профессор Алексей Афанасьевич Дмитриевский

Архиерейские митры

(Археологический этюд)

Митра1 составляет ныне неотъемлемое головное украшение наших епископов во время богослужений, но, как богослужебная принадлежность высшего в иерархии сана, она – явление сравнительно позднего времени. Правда, в археологической науке делаются попытки вынести время появления этой богослужебной принадлежности в глубокую христианскую древность, и прототипом ее желают видеть даже в том увясле, которым украшал свою голову первоиерарх Сионской церкви св. апостол Иаков, брат Господень. Но митры нашего времени и даже более раннего ничего не имеют родственного с увяслом или тюрбаном св. апостола ни по форме, ни по украшениям. На всем протяжении истории христианской церкви трудно установить даже хотя бы и слабую связь между еврейским увяслом и средневековою короною византийских императоров, послужившею прототипом епископской митры. Впрочем, относительно происхождения нашей епископской митры в археологической литературе мнения не вполне устойчивы и основываются на фактах весьма сомнительной достоверности.

Среди памятников нашей седой старины три митры преданием выносятся в XI-XII века: одна2 находится в Новоторжском Борисоглебском Тверской епархии монастыре и считается принадлежащею преподобному Ефрему, архимандриту и основателю сего монастыря († 1053), а две другие составляют принадлежность ризницы Новгородского Софийского собора (бывшие на выставке XV археологического съезда в архиерейском доме), из коих одна якобы была на святителе новгородском Никите во гробу его с 1108–1558 г., а другая считается даже за «великокняжескую» шапку3. Но все эти фактические данные малоубедительны, и на них строить какие-либо выводы довольно трудно. Во-первых, о митре пр. Ефрема, архимандрита Борисоглебского Новоторжского монастыря, прямо можно говорить, что она позднейшего происхождения (чему не противоречат и самые общие описания ее), потому что архимандриты на православном Востоке и доселе не носят митр, а у нас в России некоторых наиболее почитаемых монастырей архимандритов стали награждать митрами лишь с ХѴ40;I столетия4. Во-вторых, митра новгородская, в виде синей гродетуровой шапочки, опушенной горностаевым мехом, ныне совершенно изъеденным молью, с вышитыми золотом по синему полю небольшими крестами и двумя херувимами и серафимами с надписями: «херовим», «серафим», и якобы лежавшая на голове святителя Никиты с 1108 по 1558 г., т. е. до времени открытия его мощей, не может быть относима к ХII в. В год открытия мощей святителя Никиты в его гробу найден, между прочим, и находившийся на той же выставке посох из трех жимолостных палочек, с тремя резными яблоками и резными же на моржовой кости, которою украшены его поперечина и верхняя часть, изображениями многих святых и в числе их святителя московского Петра, ростовского Леонтия и пр. Сергия Радонежского 5 . Ясно, следовательно, относить эту принадлежность епископского сана, странным образом попавшую в гробницу, ко времени погребения святителя Никиты мы не можем. Правильнее считать этот посох памятником XV-XVI в. и плодом усердия или архиепископа новгородского Евфимия II (1429–1458), или даже архиепископа (впоследствии митрополита московского) Макария (1526–1540)6. К этому приблизительно времени следует относить и занимающую нас митру, чему не противоречат ни форма ее в виде шапочки, ни существующие на ней надписи. Что же касается другой шапки, которую считают «шапкою древнею великокняжескою или архиерейскою новгородскою», то она весьма мало имеет общего с указанными выше шапочками-митрами. Эта вторая новгородская шапка деревянная, круглой формы, обложена синим атласом с вышитыми по нему золотом и серебром шелками Деисусом, с двумя ангелами и херувимами, опушена горностаевым мехом внизу и венчается деревянным позолоченным крестом в деревянном круге7. По всем признакам это памятник XVII столетия и в число митр архиерейских отнесен по недоразумению.

Но, несмотря на отсутствие твердых фактических данных, на крайнюю их ненадежность, в науке, однако, прочно держится мнение о древности происхождения митры, как головного епископского украшения. Составители «Древностей российского государства», в свое время весьма известные имена в исторической науке и археологии (Солнцев, С. Строганов, М. Загоскин, Ив. Снегирев, А. Вельтман и Оленин) прямо утверждают, что «в числе святительских отличий митра издревле (?) в отечестве нашем служила украшением не только епископов, но даже некоторых архимандритов» (Sic!). Основываясь на выше приведенных сомнительных фактических данных, эти ученые высказывают еще более странное суждение по вопросу о форме, епископской митры. «Между тем как на христианском Востоке, под владычеством латинов и магометан, внешние отличия сана иераршеского подверглись изменению, говорят ученые составители «Древностей российского государства», российская церковь и под ярмом монгольским удержала их ненарушимо в таком виде, в каком (Sic) они приняты были от византийской церкви»8. Профессор-академик В.Е.Голубинский в своих суждениях по данному вопросу не пошел дальше, высказав не лишенную некоторого остроумия мысль о происхождении формы древнерусской епископской митры. Имея в виду форму нашей древней епископской митры и наименование ее шапкою даже в современном «Архиерейском Чиновнике», он в своей «Истории русской церкви домонгольского периода» о «головном покрове» наших архиереев при богослужении, «в древнее и старое время» пишет следующее: «у архиереев наших было принято (вошло в обычай) служить не во всякой скуфье, а иметь для сего нарочитые, именно для богослужения назначенные скуфьи. Так как скуфьи во время богослужения снимались с головы, то, чтобы не класть их плашмя и сплющено, что весьма не представительно, а ставить, начали делать их (богослужебные скуфьи) на твердой подкладке, так что они получили вид шапочек. Шапочки начали делать из дорогих материй, украшать простыми украшениями и иконами, и таким образом и явились у наших архиереев особые богослужебные шапочки, увеличенные потом до размера шапок, и эти-то сначала шапочки, потом шапки и суть наши нынешние митры. Скуфьи, превращенные посредством подложения твердой подкладки в шапочки, остались таковыми, т. е. малыми шапками до конца XѴ40;И в. (напр., митра патриарха Иова 1515 г. в Московской патриаршей ризнице); после этого они несколько были увеличены в размерах и, сохраняя скуфьеобразную форму, стали шапками, как начали и называться»9.

Однако, как ни остроумны приведенные соображения академика Голубинского по вопросу о происхождении епископской митры, мы с этими доводами и соображениями согласиться не можем и стоим на том положении, что митра, как головное богослужебное украшение православных епископов, явление позднейшего времени и древнехристианской практике совершенно неизвестное. За это с убедительною несомненностью говорит тот факт, что древнехристианская иконопись, сохранившаяся до нашего времени, совершенно не знает изображений святителей в митрах. Исключение в этом отношении представляют лишь патриархи александрийские (Афанасий и Кирилл) и епископ тримифундский Спиридоний, имеющие на своих головах первые темного цвета головные повязки10, а второй – род невысокой, изборожденной сверху темными полосами, шапочки11 или скуфейки. Даже в наших рельефных изображениях святителя Николая Можайского мы редко можем видеть главу его, украшенную митрою, а если иногда и имеется митра, то она составляет позднейшую не современную по происхождению изображения прибавку. Нам не известны также и на православном Востоке митры епископские раньше XVI столетия. К этому именно времени приурочивает митру-венец скевофилакии лавры пр. Афанасия Афонского, связываемую в предании названной обители с именем ктитора обители, византийского императора Никифора Фоки (963–969), и академик Н. И. Кондаков12. Это и вполне естественно.

Все дошедшие до нас древнейшие чины хиротоний во епископа церквей греческой, византийской, южнославянских и нашей древнерусской совершенно умалчивают о возложении митры на голову хиротонисуемого епископа. Не ведут об этом речи и даже современные нам чины хиротоний во епископа греческой и русской церквей, при чем у нас, где возложение митры связывается с чином возведения в сан архимандрита, умолчание считается как бы вполне естественным, а в греческой церкви оно объясняется существующим взглядом, что митра не составляет принадлежности епископского сана и дается лишь как бы для выражения особой чести предстоящему в церковном соборе архиерею. На Востоке, при служении патриарха, напр., правом ношения митры остальные сослужащие ему епископы и митрополиты не пользуются. И митрополит равным образом отличается от остальных епископов, предстоящих ему, лишь ношением митры-короны. Новохиротонисуемый епископ на Востоке получает митру с головы предстоящего епископа уже в конце литургии, пред пением: «Буди имя Господне», когда он выходит, по принятому обычаю, в трон на середину храма для раздаяния народу антидора, или иногда для произнесения к народу благодарственной и нередко своей программной первой проповеди-речи, и когда остальные архиереи с предстоящим во главе извлачаются из священных одеяний. О митрах делают упоминание лишь наши чины хиротоний в епископа, митрополита и патриарха XVI-XVII веков, связанные иногда с именами определенных исторически известных лиц13, и сохранившиеся до нас чины южнорусских богослужебных памятников14.

Великий знаток богослужебных обрядов греческой византийской церкви, писатель XV в., Симеон Солунский дает нам самые ясные указания на то, что даже в его время далеко не все епископы украшали свою голову митрами-коронами. Отвечая на вопрос: «почему, кроме александрийского патриарха, архиереи и священники служат с открытою головою, и что лучше служить с непокрытою головою», он пишет следующее: «с непокровенною главою все восточные иерархи и священники, за исключением александрийского патриарха, совершают священнодействие не по уничижению какому-либо, но по слову возвышеннейшему, особенно священному, которое богоглаголивый Павел предлагает в научение, называя главою нашего Христа, Нас же членами Его, и что должно чтящим нашего главу Христа во время молитвы иметь головы открытыми. И не только поэтому, но и потому, что на открытую голову хиротонисуемый принимает рукоположение, и должен, таким образом, молиться и священнодействовать, как он был рукоположен. Иерарх же в особенности, так как хиротонисуемый имеет на главе богопреданные словеса, т. е. святое Евангелие, а другого покрова в ту пору, когда священнодействует божественнейшие (Тайны), не должен иметь на главе. Но, быть может, кто-нибудь скажет: александрийский патриарх, имеющий на главе священное покрывало (ιερόν, επικάλυμμα), и весьма многие другие, по древнему преданию, не поступают ли не благочестиво? Я этого не говорю, ибо у поступающих таким образом (оправданием служит) древнее предание, но лучше – законнейшее. В самом деле, законный (ветхозаветный) архиерей носил на голове кидар (κίόαριν), который и митрою (μίτρα) называли, как и архиереи, надевающие ее, любят называть (ои περντιθέμενοι ιεράρχα τούτο φιλούσι ζαλειν) (т. е. в настоящее время). Быть может, они имеют ее по подобию тернового венца Владыки или сударея, находившегося на главе Его. Но, однако же, поелику снимают с себя митру и они в важнейшие времена священнодействия, то этим показывают, что предание блаженного Павла важнее, ибо образ тернового венца изображается пострижением волос на главе посвящаемых, при совершении священной печати... Важнее, конечно, молиться и совершать священнодействие с открытою головою и не должно этим пренебрегать и в особенности в важнейшие времена»15. В ответах Гавриилу, епископу пентапольскому, Симеон Солунский еще раз возвращается к объяснению, почему александрийский патриарх и римский папа совершают богослужение в митре, а прочие архиереи с открытою головою, и указывает для первого основания – в подражании одеянию ветхозаветного первосвященника и в разрешении 3 Вселенского Собора, дозволившего ему по болезни надевать на голову «златое увясло» или митру, а для папы римского – в хрисовуле или дарственной грамоте царя Константина папе Сильвестру, и снова доказывает преимущества и важность обычая совершать архиереям богослужения с открытою головою16.

Пресловутый Яков Гоар, живший долгое время на Востоке и всесторонне изучавший практику греческой церкви, прямо говорит, что греческие епископы «митр не носят» 17 . Наш путешественник по Востоку начала второй половины XVII столетия старец Арсений Суханов, описывая хиротонию митрополита вифлеемского Неофита в Иерусалиме, говорит: «а сакка и шапки ему патриарх не дал, потому что все митрополиты у себя служат в сакках, а с патриархом в ризах, а шапок и наедине ни у кого нету, и носить не сметь, кроме патриарха» 18 . «Митрополиты все в сакках были, говорится у Арсения Суханова в описании патриаршего служения в великую пятницу, а все без шапок, понеже шапок, кроме патриарха, никто нигде не носит, и нет у них и не бывало. А назаретский митрополит бил челом Государю, будто у него была шапка да изветшала, и чтоб Государь пожаловал, велел сделать новую, и ту Государеву шапку назарецкой, приехав, дал патриарху, и сакк совсем один. А в Назарете шапки от начала не бывало и ныне не будет же носить.

«И патриарх взем ее, сказывали, заложил в заклад! И при нас назаретской служил с патриархом и без патриарха без шапки» 19 .шапки святительские не на многих архиепископах и митрополитах, которым от древних благочестивых царей дано, пишет тот же путешественник в сочинении своем: «О чинех греческих вкратце», а прочие (все митрополиты и епископы) без шапок. Архимандрита у них ни одного нет (в шапке)»20

Епископская митра, как принадлежность богослужебного облечения высшего в иерархии сана, перешла сюда благоволением и по милости христолюбивых «древних благочестивых царей» византийских. Так представляют дело и отцы нашего русского собора 1674 года, рассматривавшие внешние иерархические отличия всех духовных чинов. «Митра, имущая горе креста образ21,– говорится в актах этого собора относительно патриаршей митры, – по подобию, яко имут святейшии и гречестии патриархи во священнодействии, по обычаю святыя восточныя церкви, яко и великий святый Кирилл александрийский по главе златым увяслом обнажися, егда святому и вселенскому 3 собору предстательствоваше; и величашеся, по уставу равноапостольнаго великаго царя Константина, бывшему ко святому Сильвестру и яко Феофилу, александрийскому (правильнее иерусалимскому) патриарху, царь Василий (976–1025) Багрянородный возложи диадиму, и во церкви украшатися предзакониями повеле» 22 . И греческие названия митры – κωρωα и στέφανος, безразлично применяемые и к царской короне и к епископской митре, также говорят нам за то, что епископская митра и царский венец по природе своей однородны. Неудивительно поэтому, что в вопросе о форме епископской греческой митры мы стоим на почве более твердой, и решение его не представляет для нас больших трудностей.

Не останавливаясь на апокрифическом хрисовуле или дарственной грамоте папе Сильвестру императора Константина Великого относительно права ношения ему и его преемникам при богослужениях митры23, достаточно для нашей цели иметь в виду факт позднейшего времени о пожаловании императором византийским Василием Багрянородным иерусалимскому патриарху Феофилу «во церкви украшатися» диадемою. Факт этот следует рассматривать, как исключительное благоволение к чтимому императором иерусалимскому патриарху Феофилу, выразившееся в передаче ему отличия своего царского сана, как это допускалось другими императорами и по отношению пожалования константинопольским патриархам со своих царских плеч саккоса, поручей, большого омофора или лора и кундур или башмаков с вышитыми на них золотом византийскими орлами24. Поэтому-то и омофор большой, и саккос, и митра не делаются сразу принадлежностью высшего в духовной иерархии сана, а остаются долгое время достоянием лишь некоторых выдающихся своими нравственными и служебными достоинствами духовных сановников – патриархов и митрополитов и при том в особо светлые и великие праздники церкви – на Пасху и Рождество Христово. И только с течением времени, мало-помалу, эти высокие отличия царского сана уже переходят в постоянное богослужебное одеяние патриархов, а от них к заслуженнейшим митрополитам и, в конце концов, ко «многим» архиереям, но далеко, однако же, не ко всем. Ношение митры, напр., по словам Симеона Солунского, в его время все же не считалось еще «законнейшим», хотя и признавалось «древним преданием». В ХV в., именно после падения Константинополя в 1453 г., «корона» или «венец» делается неотъемлемым достоянием вселенского патриарха, как главного и единственного блюстителя интересов православия и самой греческой национальности на всем мусульманском Востоке, и от него уже передается и подчиненным ему митрополитам, архиепископам и епископам.

Форму короны или императорского венца имела епископская митра на Востоке в ΧVΙI веке и сохранила ее там до наших дней. «А шапка на нем (т.е. на патриархе иерусалимском Феофане), замечает не без удивления очевидец служения этого патриарха с русскими митрополитами и архиепископами в Москве в 1619 году, была безопушки, на черном бархате прибиваны плащи, как коруни, позлащены, да камения сажены, а святых нет, лише наверху вбит крест, да по странам четыре херувима и серафима» 25. Эту форму митры, в виде короны, заказывал для себя на Востоке и любитель греческих обычаев патриарх Никон, митра-корона коего и доселе хранится в Московской Синодальной ризнице26.

Устанавливая генесис митры-короны с венцом византийских императоров в греческой церкви и в нашей современной, хотя в последней и с некоторыми отступлениями в духе русской набожности и условий нашего сурового климата, мы, однако, оставляем без ответа вопрос о том, откуда произошла и каким образом создалась наша древне-русская митра-шапка до-Никоновского типа, памятники которой хранятся в той же Московской Синодальной ризнице27. Оригинальная теория происхождения нашей митры-шапки академика Е. Е. Голубинского, приведенная нами выше, как ни проста и ни естественна на первый взгляд, однако же, она не дает ответа на все вопросы. Если скуфьи не имели места в богослужении и «во время богослужения снимались», то какая настояла необходимость обычной скуфье или шапочке претерпевать все указанные проф. Голубинским метаморфозы, чтобы принять позднейший вид служебной митры-шапки и получить на себе те дорогие священные изображения, осыпанные драгоценными камнями, какие мы на них находим. Теория эта приемлема при одном только предположении, если допустить, что шапки-митры употреблялись нашими епископами вне храма, во время крестных ходов и торжественных процессий по городу и за его черту. При суровых климатических условиях нашей страны шапки-митры, устроенные из парчи, алтабаса, изорбафа и других дорогих материй, на ватной атласной подкладке, опушенные горностаевым мехом для теплоты ушам и украшенные дробницами и священными изображениями, могли с громадным удобством заменить клобук или служебную скуфью. Такие шапки-митры из внебогослужебного употребления, благодаря ценности и обилию на них священных украшений, могли свободно сделаться и церковною утварью, перейти легко в богослужебное употребление особенно в наших холодных храмах, при ужасающих северных морозах. Но эта теория все же не объясняет происхождение формы древнерусской шапки-митры. Сходство с ее богослужебною скуфьей действительно весьма слабое. Присматриваясь внимательнее к форме нашей митры-шапки в сохранившихся памятниках нельзя не заметить их разительного сходства с формою древних велико-княжеских шапок, как они нам известны и старинным иконным изображениям святых князей Владимира, Бориса, Глеба и др.28. Этим сходством великокняжеских шапок с шапками-митрами наших епископов и следует объяснять тот факт, что русские археологи одну из шапок Софийской Новгородской ризницы описывают так: „шапка древняя великокняжеская или архиерейская новгородская” 29 . Отсюда, по нашему мнению, вытекает логическим путем предположение: не произошло ли, и в самом деле, с нашею митрою-шапкою то же, что случилось на Востоке с митрою-короною? Если последняя свою форму целиком позаимствовала из императорской короны позднейшего времени, то не имела ли своим прототипом и наша митра-шапка великокняжескую шапку, или, говоря иначе, не была ли эта великокняжеская шапка великодушным даром со своей головы наших набожных князей достойнейшим из наших архиереев?

Но как бы мы ни объясняли происхождение нашей древнерусской митры-шапки, мы никоим образом не можем согласиться с тем предположением проф. Голубинского, что «греки заимствовали от нас шапки в XVI в., придав им форму венцов или корон своих императоров, какую имели эти последние в позднейшее время, предшествовавшее взятию Константинополя турками»30. Известное нам свидетельство писателя XV в. Симеона Солунского, что в его время не только патриархи, но и «весьма многие другие архиереи (άλλοι πλεΐστοι)"31 носили митры. Митра, называемая венцом императора Никифора Фоки в ризнице лавры пр. Афанасия на Афоне, и митра на патриархе Феофане в 1619 году, по описанию современника-очевидца, – все это категорически говорит нам за то, что форма митры-короны уже выработалась давно в Византии, и эта форма с нашею шапкою-митрою имела весьма мало сходства, о чем ясно свидетельствует недоумение и изумление современников, видевших митру-корону на иерусалимском патриархе Феофане, не похожую на нашу митру-шапку.

Мы не отрицаем, что восточные иерархи, приезжавшие к нам на Русь за милостынею в ХVI-XVII веках, охотно принимали от наших царей, патриархов и епископов в подарок шапки-митры и даже просили о присылке таковых подарков 32 , но сами они ими не пользовались при богослужении, в виду их неудобств по климатическим и другим причинам, и сбывали их в продажу или в залог иногда даже жидам, которые выбирали из них ценные украшения и отбрасывали остальное, как ненужный хлам33.

* * *

1

Название головного украшения епископов митрою (μίτρα) заимство­вано из книги Исход (28:37; 29:6). В греческой церкви это название не принято, и тому же головному украшению дается наименование: στέφανоζ, χωρώνα

2

Древности. Труды Москов. Археол. Общ. т. VII, в. I, стр. 27, прим., Сн. Церковн. Вед. 1902 г. № 43, стр. 1525–1526, Прав. Собеседн.. 1902 г. кн. X, стр. 462–465.

3

Древн. Российск. Государства отд. I, стр. 150, отд. II. стр. 240, Арх. Макарий. Археолог. описание церков. древн. в Новгороде и его окрестностях ч. II, стр. 357-З58, ч. 1860.

4

Л. Дмитриевский. Ставленник. Киев. 1904, стр. 128

5

Древн. Российск. Госуд. отд. I. стр. 157

6

Там же стр. 158

7

Там же, отд. II, стр. 24

8

Там же, отд. I, стр. 122

9

История русской церкви т. I, полов. II, стр. 234–235.

10

Albani. Menologium Graecorum jussu Basilif imperatoris. Urbini 1737, pars. II, pag. 116; Cavalieri. II menologio di Bazilio II (Cod. Vatic. greco 1613). Torino 1907an. t. I pag. 89, t. II p. 239

11

Ibid. р. 116: Ibid. t. I, р. 65: t. II. pag. 239. В житии св. Спиридония прямо говорится, что он имел обыкновение ходить, имея в руках жезл и на голове тиару (τιάρα). Curs. Complet. t. CXVI. col. 437, 422.

12

«Вполне подобна саккосу (по преданию сомнительного свойства сделанному из военного плаща или мантии императора Никифора Фоки) и даже по нашей догадке, пишет проф. Кондаков, составляет, быть может, одно с ним облачение, митра, будто бы бывший венец того же императора в той же Лаврской ризнице, показываемая всем на праздник 5 июля. Митра современна саккосу или немного позже его сделана. Причина, почему лаврское монашество остановилось именно на ней в своих желаниях, – чисто греческого свойства, – иметь реальный знак исторической дружбы императора с первым игуменом лавры, заключается в небольшой детали этой митры: по ее низу, также износившемуся, нашит металлический очень грубый и сделанный из позолоченного серебра венчик, на венчик, укреплена бляшка в виде орла, украшенная алмазами и бриллиантами. Венчик составлен из листьев, загнутых вдоль козыря, и рисунок их нам показался не имеющим ничего общего с древностью. Не можем поручиться за все по дробности своего описания, но даже парча митры показалась нам плохою и позднею, как и вся эта легендарная история, прямою басней, изобретенною в прошлом веке для паломников» (Н. И. Кондаков. Памятники искусства на Афоне Сиб. 1902 г., стр. 242.)

13

Акты Исторические. Спб. 1842 т. IV, стр. 1–19

14

Ркп. 1650 г. Библ. Киево-Софийск. собора № 77 л. 65 об., 66. Снк. л. 34

15

Mign. Patrol. Curs. complet. t. 155, col. 716–717; Св. Писан. отцов и учит. церкви, относящияся к истолкованию пр. богослужения, стр. 23–25.

16

Ibid. col. 872–873.

17

Goar. Εόχολόγ ed Venet. 1730, pag. 258.

18

Прав. Палест. сборн. в 21-(т. Ѵ40;II в. III) стр. 73; Сп. стр. 263.

19

Там же, стр. 82.

20

С. А. Белокуров. Арсений Суханов, ч. II, в. I, изд. 2, м. 1894, стр. 114

21

Митру с крестом на верху в 1686 г. было «попущено» носить у нас в России и Киевскому митрополиту. (Опис. Киев.-Софийск. собора. и Киевской иерархии стр. 200 и приб. стр. 101), «ради в той стране обыклости».

22

Арх. Амвросий. История российской иерархии М. 1810 г., ч. I. стр. 328.

23

Убедительные доказательства относительно подложности этого хрисовула см. у покойного профессора-канониста А. С. Павлова в его Сборнике неизданных памятников церковного права. Спб. 1898 г., стр. 54–92.

24

Об употреблении кундур при богослужении патриархами александрийским и антиохийским говорит Арсений Суханоз. (Прав. Палест., Сборн. в. 21 (т. Ѵ40;II в. III), стр. 254, прим. 1).

25

Чтен. общ. и истор. древн. при Москов. университете 1883 г. кн. II, отд. II, стр. 166.

26

Христ. Чтен. 1881, № 11–12, стр. 795, прим. 1; Арх. Савва. Ука­затель Москов. патриаршей ризницы М. 1863 г. под. 4, стр. 15–16 и табл. III, рис, 25–27; Древн. росс. государства М. 1849, отд. I, стр. 124–132.

27

Арх. Савва. Указатель Москов. патриарш. ризницы стр. 13 табл. V св. 22.

28

Древности. Вестн. археол., издаваемый М. археол. обществом, 1867, январь – февраль, стр. 3–4, рисунки 1, 2 и особенно 3 и 4; Древн. российск. государств. отд. II, стр. 47.

29

Древн. росс, государства отд. II, стр. 24; отд. I, стр. 150; арх. Ма­карий. Археолог. опис. церковн. древностей в Новгороде и его окрестностях. М. 1860, ч. II, стр. 358.

30

История русской церкви т. I, по. т. II. стр. 235.

31

Mign. Patrol. Curs. complet. t. 155, col. 717.

32

Константинопольский патриарх Иосаф II в 1557 году просил царя Ивана Васильевича прислать ему новую митру для патриаршего служения. (Сношения России с Востоком, по делам церкви. Спб. 1858, ч. I, стр. 88, 100. Сп. Прав. Пал. Сборн. в. 21, стр. 73, 263.

33

Греч. дела в архив минист. иностр. дел св. 33, дело № 16; Прав. Палест. Сборн. в. 21 (т. XII. в. III) стр. 82.


Источник: Сообщения Императорского православного палестинского общества. 1916. Т. 27. С. 156-168.

Вам может быть интересно:

1. О пастырском призвании митрополит Антоний (Храповицкий)

2. Взаимоотношение епископа и диакона в глубокой древности профессор Алексей Петрович Лебедев

3. О священстве: (посвящается современным пастырям) епископ Арсений (Жадановский)

4. Новгородские шапки-митры профессор Алексей Афанасьевич Дмитриевский

5. Страдание преподобного Пахомия протоиерей Александр Горский

6. Испытание освященным хлебом Александр Иванович Алмазов

7. Некоторые особенности древней крещальной практики и их следы в современном чине крещения протоиерей Александр Петровский

8. Думы инока Александр Александрович Бронзов

9. Профессор Евграф Иванович Ловягин профессор Александр Иванович Садов

10. Евангельские советы и их отношение к положительным требованиям Евангелия профессор Александр Фёдорович Гусев

Комментарии для сайта Cackle