово­е­вать. Знаешь, какие подвиги, какую духов­ную борьбу подъ­яли бы эти могу­чие люди, познай они духов­ную жизнь? Да они бы стали свя­тыми.

Какая отвага была в ста­рину

— Геронда, одна­жды вы рас­ска­зы­вали нам что-то о своей бабушке…

— Моя бабушка была очень отваж­ным чело­ве­ком. На всякий случай для без­опас­но­сти она всегда имела при себе ятаган3. Вот тебе, пожа­луй­ста, жен­щина вдовая, двое детей, вокруг турки, но жить-то надо было… Тяже­лые были годы… Все ее боя­лись. Молод­чи­ной была! Как-то раз один раз­бой­ник залез в вино­град­ник, кото­рый нахо­дился возле клад­бища. Чтобы его испу­га­лись, он надел длин­ную, до пят, белую рубашку. Потом, выйдя из вино­град­ника, он, как был в белой рубашке, зашел на клад­бище и давай там шастать. Слу­чи­лось в ту пору про­хо­дить через клад­бище моей бабушке. Раз­бой­ник, когда увидел ее, рас­тя­нулся на земле и при­тво­рился мерт­вым, чтобы она при­няла его за вур­да­лака и напу­га­лась. Однако бабушка подо­шла к нему и ска­зала: «Тебя, если б ты был чело­век поря­доч­ный, давно бы уже земля взяла!» И, сказав это, начала бить злодея тупой сто­ро­ной ята­гана! Иска­ле­чила его. Кто это был такой, она даже не знала. Уже потом, в деревне, услы­шала, что, мол, такого-то изу­ве­чили, и так узнала, кто это был.

В нашу эпоху отвага явля­ется ред­ко­стью. Люди заме­шаны на воде. Поэтому, если, Боже упаси, нач­нется война, одни умрут от страха, а у других даже от неболь­шого испы­та­ния опу­стятся руки, потому что они при­выкли к хоро­шей жизни. А в ста­рину какая была отвага! В Фла­виа­нов­ском мона­стыре в Малой Азии турки схва­тили и убили одного хри­сти­а­нина. Потом они ска­зали его жене: «Или ты отре­чешься от Христа, или твоих детей мы тоже заре­жем». — «Моего мужа, — отве­тила она, — забрал Хри­стос, детей моих я пору­чаю Христу и сама от Христа не отре­ка­юсь!» Какая отвага! Если в чело­веке не будет жить Хри­стос, то как в нем будет жить отвага? А сего­дня люди без Христа строят всю свою жизнь на мусоре.

В те годы были молод­цами матери, были молод­цами и дети. Помню, как в Конице наша соседка, будучи в поло­же­нии, одна пошла на поле оку­чи­вать куку­рузу, а нужно было идти пешком пол­тора часа. Там она родила малыша, поло­жила его в подол и вер­ну­лась в деревню. «А у меня мла­ден­чик!» — похва­ли­лась она, про­ходя мимо нашей двери. Была окку­па­ция, годы тяже­лые. А сейчас есть жен­щины, кото­рые для того, чтобы родить одного ребенка, от страха по шесть-семь меся­цев про­во­дят в кро­вати. Речь [разу­ме­ется], идет не о тех, кто делает так по при­чине болезни.

Есте­ствен­ный страх явля­ется тор­мо­зом

— Геронда, я очень бояз­лива. Не знаю, что я буду делать, если ока­жусь в тяже­лой ситу­а­ции. Откуда появ­ля­ется страх?

— С кем-то, может быть, что-нибудь слу­чи­лось в дет­стве, и от этого он боится. Часто страх может быть есте­ствен­ным, но это может быть и страх от недо­статка веры, от недо­статка дове­рия Богу. Однако страх явля­ется и [необ­хо­ди­мым] тор­мо­зом, потому что он помо­гает чело­веку при­бе­гать к Богу. В страхе, в поис­ках, за чтобы ему ухва­титься, чело­век бывает вынуж­ден ухва­титься за Бога. Вот в жарких стра­нах, где живут дикари, там водятся и дикие живот­ные, боль­шие звери, удавы и так далее. Это для того, чтобы люди были вынуж­дены искать помощи у Бога, при­бе­гать к Богу, чтобы найти свой ори­ен­тир. Если бы этого не было, то что смогло бы хоть как-то сдер­жи­вать этих людей? Во всем, что устроил Бог, есть какой-то смысл.

— А те, кто, не зная истин­ного Бога, просят помощи от страха, полу­чают ли ее?

— Смотри: они под­ни­мают голову кверху, и это уже кое-что значит. И для малых детей тор­мо­зом явля­ется страх. Бывают такие дети, кото­рые, если их маленько не при­пуг­нуть, никого не слу­шают ни мать, ни отца. И мне, когда я был малень­ким, гово­рили: «Сейчас бумбул придет!». Малы­шам свой­ственно бояться. Но, по мере того как ребе­но­чек взрос­леет, зреет и его ум — и страх отсту­пает. Есте­ствен­ный страх помо­гает только в дет­ском воз­расте. Если чело­век, став взрос­лым, боится пустого места, то он достоин сожа­ле­ния. При­хо­дят ко мне в каливу неко­то­рые духов­ные люди и гово­рят: «Вот, рядом с нами кто-то умер, и от этого мы посто­янно испы­ты­ваем страх». И просят меня помо­литься о том, чтобы этот страх от них ушел. «Да тут, — отве­чаю я, — люди ста­ра­ются иметь память смерт­ную, а у тебя рядом кто-то умер, и ты хочешь этот страх про­гнать?!»

У женщин есте­ствен­ного страха немножко побольше. Женщин, кото­рые не боятся, мало. Однако такие жен­щины могут создать в семье про­блемы, потому что они не под­чи­ня­ются. Также может стать наглым и муж­чина, если он от при­роды не трус и имеет в сердце отвагу. А неко­то­рые жен­щины ужас­ные тру­сихи. Боль­шое дело, если име­ю­щая при­род­ную боязнь жен­щина станет под­ви­заться и при­об­ре­тет муже­ство. Жен­щина имеет в своей при­роде жерт­вен­ность и поэтому спо­собна и на многое само­от­вер­же­ние, кото­рого у муж­чины, несмотря на все его при­род­ное муже­ство, нет.

Смерть боится того, кто не боится смерти

— Геронда, чем изго­ня­ется страх?

— Отва­гой. Чем больше чело­век боится, тем больше иску­шает его враг. Тот, в ком есть тру­сость, должен поста­раться ее изгнать. Я, когда был малень­ким, боялся ходить мимо клад­бища в Конице. Поэтому я спал на клад­бище три ночи, и страх ушел. Я осенял себя крест­ным зна­ме­нием и захо­дил туда, даже фона­рика не зажи­гал, чтобы никого не напу­гать. Если чело­век не будет под­ви­заться для того, чтобы стать муже­ствен­ным, и не стяжет насто­я­щей любви, то, когда воз­ник­нет какая-нибудь слож­ная ситу­а­ция, пла­кать о нем будут даже куры.

— То есть, Геронда, можно пред­при­нять подвиг и изба­виться от страха?

— Должно радо­ваться тому, что уми­ра­ешь ты ради того, чтобы не уми­рали другие. Если рас­по­ло­жить себя подоб­ным обра­зом, то ничего не страшно. От многой доб­роты, любви и само­по­жерт­во­ва­ния рож­да­ется отвага. Но сего­дня люди и слы­шать не хотят о смерти. Я узнал, что те, кто зани­ма­ются похо­ро­нами, пишут на вывес­ках своих заве­де­ний не «Похо­рон­ное бюро», а «Риту­аль­ные услуги», чтобы не напо­ми­нать людям о смерти. Однако если люди не помнят о смерти, то они живут вне реаль­но­сти. Те, кто боятся смерти и любят сует­ную жизнь, стра­шатся даже мик­ро­бов, они посто­янно побеж­да­емы стра­хом, кото­рый держит их в духов­ном застое. Люди же дерз­но­вен­ные нико­гда не боятся смерти и поэтому под­ви­за­ются с любо­че­стием и само­от­вер­жен­но­стью. Пола­гая перед собой смерть и еже­дневно думая о ней, они и гото­вятся к ней более духовно, и под­ви­за­ются с боль­шим дерз­но­ве­нием. Так они побеж­дают суету и уже здесь начи­нают жить в веч­но­сти и рай­ской радо­сти. И пусть тот, кто сра­жа­ется на войне за свои идеалы, за Веру и Оте­че­ство, осенит себя кре­стом и не боится, ведь он имеет помощ­ни­ком Бога! Если чело­век осенит себя кре­стом и вверит свою жизнь в руки Божии, то Бог и будет потом судить, жить или уме­реть надо было этому чело­веку.

— А может ли чело­век не испы­ты­вать страха от неосмот­ри­тель­но­сти?

— Это намного хуже, потому что в какой-нибудь опас­ной ситу­а­ции такой чело­век может попасть в серьез­ную пере­делку и запла­тить за всю свою опро­мет­чи­вость сполна. Поэтому тот, кто боится немножко, вни­ма­те­лен и не поле­зет без­рас­судно на рожон. Надо понуж­дать себя на добро4, но иметь дове­рие Богу, а не самому себе.

Зна­че­ние дерз­но­ве­ния велико

В экс­тре­маль­ной ситу­а­ции самый боль­шой вред про­ис­хо­дит от начи­на­ю­щейся паники. В опас­но­сти важнее всего не теряться. Вон как курица всту­пает в схватку с орлом и нале­тает на него! А как сра­жа­ется с соба­кой кошка, защи­щая котят! Она зади­рает хвост трубой и начи­нает угро­жа­юще шипеть! Живот­ное идет ва-банк, а чело­век ока­зы­ва­ется трусом!..

Не под­да­вай­тесь панике. Осо­бенно легко под­да­ются панике жен­щины. Помню, как во время окку­па­ции нам слу­чи­лось пойти в одно место, в двух часах ходьбы от Коницы. Ребята прошли [немного] вперед, нашли там гре­че­ские сол­дат­ские каски и мун­диры, надели их и пошли в часовню свя­того Кон­стан­тина. Я тоже пошел туда, чтобы при­ло­житься к иконам. Мне было тогда пят­на­дцать лет. Как только матери изда­лека уви­дели детей в воен­ной форме, они начали кри­чать: «Ита­льянцы идут!» — и при­го­то­ви­лись бежать. Они даже не взгля­нули, кто это был! Шалуны надели гре­че­ские каски, а напу­ган­ные мамаши, приняв их за ита­льян­цев, бежали от соб­ствен­ных детей!

Зна­че­ние дерз­но­ве­ния велико. Если чело­веку физи­че­ски здо­ро­вому, но трус­ли­вому ска­зать: «Ой какой ты желтый! Что это с тобой?» — то он пойдет к врачу, в то время как желтым он может быть от того, что не выспался, или же от того, что у него болел зуб и тому подоб­ное. Грек или ринется вперед или станет пани­ко­вать. Трусы не годятся ни на что. На войне трусы никому не нужны, им не дове­ряют. Их не берут на зада­ния, на пере­до­вую, чтобы они не созда­вали про­блем. Один трус­ли­вый солдат, если он не знает плана боевых дей­ствий, может раз­дуть такую панику, что раз­ло­жит целую диви­зию! Страх рас­па­ляет вооб­ра­же­ние труса и он может рас­кри­чаться: «Вот они! Ой, под­хо­дят, они уже здесь, режут! Ах, куда же нам бежать?! Врагов такая прорва! Да они про­гло­тят нас!» Такой чело­век натво­рит много зла, потому что люди легко попа­дают под чужое вли­я­ние. Чело­век же отваж­ный, увидев врагов, только сплю­нет: «Тьфу, да это разве люди? Муравьи какие-то!» — и осталь­ные [от этих слов] тоже с дерз­но­ве­нием побе­гут в атаку. Поэтому в армии гово­рят, что труд­ную задачу лучше с хлад­но­кро­вием выпол­нят пятеро смелых, чем два­дцать трусов.

— То есть, Геронда, в труд­ном поло­же­нии опас­но­сти внеш­ние не столь страшны, как опас­но­сти внут­рен­ние.

— Да, так оно и есть. И Сули5 турки не взяли бы, если бы его не предал Пилий Юс, кото­рый сам был из Сули. Он провел турок по тайной тро­пинке. Вон как: пять дере­ву­шек были дружны и, объ­еди­нив­шись, справ­ля­лись с самим Али-Пашой6, кото­рый был настолько силен, что даже высту­пал против сул­тана7. Сулиоты были у Али-Паши под боком, но жару ему зада­вали креп­кого. А насколько отважны и спло­чены между собой были тамош­ние жен­щины! Брали кара­бины и они.

Дис­ци­плина

— Геронда, если в кол­лек­тиве обыч­ным состо­я­нием явля­ется недис­ци­пли­ни­ро­ван­ность, то смогут ли его члены про­явить дис­ци­пли­ни­ро­ван­ность в момент, когда создастся труд­ное поло­же­ние?

— Во время пожара каждый делает не то, что ему взбре­дет в голову, напро­тив, все дей­ствуют по команде. Тот, кто несет ответ­ствен­ность, следит за ситу­а­цией и гово­рит другим, что надо делать. В про­тив­ном случае люди могут создать панику и вместо того, чтобы поту­шить пожар, раз­дуют его еще больше. Одна­жды я воз­вра­щался на Святую Гору. Когда наш кораб­лик нахо­дился между Вато­пед­ским и Пан­то­кра­тор­ским мона­сты­рями, подул северо-восточ­ный ветер и под­нялся шторм. Кора­бель­щик напра­вил суде­нышко против волн, потому что иначе мы бы пошли ко дну. Один трус из Иериссоса8, кото­рый не смыс­лил ни в кораб­лях, ни в море­ход­стве, — он мулов держал — начал кри­чать: «Ты что же это дела­ешь, а? Пото­пишь нас! Вы что, не видите? Он ведь эдак нас в Кавалу9 увезет!» Тут вско­чили все пас­са­жиры и обле­пили кора­бель­щика, а он, бед­няга, только и гово­рил: «Оставьте меня в покое, я знаю свое дело!» К сча­стью, один из пас­са­жи­ров был моряк и ути­хо­ми­рил осталь­ных: «Оставьте его в покое, он знает свое дело! Надо идти так, чтобы под­ре­зать волну». Не ока­жись там этого моряка, корабль пошел бы ко дну, потому что пас­са­жиры не дали бы кора­бель­щику делать свое дело. Видишь как: один ока­зался трусом, воз­никла паника, все, кто там был, вско­чили и могли бы отпра­вить корабль на дно. А потом ведь для таких слу­чаев всегда есть второй меха­ник, кото­рый вста­нет к штур­валу, если капи­тан [дей­стви­тельно] не в состо­я­нии управ­лять кораб­лем.

Греки вообще нелегко под­чи­ня­ются. Римо­ка­то­лики верят в пап­скую непо­гре­ши­мость, а мы, греки, верим в соб­ствен­ный помысл и, выхо­дит, мы все обла­даем… непо­гре­ши­мо­стью! Почему счи­та­ется, что турки ведут хоро­шую поли­тику? Потому что среди турок умных людей немного, боль­шин­ство из них — народ не слиш­ком сооб­ра­зи­тель­ный. Поэтому в началь­ники у турок выхо­дят те немно­гие, кто умен, а осталь­ные под­чи­ня­ются им есте­ствен­ным обра­зом. Греки же, будучи очень умными в подав­ля­ю­щем боль­шин­стве своем, все до еди­ного хотят управ­лять и рас­по­ря­жаться, а под­чи­ня­ются с трудом. И ита­льянцы гово­рили: «Из десяти греков пять хотят быть коман­ди­рами!»

Пред­по­ло­жим, что мы соби­ра­емся куда-то идти. Один может знать более корот­кую тро­пинку, другой — иную, с про­ти­во­по­лож­ной сто­роны, третий какую-то еще… «Нет, пойдем сюда, так лучше», — будет наста­и­вать один. «Нет, пойдем туда», — станет пере­чить другой. В конеч­ном итоге, если кто-то один не отдаст при­ка­за­ния, то могут пройти часы и даже дни, а пут­ники так и не отпра­вятся в дорогу и будут нахо­диться в том же самом месте. Однако если, зная дорогу, рас­по­ря­жа­ется кто-то один, то, даже если пред­ло­жен­ная им дорога будет чуть под­лин­нее, когда-нибудь они достиг­нут цели. Конечно, лучше всего, если тот, кто коман­дует, знает крат­чай­ший путь. Но даже если путь, кото­рый ему знаком, самый долгий, все равно, под­чи­ня­ясь при­казу, пут­ники все-таки достиг­нут цели.

— Если время поста­вит нас перед серьез­ными труд­но­стями, а духов­ного устро­е­ния нет, то смо­жешь ли усто­ять, одно лишь доброе рас­по­ло­же­ние?

— Как же не смо­жешь? Бог смот­рит на рас­по­ло­же­ние чело­века и помо­гает ему. А, кроме того, часто в труд­ные минуты про­яв­ляют вели­кую отвагу даже те люди, в кото­рых, как пона­чалу кажется, ее нет. Помню, у нас в армии был один лей­те­нан­тик, кото­рый нико­гда не про­яв­лял ни жерт­вен­но­сти, ни отваги. Но одна­жды, когда мятеж­ники могли захва­тить нас в плен, он укрылся за часов­ней и с одним авто­ма­том задер­жи­вал их, пока мы не отсту­пили. Таким обра­зом мы и спас­лись. Он бил оттуда оче­ре­дями — вверх-вниз, влево-вправо — и не давал мятеж­ни­кам пройти вперед. А потом убежал, чтобы мы его не уви­дели. И после он даже не сказал: «Я их задер­жал, и поэтому вы смогли спа­стись…», чтобы похва­литься своим герой­ством. Мы все тогда гово­рили: «Один авто­мат нас спас»! И он повто­рял: «Один авто­мат нас спас». Как все гово­рили, так и он. Но потом мы его вычис­лили: стали вспо­ми­нать, что такой-то был вместе со всеми, такой-то тоже, и поняли, что только этого лей­те­нанта не было. Так мы выяс­нили, что это был он. А знаешь, что бы с ним было, попади он в плен к мятеж­ни­кам? Они не поща­дили бы его, выме­стили бы на нем всю свою злобу, ска­зали бы: «Ты наде­лал нам столько вреда, а ну-ка, иди сюда, мы повы­дер­ги­ваем тебе ногти пас­са­ти­жами!» Мир­ской чело­век, а идет на такую жертву! Он пошел на жертву, потому что под­верг себя опас­но­сти боль­шей, чем все мы. А готовы ли вы пойти на такую жертву? Этот лей­те­нант ни святых отцов не читал, ни о духов­ной жизни не знал. Я был с ним знаком, в нем была про­стота, чест­ность. А были и другие: такие, что нахо­дили уби­того мятеж­ника, отре­зали у него голову и носили ее по деревне, изоб­ра­жая из себя молод­цов! Поэтому одной отваги недо­ста­точно, в чело­веке должен быть и жерт­вен­ный дух, для того чтобы отвага имела в душе надеж­ное обос­но­ва­ние.

Будем про­ти­во­сто­ять опас­но­стям духовно

Всегда в кри­ти­че­ские минуты необ­хо­димы наход­чи­вость и отвага. Во время окку­па­ции ита­льянцы брали пять-шесть мулов, при­хо­дили на наше поле и нагру­жали своих мулов дынями. Одна­жды я сказал им: «Эти дыни мы оста­вили на семена, возь­мите лучше вон те». Тогда один ита­лья­нец поднял свой кнут и спро­сил меня: «Видишь это?» Я потро­гал кнут рукой, погля­дел на него и сказал: «Бонэ!» — дескать, «хоро­ший кнут!» Как будто он мне его пока­зы­вал, чтобы я увидел, какая это кра­си­вая вещь! У ита­льянца гнев сразу пропал, он засме­ялся и ушел. Помню еще один случай времен граж­дан­ской войны. Два [наших] сол­дата пришли на бахчу попро­сить у хозя­ина дыньку, поми­дор­чи­ков. Свои вин­товки они оста­вили в сто­роне, а сами пошли вглубь ого­рода. Хозяин, как только заме­тил их издали, схва­тил ружье и давай в них целиться. Тогда один солдат хва­тает крас­ную поми­до­рину и кричит: «Бросай оружие, а то я в тебя сейчас гра­на­той запульну!» Тот бросил оружие, вско­чил и убежал.

— Какая же наход­чи­вость и отвага!..

— А другой солдат пове­сил свою бурку на дикой груше. Вскоре с гор спу­стился мятеж­ник и хотел схва­тить этого сол­дата. Тогда солдат повер­нулся в ту сто­рону, где на неко­то­ром отда­ле­нии висела бурка, и закри­чал: «Коман­дир, что мне с ним делать?» А потом, словно полу­чив от коман­дира знак, рявк­нул на раз­бой­ника: «Сдать оружие!» Выхва­тил у бан­дита вин­товку и разору­жил его.

— Коман­ди­ром, Геронда, была бурка?

— Да, бурка! Видишь как: солдат был один и имел одну лишь бурку, а у чело­века воору­жен­ного отнял вин­товку! Он таким обра­зом наот­би­рал у мятеж­ни­ков целую кучу вин­то­вок. Отвага нужна! Помню я и одного рус­ского монаха-кели­ота на Святой Горе. Одна­жды пришли бан­диты его гра­бить. Когда они лезли через стену, он выско­чил на них сверху и заорал: «Ну что, из кольта вам вле­пить или из нагана?!» У тех только пятки засвер­кали. А другой монах, когда к нему на келью пришли гра­би­тели, взял ско­во­родку и сделал вид, что звонит куда-то, будто по теле­фону: «Алло, на меня напали гра­би­тели!» и тому подоб­ное. Те поду­мали, что он звонит в поли­цию, и убе­жали. А вот еще был случай: здо­ро­вен­ный бугай, насто­я­щий гигант, схва­тил за горло одного пас­туха, чтобы его заду­шить. Бедный пастух от страха выпу­чил глаза так, что этот бугай даже спро­сил: «Что ты на меня так дико выта­ра­щился?» — «Смотрю, на какое дерево тебя забро­сить», — про­хри­пел пастух. Злодей испу­гался и отпу­стил его!..

Потому я и говорю, что не надо теряться. Надо дер­жаться с хлад­но­кро­вием и рабо­тать моз­гами. Потому что если не рабо­тают мозги, то просто по глу­по­сти можно даже совер­шить пре­да­тель­ство. Что бы ни про­ис­хо­дило, надо молиться, думать и дей­ство­вать. Самое лучшее — это всегда ста­раться духовно про­ти­во­сто­ять труд­ной ситу­а­ции. Однако сего­дня отсут­ствует отвага в обоих ее видах. Нет ни духов­ной отваги, кото­рая рож­да­ется от свя­то­сти и дерз­но­ве­ния к Богу и помо­гает пре­одо­ле­вать труд­но­сти духовно, ни отваги есте­ствен­ной, кото­рая нужна, чтобы не стру­сить в опас­ной ситу­а­ции. Для того, чтобы сдер­жать какое-то боль­шое зло, надо иметь многую свя­тость, в про­тив­ном же случае для пре­одо­ле­ния зла не най­дется осно­ва­ний. Если в мона­стыре у кого-то из брат­ства есть духов­ная отвага, то вот уви­дишь, как этот монах при­гвоз­дит на месте того, кто пришел со злою целью: одной ногой во дворе мона­стыря, а другой — за его огра­дой!10 Он «выстре­лит» в голову зло­умыш­лен­ника по-духов­ному: не из писто­лета, а из четок; он чуть помо­лится, и злодей оста­нется непо­движ­ным. Замрет как часо­вой! Если в брат­стве есть кто-то в состо­я­нии духов­ном, то он и зло затор­мо­зит, и людям помо­жет, и для оби­тели будет охра­ной. Миро­но­сицы не счи­та­лись ни с чем, потому что нахо­ди­лись в духов­ном состо­я­нии и дове­ри­лись Христу. Ведь если бы они не были в состо­я­нии духов­ном, то разве дове­ри­лись бы Ему и разве сде­лали бы то, что сде­лали?

В духов­ной жизни самый боль­шой трус может стя­жать многое муже­ство, если вверит себя Христу, боже­ствен­ной помощи. Он сможет пойти на пере­до­вую, сможет сра­зиться с врагом и побе­дить. А что каса­ется тех несчаст­ных людей, кото­рые хотят сде­лать зло, то они боятся, даже если имеют отвагу. Потому что они чув­ствуют за собой вину и осно­вы­ва­ются только лишь на соб­ствен­ном вар­вар­стве. Чело­век же Божий имеет боже­ствен­ные силы, и спра­вед­ли­вость тоже на его сто­роне. Вон малень­кая собачка чуть полает, а волк уже убе­гает, потому что чув­ствует за собой вину. Бог устроил так, что даже волк боится малень­кой шавки, потому что в хозяй­ском доме правда на ее сто­роне. Тем паче стра­шится чело­век, хотя­щий сде­лать зло тому, кто имеет в себе Христа! Будем поэтому бояться одного лишь Бога, а не людей, какими бы злыми они ни были. Страх Божий даже самого боль­шого труса делает молод­цом. Насколько чело­век соеди­ня­ется с Богом, настолько ему ничего не страшно.

Бог помо­жет в труд­но­стях. Но для того, чтобы Бог дал боже­ствен­ную силу, надо, чтобы и чело­век дал то малое, что он может дать.


При­ме­ча­ния:

1 Турец­кие раз­бой­ники. См. также в книге Старец Паисий Свя­то­го­рец. Пре­по­доб­ный Арсе­ний Кап­па­до­кий­ский. Свято-Тро­иц­кая Сер­ги­ева Лавра, 1997. С 22, 74.

2 Фами­лия Старца.

3 Боль­шой кривой турец­кий кинжал. — Прим. пер.

4 Ср. Мф. 11, 12.

5 Сули — союз несколь­ких дере­вень Эпира (область Греции), обла­дав­ший неза­ви­си­мо­стью во время турец­кого гос­под­ства и в период с 1790 по 1893 г. ведший воору­жен­ную борьбу против заво­е­ва­те­лей. — Прим. пер.

6 Али-Паша (Тепе­ленли), 1714–1820 — зна­ме­ни­тый паша Янины, сын раз­бой­ни­чьего ата­мана Велиса, ведший жесто­кие войны против сулио­тов, всту­пив­ший в кон­фликт с сул­та­ном и убитый в 1820 г. — Прим. пер.

7 Султан (пра­ви­тель Турции) — изна­чально титул вождей Отто­ман­ской импе­рии и впо­след­ствии глав любого мусуль­ман­ского госу­дар­ства.

8 Иериссос — порт на восточ­ном побе­ре­жье п‑ова Хал­ки­дика, к кото­рому при­пи­сан пас­са­жир­ский катер, кур­си­ру­ю­щий вдоль северо-восточ­ного побе­ре­жья Афона. — Прим. пер.

9 Кавала — город и порт в Север­ной Греции, в пре­де­лах прямой види­мо­сти от Святой Горы.

10 См.: Старец Паисий Свя­то­го­рец. Пре­по­доб­ный Арсе­ний Кап­па­до­кий­ский. Свято-Тро­иц­кая Сер­ге­ева Лавра, 1997. С. 72.

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки