профессор Александр Иванович Садов

Пессимизм в языческом Риме

В суждениях древних римлян о человеческой жизни на протяжении всего исторического существования Рима, можно наблюдать два направления, представляющие как бы два течения в его духовной жизни. Эти течения, на языке новейших поколений носящие название оптимизма и пессимизма, в жизни римлян, как и в жизни других культурных народов, нередко сближались между собой, взаимно умеряя и сглаживая свои крайности, хотя своей особенности никогда вполне не теряли. Первое из них выразилось у римлян гораздо слабее, чем второе. Менее резко выразилось оно у римлян и по сравнению с наиболее близко связанными с ними в культурном отношении, обычно жизнерадостными греками.

Развитию в Риме воззрений с пессимистическим характером содействовали исторические условия и обстоятельства существования римского государства. Римляне в продолжение весьма долгого времени вели, отчасти по необходимости, продолжительные и упорные войны с соседними племенами и другими народами, угрожавшими существованию римского государства или стеснявшими расширение его власти. К внешним войнам прибавились потом внутренние усобицы и разные обнаружения соперничества и борьбы партий с обычными при этом проявлениями нередко самых низких стремлений человеческой природы. Эти войны соединенными с ними тревогами и всякими тяжкими утратами не могли благоприятствовать возникновению и развитию у римлян спокойного, светлого и жизнерадостного настроения, также как и некоторые созданные ими учреждения, влиявшие на народные нравы огрубляющим образом. Серьезные, требующие постоянной бдительности, жизненные задачи, которые указывались римлянам условиями и обстоятельствами их исторического существования и в зависимости от которых сложился и всегда так отличавший римлян их особо серьезный характер, скорее должны были располагать их к иному настроению.

Следы пессимизма довольно ясно стали обнаруживаться уже с ранних лет существования Рима в воззрениях на прошлое время. Разделяя почти общую, как кажется, склонность людей, особенно поживших, оглядываться на давно минувшее с особенным удовольствием и видеть в нем лучшее, сравнительно с настоящим, древние римляне любили возвращаться своей мыслью к этому прошлому, именно к италийской и древнеримской старине. Соединив в одном общем представлении черты идеально хорошего – на римский взгляд – времени и отодвигая его к мифическому периоду царствования Сатурна в Италии, отчасти может быть под влиянием первобытного предания о жизни первых людей, римляне считали эту пору в жизни людей самой лучшей или – как они выражались – золотым веком человечества, и этому периоду обычно противопоставляли, как худшее, всякое последующее время. Мысль о постепенном, с течением времени, ухудшении во внутреннем состоянии людей и во внешних условиях их существования особенно рельефно отразилась в представлении о периодах, которые пережило человечество.

Некоторые черты такого представления находим у Виргилия1 и Тибулла2, которые веку Сатурна противополагали век Юпитера. Гораздо полнее это представление выражено Овидием, отчасти заимствовавшим отдельные краски своей картины, как думают, у некоторых из тех поэтов, которые раньше него останавливались на этом предмете и к которым, кроме Виргилия и Тибулла, принадлежал Гезиод, принимавший пять веков: золотой, серебряный, медный, не имеющий названия и железный, и Арат, признававший три века: золотой, серебряный и медный. Овидий в своих «Превращениях» говорил прежде всего о бывшем раньше других «золотом веке, который уважал честность и правду не из боязни кары и закона, но по доброй воле, и в котором еще неизвестны были ни наказание, ни страх пред ним, еще не читались грозные слова закона на медных досках, умоляющая толпа не стояла со страхом пред лицом своего судьи, и все без судьи были в безопасности», и неизвестны были ни войны, ни путешествия за море, и земля, не нуждаясь в приложении к ней рук человеческих, сама приносила все нужное и приятное для людей3. Затем поэт изображал «худшее золотого серебряное поколение», появившееся после низвержения Сатурна в Тартар и после перехода власти над миром к Юпитеру, когда Юпитер ограничил продолжительность прежней вечной весны, разделив год на четыре части, когда появились и жара, и холода, и людям пришлось взяться за земледельческий труд4. Дальше очерчивалось явившееся на смену второго третье «медное поколение», которое по своим природным духовным свойствам было грубее, более склонно к войнам, хотя и не было преступным5. Наконец, шла речь о последнем поколении, происшедшем «из крепкого железа». «В этот век худшей руды вторглись всякие беззакония; стыд, правда и верность исчезли; их место заняли обманы, коварство, козни, насилие и преступная корысть… Землю, которая прежде была общей, подобно солнечному свету или воздуху, стал теперь землемер длинной межой тщательно делить на участки. И не одних лишь жатв и пищи, как это подобало, требовали теперь от богатой земли, но проникли в ее недра, стали выкапывать сокровища, этих подстрекателей к злу, которые скрыты были землей и удалены к стигийским теням. Уже вышло наружу губительное железо и еще более вредное золото; появляется война, которая ведется с помощью того и другого, и которая окровавленной рукой сотрясает гремящее оружие. Живут награбленным; ни гостеприимный хозяин не безопасен от гостя, ни тесть от зятя; редка приязнь и между братьями. Муж угрожает гибелью жене, а та – мужу; страшные мачехи готовят питье с желтоватым аконитом для своих пасынков; сын раньше времени разузнает о годах, которые осталось жить его отцу.

Благочестие попрано и наконец после всех богов покинула обагренную кровью землю и богиня справедливости, девственная Астрея»6. Эта принимаемая поэтом градация поколений ясно показывает взгляд его на последовательное сравнительное ухудшение их.

С изложенным воззрением несколько соприкасается в одной своей части тот взгляд на жизнь человеческих обществ, который основывается на сравнении этой жизни с существованием отдельного человека. Такой взгляд из древних латинских авторов развит был Флором в применении к римскому народу. Названный писатель, подразделяя все время существования римского народа на четыре периода, в соответствии четырем возрастам человеческой жизни: детскому, юношескому, зрелому и старческому, очевидно полагал, что свое историческое существование римский народ должен был завершить, как бы по некоторому необходимому закону, сходному с законом жизни отдельного человека, периодом совершенного упадка, и не допускал мысли, что римский народ, как и всякий другой народ, может продолжать свое существование, не имея в перспективе необходимости видеть приближение своего конца. На возникновение такого представления, по-видимому, не остался без влияния, кроме естественно являющейся у человека мысли об аналогии между жизнью отдельного человека и жизнью народа, и несколько мрачный взгляд названного писателя на ближайшее будущее Рима. Думать так располагает сам Флор той характеристикой, которую дает он времени империи после Августа7. Такие же периоды различал еще раньше Сенека ритор8.

Влияние и обнаружение того же преобладающего направления мысли римлян можно усматривать во многих отдельных заявлениях римлян по поводу некоторых нововведений в римской жизни, нарушавших добрую старожитность. Такие заявления принадлежали

римлянам, хотевшим оставаться верными старинным преданиям, очевидно, потому что эти римляне не видели в том новом, которым заменялось старое, ничего хорошего.

Припомним хотя бы отношение властных и влиятельных защитников римской старины к новому явлению в жизни их родины, представителями которого были риторы и философы, их недовольство существованием в Риме указанного нового элемента и меры к удалению его отсюда9. И Катон, внушая своему сыну, что «хороший человек владеет словом», очевидно хочет этим сказать, что добропорядочный в нравственном отношении человек не имеет надобности в чужеземном искусстве, научающем умению говорить, какова греческая риторика. Припомним и вообще склонность римлян старого направления к старинной простой жизни, чуждой позднейших утонченностей. Это направление мысли, являвшееся протестом против позднейших отступлений от старины, отчетливо выразилось в том Катоновом carmen de moribus, откуда взята только что приведенная сентенция и где названный римлянин излагал свои наблюдения над старинной, столь нравившейся ему, жизнью вместе со своими моральными наставлениями в духе староримских преданий. Слова Катона о том, что прежде за лошадей платили дороже, чем за поваров, что поэты были в старину не в чести и что занимавшихся поэзией и выступавших с поэтическими произведениями на пирах называли тогда бродягами и т. д., довольно ясно показывают, что в намечаемых им позднейших отступлениях от старинных порядков и обычаев римских он не усматривал чего-либо хорошего. То же недовольство настоящим наблюдаем, например, у раба – педагога Лида, выведенного Плавтом в Bacchides, защитника старинной строгости воспитания, на смену которой явилась потом мягкость и уступчивость, повлекшая за собой – по мнению этого педагога – развращение юного поколения10. He вне связи с пессимизмом возникло вероятно и Лукрециево увлечение доктриной Эпикура.

По крайней мере относительно Лукреция существует мнение, что названный римский дидактический поэт пришел ко взглядам, выраженным в поэме De rerum natura, именно под влиянием тех оставленных в нем римской жизнью впечатлений, которые поколебали его веру в божественное мироправление 11, т. е., после разочарования в том, во что верила масса его соотечественников. В самой поэме Лукреция довольно ясно сказалась пессимистическая мысль о том, что на земле обнаруживаются следы упадка и что «все идет к могиле» 12.

Далее, у Публилия Сира, среди рассыпанных в его мимах многочисленных сентенций, есть весьма не мало таких, в которых довольно ясно проглядывает воззрение, окрашенное пессимизмом. В одной из такого рода сентенций раскрывается лицемерие людей на следующем конкретном примере: «Плач наследника есть замаскированный смех» 13. По взгляду, выражаемому в другой сентенции, люди до такой степени склонны к обманам, что приходится не доверять даже друзьям: «При отношениях к другу имей в виду, что он легко может превратиться в недруга» 14. Проскользнуло в этих сентенциях и столь нередко встречающееся у древних писателей выражение недоверия к женской правдивости и искренности 15. «Женщины» – говорится в одной сентенции – «приучились плакать лживо» 16. Попадаются в сентенциях и другие пессимистические обобщения, в роде

следующих: «Деньги властвуют над всем» 17; «Каждый дальнейший день хуже предшествующего» 18.

Между римскими писателями первого века империи наиболее решительными и последовательными пессимистами являются сатирики Персий и Ювенал. Пессимизм Персия был прямым следствием обстоятельств его жизни. Сатирик был воспитан в строгих правилах стоической философии, в течение всей своей жизни вращался по преимуществу среди лиц, которые совсем не походили на массу тогдашних, приспособлявшихся к обстоятельствам, римлян, знал жизнь и судил о ней главным образом по книгам, притом вышедшим по преимуществу из-под пера стоиков, не привык, под давлением обстоятельств времени, делать отступления от требований усвоенного им учения. Вследствие этого, как человек прямолинейный и с этой стороны представлявший совершенную противоположность таким людям, как например Сенека, Персий, при наблюдении явлений в жизни, не соответствовавших созданному им идеалу, мог относиться к ним не иначе как только отрицательно, а к римлянам, дозволявшим себе отступления от правил морали и, по характеру своих основных взглядов, не обещавшим перемены в своем поведении, с презрением. В таких его взглядах и отношениях, находивших для себя подкрепление в его наблюдениях над явлениями жизни, не располагавшими к оптимизму 19, заключались не только задатки, но и основания пессимистического направления мысли сатирика, которое действительно и обнаруживается у него. Может быть под влиянием отчасти именно своего мрачного взгляда Персий называл «жалкими» тех нравственно-немощных людей, которых он призывал искать указаний для жизни в философии, познавать причины сущего, познавать, что мы такое и для чего родимся и т. д. 20. Тем же основным настроением могли быть вызваны и были, кажется проникнуты его строки, обращенные к римлянам, чтившим богов в традиционных формах: «О, души, склоненные к земле и не имеющие в себе ничего небесного! К чему вносить наши нравы в храмы богов и по этой грешной плоти судить о том, что составляет благо для богов?» 21. С видимой скорбью говорит он несколько дальше: «Отчего мы не приносим в дар богам того, чего не в состоянии посвятить им на своем большом жертвенном блюде развращенное потомство великого Мессалы: гармонически соединенные в душе чувства долга по отношению к Богу и людям, чистоту сокровенных помыслов и сердце, проникнутое благородством добродетели», прибавляя к этому: «Дай мне принести это в храмы и я одной жертвенной мукой умилостивлю божество» 22. Под этими желаниями очевидно скрывается угнетавшая сатирика и недосказанная им мысль, что римляне в преобладающем большинстве далеки от того, чтобы смотреть на дело одинаково с автором. Возвысившись сам, так же как и Сенека, под руководством и по указаниям философии, до мысли о том, что культ божества должен быть чужд чувственности 23, и находя распространенные в римском мире представления по этому предмету не соответствующими его взгляду, Персий повидимому не утешал себя даже и надеждой, что эти распространенные среди римлян представления заменятся более возвышенными. Вообще однообразие обычно мрачного колорита Персиевых стихотворений, отсутствие в них надлежащего распределения света и теней, и общий тон набрасываемых картин дает полное право признать Персиевы сатиры по общему их характеру проникнутыми пессимизмом.

Таков же характер и сатир Ювенала, который на основании своего знакомства с римской жизнью сделал о ней в сущности те же заключения, как и сравнительно меньше знавший ее Персий. Ювенал смотрел весьма мрачно на римскую жизнь, даже может быть мрачнее, чем его предшественник 24 и такой взгляд был им проведен последовательно. Общее впечатление, оставляемое его сатирами, таково, что по нему, Рим представляет чуть ли не сплошную картину разврата и порока, притом выступающего открыто и являющегося иногда в особо отвратительных формах. «Если ты хочешь быть чем-нибудь, то решись на то, что должно бы привести тебя на островок ссыльных Гиар и к тюрьме. Честность на словах превозносится и – зябнет. Парками, виллами, драгоценными столами, старинным серебром – бывают люди обязаны преступлениям» 25. Злодейства сделались ежедневным явлением и от них не удерживает даже святость праздников. «Нет такого большого праздника, в который не произошло бы воровства, вероломства, обманов, получения прибыли при помощи злодейства, и денег добытых мечом или ядом. Люди хорошие редки; по числу едва ли будет их столько же, сколько ворот в Фивах или сколько есть устьев у богатого Нила» 26. Нет ни одного дома свободного от преступлений 27. Развращение достигло крайнего предела и «будущему поколению нечего будет прибавить к испорченности наших нравов» 28. Факты даже противоестественного разврата не вызывают в людях ни ужаса, ни омерзения и отдельные лица говорят о них с равнодушием, которое дает основание полагать, что такие случаи со временем могут сделаться обычным и заурядным явлением29. Жить в Риме честному человеку стало невозможно. «Что мне делать в Риме», говорит у Ювенала один из таких людей. «Лгать я не умею; если книга плоха, то хвалить ее и просить для себя не могу; движений звезд не знаю 30; похороны отца обещать ждущему наследства сыну и не хочу, и не могу; вору сообщником не буду и потому ухожу»31. Женщин, сохранивших сознание долга и чувство стыда в Риме нет. «Простершись ниц, облобызай порог Тарпейского храма и принеси в жертву Юноне телицу с позолоченными рогами, если тебе случилось быть мужем целомудренной жены»32, и т. д. Римляне устремились в погоню за богатствами, думая только о них и принося в жертву своей страсти к корысти даже жизнь. Упомянув о том, как его друг Катулл отказался, – правда по необходимости, – от драгоценностей ради спасения своей жизни, Ювенал говорит: «Кто другой на свете решится в нынешнее время предпочесть свою голову серебру и свое спасение – имуществу?»33. Сами отцы внушают детям, чтобы у них постоянно было на устах «достойное богов и Юпитера изречение: откуда ты взял, не спросит никто, но иметь тебе нужно»34. Вообще Рим впал в страшное развращение, которое является следствием стекшегося сюда со всего мира богатства и порожденной им праздности и служит как бы карой за победу Рима над миром 35. Народ развращенный нравственно, утратил и политический смысл. «Толпа Ремова, как всегда, идет за счастливцами и не терпит павших. Тот же народ, если бы богиня Норция оказалась благосклонной к туску Сеяну и если бы ничего не подозревавший старик-правитель был устранен, в этот же самый час назвал бы Сеяна Августом. Уже давно, с той поры, как мы никому не продаем своих голосов, он оставил все заботы: тот, кто прежде давал власть и ее символы, легионы и вообще все, теперь сидит себе и боязливо желает лишь двух вещей: хлеба и зрелищ36.

Свои мысли о нравственном состоянии Рима в его время Ювенал обобщил в представлении о периодах в жизни людей. Это представление сравнительно довольно обстоятельно раскрыл Ювенал в прологе к шестой сатире, где между прочим говорил: «полагаю, что Стыдливость пребывала на земле и что ее долго видели лишь при царе Сатурне, когда у человека было еще небольшое жилище, представляемое холодной пещерой и когда под одним общим кровом находились и очаг, и ларь, и скот, и хозяева… На новой земле и под новым небом люди жили тогда иначе; происшедшие из расщелин дуба или будучи образованы из глины, они не знали родителей 37. Может быть много или хотя несколько следов старинной стыдливости осталось и при Юпитере, но только тогда, когда он был еще безбородым и греки еще не привыкли клясться чужой головой, – когда никто не опасался покражи овощей и плодов, и люди жили не огораживая сада. Затем Астрея мало-по-малу стала удаляться, пока совсем не удалилась, к всевышним богам, а с ней и Стыдливость; обе сестры ушли одновременно. Вскоре потом все другие преступления принес железный век» 38. Этот постепенно увеличивавшийся нравственный упадок людей, первая причина которого заключалась в оставлении людьми первобытного простого образа жизни, являлся также, по представлению поэта, признаком отклонения людей от требований, вложенных в них природой или Создателем. «Природа дает человеку мягкое сердце… Общий Зиждитель мира даровал животным только душу, нам же дал еще и дух, чтобы взаимное расположение побуждало нас просить помощи для себя и оказывать ее другим, разделившихся собирать в один народ, переселяться из старой рощи и покидать леса, в которых жили предки, строить дома, соединять кровь другого с своим жильем, чтобы взаимное доверие давало возможность безопасно спать благодаря соседнему жилищу, – защищать оружием согражданина, когда он упал или ослабел от ран, общей трубой подавать военные сигналы, находить защиту в одних и тех же башнях и запирать ворота городские общим ключом. А между тем теперь даже у змей больше согласия» 39. «Теперь идет девятый век, который хуже даже железных времен и для которого сама природа не нашла названия, не имея соответствующего его преступлениям металла» 40.

Под влиянием всего виденного в тогдашней жизни, настроенный крайне мрачно, сатирик иногда как будто совсем упускал из виду, что римская жизнь представляла не одни теневые стороны41 и, останавливаясь своею мыслью, почти исключительно на этих сторонах, делал чрез то неизбежной односторонность в оценке общей совокупности явлений римской действительности, и именно в указанном смысле.

Все эти и иные проявления пессимистического направления римской мысли, возникшего на почве тревог и неурядиц государственной и общественной жизни в республиканский период Рима и усилившегося под влиянием условий исторического существования римского государства в последующее время, вряд ли получили бы такие широкие размеры, если бы не существовало одного особо благоприятного условия для его развития. Это условие заключалось в распространенных среди римлян взглядах эпикуреизма и стоицизма, так как несомненно, что ни Эпикурова философия с ее основным положением о безучастном отношении божеств к жизни людей и о слепо действующих в мире физических силах, ни стоицизм, не знавший личного благого Бога, стремившийся утвердить человека в бесстрастном служении добродетели и в виду его отношения к жизни и смерти, не без основания называемый философией отчаяния 42, не могли питать в римском народе оптимистических стремлений и светлых надежд.

* * *

1

Virg. Georg. I, 325 ss; cf. Aen. VIII, 319 ss., Bucol. 4,6 ss.

2

Tibull. Eleg. I, 3. 35 ss.

3

Ocid. Metam. I, 89 ss; conf Amor. III, 8, 35 ss; Fast. I, 235 ss.

4

Metam. I, 113 ss.

5

Metam. I, 125 ss.

6

Metam. I, 127–150; сравн. дал. Еще см. Fast. I, 193 слл., особ. 196–196.

7

Вот слова Флора: «От цезаря Августа до нашего времени не много меньше двухсот лет, в продолжении которых, вследствие бездеятельности цезарей, народ римский как бы состарился и утратил силы, и лишь в правление Траяна он расправил свои руки и, вопреки предположению всех, старая империя опять помолодела, как будто ей возвращена была юность». Flor., Hist. Rom., I, prol.

8

См. Lact. Inst. D., VII, 15 и срав. Bähr, Gesch. d. R. L., I, §12.

9

Sueton, De rhetoribus, I.

10

Plaut. Bacchid. III, 3, 16 ss. (420 ss.).

11

Ribbeck, Gesch. d. Röm. Dichtung I, 273.

12

Lucr., De rer. nat., II, 1144 ss.

13

Gell. XVII, 14, Macr. II, 7.

14

Gell. XVII, 14, Macr. II, 7.

15

Указываемое, бесспорно важное, явление не имеет впрочем того широкого значения, какое легко можно усвоить ему, если не обращать внимания на то, кто эти древние писатели и кого имели они ввиду, когда выражали свои наблюдения над женщинами. Эти писатели принадлежали к числу римлян, знавших женщин главным образом по представительницам их из римского полусвета и женщины, о которых они говорили, в совершенно исключительной степени отличались легкомыслием и свободой нравов. Иметь ввиду именно этого рода женщин располагали указываемых авторов и условия их литературной деятельности. По характеру последней, эти авторы писали или для сцены, на которой прежде всего требовалось нечто забавное, или для читателей, ждавших от них чего–либо пикантного, и потому должны были держаться в сфере таких отношений и в круге таких лиц, где речь о правдивости женщин была бы совсем некстати.

16

Merry, Selected fragments of Roman Poetry, 1891, pag. 251.

17

Publ. Syri et al vet. sententiae, ex rec. Iani Gruteri, 1790, pag. 58.

18

Ibid., pag. 68. Мысль о том, что с течением времени все идет хуже чем прежде, выразил несколько позже Гораций в Carm. III, 6, 45 в словах: Damnosa quid non imminuit dies? Aetas parentum, peior avis, tulit nos nequiores, mox daturos progeniem vitioseorem, и еще позже Сенека, может быть под влиянием Публилия Сира, в ер. 108, 26.

19

Таковы например выражаемые им в сатирах наблюдения относительно отсутствия настойчивости в стремлении к нравственному усовершенствованию даже среди людей, которым идеальные склонности должны быть наиболее свойственны, относительно отсутствия надлежащего самопознания и стремления к нему в римском обществе и относительно малой распространенности здесь взгляда на истинную внутреннюю свободу человека в противоположность внешней юридической, а также относительно печального состояния современной сатирику римской литературы и тогдашних извращенных литературных вкусов.

20

Pers. Sat. 3, 66 ss.

21

Sat. 2, 61 ss.

22

Sat. 2, 71 ss.

23

Сравн. Sat. 2, 61–63: o curvae in terris animae et caelestium inanis! Quid iuvat hoc templis nostros inmittere mores et bona dis ex hac scelerata ducere pulpa. Об употреблении в языческой литературе понятия «плоть», выражавшегося в терминах pulpa и σάρξ, в смысле близком к христианскому, см. комментарии Dahn, Heinrich и Conington–Nettleship, к цитированным стихам.

24

Сравн. Schlüter, De satirae Persianae natura et indole, 1886, pag. 11: Persius, cum vitia iam praevalida in dies increbroscere videret, spem melioris rerum conditionis, id quod Iuvenalis fecit, non abiecit. Philosophiae solatia, medicinam doloris, requirens verae ac solidae virtutis imaginem homonibus quam intueantur proponit.

25

Iuven. Sat. 1, 73–76 с комментариями, которые дали Prateus, Friedländer, PearsonStrong и Адольф.

26

Sat. 13, 23–27.

27

Sat. 13, 159–160.

28

Sat. 1, 147–148.

29

Sat. 2, 132 ss.

30

И – подразумевается – обманывать людей при помощи звездочетства не в состоянии.

31

Sat. 3, 41–47.

32

Sat. 6, 47 ss.

33

Sat. 12, 48–49.

34

Sat. 14, 205–207; срав. след. стихи.

35

Sat. 6, 293 и около.

36

Sat. 10, 72–81.

37

которые – как подразумевается – могли бы развращать их, подобно современным сатирику родителям.

38

Sat. 6, 1 ss.; cf. 13, 38 ss.

39

Sat. 15, 131 ss.

40

Sat. 13, 28–30.

41

См. примеч. А. Адольфа к шестой сатире Ювенала, в начале.

42

М. Корелин, Падение античного миросозерцания, 1895, стр. 65–66, 81–82. Срав. И. Невзоров, Мораль стоицизма, 1892, стр. 83–84, 106–107, 134–136.


Источник: Садов А.И. Пессимизм в языческом Риме // Христианское чтение, 1899. No 10. С. 609-620.

Вам может быть интересно:

1. Влияние образования и литературных вкусов времени на язык древних западных христиан профессор Александр Иванович Садов

2. В. Г. Белинский и гр. Л. Н. Толстой об искусстве и литературе профессор Александр Иванович Пономарёв

3. Памяти высокопреосв. Сергия (Спасского), архиеп. Владимирского профессор Анатолий Алексеевич Спасский

4. В Бозе почивший митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский) и его славянофильские воззрения профессор Алексей Афанасьевич Дмитриевский

5. Склонение современного безбожия к упадку профессор Александр Дмитриевич Беляев

6. "Нужно" ли "учиться христианству из Ипполита" - Еврипидовой трагедии? Александр Александрович Бронзов

7. Общий обзор состава, редакций и литературных источников Толковой Палеи Александр Васильевич Михайлов

8. Возрождение византийско-болгарского религиозного мистицизма и славянской аскетической литературы в XVIII веке Александр Иванович Яцимирский

9. Академические письма к отцу протоиерей Александр Мартынов

10. К вопросу о церковном суде в первые века христианства: [Ответ на критику труда «Церковный суд в первые века христианства»] профессор Николай Александрович Заозерский

Комментарии для сайта Cackle

Ищем ведущего программиста. Требуется отличное знание php, mysql, фреймворка Symfony, Git и сопутствующих технологий. Работа удаленная. Адрес для резюме: admin@azbyka.ru

Открыта запись на православный интернет-курс