профессор Алексей Иванович Сидоров

Святоотеческое наследие и церковные древности. Том 2

Раздел первый. Мужи апостольские Раздел второй. Греческие апологеты II века Раздел третий. Святой Ириней Лионский. Его жизнь, творяения и Богословие

Раздел второй. Греческие апологеты II века

Глава I. Возникновение греческой апологетики и ее задачи. Кодрат

Культурно-исторические условия возникновения христианской апологетики. Появление жанра апологетической литературы в истории церковной письменности связано в первую очередь с тем, что христианская Церковь во II веке сделала значительные успехи в своей миссионерской деятельности и свет Благовествования проник во многие, даже отдаленные, уголки огромной Римской империи, выйдя и за ее пределы. Процесс обращения в христианство охватил практически все слои пестрого римского общества, в том числе и высшие его страты. Подобный успех христианского Благовествования вызвал естественную реакцию язычества, которая шла, так сказать, по трем каналам: государственного неприятия религии Христовой, оппозиции ей со стороны языческой интеллигенции и непонимания ее в массе языческого плебса. К этому добавлялась уже ставшая традиционной враждебность иудаизма к Церкви Христовой. Взаимодействие данных четырех «реакционных факторов» и определило во многом задачи ранней христианской апологетики. Поэтому, по словам Д. Гусева, христианские апологеты II века в силу первого фактора должны были доказать, во-первых, «не только с точки зрения нравственно-религиозной, но и с точки зрения юридической право христианства на свободное отправление своего религиозного культа и выставить на вид всю несправедливость той процедуры, которой подвергались христиане во время суда над ними. Во-вторых, ввиду гордого и высокомерного презрения к христианству языческих ученых и философов, им нужно было показать и представить всю высоту, все божественное величие и неизмеримое превосходство христианского учения над всеми древними религиозно-философскими воззрениями и системами. Наконец, в-третьих, ввиду религиозного фанатизма низших и необразованных масс римско-языческого общества, обвинявших христиан в разных небывалых преступлениях – в безбожии, безнравственности и в общественной и политической неблагонадежности, христианские апологеты должны были представить во всем блеске чистоту христианских догматов, святость христианской морали и высокий нравственный характер жизни и поведения христиан – духовность и возвышенность всех их стремлений и полнейшую отрешенность их от разных политических интересов и целей»167. К этому необходимо добавить и четвертую задачу: доказательство того, что христианство есть «истинный Израиль» в противоположность «Израилю ветхому», уже сыгравшему свою историческую роль и сошедшему со всемирной сцены Богооткровения. Следует отметить, что если четвертая задача стала уже достаточно традиционной в христианской письменности (в Новом Завете и у мужей апостольских), то первые три являлись по преимуществу новыми, и христианским апологетам II века здесь пришлось во многом «торить путь» для будущих богословов168.

Правда, многие предпосылки для христианской апологетики были заложены в некоторых сочинениях авторов, принадлежавших к так называемому «эллинистическому иудаизму» (Филона Александрийского, Иосифа Флавия и др.)169, но то были лишь предпосылки, ибо задачи христианских апологетов были не только несравнимо шире задач иудейских апологетов, но и носили качественно иной характер.

Указанные задачи определили и характер ранней христианской апологетики: по сравнению с творениями мужей апостольских, которые писались преимущественно для христианской аудитории, сочинения апологетов предназначались и для «внешних», хотя, безусловно, предполагалось и чтение их членами Церкви. Это, в свою очередь, определило другую важную черту ранней апологетики: церковные писатели, представляющие ее, активно использовали терминологию античной философии, являющуюся своего рода «койне» образованного греко-римского общества. Используя этот язык античной философии и некоторые ее идеи, христианские апологеты коренным образом трансформировали и преобразили содержание их, исходя из того убеждения, что христианство намного выше и достойнее данной философии, поскольку есть единственное истинное Любомудрие в подлинном смысле этого слова. Такой подход к античной философии (и вообще к античной культуре) не только исключал «эллинизацию христианства» (знаменитый тезис А. Гарнака), а, наоборот, имел следствием «христианизацию эллинизма»170, хотя процесс данной «христианизации» происходил с большими трудностями и весьма продолжительно.

Осуществляя намеченные выше задачи, раннехристианские апологеты применяли два основных метода. «Первый из них, самый естественный и наиболее необходимый, прямо вытекающий из требований задачи, можно назвать положительным, апологетическим. Сущность его сводилась к тому, что апологеты оправдывали христиан от возводимых на них обвинений через раскрытие христианского вероучения и жизни, безупречность которых должна была освобождать христиан от преследований. После того как было доказано высокое достоинство христианского вероучения и чистота христианской жизни, право христиан на свободное от стеснений существование можно было доказать и косвенным путем, посредством критики враждебных христианству религий. Раскрытие того, что иудейская религия, хотя истинная и божественная, потеряла свое значение с появлением христианства, а язычество, как сплошное уклонение от Божественной истины, не может дать удовлетворения ни религиозным, ни нравственным потребностям человека, наглядно доказывало несправедливость тех, которые преследовали религию лучшую, сами держась религий или потерявших свое значение, или совсем не имеющих его. Этот второй метод можно назвать отрицательным, полемическим. Он служил как бы дополнением к первому, еще рельефнее оттеняя превосходство христианства, а потому апологеты пользовались тем и другим совместно, но в разное время и при различных условиях не в одинаковой мере»171.

Данные методы вырабатывались и в полемике с языческими писателями, прямо или косвенно затрагивающими в своих произведениях христианскую религию. Само появление в древнецерковной письменности жанра апологий обусловливалось в определенной мере литературной реакцией язычества на феномен христианства. Именно на II век приходится появление произведений языческих писателей, высказывающих свою позицию по отношению к религии Христовой172. Причем такая литературная реакция язычества отнюдь не была однородной. С одной стороны, мы видим влиятельного сановника и ритора Фронтона, убежденного сторонника и защитника исконно римских традиций, рассматривающего христианство однозначно, как «святотатство»; его точка зрения, скорее всего, оказала сильное влияние на «императора-философа» Марка Аврелия (Фронтон был его воспитателем и учителем), видевшего в христианской религии «опасную химеру, угрожающую античному миросозерцанию»173. С другой стороны, такой великий насмешник, как Лукиан, относящийся к языческим богам, словно «политический фрондер, недовольный... правительством»174 и пользующийся всяким поводом, чтобы подвергнуть их желчному осмеянию, к христианам не был столь язвителен: смотря на них свысока, он все же с определенной долей симпатии отмечает положительные стороны религии Христовой (высокую нравственность христиан, братскую взаимопомощь их и т. д.). Нельзя назвать однозначным и отношение к христианству представителей языческой философии и науки. Например, с точки зрения убежденного адепта язычества Кельса оно «есть религия, опирающаяся на грубый и невежественный класс, религия духовного мрака в умственном отношении»175. Из всех своих современников именно Кельс наиболее остро почувствовал внутреннюю несовместимость христианства и античного миросозерцания. Прежде всего, Кельса отталкивала и раздражала глубокая вера христиан в то, что им даровано Откровение высшей Истины, хотя в массе своей они, по убеждению Кельса, были людьми малообразованными. Второй принципиальный момент, вызывающий его реакцию неприятия религии Христовой, состоял в признании здесь исключительного и особого положения человека в общем универсуме бытия. Как истинный грек, он рассматривал мир в качестве «космоса», то есть упорядоченного и гармоничного целого, в котором человек отличается от прочих частей этого целого (растительного мира, животных и пр.) лишь в плане чисто «функциональном», но отнюдь не качественном. Поэтому признание человека венцом творения Кельс считал не просто абсурдом, но своего рода «богохульством»176. Кельс ясно ощущал, что христианство ломает и разрушает всю структуру античного миросозерцания, а поэтому бросал христианам упрек в «желании новшеств» (καινοτομῆσαί τι ἐπιθυμσατε)177; упрек, кстати сказать, вполне созвучный с мнением многих образованных язычников и, в частности, с мнением римского историка Светония, рассматривавшего христианство как «новое суеверие» (superstitio nova) 178 . Примечателен тот факт, что Кельс принадлежал в общем к традиции платонизма (хотя и платонизма, носящего черты эклектизма). А как отмечает О. Гигон, в первую очередь из этой традиции исходило единственное и «подлинно опасное контрнаступление (die einzigen wirklich gefährlichen Gegenangriffe)», которое античная культура повела против христианской религии (за Кельсом последовали Порфирий и Юлиан Отступник)179.

В то же время такой видный представитель этой традиции, как Нумений, читает Священное Писание, по словам Оригена, «не боясь в своем произведении использовать речения пророков и аллегорически толковать их (τροπολογῆσαι αὐτούς)». Евсевий даже передает знаменитую фразу Нумения: «Кто такой Платон, как не Моисей, говорящий на аттическом диалекте?» Более τογο, этот философ, как говорит Ориген, «приводит некое повествование (ἱστορίαν τινά) об Иисусе, не называя Его имени, и аллегорически толкует это повествование»180. Весьма показательно и отношение к христианству знаменитого медика и философа Галена, также тяготеющего к традиции платонизма, хотя и очень самостоятельного мыслителя181. Религию Христову он рассматривает как своего рода философское направление, называя ее «школой Моисея и Христа» (Μωσοῦ καὶ Χρίστοῦ διατριβὴν). Правда, по его мнению, данная «школа» уступает традиционным античным философским школам, ибо здесь принято все принимать на веру, а поэтому «последователям Моисея и Христа» можно внушить всякие «новшества». Тем не менее, согласно Галену, христианство вполне может соперничать с другими философскими направлениями в своем этическом учении. Нравственность христиан он оценивает достаточно высоко, считая, что они часто поступают как подлинные «любомудры»; презрение к смерти и воздержание христиан заслуживают, по его мнению, всяческой похвалы. Позднее подобное если не доброжелательное, то, по крайней мере, вполне нейтральное отношение к христианству наблюдается в так называемой «александрийской школе неоплатонизма»182. Яркий пример тому – Александр Ликопольский (рубеж III-IV веков), написавший трактат против манихеев, в ряде существенных моментов вполне созвучный с антиманихейской полемикой отцов Церкви IV века (этот трактат и сохранился потому, что вошел в сборник христианских антиманихейских сочинений)183. Синесий Киренский (370–413), который путем долгой духовной эволюции из платоника превратился в христианского епископа, также принадлежит к данному философскому течению184. Третий представитель александрийской неоплатонической школы, Иерокл (IV в.), хотя и являлся убежденным адептом исконных традиций «эллинской мудрости», также не проявлял никакой враждебности к религии Христовой; правда, в отличие, например, от Синесия, вряд ли приходится говорить о каком-либо влиянии христианского богословия на его мировоззрение185. Лишь осознавая все эти неоднородные (а порой и взаимопротиворечивые) тенденции в позднеантичной культуре, следует подходить к проблеме взаимоотношения христианства и греческой философии, избегая примитивного и однопланового ви́дения данной проблемы186.

Во всяком случае, ранние христианские апологеты, обращавшие свои сочинения преимущественно к образованной части языческого общества, безусловно, учитывали весь этот спектр мнений и оценок, ибо среди прочего перед ними стояла и задача привлечь к служению религии Христовой лучшие силы языческой интеллигенции187. В то же время они хорошо осознавали, что бо́льшая часть образованной элиты Римской империи (которая составляла около десятой части населения ее) относилась к христианской религии враждебно. Слишком много нового и несовместимого с традиционно языческими представлениями несло с собой радостное Благовестие Господа. Отталкивало образованных язычников от христианства многое, особенно учение о телесном воскресении мертвых, представлявшееся им полным абсурдом и нелепицей188. Сам идеал античной «просвещенности» (παιδεία; лат. humanitas), зиждущийся во многом на своеобразном «человекобожии» (ср. известную фразу Протагора, что человек есть «мера всех вещей»), причудливо сочетавшемся с «безличностным космологизмом», был в корне противоположен религии Богочеловека. И христианским апологетам пришлось много потрудиться для того, чтобы перекинуть мостик между столь несовместимыми представлениями и сделать понятным для язычников идеал «христианской пайдейи»189. Мостик этот часто разрушался, причем и язычниками, и самими христианами, но вновь и вновь строился. Результатом такой длительной работы было обращение Римской империи и превращение ее в христианскую державу. Греческие апологеты II века, хотя отнюдь и не все, были одними из первых работников на этой ниве, приняв эстафету от «Апостола язы́ков» и других первохристианских миссионеров.

Кодрат. Его обычно признают первым из греческих апологетов, хотя сведений о нем сохранилось очень немного. Евсевий сообщает следующее (Церк. ист. IV, 3). Кодрат обратился к императору Адриану «с апологией, составленной в защиту нашей веры, так как некоторые злые люди старались не давать нам покоя. Это сочинение и сейчас имеется у большинства братьев; есть и у нас. Оно блестяще свидетельствует об уме и апостольском правоверии Кодрата». В другом месте «Церковной истории» (III, 37) Евсевий замечает, что Кодрат отличался «даром пророчества». Первый церковный историк также цитирует единственный фрагмент «Апологии» Кодрата, дошедший до нас (IV, 3): «Дела нашего Спасителя всегда были очевидны, ибо были истинными: людей, которых Он исцелил, которых воскресил из мертвых, видели не только в минуту их исцеления или воскрешения – они все время были на глазах, не только когда Спаситель пребывал на земле, но и жили достаточно долго и после Его Воскресения, а некоторые дожили и до наших дней». Этот фрагмент предполагает, что Кодрат застал в живых еще некоторых представителей первого поколения христиан. Родился он, вероятно, во второй половине I века и был современником многих апостольских мужей. Судя по свидетельству Евсевия, Кодрат был истинным носителем апостольского Предания и, скорее всего, твердым защитником Православия. Свою «Апологию» он подал императору Адриану, предположительно, когда тот находился в Малой Азии в 123–124 или в 129 годах. Даже приблизительную дату кончины Кодрата установить невозможно. Поэтому самое начало греческой апологетики не поддается точной датировке.

Глава II. Аристид. Аристон из Пеллы

1. Аристид и его «Апология»

Сведения древних церковных писателей об Аристиде190. Они достаточно скудны и немногословны. Евсевий Кесарийский в своей «Хронике» (дошедшей до нас в армянском переводе) сообщает, что «Кодрат, слушатель Апостолов, и Аристид, афинский философ нашего учения, подали апологии Адриану». Затем он добавляет, что эти «Апологии» якобы смягчили сердце императора и заставили его издать эдикт, ограничивающий гонения на христиан. В «Церковной истории» (IV, 3) о таких благоприятных последствиях «Апологий» Евсевий умалчивает и замечает только: «И Аристид, муж верный, исповедник нашего благочестия, оставил, подобно Кодрату, апологию этой веры, преподнеся ее Адриану. Это сочинение сохранилось доныне и имеется у многих». Сведения Евсевия несколькими нюансами обогащает блж. Иероним. Прежде всего, он характеризует Аристида как «красноречивейшего философа», который «под прежней одеждой» (подразумевается философский плащ) был «учеником Христовым» (sub pristino habitu discipulus Christi). Далее блж. Иероним говорит, что «Апология» Аристида, «по мнению ученых (любителей словесности – apud philologos), свидетельствует о его великом уме» и «содержит ряд философских мнений» (contextum philosophorum sententiis), добавляя еще, что сочинению Аристида впоследствии подражал св. Иустин. Наконец, западные мартирологи свидетельствуют об Аристиде как о муже, прославившемся верой и мудростью. В своей «Апологии» он учил о Христе, называя Его «истинным Богом» (quod Iesus Christus verus esset Deus, другой вариант: solus esset Deus) 191 . Таковы те внешние свидетельства, которые имеются в нашем распоряжении. Исходя из них, можно сделать вывод, что Аристид до своего обращения увлекался философией и жил в Афинах. Насколько далеко заходил его «профессионализм» в отношении философии, сказать трудно. По мнению Н. И. Сагарды, из «Апологии» Аристида «видно, что он был просто образованный человек. Он свободно пользуется философской терминологией, но ничто в его произведении не указывает на то, что он владел глубоким и самостоятельным знанием греческой философии: приводимые им общие места и фразы были доступны всякому образованному человеку того времени. Его знание религий и учений Востока не выходит за пределы общеизвестных положений. Поэтому должно сказать, что ученость афинского философа не возвышалась над уровнем общего многим христианам образования»192. Однако, на наш взгляд, Н. И. Сагарда слишком высоко поднимает планку образованности и вообще современного Аристиду греко-римского общества, и христианского в частности. Древнецерковные писатели тоньше чувствовали этот момент, а поэтому они вряд ли случайно усвояют Аристиду титул философа. Наиболее вероятным представляется предположение, что Аристид был действительно «профессиональным философом», нося соответствующее одеяние. Позднее св. Иустин, Афинагор и св. Григорий Чудотворец, став уже христианами, продолжали носить философский плащ, своим внешним видом как бы свидетельствуя о том, что христианство есть истинное Любомудрие. Что же касается хронологии жизни Аристида, то она остается совершенно неизвестной нам. Можно только предполагать, что он был современником Кодрата, то есть родился во второй половине II века. Вопрос времени написания «Апологии» остается спорным, но вряд ли она была создана позднее 138 года, и вполне возможно, что написание ее приходится на 20-е годы II века.

Находка текста «Апологии» и ее различные версии. До второй половины XIX века о содержании произведения Аристида практически ничего не было известно. Первое открытие сделали армянские монахи-мехитаристы, жившие в Венеции, которые опубликовали в 1878 году армянский перевод первых двух глав «Апологии» Аристида; данный перевод, по всей видимости, восходит к V веку. В 1889 году английский ученый Р. Харрис среди манускриптов монастыря св. Екатерины на Синае обнаружил полный текст перевода «Апологии» на сирийский язык; сам манускрипт датируется VI-VII веками, но перевод восходит к середине IV века. Готовя к публикации этот перевод, Р. Харрис показал его своему коллеге Д. Робинсону, который в то время работал над текстом «Повести об индийских святых Варлааме и Иоасафе». Он с удивлением обнаружил, что «Апология» Аристида, хотя и в переработанном виде, включена в текст этой «Повести». Следует отметить, что данная «Повесть» традиционно приписывается св. Иоанну Дамаскину и издается среди его творений. Ряд современных исследователей сомневается в авторстве св. Иоанна Дамаскина, но не так давно была предпринята довольно удачная попытка развеять эти сомнения. Дёлгер установил, что «Повесть», первоначально созданная в Индии, была существенно переработана каким-то иноком монастыря св. Саввы в Палестине не позднее VIII века, причем особенности стиля и характерные особенности мировоззрения явно указывают на св. Иоанна Дамаскина193.

Проведя ряд дополнительных изысканий, Р. Харрис и Д. Робинсон опубликовали результаты своей научной работы в 1891 году. Позднее, уже в двадцатых годах нашего века, среди оксиринхских папирусов были найдены еще два греческих фрагмента «Апологии» Аристида. Так основное содержание ее стало доступным и для ученых, и для широкого круга христианских читателей. Однако сразу возникла иного рода проблема – вопрос о соотношении трех версий «Апологии» между собой и их ценности. Поскольку греческий подлинник дошел до нас в переработанном и сокращенном виде, то, естественно, сирийский перевод (отчасти дополняемый армянским) должен служить главным ориентиром. Тем не менее в нем, как и в любом переводе, во многом утерян изначальный «аромат» подлинника. Поэтому наилучшим решением указанной проблемы представляется вариант взаимодополнения всех трех версий. Такое решение позволяет восстановить сочинение раннехристианского апологета почти во всей его полноте. Пойдя по этому пути взаимодополнения, И. Крестников замечает, что мы «владеем каждой мыслью, которую когда-то написал Аристид, но только не каждым словом и выражением Аристида, – по крайней мере, мы не можем положителыго утверждать это относительно тех слов и выражений, которые передает один какой-либо текст (то есть греческий или сирийский. – A. С.)»194.

Неподлинные произведения, приписываемые Аристиду. Их – всего два, и сохранились они только в армянском переводе, будучи найдены и опубликованы теми же мехитаристами монастыря св. Лазаря в Венеции. Первое из них – гомилия, которая надписывается: «Аристида, афинского философа, о воззвании разбойника и об ответе Распятого». Содержание этой проповеди сводится к одной главной мысли: Распятый на Кресте был не просто человек, но «истинный Бог» и «Владыка рая». Другими словами, гомилия направлена против ереси псилантропизма (противоположной докетизму), которая в различных своих формах проявлялась в истории древней Церкви (например, в ряде иудеохристианских сект). Подлинность гомилии очень сомнительна, и она вряд ли принадлежит Аристиду. Второе сочинение (вернее, маленький отрывок из него) именуется «Послание Аристида ко всем философам». Ввиду его краткости целесообразно привести данный фрагмент целиком: «Все страдания [Господь] истинно претерпел в Своем теле, которое Он воспринял по воле Отца и Святого Духа от еврейской Девы, святой Марии, и соединил в Себе несказанным и нераздельным единством». Этот фрагмент, вошедший в армянскую «Книгу свидетельств», представляющую собой антинесторианский флорилегий (сборник цитат из писаний отцов и учителей Церкви), можно считать, скорее всего, за очень свободное переложение некоторых мыслей «Апологии» Аристида.

Критика языческого политеизма и иудейской религии в «Апологии» Аристида. По своему объему эта критика занимает значительный удельный вес в произведении: вся «Апология» состоит из 17 глав, а «критическая часть» ее – 12 глав, причем основное место уделяется критике язычества (11 глав). Критическому разделу в сочинении предпосылается своего рода историко-религиозное введение (2-я глава), греческий и сирийский тексты которого значительно отличаются один от другого. Греческий текст гласит, что есть три рода (γένη) людей: первый – «почитающие многих богов», который, в свою очередь, подразделяется на «халдеев», «египтян» и «эллинов»; второй – иудеи, а третий – христиане. В сирийском и армянском же текстах говорится о четырех родах людей: варварах и греках, иудеях и христианах. Несмотря на эти расхождения в различных версиях «Апологии», мысль ее автора достаточно прозрачна. Она развивается в перспективе религиозного осмысления истории человечества и предполагает определенное «богословие истории»195. Суть этого «богословия истории» сводится к тому, что ход истории человечества определяется, с одной стороны, действием Бога, промыслительно пекущегося о роде людском, а с другой – встречным действием людей, преуспеяющих (или, наоборот, отказывающихся от преуспеяния) в Боговедении. Такая богословская схема «исторической синэргии» прослеживается в представлении о христианах как «новом народе» («Послание Варнавы»), которое подспудно зиждется на евангельском высказывании о «соли земли» (Мф. 5:13). Примерно одновременно с Аристидом (или чуть раньше) аналогичная мысль высказывается в сочинении под названием «Проповеди Петра», которое цитирует Климент Александрийский. Здесь говорится о греках и иудеях как о «народах отживших», ибо Бог заключил Новый Завет с христианами, почитающими Его «на третий лад» (τρτγένει). Позднее та же мысль встречается и у Тертуллиана (tertium genus), получая достаточно полное раскрытие в сочинениях Климента Александрийского196.

В перспективе подобного «богословия истории» Аристид и приступает к критике язычества в его различных вариациях. Пространное опровержение языческого многобожия в «Апологии» можно свести к немногим основным пунктам. За исходный пункт своей критики апологет берет мысль Апостола Павла (Рим. 1:25) и, развивая ее, говорит, что варвары, не зная Бога, заблуждались относительно «стихий» (τῶν στοιχεων), а поэтому стали почитать тварь вместо Творца. А эти «стихии» – тленны и изменчивы (φθαρτὰ καὶ ἀλλοιούμενα), что не соответствует истинному понятию о Божестве. Небольшой экскурс делает Аристид и в языческую практику «человекобожия», попутно высказывая несколько антропологических идей. Согласно ему, человек состоит из четырех элементов, которые образуют его тело, души и духа; он называется «миром» (известная и распространенная в древности идея «микрокоема»), поскольку он не может существовать, если отсутствует какая-либо из этих частей. Далее, человек имеет начало и конец, рождается и разлагается, склонен впадать в различные эмоции: радость, печаль, гнев, зависть и т. п. Данный маленький экскурс в антропологию необходим Аристиду, чтобы показать коренное различие Бога и человека как Творца и твари, ибо названные характерные черты человеческого естества абсолютно чужды Богу.

Переходя непосредственно к грекам, Аристид замечает, что они, хотя и были умнее варваров, но впали в большее заблуждение, ибо, не удовлетворяясь почитанием природы и ее «стихий», стали обожествлять и человеческие страсти вместе с пороками. В критике греческой религии у Аристида прослеживается одна из центральных идей его богословского миросозерцания: ложное представление о Божестве влечет и нравственную порчу людей. Апологет говорит, что эллинские боги прелюбодействуют, убивают друг друга и вообще пускаются во все тяжкие. А «если те, которые именуются их богами, проделывают все это, то тем более будут делать это люди, которые верят в них, творящих это. И вот, вследствие такого нечестивого заблуждения, у людей происходили непрерывные войны и великий голод, жестокий плен и лишение всего». Таким образом, Аристид констатирует, что отсутствие подлинного Боговедения ввергает человечество в великие беды. На этом, однако, не заканчивается критика многобожия у Аристида, ибо он касается и «языческой теологии», или, говоря словами самого апологета, «рассуждения о природе богов» (φυσιολογία περὶ τῶν θεῶν). Данная «фисиология» (Аристад подразумевает, вероятно, в первую очередь стоиков), развиваемая «поэтами и философами» эллинов, сводится к тому, что природа всех богов едина и что через множество изображений различных богов почитается единый «всемогущий Бог». Другими словами, в представлении Аристида основная идея «фисиологии» греков сводится к положению, что Бог есть некий единый мировой Закон, который, проявляясь в различных явлениях природы и пронизывая их, Сам остается невидимым, будучи не Личностью, а некой безличной Силой. Этой идее Аристид противопоставляет тезис «Личностного Бога», Который невидим, но Сам все видит. Кроме того, он указывает и на внутреннее противоречие критикуемой им языческой «теологии»: непонятно, почему такая безликая Сила нуждается в жертвоприношениях, возлияниях и т. д., ибо, согласно апологету, истинный Бог ни в чем подобном не нуждается. Далее, по его мнению, если Бог един по природе, то части этой природы не могут враждовать между собой; у эллинов же боги преследуют, убивают один другого и т. п. Такова суть контраргументации, направленной Аристидом против языческого политеизма. Примечательно, что в своей полемике он, за исключением названной «теологии» с ясно выраженными пантеистическими чертами, прямо не выступает против греческой философии. В частности, он совершенно умалчивает относительно философии Платона, учение о Боге которого «есть наиболее полное и совершенное в смысле языческом»197. Подобное умолчание можно объяснить одним: внутренней симпатией Аристида к лучшим плодам развития эллинского религиозно-философского сознания.

Что касается иудейского монотеизма, то ему в «Апологии» посвящена всего одна глава (14-я). Здесь греческая и сирийская версии опять значительно расходятся. Сирийская версия гласит, что иудеи чтут единого Бога, всемогущего Творца всего, а поэтому, «как кажется, подходят к истине ближе всех народов». Такая близость к истине сказывается и на нравственности иудеев: «они подражают Богу в своей любви к людям, ибо жалеют бедных, освобождают пленных, погребают мертвых и творят другие подобные этим дела, которые угодны Богу». Вместе с тем, как замечает Аристид, и иудеи не удержались на соответствующей высоте Богопознания, ибо стали заблуждаться относительно Бога и жить не в соответствии с Его заповедями. Более того, они начали служить не Богу, а Ангелам, соблюдая субботу и новомесячия, употребляя опресноки, совершая обрезание и т. д. Несколько иной взгляд на иудаизм в греческой версии: здесь также говорится о великой милости Бога, проявленной по отношению к иудеям (изведение их из Египта и пр.). Но, согласно этой версии, иудеи оказались неблагодарными, стали служить языческим богам, убивать пророков и праведников, посланных к ним Богом, и, самое главное, надругались над Сыном Божиим, явившимся на земле. Несмотря на то что иудеи чтут единого Бога Вседержителя, это почитание не соответствует истинному ведению (ού κατὰ ἐπγνωσιν), поскольку они отрицают Сына Божия. Вследствие этого в греческой версии иудеи прямо сближаются с язычниками. В целом, хотя в греческой версии содержится более суровая оценка Богопочитания иудеев, обе версии расходятся только в ряде деталей. По существу в них выражается единая мысль: и язычники, и иудеи еще очень далеко отстоят от истинного Боговедения.

Миросозерцание Аристида. Учение о Боге. Наметив основные положения своей критики язычества и иудаизма, Аристид противопоставляет ложному понятию о Божестве в этих религиях истинное Боговедение. Исходит он из того, что впоследствии получило несколько схоластическое обозначение «космологического доказательства бытия Божиего». Согласно апологету, красота и благоустроенность мира (τὴν διαχόσμνησιν τούτων) не могут не вызвать мысль о Творце, «Который во всем присутствует и от всего скрыт». Этого Творца Аристид обозначает, используя терминологию перипатетиков, в качестве «Движущего» (τὸν κινοῦντο) или «Двигателя мира». Особо подчеркивается апологетом и непостижимость Бога: хотя Он «всё создал для человека», но человек не в силах до конца постичь Его «Правления» («Домостроительства» – οἰκονομία), ибо Бог в существе Своем непостижим. Поэтому Аристид предпочитает высказываться о Боге в понятиях апофатического богословия: Бог, будучи неизменяемым Существом, нерожден, несотворен, безначален (ἄναρχον), бессмертен (ἀθάνατον) и ни в чем не нуждается, хотя всё испытывает нужду в Нем. У Бога нет имени (Он – «безымянный»: ἀκατονόματος), поскольку всё, имеющее имя, принадлежит к тварному порядку бытия. Далее, Бог не имеет образа и ничем не ограничивается; наоборот, все видимые и невидимые твари ограничиваются Им. Отсутствует в Боге всякая страсть: гнев, ярость и др.; Ему чуждо всякое неведение и забвение, поскольку Сам Он есть совершенная Мудрость и Ведение. Наконец, Бог, по мысли апологета, не может требовать каких-либо телесных жертв или возлияний. Таковы основные черты учения Аристида о Боге. Излагая его, он активно использует терминологию греческой философии, а поэтому в «Апологии» Аристида достаточно наглядно представлен тот процесс «христианизации эллинизма», о котором речь шла выше. Данный процесс можно еще назвать и процессом преображения «ветхой» эллинской культуры в ходе становления культуры христианской. Элементы первой включались в «домостроительство» второй, обретая новое значение и наполняясь новым содержанием, подобно тому как камни, извлеченные из зданий языческих храмов, иногда использовались для строительства христианских базилик.

Жизнь христиан в изображении Аристида. Наметив основные черты подлинного учения о Боге, апологет констатирует, что оно обретается только у христиан, ибо «они искали и домогались Истины», а поэтому и нашли ее. Согласно Аристиду, такое обретение высшей Истины просветило и озарило всю жизнь христиан. Описанию этой жизни христиан он посвящает три последние главы своей «Апологии». Прежде всего, здесь говорится, что поскольку христиане имеют от Господа заповеди, «начертанные в сердцах», и соблюдают их, то им чужды прелюбодеяния, лжесвидетельства и прочие грехи; они «почитают отца и мать, любят ближних» и судят по правде. К императору Аристид обращается следующим образом: «Их (то есть христиан; Аристид выступает как бы посторонним, но объективным наблюдателем. – A. С.) жены чисты, царь, равно как девы и дочери их непорочны. У них мужчины воздерживаются от всякой незаконной связи и от всякой нечистоты в надежде будущего воздаяния в ином веке». Христианство преображает и социальные отношения. По словам апологета, «если некоторые из христиан имеют рабов и слуг или детей, то увещают их, из любви к ним, сделаться христианами. И если они становятся таковыми, то они называют их без различия братьями». Согласно Аристиду, славятся христиане странноприимством, заботой о вдовах и сиротах. «А если кто-либо из бедных у них отходит из мира и кто-нибудь увидит его, то принимает на себя, по силе возможности, заботу о его погребении». Охотно делятся христиане и избытком жизненных благ с нуждающимися, выкупают пленных и облегчают участь попавших в темницу. Стойкими являются христиане также и в отношении жизненных невзгод и несчастий: «Если у кого из них рождается дитя, то они славят Бога; а если случится, что оно умрет в детстве, то они еще более прославляют Бога за то, что дитя прожило в мире без грехов». Такое житие христиан и их постоянное благодарение Бога за Его благодеяния позволяют Аристиду утверждать, что «именно ради них продолжает существовать красота в мире». Более того, сам этот мир сохраняет свое существование благодаря молитвам христиан. Таким образом, христиане, согласно Аристиду, есть «соль земли», и все бытие тварного мира обретает в них свое высшее свершение.

Наконец, следует отметить, что «Апология» Аристида имплицитно содержит в себе крещальный символ веры, отдельные элементы которого рассеяны по ее тексту. Если собрать эти элементы воедино, то данный символ можно реконструировать в следующем виде: «Мы веруем во единого Бога, Вседержителя, Творца неба и земли; и в Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Девы [Марии]; Он был распят иудеями, умер и погребен; в третий день воскрес и вознесся на небо; приидет опять судить всех».

Если оценивать сочинение Аристида в его целокупности, то можно сказать, что хотя догматическое значение «Апологии» не представляется весьма значимым, она является для нас драгоценным памятником древнехристианской письменности. Автор ее обладал несомненным литературным дарованием (даже учитывая отмеченный выше факт, что текст произведения в его изначальном виде можно только реконструировать по переводу): сочинение привлекает стройностью композиции, ясным и четким развитием мысли и определенной изящностью стиля. Значение «Апологии» Аристида состоит еще и в том, что она является несомненным свидетельством важнейшего феномена в истории духовной культуры человечества: христианство становится способным вести диалог якобы «на равных» с греко-римской культурой, то есть Церковь в лице своих писателей как бы сознательно «истощала» себя, «снисходя» до уровня понимания образованных язычников и говоря на их языке. А ведя подобный диалог, христианство, будучи проявлением Силы Божией и в мире культуры, завоевывает этот мир, хотя такое «завоевание» и продолжается довольно длительное время.

2. Аристон из Пеллы

Имя автора сочинения под названием «Диспут Иасона с Паписком», достойно упоминания в истории древнецерковной письменности198. «Диспут», представляющий собой запись дискуссии между обращенным евреем Иасоном и александрийским иудеем Паписком, был, вероятно, литературно обработан Аристоном примерно около 140 года. Первое упоминание о произведении находится в антихристианском трактате Кельса «Истинное слово», датирующемся примерно 180 годом. Фрагменты трактата сохранились в сочинении Оригена «Против Кельса», и, судя по ним, этот известный оппонент христианства весьма сурово относится к произведению Аристона. Так, здесь Кельс говорит, что этот «Диспут» (Ἀντιλογία) достоин не столько осмеяния, сколько жалости и отвращения; поэтому Кельс даже не считает нужным писать опровержение, ибо нелепости произведения очевидны всем. Ориген в своей полемике с Кельсом защищает данное сочинение, не находя в книге ничего вызывающего отвращение и осмеяние. Он суммирует содержание «Диспута» следующим образом: в этой книге христианин полемизирует с иудеем, опираясь на «иудейские писания» (ἀπὸ τῶν ἰουδαικῶν γραφῶν), и показывает, что пророчества о Христе (то есть Мессии) соотносятся (εφαρμάζειν) с Иисусом; причем христианин, доказывая сие, делает это не без благородства (οὐκ ἀγενῶς) и сообразуясь с личностью своего оппонента (ούδἀπρεπῶς τῷ ιουδαΐκφ προσώπῳ)199. Позднее о «Диспуте» дважды упоминает блж. Иероним; одно его упоминание показывает, что автор сочинения пользовался переводом Ветхого Завета в редакции Акилы, а второе упоминание передает одну фразу толкования автором первой главы Книги Бытия, которая гласит: «В Сыне Бог сотворил небо и землю». Примечательно, что в ранних свидетельствах речь идет только о самом «Диспуте», но не называется его автор. Имя Аристона из Пеллы как автора данного сочинения впервые встречается в «Схолиях» к творениям Дионисия Ареопагита, приписываемых преп. Максиму Исповеднику. Схолиаст еще ссылается на «Ипотипосы» Климента Александрийского, где александрийский учитель замечает, что в «Диспуте» дается толкование «семи небес», но само это толкование не приводится200. Таковы те скудные сведения, какими обладаем мы относительно Аристона и его произведения. Вероятно, «Диспут» в какой-то мере определил последующее развитие жанра антииудейских сочинений, но относительно данного факта можно лишь строить предположения, ибо, кроме жалких фрагментов, произведение целиком утеряно.

Глава III. Св. Иустин Философ и Мученик

1. Жизнь св. Иустина и история его обращения. Решение им проблемы отношения христианства к греческой философии201

Хотя св. Иустина можно назвать самым значительным из греческих апологетов II века и «наиболее благородной личностью» в истории древнехристианской письменности202, о жизни его известно очень немногое203. Родился он в конце I или в начале II века (обычно дату его рождения определяют примерно 100 год) в древнем самарийском городе Сихеме, который был разрушен во время иудейской войны 70 года, а затем вновь восстановлен императором Флавием Веспасианом и получил наименование «Флавия Неаполь» («Новый город Флавия»), Заселили восстановленный город преимущественно римские и греческие колонисты. К числу их принадлежали и родители св. Иустина; сам он сообщает имя своего отца (Приск) и деда (Вакх). Судя по всему, семья его принадлежала к высшему и состоятельному кругу провинциальной аристократии, что позволило св. Иустину получить солидное образование. С юных лет у него появилось стремление к истине, познанию смысла жизни человеческой и вообще всего бытия. Пытаясь удовлетворить это стремление, юный Иустин занялся философией, и о всех перипетиях своих поисков истины он поведал в «Разговоре с Трифоном Иудеем» (гл. 2–8)204. Сначала, как говорит святой, он отдал себя в руки одного из стоиков, однако, пробыв у него некоторое время, понял, что этот учитель не может сообщить ему какого-либо ведения о Боге, поскольку стоик не считал такого рода знание (μάθησιν) необходимым. Затем св. Иустин перешел в школу одного перипатетика, но тот сразу потребовал вперед всю плату, чем и разочаровал молодого искателя истины, душа которого была обуреваема желанием услышать о том, что составляет «лучшее свойство философии» (τὸ ἴδιον καὶ τὸ ἐξαρετον τῆς φιλοσοφίας). Поэтому молодой человек обратился к пифагорейцу – «мужу, много размышляющему о мудрости». Тот сразу же спросил юношу о его знании музыки, астрономии и геометрии, поскольку эти науки, по мнению учителя-пифагорейца, отвлекают душу от чувственных вещей и подготавливают ее к созерцанию вещей умопостигаемых, а также вообще к тому, чтобы зреть красоту и благо такими, какие они есть сами по себе. Когда же св. Иустин открылся в своем незнании данных наук, пифагореец отослал его от себя. Юноша пришел к одному из платоников и здесь, как показалось ему, обрел желаемое. Судя по словам св. Иустина, в этой школе он провел достаточно долгое время и преуспел в «умозрении нетелесного» (ἡ τῶν ἀσωμάτων νόησις), а «созерцание идей» (ἡ θεωρία τῶν ἰδεῶν) окрыляло его мысль. Молодой Иустин уже стал считать, что «сделался мудрецом», и питать надежду на то, что вскоре сможет «узреть Бога» (κατόψεσθаи τὸν Θεόν), το есть достичь высшей цели платоновской философии. Но здесь произошла одна встреча, которая круто изменила всю его жизнь.

Сам св. Иустин описывает эту встречу так. Однажды, в поисках тишины для своих умозрений, он удалился на берег моря и здесь неожиданно встретился с неким старцем. Между ними завязалась беседа, которая сконцентрировалась вокруг проблем истинного любомудрия, ведения Бога и вопроса о душе. В ходе беседы старец наметил суть истинного любомудрия, назвав своего молодого собеседника не «философом», а лишь «любителем слова» (φιλόλογος) и «софистом», поскольку, по его мнению, подлинный «любомудр» является прежде всего «любителем дела» (φίλεργὸς) и «любителем истины» (φιλαλθης), το есть человеком, обладающим деятельным опытом (πειρπρακτικός). Старец назвал и примеры таких подлинных любомудров: ими были древние пророки, жившие задолго до тех, кому эллины усвоили не совсем подобающее имя философов. Эти пророки были людьми блаженными, праведными и угодными Богу, поскольку «глаголили Божественным Духом» (θείῳ πνεύματι λαλσαντες). Писания их содержат высшую мудрость, в том числе повествование о началах и конце всех вещей (περὶ ἀρχῶν καὶ τέλους), и вообще заключают в себе все то, что должен знать философ. В своих речах они не предавались многословным доказательствам, ибо, будучи достоверными свидетелями Истины (ἀξιόπιστοι μάρτυρες τῆς ἀληθείας), стояли выше всякого доказательства.

Точка зрения молодого Иустина была, естественно, несколько иной: признав себя «филологом» только в смысле «любителя разума», а не «любителя слова», он заявляет, что «разум владычествует над всем» (τὸν λόγον ἡγεμανεύοντα πάντων), а поэтому «без философии и правого рассуждения (ὀρθοῦ λόγου) никто не может обладать истиной». Вследствие этого, согласно молодому Иустину, каждый человек должен философствовать, считая это делом первостепенным и величайшим, а все прочие дела – второстепенными и третьестепенными. Таким образом, в беседе старца и молодого Иустина сразу были противопоставлены два видения философии: одно (эллинское) опиралось только на разум, уповало на силу доказательств и защищало сугубо умозрительный характер любомудрия. Другое видение (христианское) исходило из опыта Богооткровения, а поэтому стремилось быть «любомудрием деятельным», исходной точкой которого было убеждение, что только Бог дарует человеку разумение, а без такой «харизмы Божией» человек сам по себе постичь ничего не в силах. И не случайно, что в заключение беседы старец советует молодому философу: «А ты прежде всего молись, чтобы отверзлись тебе двери Света». Таким образом, в христианском видении любомудрие зиждется в первую очередь на молитве, как главном «делании» человека, направленном на стяжание Божией благодати.

Далее, еще одной темой беседы стал вопрос о предмете и цели философии. Здесь старец и молодой Иустин, казалось, должны были согласиться друг с другом, ибо последний так определяет философию: она есть «знание о сущем (ἐπιστμη τοῦ ὄντος) и ведение истины (τοῦ ἀληβοῦς ἐπίγνωσιν )»; наградой за такое ведение является «блаженство» (εὐδαιμονία). В конечном итоге целью данного ведения, то есть целью самой философии, поставляется Бог, Который всегда тождественен Сам Себе (τὰ αὐτὰ καὶ σαύτως ἀεὶ ἔχων), является Причиной всего бытия, а поэтому есть истинно Сущее. В ходе беседы возникает следующий вопрос: каким образом возможно человеку достичь познания этого Сущего? Данный вопрос, в свою очередь, тесно увязывается с проблемой души и ума человека, то есть онтология, гносеология и антропология предстают в беседе как нераздельное единство. Молодой Иустин в духе платонизма решает антропологическую проблему таким образом: мы обладаем неким «сродством с Богом» (συγγένεια πρὸς τον Θεόν), ибо душа наша – божественна, бессмертна и есть «часть царственного Ума» (τοῦ βασιλικοῦ νοῦ μέρος), το есть Бога205. Поэтому она и может зреть Его «оком ума». Старец противопоставляет такой антропологической идее иное понятие о душе: она не является «жизнью самой по себе», но жизнь получает от Бога и лишь «сопричаствует» этой жизни (ζωῆς... μετέχει). Поэтому душа имеет начало и перестает существовать, когда у нее отнимается «жизненный дух» (τὸ ζωτικόν πνεῦμα), дарованный Богом. Архимандрит Киприан (Керн) так обобщает этот аспект христианской «психологии», изложенный старцем в беседе с молодым философом: душа «не бессмертна, то есть не обладает бессмертием сама по себе. Ее бессмертие относительно и зависит от высшего Божественного начала». Другими словами, душа стяжает бессмертие своей добродетельной жизнью, а поэтому оно «постулируется моральным принципом»206. Соответственно этому напрашиваются и «гносеологические выводы»: ведение неразрывно сопряжено с нравственной жизнью человека; особенно это касается ведения Бога. Именно через стяжание добродетелей человек может сподобиться причастию Бога, обрести бессмертие и достичь доступного ему Боговедения. К этому и можно свести суть того любомудрия, о котором старец говорил молодому Иустину.

Хотя «Диспут» писался более чем через двадцать лет после обращения св. Иустина в христианство207 и, естественно, многое стерлось в его памяти, но сама логика перехода молодого человека от увлечения греческой философией к полному посвящению себя христианскому любомудрию здесь запечатлена достаточно ярко. В целом св. Иустин оценивает значение философии сравнительно высоко. В начале беседы со старцем он говорит: «Философия поистине есть величайшее стяжание для Бога (μέγιστον χτῆμα καὶ τιμιώτατον Θεῷ)», и она приводит людей к Богу. Только от многих, согласно мнению св. Иустина, сокрыто, что есть на самом деле философия и для чего она послана от Бога к людям, а поэтому люди по своему неведению и разделили философию на множество школ. Другими словами, св. Иустин предполагает божественное происхождение философии208. Подобное убеждение характерно не только для «молодого Иустина», ибо всю жизнь «св. Иустин был философ по духу своему; таков он был в жизни; таков он и во всех сочинениях своих»209. Поэтому он всю жизнь придерживался того мнения, что греческая философия как бы подготавливала людей к принятию того непосредственного Боговедения, которое стало возможным лишь с Пришествием на землю Господа210. Выполнению этой роли «евангельского приуготовл ения», несомненно, способствовало то, что в позднеантичную эпоху философия стала рассматриваться не только как «чистое умозрение», но и как «искусство (мастерство) жизни» (τέχνη περὶ βίου – выражение Плутарха); «любомудрствовать» стало означать «добре жить» (καλῶς ζῆν); понятие «философия» начинает тесно увязываться с представлением о нравственном преуспеянии (προκοπή)211.

Подобные тенденции в позднеантичной философии облегчили переход молодого Иустина от любомудрия эллинского к любомудрию христианскому. Но только облегчили, не больше, ибо такой переход был делом великой милости Божией. Святой Иустин прекрасно осознавал это. Сравнительно высоко ставя греческую философию, он безоговорочно помещал ее намного ниже Откровения, запечатленного в Священном Писании и Священном Предании. Прообразом такого отношения св. Иустина могло служить аналогичное отношение Филона Александрийского, который, при всем своем увлечении античной философией, подчеркивал превосходство «библейского любомудрия» над эллинским212. Вероятно, к Филону Александрийскому восходит и «теория заимствования», развиваемая св. Иустином. Данная теория формулируется им следующим образом: «Моисей древнее (“старше” – πρεσβύτερος) всех эллинских писателей. И все, что философы и поэты говорили о бессмертии души, о наказаниях после смерти, о созерцании небесного и о [прочих] подобных учениях (δογμάτων), – все это они смогли постигнуть и изложить, [лишь] основываясь на пророках (παρὰ τῶν προφητῶν τὰς ἀφορμὰς λαβόντες). Поэтому у них всех, как кажется, имеются семена Истины (σπέρματα, άλφείας); однако они не точно постигли (μὴ ἀκριβῶς νοήσαντες) эту Истину, что изобличается их противоречием друг другу» (1Апол. 44:8–10). Следовательно, в греческой философии и вообще в греческой культуре, согласно св. Иустину, имелись «семена Истины», но эти «семена» как бы пустили свои редкие ростки среди массы сорняков. Сплошное же «поле злаков» произрастало лишь в Священном Писании, откуда указанные «семена» и были занесены на неухоженную ниву эллинского миросозерцания. Данная «теория заимствования» у него, по сравнению с Филоном, обогащается одним новым и весьма существенным аспектом: для св. Иустина, как и для всякого христианина, само собою подразумевалось, что Моисей и все пророки возвещали о Христе. Поэтому Ветхий Завет был лишь «сенью» и прообразом Нового, вследствие чего только воплотившийся Бог Слово открыл миру во всей полноте истинное Любомудрие, то есть Саму Истину, в сравнении с которой и ветхозаветное любомудрие представляется лишь бледной копией. Тем более бледным и слабым отражением этой Истины является греческая философия. Однако для перехода к ослепительному сиянию Истины Христовой такой «сумрак частичных истин» сыграл промыслительную и воспитательную роль, как это явствует из примера самого св. Иустина.

После обращения и крещения (эти важнейшие события в жизни святого мученика произошли, вероятно, между 132 и 137 годами) св. Иустин всю свою остальную жизнь посвятил миссионерству. Ибо, по его собственным словам, после обращения «в сердце моем тотчас возгорелся огонь и меня объяла любовь к пророкам и к тем мужам, которые суть други Христовы (Χρίστοῦ φίλοι)». Обретя «единственную, твердую и полезную философию» и став истинным «любомудром», он возжелал, «чтобы все возгорелись равным со мной желанием и не отвращались бы от слов Спасителя» (Разг. 8, 1–2). По глубокому убеждению святого, «всякий, могущий говорить об Истине и не говорящий о Ней, будет осужден Богом» (Разг. 82, 3).

Впрочем, конкретных фактов из этого периода жизни св. Иустина мы знаем очень немного. Вероятно, он много путешествовал и побывал, в частности, в Александрии. В правление императора Антонина Пия (138–161) св. Иустин прибыл в Рим, где и провел последние годы жизни. В «столице мира» он открыл одну из первых христианских школ, созданную, скорее всего, по типу частных философских школ (тем более что «философский плащ», который он не снимал и после своего обращения, вполне позволял ему сделать это)213. Не будучи посвященным в сан, то есть оставаясь мирянином, св. Иустин стал ярким образцом подлинного христианского учителя (дидаскала). Талантливый и начитанный, мастерски владеющий словом, он привлек к себе немало учеников, из которых вскоре выделился сплоченный кружок ревнителей Христовых. Один из его учеников – известный Татиан – называет своего учителя «дивным Иустином, достойным великого изумления» (Речь, 18). Подобная популярность этого великого христианского проповедника и учителя, которой он пользовался в первую очередь среди интеллигентной молодежи Рима, не могла не вызвать реакции со стороны язычников. Выразителем этой реакции и главным противником св. Иустина стал философ кинической школы Кресцент (греч. Крискент). Впрочем, св. Иустин не считает его достойным носить наименование «философ», называя Кресцента «любителем шума» (φιλόψοφος) и «любителем пустозвонства» (φιλόκομπος), поскольку тот, нападая на христиан, не соизволил даже самым поверхностным образом ознакомиться с «учениями Христа» (τοῖς τοῦ Χρίστοῦ διδάγμασι). Пророчески прозрел св. Иустин и свою мученическую кончину, говоря: «Я ожидаю, что буду пойман в сети и повешен на древе кем-либо из тех, о которых я упомянул, по крайней мере Кресцентом» (2Апол. 3:1–3). Так и случилось: св. Иустин вместе с шестью учениками своими по доносу был арестован префектом Рима Рустиком (эту должность Рустик занимал в 163–167 годах); после суда славные мученики были обезглавлены. Точную дату их кончины установить трудно, но в Православной Церкви память св. Иустина празднуют 1 июня, в Католической – 13 апреля. Мощи его находятся в Риме – в церкви Зачатия Божией Матери монастыря капуцинов214.

В сборнике Симеона Метафраста сохранились повествующие о казни св. Иустина и его сотоварищей «Мученические акты», которые можно считать подлинными и написанными вскоре после кончины мучеников215. Здесь примечательно исповедание веры св. Иустином: «Мы веруем (εὐσεβοῦμαν) в Бога христиан, Которого считаем изначала единым Создателем и Творцом всего творения, видимого и невидимого; и в Господа Иисуса Христа, Отрока Божиего (παῖδα Θεοῦ), о Котором предвозвестили пророки, что Он придет к роду человеческому как Вестник спасения (σωτρίας κήρυξ) и Учитель благих научений (διδάσκαλος καλῶν μαδημάτων)». Далее св. Иустин замечает, что он лично, как человек, может мало сказать о «беспредельном Божестве» (ἄπειρον Θεότητα), ибо для этого нужна «пророческая сила». На вопрос префекта, где собираются христиане, мученик ответил: где кто хочет и где есть возможность, потому что «Бог христиан не описуется местом (τόπφ οὐ περιγράφεται), но, будучи незримым, Он наполняет небо и землю, повсюду принимая от верных поклонение и прославление». О себе св. Иустин сообщил, что живет в доме некоего Мартина близ Тимотинской бани, и если к нему кто-нибудь приходил, то он сообщал всякому желающему «слова Истины». Решительно исповедует святой и свое христианство (Χριστιανός εἰμι); его сотоварищи делают то же самое. Тогда Рустик обращается с угрозой к св. Иустину: «Послушай, ты, который называешься ученым (λόγιος) и считаешь, что знаешь истанные учения (ἀλγεινούς λόγους): если тебе после бичевания отсекут голову, ты уверен, что взойдешь на небо?» На это мученик ответил, что если он претерпит сие, то надеется обладать даром Божиим (το θεῖον χάρισμα), поскольку он твердо знает и уверен в том, что мучеников ждет награда на небесах. Свое твердое христианское убеждение святой засвидетельствовал мученической кончиной.

2. Литературная деятельность св. Иустина, его подлинные и неподлинные творения

Подлинные творения св. Иустина. В древнехристианской Церкви св. Иустин был известен не только как миссионер и учитель, но и как выдающийся писатель. Его литературная деятельность была достаточно активной, и Евсевий (Церк. ист. IV, 18) характеризует ее так: «Иустин оставил нам много полезных произведений; они свидетельствуют об уме, прошедшем школу и погруженном в размышления о Божественном». К сожалению, значительная часть этих творений утеряна. Среди них сочинение «Против всех ересей», о котором упоминает сам св. Иустин (1Апол. 26). От аналогичного сочинения «Против Маркиона» дошел лишь один фрагмент, передаваемый св. Иринеем Лионским («Против ересей». IV, 6,2) и гласящий: «Я не поверил бы Самому Господу, если бы Он возвестил мне, что рядом с Создателем есть и другой Бог». Св. Ириней приводит и еще один фрагмент св. Иустина: «До пришествия Господа сатана никогда не осмеливался хулить Бога, так как еще не знал, что осужден». Однако не ясно, относится ли данный фрагмент, цитируемый св. Иринеем, к тому же самому произведению св. Иустина или взят из какого-либо другого. В еще одном не дошедшем до нас творении – «К эллинам» – св. Иустин, по словам Евсевия, «пространно рассуждает о многих вопросах, которые занимают и нас, и греческих философов, определяет также и природу демонов». Евсевию были известны и другие творения святого: апологетическое сочинение «Обличение»; сочинение под названием «О Божественном единодержавии», составленное «не только по нашим писаниям, но и по эллинским книгам»; трактат под названием «Лирник», где обсуждалась проблема души. Однако из всего обширного литературного наследия св. Иустина сохранились до наших дней лишь три подлинных произведения.

Два сочинения написаны в жанре апологий. Некоторые ученые предполагают, что первоначально они представляли собой единое произведение, однако свидетельство Евсевия, определенно различающего их, говорит против такого предположения. «Первая апология» написана раньше, вероятно около 150 года, ибо св. Иустин замечает в ней, что «Христос родился 150 лет тому назад при Квирине» (1 Апол. 46). По объему она обширнее «Второй апологии» и состоит из 68 глав. В этом произведении св. Иустин обращается к правителям Римской империи как к людям, называющимся «благочестивыми и философами», слывущим «стражами справедливости» (φύλακες δικαιοσύνης) и «любителями образования» (ἐρασταὶ παιδεὶας), призывая их составить истинное мнение о религии Христовой (1Апол. 2:2–3). Речь св. Иустина выдержана в очень мягких и осторожных тонах, ибо он старается апеллировать к высокому философскому разумению правителей. Его аргументация зиждется на трех основных положениях: 1) преследование христиан за одно только имя является неразумным и несправедливым, 2) обвинение их в различных преступлениях – неосновательно и ложно и 3) образ жизни и вероучение христиан отличаются чистотой, непорочностью и святостью.

«Вторая апология», состоящая из 15 глав, дополняет первую; написана она некоторое время спустя (terminus ante quem – 161 год) по случаю одного инцидента: в Риме, при префекте Урбике, были схвачены и обезглавлены три благочестивых христианина. Положение христиан, которые все могли стать жертвами любого произвола, и побудило св. Иустина написать «Вторую апологию». Однако сочинение производит впечатление некоей незаконченности: вполне возможно, что святой мученик не успел придать этой апологии завершенную форму, сам сделавшись жертвой гонения. По сравнению с «Первой апологией» здесь намечаются некоторые новые темы: например, что конечной причиной гонений на христиан является ненависть бесов к ним. Прослеживается в данном произведении и мысль, что подобного рода гонения лишь являют превосходство религии Христовой над язычеством. Достаточно ясно также высказывается идея, что бесов и злых людей, попавших под их чары, ожидает Божие наказание. Заканчивается данное произведение выражением надежды: язычники, узнав истину о христианах, освободятся от своего неведения подлинного Добра.

Третье произведение св. Иустина – «Разговор (Диалог, Беседа) с Трифоном иудеем» – является самым большим по объему из сохранившихся его творений (142 главы). По своему характеру и жанру оно существенно отличается от двух первых: св. Иустин отступает здесь от их «монологической» формы, и форма диалога позволяет ему достаточно четко оттенить столкновение двух религиозных мировоззрений – христианства и иудаизма. Поэтому если «Апологии» обнажают преимущественно грани соприкосновения первохристианской Церкви с язычеством, то в «Разговоре» проявляются несколько иные аспекты бытия Тела Христова во враждебном мире216. Оппонентом св. Иустина в «Разговоре» выступает некий Трифон – личность, скорее всего, реальная. Судя по высказываниям его в ходе беседы, он, как и многие иудеи, бежал из Палестины от восстания Бар Кохбы, недовольный предельным экстремизмом восставших и опасаясь их религиозного фанатизма. По всей видимости, Трифон принадлежал к так называемому «эллинизированному иудаизму», отличающемуся определенным «либерализмом». Некоторое время он провел в Греции, где учился в Аргосе у некоего Коринфа, «последователя Сократа» (τοῦ Σωκρατικοῦ). Трифон и его спутники отличают себя от иудейских «учителей», то есть «ортодоксальных раввинов» (Разг. 94,4), но в то же время вряд ли их расхождения носили принципиальный характер, ибо в ходе беседы Трифон высказывает сожаление, что не послушался их, запрещающих вступать в диспуты с христианами (Разг. 38,1). Позиция Трифона в отношении к христианству коренным образом не отличается от позиции раввинистического иудаизма. Для него также иудейский Закон («тора») самодостаточен для спасения (правда, он признает, что некоторые предписания этого закона могут исполняться лишь в Палестине). Представление об иудейской национальной исключительности лежит в основе всего мировоззрения Трифона. Так, он неоднократно высказывает недоумение по поводу того, что христиане не проводят ритуальной разграничительной черты между собой и язычниками (Разг. 8, 4; 10, 3; 19,1; 20,2). Особенно в большое смущение Трифона и его спутников приводит то, что христиане, обращенные из язычников, осмеливаются называть себя «сынами Божиими» и «Израилем» (Разг. 123–124). Христианское учение о Мессии вызывает резко отрицательную реакцию Трифона, и он говорит: «Мы все ожидаем, что Христос родится (или: будет) как человек от человеков: τὸν Χριστὸν ἄνθρωπον ἐξ ἀνθρώπων προσδοκώμεν γενήσεσθαι» (Разг. 49, 1), a тο, что Бог изволил родиться и сделаться Человеком, представляется ему «невероятным» и «невозможным» (Разг. 68,1).

Таким образом, «эллинизированный иудаизм» Трифона и его спутников не отличается существенным образом от «раввинистического иудаизма»; но, не отличаясь в своих принципах, «эллинизированный иудаизм» разнится от «раввинистического» в своем отношении к христианству. Это особенно ясно выражается в заключительной части беседы, когда Трифон говорит: «Мы не намеренно вступили в разговор об этих предметах, и признаюсь, что я чрезвычайно доволен нашей встречей и, думаю, мои друзья (τούτους) испытывают то же самое, ибо обрели мы более, чем ожидали или могли когда-либо ожидать (πλέον γὰρ υρομεν προσεδοχῶμεν καὶ προσδοχῆθῆναί πάτε δυνατὸν ν). Если бы мы могли делать это чаще, то получили бы еще более пользы, исследуя эти речения [Священного Писания]». Со своей стороны, св. Иустин также считает, что их беседа была полезной для него, и он выражает надежду, что его собеседники, ради своего спасения, позаботятся предпочесть Христа, [Сына] Бога Вседержителя (τὸν τοῦ παντοχράτορος Θεοῦ Χριστόν), своим учителям (το есть раввинам). По словам святого, «они оставили меня, молясь о моем спасении от опасностей путешествия и от всякого зла. И я молился за них, сказав: я не могу просить в молитвах ничего большего для вас, как познания того, что только через этот путь (διὰ τούτης τῆς ὁδοῦ – подразумевается, естественно, путь христианства. – A. С.) даруется блаженство каждому человеку» (Разг. 142,1–3). Следовательно, между христианством в лице св. Иустина и «эллинизированным иудаизмом» в лице Трифона и его друзей еще не существовало пропасти в плане, так сказать, «личностных отношений», хотя Трифон жил в «еще ветхозаветном периоде Домостроительства спасения», а св. Иустин отчетливо осознавал, что данный этап есть уже только сумрак прошлого, который развеян утренним сиянием Солнца правды (Мал. 4:2)217. Однако эта пропасть уже пролегла, судя по словам св. Иустина, между христианством и крайним течением в «раввинистическом иудаизме»218. Ибо, как говорит святой: «Другие народы не столько, как вы, виноваты в той несправедливости, которая проявляется в отношении к нам и ко Христу»; именно иудеи, по свидетельству св. Иустина, рассылают из Иерусалима «избранных мужей» (ἄνδρας ἐκλεκτούς) пo всей земле, чтобы повсюду сеять семена вражды против «безбожной ереси христиан» (Разг. 17,1). Данное свидетельство св. Иустина предполагает, что иудеи отнюдь не были «пассивными посредниками» (passive «middlemen») в конфликте между христианством и язычеством, как это предполагают некоторые современные исследователи219. Однако для самого св. Иустина подобная активная оппозиция «радикально-раввинистического иудаизма» совсем не влекла какой-либо вражды или ненависти к иудеям как к людям. Он говорит: «Но мы ни вас, ни принявших через вас [предубеждение] против нас не ненавидим, а молимся, чтобы вы хоть теперь покаялись и получили все милости от Бога – Всеблагого и Многомилостивого Отца всего» (Разг. 108, 3). Вследствие такой принципиальной позиции св. Иустина диалог между ним и Трифоном ведется в благожелательных тонах корректной полемики. Центр тяжести аргументации св. Иустина в этой полемике приходится на доказательство Божественного происхождения христианства и того тезиса, что во Христе Иисусе исполнились все ветхозаветные пророчества. В целом «Разговор с Трифоном иудеем» имеет важнейшее значение как для понимания сложнейших взаимоотношений ранней Церкви и иудаизма, так и для реконструкции основных богословских идей самого св. Иустина.

Творения, приписываемые св. Иустину: сомнительные и явно неподлинные. Высокий авторитет св. Иустина в древней Церкви имел следствием тот факт, что под его именем среди христианских читателей циркулировали многие сочинения или явно ему не принадлежащие, или те, принадлежность которых перу святого очень и очень сомнительна. Среди них имеются и такие произведения, которые по своему духу, жанру и времени написания близки к подлинным творениям св. Иустина, а поэтому вопрос об их истинном авторе (или авторах) долгое время оставался спорным. Из подобного рода dubia на первое место следует поставить «Увещание к эллинам» (или «Увещательное слово к эллинам»), Это достаточно обширное произведение, состоящее из 38 глав, имеет своей целью доказать грекам ложность их язычества и обратить их к истинной религии, которая впервые была предвозвещена Моисеем и пророками задолго до возникновения греческой философии. Примечательно, что за последней автор признает обладание некоторыми смутными отблесками Боговедения, хотя эти отблески, по мнению автора, упали лишь на немногих эллинских «любомудров». Однако данный отсвет Истины автор, как и св. Иустин, объясняет «теорией заимствования» из пророческих книг. Предполагается, что это анонимное сочинение явно не принадлежит св. Иустину и датируется не ранее III века. Автор его более серьезно, чем св. Иустин, знакомый и вообще с эллинской культурой, и в частности с греческой философией, возможно, жил в Александрии220. Другое аналогичное сочинение имеет название «Речь к эллинам»; оно небольшое (всего 5 глав) и представляет собой резкое обличение греческой мифологии. Автор сам явно был обращенным из язычников и в «Речи» приводит причины, по которым он расстался с языческим заблуждением, поэтому его произведение носит характер своего рода «Апологии своей жизни» (Apologiapro vita sua). Сочинение также не принадлежит св. Иустину и написано, скорее всего, в первой половине III века. Третье сочинение – «О единовластительстве» (или «О монархии») – по своему названию совпадает с одним из утерянных произведений св. Иустина, но краткая характеристика содержания последнего у Евсевия не позволяет отождествлять оба произведения. Автор «псевдоиустиновского» трактата, состоящего из шести глав, защищает монотеизм (именно этот смысл вкладывается в понятие «монархия») и обличает языческий политеизм, опираясь только на самих языческих писателей, поэтов и философов. Установить датировку трактата достаточно сложно, но, вероятно, он написан в самом конце II – начале III веках.

Другую группу творений, приписываемых св. Иустину, представляют сочинения, явно и безусловно ему не принадлежащие. Если относительно авторства вышеназванных произведений в науке еще существовали некоторые сомнения, то относительно перечисленных ниже произведений сомнений у серьезных ученых не возникало.

Четыре из них, судя по ряду мировоззренческих моментов и стилю, принадлежат, скорее всего, одному автору. Первое из этих сочинений – «Вопросы и ответы к православным» – содержит 161 вопрос (естественно, предполагаются и ответы), которые касаются исторических, догматических, этических и экзегетических проблем, связанных с религией Христовой. Второе – «Вопросы христиан к язычникам» (всего 5 вопросов): в произведении христиане ставят вопросы язычникам, а те на них отвечают; однако данные ответы отвергаются христианами, поскольку в них показывается полное отсутствие логики. Третье произведение тесно примыкает к предыдущему, и в рукописной традиции они часто соединяются в единый трактат. Оно называется «Вопросы язычников к христианам» и включает в себя 15 вопросов, относящихся к различным аспектам христианского вероучения (проблеме сущности Божией, о воскресении мертвых и т. д.), на которые даются ответы, отличающиеся полнотой и диалектической тонкостью. Наконец, четвертое произведение носит название «Опровержение некоторых аристотелевских мнений»; оно содержит полемику с перипатетизмом по 65 пунктам, касающимся учения о Боге и мире. Данные четыре сочинения относятся к ИV-V векам и, по всей видимости, написаны каким-то представителем антиохийской школы (возможно, Диодором Тарсийским или блж. Феодоритом Кирским)221. Пятое сочинение, именующееся «Изложение правого исповедания», можно почти с полной уверенностью приписать блж. Феодориту Кирскому222. Это сочинение носит «сугубо догматический» характер, и здесь рассматриваются преимущественно триадологические и христологические проблемы. Последнее, шестое, произведение из тех, которые безусловно не принадлежат св. Иустину, существенно отличается от всех предшествующих. Оно называется «Послание к Зене и Серену»; догматические и богословско-философские проблемы здесь совсем не затрагиваются, и сочинение целиком посвящено проблемам христианской этики. Написано оно не раньше IV века (возможно, около 400 года)223 и является достаточно интересным памятником древнехристианской аскетической письменности. Следует также отметить, что в «Параллельных местах» (Sacra Parallela) – сочинении, дошедшем до нас под именем св. Иоанна Дамаскина, – сохранились три достаточно больших фрагмента (всего 10 глав) произведения «О воскресении», которое также приписывается св. Иустину. В них автор высказывается против отрицающих воскресение тел, и предполагаемыми оппонентами его являются, скорее всего, представители еретического гностицизма. Написано произведение, по всей видимости, сравнительно рано (IIIII века), но принадлежность его перу св. Иустина очень сомнительна.

3. Богословие св. Иустина

Учение о Боге. Триадология224. Исходной точкой всего миросозерцания св. Иустинаявляется тезис, что человеку возможно в некоторой степени обладать Боговедением, но такое Богопознание святой считает даром (харизмой) Божиим: ум человеческий может «зреть» (ὄψεται) Бога лишь тогда, когда он делается подготовленным (букв.: украшенным – χεχοσμένος) Святым Духом (Разг. 4,1). Со своей стороны, человек должен прилагать все усилия для стяжания этой «харизмы». Одно место «Первой апологии» весьма красноречиво в данном плане: «Бог не нуждается в материальном приношении (ὑλικῆς προσφορς) от людей, поскольку мы видим, что Он Сам все подает [нам]. Мы научены, убеждены и веруем, что Им радушно принимаются те [люди], которые подражают Ему в Его совершенствах: целомудрии (σωφροσύνη), правде (δικαιοσύνην), человеколюбии (φιλανθρωπία) и во всем, что свойственно Богу и что не может быть обозначено никаким именем. Мы научены также, что Бог, будучи благим, сотворил все в начале из не имеющей вида материи (ἐξ ἀμορφου λης) ради рода человеческого и что люди, если через дела свои окажутся достойными Его предназначения, удостоятся также жить и соцарствовать с Ним, став нетленными и бесстрастными. Ибо как Бог создал в начале нас, до того не существующих (οὐκ ὄντας), так же Он, считаем мы, тех, которые избрали благоугодное Ему, удостоит за это избрание нетления и сожития с Собой» (1 Апол. 10, 1–3). В этом высказывании, в котором отражаются многие аспекты богословия св. Иустина, прежде всего привлекают внимание понятия, соотносимые им с Богом, поскольку они имеют ярко выраженный «этический характер» («целомудрие» и т. д.). Следует отметить, что подобного рода «нравственные атрибуты» неоднократно применяются им к Богу. Так, в «Разговоре» св. Иустин определяет Бога как «человеколюбивого», «провидящего будущее» (προγνώστην), «[ни в чем] не испытывающего недостатка» (ἀνενδεῆ), «праведного» и «благого» (Разг. 23,1). Помимо таких определений, имеющих несомненно «библейский оттенок», христианский любомудр употребляет и другие, восходящие к терминологии греческой философии. Например, одним из любимых выражений, прилагаемых св. Иустином к Богу, является выражение «Отец всего» (ὁ πατὴρ τῶν λων или ὁ πατὴρ τῶν πάντων), созвучное традиции платонизма (в «Тимее» (28с) Бог называется «творцом и отцом всего» – ποηητὴν καὶ πατέρα τονδε τοῦ παντὸς) и учению Филона Александрийского. Однако, исходя из данного выражения, не обязательно предполагать прямое влияние платонизма на св. Иустина, поскольку это влияние могло быть и опосредованным предшествующим христианским влиянием. В частности, уже св. Климент Римский употребляет аналогичное выражение – «Отец и Творец всего мира» (τὸν πατέρα καὶ κτίστην τοῦ σνμπαντος κόσμου) 225 . Кроме того, контекст употребления данного выражения у св. Иустина в корне отличается от контекста платонизма. Для него Бог творит мир прежде всего для и ради человека, а поэтому Он есть Отец вселенной, созданной ради Его «образа и подобия». Так перспектива «Человеколюбия Божиего» была глубоко чужда и перспективе платонизма, и перспективе вообще античного миросозерцания226. Поэтому для св. Иустина не «космос» как таковой есть «чадо Божие», ибо этим «чадом» является преимущественно и главным образом только человек. В полемике с Трифоном святой высказывает эту мысль достаточно ясно: «Мы, соблюдающие заповеди Христовы, называемся и есть от родившего нас для Бога Христа не только Иаков, Израиль, Иуда, Иосиф и Давид, но мы суть также истинные чада Божии (Θεοῦ τέκνα ἀληθινὰ)» (Разг. 123,9). В данном высказывании св. Иустина проявляется еще одна существенная черта его христианского мировоззрения: после Воплощения Бога Слова люди усыновляются Богом через Христа – Единородного и Единственного по природе Сына Божия. Эта мысль была глубоко чуждой как платонизму, так и иудаизму, а поэтому св. Иустин, акцентируя ее, полагал четкую разграничивающую линию между ними и христианством.

Второй главнейший аспект учения о Боге св. Иустина – постоянное подчеркивание трансцендентности Его: «Нельзя прилагать никакого имени к Отцу всего, являющемуся Нерожденным» (ἀγεννήτὄντι). Ибо если бы Он назывался каким-нибудь именем, то это означало бы, что есть некто старший (πρεσβύτερον), дающий Ему имя. [Слова же] “Отец”, “Бог”, “Творец”, Господь” и “Владыка” – не суть имена (οὐκ ὀνόματα), но названия (προσρήσεις), определяемые Его благодеяниями и делами» (2Апол. 6:1–2). В этой фразе св. Иустин, проводя различие между ὄνομα, как чем-то определяющим в той или иной степени сущность лица и предмета, и πρόσρησις, как понятием, соотносящимся с проявлением сущности вовне (то есть ее «энергией»), явно намекает на мысль о непознаваемости сущности Божией. Следует констатировать, что, намечая, так сказать, «траектории» позднейшего православного апофатического богословия, св. Иустин отнюдь не чуждается и терминологии, накопленной в арсенале эллинской философии. В частности, для «отрицательного определения» Бога он использует такие слова, как «нерожденный» (ἀγέννητος), «неизреченный» (ἄρρητος), «непреложный» (ἄτρεπτος), «бесстрастный» (ἀπαθής) и др., ставшие вполне обычными в позднеантичной философии. Но использует их св. Иустин совсем в ином контексте: прежде всего для обозначения того «онтологического зияния», которое существует между Богом, как Творцом, и созданным Им миром. В то же время св. Иустин отмечает, что подобное «зияние» может легко преодолеваться Богом, Который – Всемогущ. Поэтому христианский «дидаскал» и говорит, что Бог «остро видит (ὀξύ ὁρῶν) и остро слышит (ὀξύ ἀκούων), но не глазами и не ушами, но неизглаголанной Силой [Своей] (δυνάμει ἀλεκτῳ)"] Он все знает, и ничто не бывает сокрытым от Него. Вследствие чего Бог, не будучи «вместимым» (ἀχώρητος) в какое-либо место или в «целый космос», Сам, тем не менее, [постоянно] присутствует в мире (Разг. 127,2). Подобная диалектика «трансцендентности – имманентности» Бога позволяет св. Иустину органично включать в общий контекст христианского Благовествования отдельные идеи, предугаданные античными философами.

Оставляя на некоторое время учение св. Иустина о втором Лице Святой Троицы, необходимо немного остановиться на его «пневматологии». Хотя учение о Святом Духе у него, как и у подавляющего большинства доникейских отцов и учителей Церкви, остается несколько в тени, тем не менее основные контуры данного учения намечаются в творениях св. Иустина. Во всяком случае, он четко отличает Дух как третье Лицо Святой Троицы от первых двух Ипостасей. Это, например, проявляется в толковании св. Иустином довольно трудного места из второго послания Платона, где, по мнению апологета, эллинский философ словами «а третье около третьего» указывает на «Дух Божий, носящийся над водами» (Быт. 1:2). Вообще, третье Лицо Троицы св. Иустин предпочитает называть «пророческим Духом» (τὸ προφητικὸν πνεῦμα) и говорит, что именно этот Дух возвестил через Моисея о будущем «сгорании» (ἐκπύρωσιν) мира (1 Апол. 60,6–8). Далее, учение о Святом Духе увязывается апологетом и с христологией. В этом отношении примечательно рассуждение св. Иустина в «Разговоре» (87–88). Здесь Трифон свободно цитирует Ис. 11:1-3 (жезл выйдет от корня Иессея и цвет выйдет из корня Иессеева и почиет на нем Дух Божий, Дух мудрости и разума, Дух совета и силы, Дух ведения и благочестия, и наполнит его Дух страха Божия), предлагая христианскому любомудру объяснить эти слова Священного Писания. Св. Иустин, выполняя желание собеседника, толкует данное место следующим образом: ветхозаветные пророки имели какую-либо одну «силу» Духа (или, в крайнем случае, две); например, Соломон получил Дух премудрости, Даниил – Дух совета и разума и т. д. Другими словами, указанные «силы» Духа, согласно св. Иустину, действовали в ветхозаветный период Богооткровения разрозненным образом. С пришествием же Господа, то есть после Воплощения Бога Слова, они «почили» (ἀνεπαύσατο), или «прекратили действовать» (ἐπαύσατο), в ветхозаветном народе иудейском. Далее св. Иустин объясняет крещение Господа и сошествие на Него Духа в виде голубя: это было сделано промыслительно для людей, принимающих Иисуса за сына простого плотника. Ибо Господь пришел к реке не потому, что нуждался в крещении или в Духе, сошедшем на Него, «подобно тому как Он был рожден [по плоти] и распят не потому, что испытывал нужду в этом, но ради рода человеческого». И после Воплощения Бога Слова «силы» Духа как бы «сконцентрировались» в Господе и сделались «дарованиями» (δόματα), которые Он «благодатью силы того Духа» (ἀπο τῆς χάριτος τῆς δυνάμεως τοῦ πνεύματος ἐκείνου ) раздает верующим в Него соответственно достоинству каждого. П. Преображенский в примечании к своему переводу творений св. Иустина замечает: «Отдельные силы Св. Духа не то же, что самый Дух как Ипостась. Иустин здесь говорит не о поглощении личности Св. Духа через Иисуса Христа, но о том, что Христос те силы Духа, которые до Его воплощения были сообщаемы пророкам ветхозаветным, после того воспринял в Самого Себя и соделался источником для сообщения их всем верующим, а вместе с тем положил конец ветхозаветному Домостроительству исполнением его пророчеств и прообразований». Другими словами, Воплощение Бога Слова как бы «сфокусировало» в себе разрозненные «силы» («энергии») Духа, результатом чего стало их более целенаправленное и мощное действие в Церкви Божией. Поэтому отмеченная связь пневматологии и христологии, являющаяся весьма характерной чертой учения св. Иустина о Святом Духе, имеет еще и экклесиологические перспективы.

Если рассматривать триадологию св. Иустина в целом, то ее наиболее существенным моментом является опора на церковное Предание и укорененность в таинствах Церкви227. Это явствует, во-первых, из того факта, что в его творениях постоянно встречаются следы крещального символа, составляющего как бы остов учения о Святой Троице христианского любомудра. Например, он говорит, что христиане веруют в Бога «истиннейшего, Отца правды, целомудрия и прочих добродетелей, Который не смешивается ни с каким злом (άνεττιμίκτου κακίας). Его и пришедшего от Него Сына, научившего нас [всему] этому, а также воинство благих Ангелов, следующих за Ним и уподобляющихся Ему, равно как и пророческого Духа, мы чтим и [Им] поклоняемся, воздавая Им честь словом и истиной. Это мы охотно передаем всякому желающему научиться так, как мы сами научены» (1Апол. 6:1–2). Аналогичный символ можно проследить и в другом месте той же «Апологии» (1Апол. 13:1–3). Во-вторых, учение св. Иустина о Святой Троице имеет и несомненную «литургическую окрашенность». Так, он говорит о Евхаристии следующее: «К предстоятелю братий (τῷ προεστῶτι τῶν ἀδελφῶν) приносятся хлеб и чаша воды и вина; он же, взяв их, возносит через имя Сына и Святого Духа хвалу и славу Отцу всего и совершает долгое благодарение за то, что Он удостоил нас этого» (1Апол. 65:3). Далее св. Иустин замечает, что во время свершения агап (на них, скорее всего, указывают слова ἐπὶ πασι те οίς προσφερόμεθα) «мы восхваляем Создателя всего через Сына Его Иисуса Христа и через Духа Святого» (1 Апол. 67:2). Таким образом, триадология св. Иустина носит глубоко церковный характер, и эта глубинная церковность личности великого мученика поглощает и растворяет в себе все те «философские элементы», которые он включил в свое богословие, позаимствовав их из арсенала эллинского любомудрия.

Учение о Логосе, христология и сотериология. Если понимать христологию в широком смысле этого слова (как учение о второй Ипостаси Святой Троицы), то можно констатировать, что она занимает одно из центральных мест в богословии св. Иустина, которое целиком зиждется на том факте, что Иисус Христос есть единственный Сын Божий, или Логос, дарующий Откровение228. Прежде всего, апологет не устает подчеркивать подлинное божество второго Лица Троицы. Например, он говорит: «У Отца всего есть Сын, Который, будучи первородным Словом Божиим, есть также Бог» (Θεός ὑπάρχει; 1 Апол. 63, 15). Далее св. Иустин высказывается и о так называемом «нумерическом отличии» второй Ипостаси от третьей (см. Разг. 128, 4: ἀριθμῷ ἕτερον τἐστι); но, говоря о таком «нумерическом отличии», он предполагает представление об Их «единосущии» (хотя, естественно, не употребляет сам этот термин), поскольку, согласно св. Иустину, «сущность» Отца не разделяется в Сыне229. Обозначая второе Лицо Святой Троицы в качестве некоего «разумного Существа» (λογικὸν ὑπάρχοντα) или некоей «разумной Силы» (δύαμιν λογικὴν), апологет подразумевает под этим Лицом не некую безличную и абстрактную «Силу», но именно «Личность», ибо, например, известная фраза Бога Отца при творении человека (как один из Нас – Быт. 3:22), согласно св. Иустину, была обращена к Лицам Святой Троицы именно как к Личностям (Разг. 62,3–4). Правда, адекватная терминология в тринитарном учении («Ипостась», «Лицо») ко времени св. Иустина еще не была выработана в христианском богословии, но сама идея «Божественной Личности» у него, безусловно, присутствует. Вообще, высказываясь о втором Лице Святой Троицы, апологет использует довольно богатую «понятийную палитру»: акцентируя отличие Логоса от тварей (ποιματα, χτίσματα), он называет Слово «Порождением» (γέννημα), «Чадом» (τέκνον), «единородным Сыном» или «единственным Сыном Бога Отца в собственном смысле этого слова (ὁ δὲ ὑιὸς ἐκενου, ὁ μνος λεγμενος κυρως ὑις)» (1 Апол. 23, 2); Сын безусловно является предсуществующим в отношении к тварному миру (πρὸ πάντων πλῶς τῶν χτισμάτων; Разг. 129, 4). Для понимания разнообразия данной «понятийной палитры» весьма показательно одно место «Разговора», где св. Иустин говорит, что Бог Отец родил из Самого Себя, до создания всех тварей, некую разумную Силу, Которая есть «Начало» всего; эта Сила, будучи и от Духа Святого, называется «Славою Господа», «Премудростью», «Ангелом», «Богом», «Господом», «Словом» и т. д. Данные названия Силы, согласно апологету, происходят от «служения Отеческой воле» (ὑπηρετεῖν τῷ πατρικῷ βουλήματι) и от «рождения по воле Отца» (ἀπὸ τοῦ πατρὸς θελσει γεγεννῆσθαι; Разг. 61). Сравнивая такое рождение Силы с происхождением «огня от огня» и «слова от слова (разума)», св. Иустин еще раз подчеркивает «неумаляемость» Божественной сущности, которая «не рассекается» (οὐ κατὰ ἀποτομήν; ср. Разг. 128,4).

Bce это относится к «внутритроичной жизни Божества», то есть касается отношения Сына-Логоса к Богу Отцу. Но в «логологии» св. Иустина имеется и другая важнейшая грань – отношение Сына к тварному миру. Здесь апологет придерживается весьма распространенного в раннехристианской традиции учения о том, что Сын есть главный «Деятель» акта творения мира. Согласно св. Иустину, «Бог Словом (διὰ λόγου) помыслил и создал мир» (1 Апол. 64,5), причем последние слова этой фразы (τον κόσμον ποιῆσαι ἔγνωσαν) предполагают понимание Логоса как «Разума», в Котором созрел «мысленный план творения». Еще апологет говорит: «посредством Него (то есть Логоса) Бог все сотворил и украсил (διαὐτοῦ πάντα ἔκτισε καὶ ἐκόσμνησε)». Характерно, что, акцентируя роль Логоса в творении мира, св. Иустин не подчеркивает столь ярко значение второго Лица Святой Троицы в управлении тварным миром, хотя нельзя сказать, что подобный аспект полностью отсутствует в его богословии. Главное, на что обращается внимание апологета, – отношение Логоса-Сына к роду человеческому. По мысли св. Иустина, именно этому Логосу, то есть «Христу, Первородному [Сыну] Бога, причастен (μετέσχε) весь род человеческий». Поэтому «жившие по Логосу» или «вместе с Логосом» (οἱ μετὰ λγου βιώσαντες), даже если они и считались за «безбожников», были как бы «христианами до Христа». Среди эллинов таковыми являлись Сократ, Гераклит и другие философы, честно взыскующие Истину; среди «варваров» подобными «христианами до Христа» были Авраам, Анания и иные ветхозаветные праведники. Наоборот, «жившие вопреки Логосу» или «без Логоса» (ἄνευ λόγου βιώσαντες) являлись «врагами Христовыми» и преследователями «живших по Логосу» (1Апол. 46:2–4). Следовательно, в глазах св. Иустина наилучшие представители эллинского любомудрия в определенной степени, то есть через сопричастие Логосу-Христу, были равны ветхозаветным святым. Данная мысль апологета во многом объясняется его учением о «семенном Логосе», многие черты которого восходят к аналогичному учению стоиков.

Согласно этой стоической концепции230, «всемирный Логос есть семя мира; он заключает в себе все частные логосы – семена всех вещей. Эти “сперматические логосы” исходят из него и возвращаются к нему, и через их посредство он зиждет и образует все. Каждое семя заключает в себе мысль, разумное начало, и вместе каждая мысль, подобно всемирному Логосу, есть телесное начало». В представлении стоиков данный Логос есть Божественный Разум, «в котором совпадают логическая и физическая необходимость», и одновременно мировой Закон, имманентный вселенной. Подобный «религиозный пантеизм» стоиков распространялся и на антропологию: человеку также присущ логос, или разум, являющийся «эманацией», или «излучением», Божественного Разума, и он «составляет как бы наше внутреннее слово (λόγος ἐνδιάθετος) в противоположность произнесенному слову (λόγος προφορικός), которое его символизирует». Поэтому наша душа есть «истечение чистейшего духовного естества» и «божественна по своему происхождению», а человек в своем логосе есть «сын Божий» (ὑιὸς τοῦ Θεοῦ) или «собственный сын Божества»231. Таковы общие контуры стоического учения о λόγοι σπερματικοί.

Св. Иустин был, несомненно, знаком с этим учением, поскольку он говорит, что стоики (τούς ἀπὸ τῶν Στοϊκῶν δὲ δογμάτων), например Мусоний, являлись «прекрасными (букв.: украшенными) в своем нравственном учении» по причине присущего (ἔμφυτον – насажденного) всему роду человеческому «семени Логоса», а поэтому также были гонимы, как все «христиане до Христа», бесами. Но если бесы, согласно св. Иустину, являлись гонителями тех, которые обладали лишь «частью семенного Логоса» (τούς κατά σπερματικού λόγον μέρος), тο тем более они ненавидят христиан, которые обладают «ведением и созерцанием всего Логоса, то есть Христа» (2Апол. 8:1–3). Эту мысль апологет развивает дальше: эллинские «христиане до Христа» могли, вследствие посеянного в них «семени Логоса», зреть Истину (букв. сущие – τὰ ὄντα), но лишь «смутно» (ἀμ,νόρῶς), ибо одно есть «семя и некое подобие, дарованные [человеку] соответственно [его] способности [восприятия] (μίμημα κατὰ δύναμ,ιν δοθέν), а другое – Само Το (αὐτὸ), от Которого происходит причастие и подобие по благодати» (2Апол. 13:5–6). Поэтому для св. Иустина христианство «возвышенней всякого человеческого научения», ибо «явившийся ради нас Христос» как бы «сконцентрировал» в Себе «все разумное» (τὸ λογικὸν τὸ λον), а тем самым Он соделал «логосным» («оразумил») все части человеческого естества: и тело, и душу, и разум (2Апол. 10:1). Именно по этой причине во Христа уверовали не только «философы» и «филологи», но и «ремесленники» и вообще простые (необразованные – παντελῶς ἰδιῶται) люди. Это служит доказательством того, что христианство не есть творение «человеческого разумения», но является созданием «Силы Неизреченного Отца» (2Апол. 10:8). Приведенные выдержки достаточно ясно показывают сущностное отличие миросозерцания св. Иустина от стоицизма: заимствуя из этой философской школы отдельные элементы учения о «семенном Логосе», апологет в принципе разбивает и ломает саму структуру стоического пантеизма: вместо Логоса как некоего безликого мирового Закона, действующего с фатальной неизбежностью, является Логос-Христос, то есть второе Лицо Святой Троицы, по безмерному Человеколюбию Своему принявшее всю полноту человеческого естества и тем самым открывшее Своей благодатью Истину во всей ее целокупности.

В учении о «семенном Логосе» св. Иустина также отчетливо оттеняется нравственный характер христианской религии. Ибо разум в человеке, как «семя Логоса», не есть «просто познавательная способность или сила мышления. Слово в человеке далеко не простая идея. Оно в то же время есть источник всякого добра и всякого познания, живое начало нравственной, как и вообще духовной жизни». Родство человеческих душ с Логосом имеет следствием тот факт, что, «созданные Им и по Его образу, они соединены с Ним теснейшими узами. Другими словами, истинно человеческое в людях есть Божественное, потому что чрез это отношение к Логосу человек отличается от всех низших существ. Так как христианство не частичное, а полное откровение Слова, то на него можно смотреть как на религию, которая, не изменяя своему Божественному характеру, может быть названа по преимуществу человеческой религией. Входя в мир, оно приходит к своим (Ин. 1:11), и, чтобы доказать свое право на господство над совестию людей, ему следует только выставить в полном свете эту заранее установленную гармонию между воплотившимся Словом и обитающим внутри нас – доказать, следовательно, что “душа человеческая по природе христианка”. Так выставлен был Иустином основной принцип христианской апологии»232.

Помимо этой связи с апологетикой, «логология» св. Иустина немыслима и без связи с христологией и сотериологией. Для апологета Логос является прежде всего главным средоточием Домостроительства спасения людей233. С этим сопряжена и, так сказать, «теофаничеекая» роль второго Лица Святой Троицы. Ибо, по словам св. Иустина, Отец и Создатель всего не мог оставить Своего «превыше небесного» (τὰ περ οὐρανὸν παντα) и явиться «в малой частице земли» (Разг. 60, 2). Поэтому Логосу было поручено «возвещать волю Бога Творца всем тем, кому угодно было Ему открыть ее»; поэтому Логос и называется «Ангелом», но «Ангелом» в не собственном смысле слова (то есть в смысле тварной сущности), поскольку Он есть Бог, а лишь в смысле «функциональном», как «Возвещатель воли Отца» (Разг. 56). Отсюда ясно, что если и можно говорить о так называемом «субординационизме» у св. Иустина234, то в очень узком и чрезвычайно ограниченном аспекте, то есть в аспекте подчинения Логоса-Сына воле Отца, но не в смысле подчинения и умаления сущности второго Лица Святой Троицы по сравнению с сущностью первого Лица. «Теофаническая» роль Сына тесно увязывается св. Иустином и с учением о «семенном Логосе», поскольку «семена» этого Логоса суть результаты Богооткровения.

Что же касается непосредственно христологии в узком смысле слова, то она у апологета является органической частью Домостроительства спасения, ибо и Воплощение Бога Слова, и Его крестные муки суть «икономические деяния» Логоса235. По мнению апологета, это Слово «ради нас сделалось Человеком, чтобы стать сопричастным нашим страданиям (τῶν παθῶν τῶν ἡμετέρων συμμέτοχος γενόμενος) и исцелить нас» (2Апол. 13:4). Для св. Иустина характерно постоянное подчеркивание истинности и реальности Боговоплощения в полемике с докетизмом236. Например, он говорит: «Иисус Христос, Спаситель наш, Словом Божиим воплотился (διὰ λόγου Θεοῦ σαρκοποιηθεὶς) и ради нашего спасения принял плоть и кровь» (1Апол. 66:2). В противоположность иудаизму апологет акцентирует «неслыханность» человеческого рождения Христа от Девы (τῆς γεννήσεως τῆς διὰ παρθένου), происходящей из рода Давида, Иакова, Исаака и Авраама; именно поэтому Христос, будучи Сыном Божиим, называется и Сыном Человечесьсим (Разг. 100)237. Другими словами, апологетом ясно высказывается мысль о «двух рождениях» Христа («по божеству» и «по человечеству»), позднее закрепленная соборным сознанием Церкви в «никео-цареградском символе». Далее, согласно св. Иустину, божество и человечество пребывали нераздельными в Богочеловеке, а поэтому Он, проходя все стадии необходимого человеческого возрастания, с самого рождения имел в Себе «Силу», то есть всегда обладал Божественной природой (Разг. 88,2). Суммировать всю христологию св. Иустина можно словами архимандрита Христофора: «В Лице Иисуса Христа Слово и Человечество соединены в живое и нераздельное, но слитное единство; с самой минуты зачатия в продолжение всей Своей жизни Он являлся цельным, живым Богочеловеком, принимающим живое участие во всех скорбях и страданиях падшего человека, чтобы возвести его в состояние первобытной чистоты и богоподобия»238. Таким образом, учение о Логосе св. Иустина представляется как бы стержнем всей его богословской системы, соединяя в органическое единство все части ее: триадологию, христологию, сотериологию и эсхатологию. Последняя требует особого рассмотрения239.

Эсхатология и этика. Связь между эсхатологией и «логологией» св. Иустина прослеживается прежде всего в учении о «двух Пришествиях Христа». Термин παρουσία, употребляемый апологетом 33 раза, обозначает у него равным образом и «первое Пришествие» то есть Воплощение, и «второе Пришествие», то есть эсхатологическую реальность. Причем можно, наверное, предполагать, что оба «Пришествия» смыкают в единое целое прошлое, настоящее и будущее, ибо, как и для Апостола Павла, для св. Иустина само собою разумелось, что «будущее проникает историю всех и каждого и частию созидается ими»240. Св. Иустин, отнюдь не претендуя ни на какую «оригинальность», излагает общецерковную точку зрения: «Пророки предсказали два Пришествия Христа (δύο γὰρ αὐτοῦ παρουσίας): одно, уже происшедшее, – как Человека бесславного и страдающего; второе же – когда Он появится с небес, как возвещено, с ангельским воинством Своим и воскресит тела всех бывших людей: тела достойных облечет в нетление, а тела неправедных, одаренные вечным ощущением, пошлет вместе с дурными бесами в огонь вечный» (1Апол. 52:3–4). Примечательно, что эта вторая «парусия» представляется св. Иустину уже близкой, ибо, по его словам, после Вознесения Господа «времена исполняются» (τῶν χρόνων συμπληρουμένων) и уже стоит при дверях тот, кто будет произносить хулу и дерзости на Всевышнего, то есть Антихрист (Разг. 32,3). Однако, с другой стороны, «Бог медлит произвести смешение и разрушение всего мира (τὴν σύγχυσιν καὶ κατάλυσιν τοῦ παντὸς κόσμου), так чтобы не было бы уже дурных ангелов, бесов и людей», и подобное «промедление» Божие происходит «ради семени христиан» (διὰ τὸ σπέρμα τῶν Χριστιανῶν), поскольку именно христиане есть «причина [постоянства] в природе» (2Апол. 7:1). В другом своем сочинении св. Иустин замечает, что диавол, вместе с «бесовским воинством» и последовавшими за ними людьми, будет послан в огонь на бесконечные муки. Однако Бог медлит привести этот приговор в исполнение ради рода человеческого, ибо Он провидит (προγιγνώσκει), что некоторые, даже из еще неродившихся, спасутся через покаяние (1Апол. 28:1–2). Другими словами, эсхатология св. Иустина выдержана в духе диалектики «уже – еще не»: второе Пришествие Господа уже близко, но оно еще не наступает, и такое откладывание «парусии» может быть весьма продолжительным, поскольку зависит от результата тонкого взаимодействия Божественного благоволения и человеческих усилий, направленных на то, чтобы идти по пути спасения.

Второй аспект эсхатологии св. Иустина связан с его верой в воскресение тел; такая вера зиждется на убеждении апологета в том, что для Бога нет ничего невозможного (1Апол. 18:5). Сравнивая Господа с Иисусом Навином, приведшим народ израильский в землю обетованную, св. Иустин в то же время показывает и их коренное отличие: Иисус Навин даровал иудеям «преходящее наследие» (ττρόσκαιρον τὴν κληρονομιάν), а Иисус Христос, собрав народ Свой из рассеяния, даст ему «вечное наследие» (ἀιώνιον τὴν κατάσχεσιν); Господь обновит небо и землю и сделает так, что в Иерусалиме будет сиять вечный свет (ср. Ис. 60:1; Разг. 113,1–5). Люди всех стран и самого различного социального положения, уверовав в Господа, твердо знают (ἐπστανται), что они будут пребывать вместе с Ним «в той земле», дабы унаследовать вечные и нетленные блага (Разг. 139,5). В этой связи возникает и вопрос о хилиазме у св. Иустина. На его хилиастические воззрения явно намекает толкование Ис. 65:17-25, особенно слов: как дни древа жизни будут дни народа Моего, дела трудов их. По мнению апологета, приводящего еще и Пс. 89:5 (день Господа как тысяча лет; ср. 2Пет. 3:8), здесь пророк «таинственно указывает на тысячелетие» (χίλια ἔτη ἐν μυστηρίω μηνύει). Далее св. Иустин ссылается еще на св. Апостола Иоанна Богослова, который пророчески предсказал, что «верующие в нашего Христа будут жить в Иерусалиме тысячу лет», а после этого наступит «всеобщее и вечное воскресение всех вместе», а затем – и [Страшный] Суд (Разг. 81). Чуть ранее апологет, правда, отмечает, что многие из христиан «чистого и благочестивого образа мыслей» (τῆς καθαρς καὶ εὐσεβούς γνώμης) не разделяют подобных хилиастических представлений. Из этих довольно туманных высказываний св. Иустина можно сделать вывод, что вряд ли его можно причислять к «убежденным хилиастам». Ясно только одно: с хилиастическими воззрениями он был знако́м и они являлись для него элементом Предания, хотя и элементом скорее периферийного характера241. Во всяком случае, хилиазм отнюдь не являлся для св. Иустина «догмой» и не определял сущностным образом его эсхатологию242.

Эсхатологическая перспектива определяет многие аспекты миросозерцания св. Иустина, и в первую очередь его этику. В этом плане показательно одно рассуждение апологета, где он говорит, что никому невозможно скрыться от Бога и что каждый, соответственно «достоинству своих деяний, пойдет либо на вечное мучение, либо обретет спасение. И если бы все люди знали это, то никто бы не избирал зла на краткое время [жизни сей] (τὴν κακίαν πρὸς ὀλίγον ἡρεῖτο), ведая, что пойдет он на вечное осуждение огненное (διά πυρος), но, наоборот, любым бы способом сдерживал себя и украшал добродетелью, дабы получить от Бога блага и избегнуть наказаний» (1Апол. 12:1–2). Причемсв. Иустин, цитируя Лк. 12(кому дано много, много и требуется), предъявляет максимум требований к нравственности христиан, поскольку с них потребуется отчет на Страшном Суде, соразмерный силам и способностям, полученным каждым от Бога (1 Апол. 17:4). Примечательно еще, что эсхатологическую перспективу христианского мировидения апологет четко отграничивает от стоической эсхатологии. Он говорит, что произойдет «сгорание мира» (τὴς ἐκπύρωσιν γενήσεσθαι), но не так, как это учат стоики, признающие «изменение всех вещей друг в друга» (τῆς εἰς ἄλληλα πάντων μεταβολῆς). Для св. Иустина поступки людей определяются не судьбой («роком» – ηαθ᾿ εἱμαρμένην), но свободным произволением, которое лежит в основе как их грехов, так и добродетелей. Ибо Бог создал и «род ангельский», и «род человеческий» обладающими свободой воли (αὐτεξούσιον); природа этих сотворенных разумных сущностей способна воспринимать и порок, и добродетель, а поэтому обладает возможностью склоняться либо к одному, либо к другому, чем и определяется конечная судьба каждой разумной твари (2Апол. 7:3–9). Если попытаться отметить сущностную черту отличия христианской эсхатологии, как она представлена у св. Иустина, от стоической, то можно сказать, что для стоиков конец мира есть явление прежде всего и главным образом космологического порядка, определяемое неизбежной и фатальной цикличностью материального бытия. Идея же «цикличности» абсолютно чужда св. Иустину, для которого конец мира не будет полным уничтожением его, ибо мир примет «лишь новую, лучшую форму»243. Другими словами, согласно св. Иустину, произойдет преображение мира, а не его «возвращение на круги своя». Далее, для св. Иустина, как и для многих отцов и учителей Церкви, этот конец тварного бытия есть явление в первую очередь духовного и нравственного порядка, которое, с одной стороны, определяется Промыслом Божиим, а с другой – свободой воли разумных существ. Иначе говоря, эсхатологии св. Иустина (и вообще христианской эсхатологии) глубоко чужд всякий фатализм: конец мира не есть некая роковая неизбежность, но, одновременно, не является он и некой абсолютно «произвольной стихийностью». Вселенским бытием управляют законы духовного порядка, органично включающие в себя и свободную волю человека. Поэтому конец мира всегда близок, и в то же время он может постоянно быть перспективой достаточно отдаленного будущего (указанная диалектика «уже еще не»). Здесь человеческий ум сталкивается с апорией, практически неразрешимой на уровне дискурсивного мышления, которая получает свое разрешение лишь в опыте веры.

Данная апория теснейшим образом связана с проблемой вечности и времени – одной из тех вечных проблем, которые человек постоянно пытается решить. Можно, например, привести некоторые соображения западного богослова О. Куллмана, который полагает, что для понимания христианского решения данной проблемы следует «мыслить настолько нефилософски, насколько это возможно» (so unphilosophisch, wie möglich zu denken). Coгласно Куллману, в христианстве, в отличие от античного мышления, нет качественного и абсолютного различия между «вечностью» и «временем», ибо то, что мы называем «временем», есть только ограниченный Богом отрезок (Stück) бесконечного «временного протяжения Бога» (Zeitdauer Gottes). Это прослеживается даже на уровне терминологии, ибо и «вечность», и «время» часто обозначаются одним и тем же термином αἰν. Поскольку же вечность есть «протяженное в бесконечность время» (ins Unendliche verlängerte Zeit), το и «грядущий век» здесь является как бы «временным будущим» (zeitliche Zukunft)244. В этих размышлениях известного западного богослова содержится некий «момент истины», который, однако, является весьма «частичным моментом». Здесь улавливается тесное сопряжение «вечности» и «времени», но теряется из виду их коренное различие. В рассуждениях же выдающегося православного богослова B. Н. Лосского наблюдается чрезвычайно уравновешенное понимание данной проблемы. По его словам, «говоря о вечности, следует избегать категорий, относящихся ко времени. И если тем не менее Библия ими пользуется, то делается это для того, чтобы посредством богатой символики подчеркнуть позитивное качество времени, в котором созревают встречи Бога с человеком, подчеркнуть онтологическую автономность времени как некоего риска человеческой свободы, как возможность преображения. Прекрасно это чувствуя, отцы воздерживались от определения вечности “a contrario”, το есть как противоположности времени... Если Бог живет в вечности, эта живая вечность должна превосходить противопоставление движущегося времени и неподвижной вечности». Поэтому у отцов Церкви встречается еще и такая категория, как «вечность тварная» или «эоническая вечность». Она – «стабильна и неизменна; она сообщает миру взаимосвязь и умопостигаемость его частей. Чувствование и умопостижение, время и эон тесно связаны друг с другом, и так как оба они имеют начало, они взаимно соизмеримы. Эон – это неподвижное время, время – движущийся эон. И только их сосуществование, их взаимопроникновение позволяет нам мыслить время»245. В перспективе подобной «эонической», или «тварной», вечности, сопричаствующей, с одной стороны, «нетварной вечности» Бога, а с другой – времени, и следует, как кажется, мыслить Царство будущего века. Реальное присутствие этого Царства уже здесь, в нашей земной жизни, приоткрывается прежде всего в таинстве Евхаристии. По словам архимандрита Киприана (Керна), «эта наша земная Литургия, в которой истинно, реально приносится самое пречистое Тело и самая честная Кровь Христовы, есть отображение той вечной и небесной Литургии, которая постоянно вне времени и вне места совершается там на Престоле Горней Славы. Это должен созерцать верующий взор христианина, этому должен он умно причащаться, перед этим безмолвствовать»246. Св. Иустин, как и все отцы Церкви, опытным путем постиг данную тайну сопряженности вечности и времени, поэтому его эсхатология есть своего рода «учение о будущем в настоящем».

В общем св. Иустин занимает, безусловно, выдающееся место среди других греческих апологетов II века, однако это не позволяет выделять святого Философа из данного ряда247. Св. Фотий Константинопольский характеризует его следующим образом: он достиг высот в постижении как христианского любомудрия, так и особенно «внешней философии» (φιλοσοφίας μὴν ὁ ἀνὴρ τῆς τε χαθἡμς καὶ μάλιστα γε υῆς θάραθεν εἰς ἄκρον ἀνηγμένος), обладал богатой ученостью во всех областях знания, в том числе в области истории (πολυμαθα τε καὶ ἱστοριῶν περιρρεόμενος πλούτῳ), но не пользовался риторическими хитросплетениями (ῥητοριχαῖς τέχναις) для того, чтобы украсить естественную красоту своего любомудрия248. Другими словами, св. Иустин «был философом по духу своему; таковым он был в жизни, таков он и во всех сочинениях своих. С верным познанием откровенного учения он соединял глубокий взгляд на христианство. Он излагает свои мысли не в той форме простого наставления, в какой излагают их мужи апостольские; он исповедывает, сравнивает, поверяет. Говоря с язычником об истинах христианских, он вводит язычника в размышления о них, излагает предметы отчетливо и ясно, чтобы оставить потом язычника безответным пред его совестью за неверие»249.

Глава IV. Татиан

1. Жизнь и литературная деятельность Татиана250

О жизни этого апологета мы имеем довольно скудные сведения, сообщаемые в основном им самим. Так, в своей «Речи против эллинов» Татиан говорит о себе как о «последователе варварской философии (ὁ κατὰ βαρβάρους φιλοσοφῶν), рожденном в земле ассирийцев, наставленном первоначально в вашем (то есть эллинском. – A.C.) учении (παιδευτεὶς δὲ πρῶτον μὲν τὰ ὑμέτερα), а затем – в том, которое я сейчас открыто проповедую» (Речь 42)251. Древнехристианские писатели – Климент Александрийский, свт. Епифаний Кипрский и блж. Феодорит Кирский – называют Татиана «сирийцем» (ὁ Σύρος или Σύρος τὸ γένος). Судя по высказываниям как самого Татиана, так и христианских писателей, родился он в области, расположенной к востоку от реки Тигр. Установить дату рождения Татиана, даже приблизительную, весьма сложно, но, скорее всего, он был моложе св. Иустина, а поэтому, вероятно, нужно ориентироваться на первые два десятилетия II века. Его родители говорили на сирийском языке. Несмотря на сирийское происхождение, Татиан получил вполне приличное для того времени «эллинское» образование и для совершенствования в нем много путешествовал. Сам он говорит: «...я много путешествовал по многим странам, был учителем вашей софистики (σοφιστεύσας τὰ ὑμέτερα), знакомился со многими искусствами (τέχναις) и изобретениями» (Речь 35). Любознательность Татиана простиралась и на сферу религии. Одно его замечание предполагает, что он был посвящен и в языческие мистерии, ибо говорит, что «участвовал в мистериях (μυστηρίων μεταλαβν) и испробовал все [виды] богопочитания (πσι θρησκείας δοκιμάσας)» (Речь 29). Духовный путь Татиана во многом аналогичен пути св. Иустина и некоторых других греческих апологетов, и для него, так же, как и для них, характерен напряженный поиск высшей Истины: «...я углубился в самого себя и исследовал, каким образом могу найти истину» (Речь 29). Столь напряженный поиск высшей Истины и привел его в конечном итоге к христианству. Свое обращение Татиан описывает так: «В то время как я усердно размышлял над этим, мне попались некие варварские книги, которые древнее эллинских учений и столь божественны, что нельзя сравнить их с заблуждением эллинов. И я поверил этим книгам вследствие непритязательности выражений, безыскусственности изрекающих, удобопонятности [объяснения] всего творения, предвидению будущих событий, необычайной возвышенности нравственных заповедей и учению о едином Властителе всего (τῶν λων τὸ μοναρχικόν). Тогда душа моя, став вразумленной Богом (θεοδιδάκτου), поняла, что учения эллинов ведут к [вечному] осуждению, а эти варварские книги расторгают рабство, которое [царствует] в мире, отделяют нас от властителей [тьмы] и бесчисленных тиранов» (Речь 29). Вероятно, само обращение Татиана произошло в Риме, куда он прибыл в поисках Истины.

Можно предполагать, что после обращения Татиан познакомился со св. Иустином, который стал его наставником. Во всяком случае, св. Ириней Лионский называет Татиана «слушателем» (ἀκροατής), а Евсевий – «учеником» (μαθητής) св. Иустина. По всей видимости, в Риме Татиан входил в круг учентсов святого учителя и после его мученической кончины продолжал дело св. Иустина, возглавив «школу христианского любомудрия», которую тот основал. У Евсевия (Церк. ист. V, 13) есть краткое сообщение, что Родон, уроженец Азии, учился в Риме у Татиана. Однако трудно сказать, сохранялась ли преемственность «школьной традиции» между преподаванием св. Иустина и Татиана, и если сохранялась, то в чем конкретно она заключалась. Согласно св. Иринею («Против ересей». I, 28, 1), после кончины св. Иустина Татиан «отпал от Церкви и, возбужденный мыслью быть учителем, как превосходнейший пред другими, составил свой образ учения. Он баснословил, подобно валентинианам, о каких-то неведомых эонах, объявлял, подобно Маркиону и Сатурнину, брак растлением, и сам от себя отрицал спасение Адама». Некоторые исследователи находят следы влияния гностических (валентинианских) идей на миросозерцание Татиана уже в тот период его жизни, когда он еще находился в лоне Церкви252, однако с уверенностью это утверждать трудно. Безусловно, разрыв Татиана с Церковью не мог случиться в одночасье и, скорее всего, имел достаточно продолжительную предысторию, но для суждения об эволюции взглядов этого христианского писателя мы не обладаем достоверными и твердыми источниками. Известно только, что он стал одним из основателей еретической секты энкратитов. Можно предполагать, что окончательный разрыв Татиана с Православием произошел после его возвращения по неведомым нам причинам на Восток (примерно в 70-е годы II века). О последнем этапе жизни Татиана практически ничего не известно; приблизительной датой его кончины обычно считают 185 год.

Из обширного литературного наследия (по словам Евсевия, «Татиан оставил значительное число сочинений» – Церк. истп. IV, 29, 7) сохранились лишь очень скудные остатки. Главным произведением следует считать «Речь против эллинов». Оно представляет собой достаточно большое (42 главы) апологетическое сочинение253, обладает стройной композицией и характеризуется упругим и энергичным, часто доходящим до резкости, стилем. Дату написания произведения определить с достаточной точностью весьма трудно, и по этому поводу между патрологами существуют разногласия. Скорее всего, «Речь» датируется временем либо кончины св. Иустина, либо периодом, непосредственно следующим за его кончиной. Евсевий (Церк. ист. IV, 29,7) характеризует ее так: «Это сочинение, кажется, лучше и полезнее всех его сочинений». Текст произведения сохранился в трех греческих рукописях XI-XIИ вв., но он в некоторых местах испорчен, в связи с чем временами представляется достаточно темным. Вряд ли данное сочинение представляет собой запись подлинной устной «Речи», произнесенной перед языческой аудиторией; скорее, оно является сочинением, написанным и «изданным» автором. По мнению Г. Лангербека, «Речь» можно охарактеризовать не столько как «Апологию» в собственном смысле этого слова, сколько как богословский трактат (eine theologische Schrift), содержащий «мировоззренческую программу» Татиана254. Поэтому данное произведение является главным источником для реконструкции миросозерцания Татиана в тот период его жизни, когда он еще не отделился от Церкви.

Второе из известных нам произведений Татиана называется «Диатессарон» (Τὸ διὰ τίσσαρον εὐαγγέλιον); оно представляет собой гармонию четырех канонических Евангелий, сведенных воедино255. Для этой гармонии Татиан использовал материал не только канонических Евангелий, но и почерпывал некоторые элементы из апокрифических Евангелий256, а также, возможно, из устной традиции. Можно считать, что костяком произведения служило Евангелие от Матфея. Это сочинение Татиана имеет большое значение для текстологии Нового Завета, ибо является самой ранней письменной фиксацией текста Нового Завета. По словам одного исследователя, «для обнаружения самых древних евангельских чтений знание произведения Татиана имеет первостепенное значение»257. «Диатессарон» написан, по всей видимости, после возвращения Татиана на Восток, а поэтому его следует датировать 172–185 годами. Среди ученых возникают сомнения относительно того, писал ли это произведение Татиан сразу на сирийском языке, а затем оно было переведено на греческий, или, наоборот, изначальным языком «Гармонии» являлся греческий, а потом сам Татиан перевел его на сирийский258. В настоящее время исследователи все же склоняются к тому, что оригинальным языком «Диатессарона» был сирийский259, хотя некоторые сомнения в этом вопросе остаются. Во всяком случае, находка при раскопках в Дура Европас в Сирии (1934) греческого фрагмента сочинения очень раннего происхождения (до 254 года) позволяет думать, что греческая версия «Диатессарона» могла быть почти одновременной сириискои. При составлении своей «Гармонии» Татиан явно опирался на греческий текст Евангелий, и этот факт имеет первостепенное значение для новозаветной науки260.

«Диатессарон» следует считать первым текстом Евангелий, появившимся не только на сирийском, но и на армянском и грузинском языках. Свидетельства восточных источников об этом сочинении чрезвычайно обильны, и хотя целый текст «Диатессарона» не сохранился, основные черты его вполне восстанавливаются261. В сироязычных церквах «Диатессарон» был в богослужебном употреблении вплоть до V века. Именно этим текстом пользуется в своих творениях один из первых христианских сирийских писателей – Афраат Персидский Мудрец, а св. Ефрем Сирин пишет свое «Толкование на Четвероевангелие» также опираясь на текст «Диатессарона» (у сирийцев данное произведение вплоть до VIIИ-ИХ веков носило название daMehallete, το есть «Евангелие смешанных» – «The Gospel of the Mixed»). И лишь начиная c V века это сочинение вытесняется из богослужебной практики. Большую роль в этом сыграл блж. Феодорит Кирский. По его словам (PG. Т. 83. Соl. 372), среди врученной ему Богом паствы было большое число приходов, где служба велась на сирийском языке, и многие из этих христиан, придерживающихся «апостольского учения», пользовались «Диатессароном». Он же, заметив ряд еретических моментов в этом произведении (умолчание о генеалогиях Господа и о всем, что касается рождения Его по плоти от семени Давидова), повелел собрать в общинах экземпляры «Диатессарона» (их набралось 200 экземпляров) и уничтожить их. После V века «Диатессарон» в основном исчезает из церковного употребления сироязычных христиан, заменяясь Пешитой262. На греческом Востоке произведение также оставило свои следы, которые прослеживаются вплоть до Романа Сладкопевца, использующего «Диатессарон» в своих кондаках. Особенно сильное влияние оказало данное сочинение на Запад, где оно было известно начиная c III века (Новациан). Чтения Татиана здесь заменяются стандартным текстом Вульгаты, однако сама структура «Диатессарона» наложила отпечаток на «Гармонию» епископа Виктора Капуанского (VI век) и прочие средневековые западные «Гармонии», созданные на различных языках (старогерманском и др.).

Помимо рассмотренных произведений Татиана, имеются сведения и о других его сочинениях. Сам он говорит (Речь 15–16), что до своего обращения в христианство написал два трактата: «О животных» (Περὶ ζων) и «О демонах». Еще Татиан замечает (Речь 40), что собирается создать сочинение под названием «Против рассуждающих о Божественном» (вероятно, подразумеваются языческие «теологи» и философы), но удалось ли ему осуществить это намерение, остается неизвестным. Климент Александрийский цитирует небольшой фрагмент из произведения Татиана, называющегося «О совершенстве согласно заповедям Спасителя», в котором он пытается обосновать свой энкратизм, опираясь на 1Кор. 7:5. Кроме того, Евсевий Кесарийский ссылается на рассказ ученика Татиана – Родона, который говорит, что его учитель трудился над книгой под заглавием «Спорные вопросы» (τφοβλημάτων βιβλίον), где обещал «объяснить темное и сокрытое в Священном Писании». Наконец, тот же Евсевий, ссылаясь на устную молву, говорит, что Татиан «осмеливался излагать мысли Апостола [Павла] в других словах под предлогом исправления стиля» (Церк. ист. V, 13, 8 и IV, 29, 6). О двух последних сочинениях Татиана трудно сказать что-либо конкретное, но, скорее всего, они относятся к «еретическому периоду» его жизни.

2. Богословские взгляды Татиана

Его отношение к греческой философии и культуре263. В данном аспекте своего миросозерцания Татиан является полной противоположностью своему учителю, св. Иустину. Согласно характеристике А. Сергиевского, по своей враждебности к языческой философии он «превосходит решительно всех писателей Церкви первых четырех веков христианства»264. И действительно, «Речь» Татиана преизобилует филиппиками против эллинов и их культуры, выдержанными часто в не очень достойном полемическом тоне. Например: «Вы, эллины, на словах болтливы, а сознанием обладаете неестественным» (или «умом глупы» – γνώμην δὲ ἔχοντες ἄλλοκοτον; Речь 14) и «ваши суждения полны зависти и многой глупости» (Речь 32). Столь же резки мнения Татиана и об отдельных философах: «...я смеюсь над бабьими сказками Ферекида, Пифагора... и Платона» (Речь 3). Естественно, что подобное отношение к греческой философии не позволило Татиану принять учение о «семенах Логоса», намеченное св. Иустином. Вообще следует отметить, что глубина и корректность мышления теряются на фоне энергичности выражений и риторической цветистости фраз Татиана. Недаром на полях византийской рукописи X века, содержащей текст «Речи» Татиана, имеется такая схолия: «Это сказано властно и назидательно, но не доказательно» (κατἐξουσίαν διδασχαλικῶς οὐχ ἀποδειχτιχῶς ταῦτα). Впрочем, нельзя сказать, что Татиан абсолютно чужд мыслям, высказанным его учителем относительно греческой философии. В частности, он воспринимает «теорию заимствования» св. Иустина, которую он, правда, в обычной своей манере резко заостряет265. Согласно Татиану, Моисею, как «старейшему по возрасту» (τῷ πρεσβεύοντι κατὰ τὴν ἡλικίαν), следует больше верить, чем «эллинам, черпающим из этого источника, но не понявшим учения Моисея» (οὐ κατἐπίγνωσιν τὰ εκείνου δόγματα). Ибо греческие «софисты», движимые любопытством, познакомились с писаниями Моисея и «любомудрствующих подобно ему», однако попытались их как бы «фальсифицировать» (παραχαηάττειν). Такую «фальсификацию» Татиан объясняет двумя причинами: во-первых, «софисты» стремились выдать сказанное пророками за свои собственные мысли, а во-вторых, они хотели непонятое ими у пророков скрыть под своим пустым многословием («философским шутовством») и выдать истину за «мифологию» (Речь 40). Следовательно, под пером Татиана эллинские мудрецы предстают в роли и «плагиаторов», и «фальсификаторов», злоумышленно скрывающих семена Истины, случайно попавшие к ним. Подобного рода «недоброкачественной философии» Татиан противопоставляет христианство как «нашу философию» (Речь 31) или «нашу варварскую философию» (Речь 35). Поэтому противоположность христианства и греческой философии у него иногда обретает оттенок противоположности «эллинизма» и «варварства»266. В подобной резкой антитезе можно уловить и некий «провинциальный комплек» лично Татиана и, если рассматривать его как яркого представителя «сирийского духовного климата»267, определенный антагонизм «сирийского культурного мира» по отношению к «греческому» (причем это был антагонизм, предполагающий не только «борьбу», но и «единство» противоположностей), наложивший определенный отпечаток также и на сирийское христианство.

В общем можно констатировать, что Татиан, в отличие от св. Иустина, склонен был отрицать греческую культуру in toto 268 . Для него она принадлежит уже прошлому и целиком относится к сфере «мирского», а, как он говорит, «относящееся к нашему просвещению – превыше мирского постижения (τὰ δὲ τῆς ἡμετέρας παιδείας ἐστιν ἀνωτέρω τῆς κοσμικῆς καταλψεως)» (Речь 12). Примечательно употребление здесь Татианом термина παιδεία, обозначающего в данном случае одновременно и «просвещение», и «воспитание». Этот термин, имеющий богатейший комплекс ассоциаций и в античной литературе, и в Ветхом Завете, Татиан употребляет, скорее всего, в том же смысле, в каком его употребляет и св. Климент Римский, предполагая «воспитание по Христу», то есть придает ему ясно выраженный сотериологический смысл269. В данном употреблении отражается объективный факт осознания христианством самого себя и как культурной силы – той «пайдейи» (то есть христианской культуры, несущей не просто просвещение, но и спасение), которая пришла на смену «античной пайдейе»270. В то же время в излишне резких антитезах Татиана чувствуется некий налет легковесной бравады, своего рода «фанаберии», являющей скорее слабость, чем уверенность в своих силах. Здесь он явно уступает своему учителю св. Иустину, смело и с достоинством берущему отдельные «камни» из полуразрушенного здания античной культуры, для того чтобы быстрее и успешнее возвести храм христианской культуры.

Учение о Боге и о творении мира. Оно содержится преимущественно в главах 4–5 «Речи». Что касается собственно «теологии» Татиана, то она немногим отличается от учения о Боге св. Иустина и других ранних отцов. Для Татиана само собой разумеющимся является то, что Бога «нельзя видеть [чувственными] очами (οὐχ ἔστιν ὁρατὸς ὀφθαλμοῖς) и постигать с помощью [какого-либо] искусства (οὐ τέχνη ικριληπτός)»; Бог не мог возникнуть во времени, поскольку только Он один является безначальным (μόνος ἄναρχος) и есть Начало всего. Сущность Божию Татиан, ссылаясь на Ин. 4:24, называет «Духом», причем этот «Дух», по его словам, «не проникает в материю» (οὐ δικων διὰ τῆς λης), будучи Сам «Устроителем материальных духов и форм». Сочетание апофатики и катафатики также прослеживается у Татиана: Сам по Себе Бог – непостижим, но, будучи «Отцом чувственных и зримых вещей», познается через деяния и творения Свои. Учение Татиана о втором Лице Святой Троицы, правда, вызывает некоторые сомнения. Развитие мыслей апологета в этом плане происходит следующим образом: фразу о том, что Бог «был в начале» (Ин. 1:1), он понимает в таком смысле, что под «началом» следует подразумевать «силу Слова» (λόγου δόναμιν). Ибо Бог, являясь Владыкой всего, а также «Основанием всего» (τοῦ παντὸς ἡ ὑπόστασις)271, до творения мира «был один» (μόνος ν); а поэтому все бытие зримых и незримых вещей потенциально (πσα δύναμις ορατῶν τε καὶ ἀοράτων ) пребывало в Нем. Он содержал в Себе это бытие посредством «Разумной Силы», то есть Логоса (Разума), который также был в Боге. Затем «по воле Простоты Божией» Логос (уже как Слово) как бы «выступил» (πρσπγδᾷ) из Бога и стал «первородным Делом» (ἔργον πρωτότοκον) Отца или «Началом мира». Данное исхождение Логоса от Бога Отца, согласно Татиану, было «по сопричастию» (κατὰ μερισμόν), а «не по отсечению» (οὐ κατὰ ἀποκοιτν), ибо «οτсеченное» отделяется οτ своего начала, а «происшедшее по причастию» не умаляет своего источника, даже когда оно усваивает «домостроительное разделение» (οἰκονομίας τὴν διαίρεσιν προσλαβὸν). Чтобы иллюстрировать данный тезис, Татиан приводит образ зажжения многих факелов от одного горящего. Эти размышления апологета оставляют впечатление, что мысль его бьется в поисках адекватных выражений для объяснения таинства домирного происхождения Слова от Отца, однако найти вполне удачные выражения Татиану удается сравнительно редко. В целом можно констатировать, что Татиан, как и св. Иустин, старается придерживаться идеи «единосущия», или «единства по сущности», двух Лиц Святой Троицы. Тем не менее наблюдается и достаточно существенное отличие Татиана от своего учителя: Татиан довольно четко разграничивает два этапа бытия Логоса – мысль, не характерная для св. Иустина. Татиан предполагает, что первоначально Слово Божие было как бы «имманентным» Отцу, являясь Его потенциальной «Разумной Силой»; затем Оно ради творения мира «выступило», обретя формы самостоятельного Божественного Лица272. Эта мысль, как и некорректное выражение «первородное Дело», придает триадологии Татиана не совсем православный оттенок.

Данный оттенок заметно сгущается вследствие того факта, что в «Речи» Татиана нигде не упоминается о Христе, а поэтому христология в собственном смысле слова здесь практически отсутствует. Это даже дало повод некоторым исследователям называть богословие Татиана «христианством без Христа»273. Впрочем, следует признать, что такая характеристика вряд ли справедлива, ибо она не учитывает апологетический жанр произведения. Кроме того, косвенные намеки на христологию в произведении Татиана все же существуют, ибо он говорит о «пострадавшем Боге» (τοῦ πεπονθτος Θεοῦ; Речь 13) и о том, что «Бог родился в образе человека» (Речь 21).

Что же касается непосредственно учения о творении мира, то оно у Татиана выдержано в общем вполне в русле православной традиции. По его словам, Слово, рожденное в начале (ὁ λόγος ἐν ἀρχῇ γεννηθεὶς), создало для Самого Себя материю. Эта материя не была «безначальной», подобно Богу, и не являлась «равной по силе» (ἰσοδύναμος) Ему, а сотворена единым Творцом всего. Сам акт творения Татиан мыслит как бы происходящим в два этапа: сначала Логос создал «из ничего» материю, которая была «безвидной и не имеющей предела» (ἄπορον καὶ ἀσχημάτιστον); затем произошло «разделение» (διαίρεσις), το есть, вероятно, «дифференциация» материи на различные элементы, после чего тварное бытие предстало «украшенным и благоустроенным» (κεκοσμημόνον καὶ ετακτον, Речь 12). Хотя для обозначения акта творения Татиан использует глагол προβάλλω (апологет говорит, что материя «произведена Богом» – ὑπὸ τοῦ Θεοῦ͂ προβεβλημένων), имеющий «еретические ассоциации» (в некоторых гностических сектах данный глагол обозначал «эманации»), но его учение здесь вполне ортодоксально, ибо указанный глагол имеет у Татиана смысл «творения из ничего»274.

Пневматология и антропология. Эти два аспекта миросозерцания Татиана тесно взаимосвязаны, и здесь встречаются идеи, не совсем обычные для богословия православных отцов Церкви275. Вообще, в этой части учения Татиана достаточно много неясностей и не совсем четко разработанных мыслей – больше туманных намеков и слегка обозначенных нюансов. Во-первых, у него отсутствует ясное различие между Духом как Божественной сущностью и Духом как Лицом Святой Троицы. Во-вторых, нет четкого разграничения между вторым и третьим Лицом Троицы. Кроме того, у Татиана присутствует довольно необычное разграничение «Духа Божия» и «материального Духа». В частности, он говорит, что мир («космос»), по воле Творца и благодаря могуществу Его «получил материальный Дух» (πνεύματος μνετειληφεν ὑλικοῦ), а поэтому «есть Дух в звездах, Дух – в Ангелах, Дух – в растениях, Дух – в человеке, Дух – в животных; будучи одним и тем же Духом, Он обладает в Самом Себе различиями» (Речь 12). В этом рассуждении Татиана нельзя не увидеть определенного заимствования из стоической концепции пневмы. Впрочем, Татиан ее существенно изменяет: согласно ему, данный «материальный (космический) Дух» нельзя считать за Божество, каким его признавали стоики; тем самым апологет достаточно решительно отстраняется от пантеистического монизма стоиков276. Смысл подобного различия двух «Духов» во многом проясняется из антропологии Татиана.

По словам апологета, «мы знаем о различии двух духов (δύο πνευμάτων διαφορὰς), из которых один называется “душой”, а другой – больше души (μλῖζον τῆς ψυχῆς) и есть образ и подобие Божие» (Речь 12). Высший «дух» человек обрел при творении: «Небесное Слово, или Дух, рожденный от Духа (πνεῦμα γεγονς ἀπὸ τοῦ πνεύματος), и Разум, [происшедший] из Разумной Силы (λόγος ἐκ λογικῆς δυνάμεως), создало человека образом бессмертия (εἰκόνα τῆς ἀθανασίας) по подражанию родившего Его (то есть Слово. – А.С.) Отца, дабы как Бог обладает нетлением, так и человек, причастный уделу Бога (Θεοῦ μοίρας μεταλαβν), [сходным образом] обладал бы бессмертием» (Речь 7). Следователыю, «образ и подобие Божие» в человеке есть тот «высший Дух», которому сопричаствует дух в человеке. Поскольку же Татиан придерживается так называемой «трихотомической антропологии», то он, помимо духа, выделяет в человеке еще душу и тело. Особенно показательны его рассуждения о душе в 13-й главе «Речи», где говорится, что сама по себе душа не обладает бессмертием, хотя в то же время она может и не умирать. Ибо та душа, которая не ведает Истины, расторгается (λύεται) вместе с телом, а затем, при скончании мира, опять же воскресает вместе с телом и получает как бы «вторую смерть» в вечных муках. Однако если душа обретает познание Бога (τὴν ἐπίγνωσιν τοῦ Θεοῦ), το не умирает, даже если она и «расторгается на время». Сама по себе душа, согласно Татиану, является «тьмой» (σκότος) и сохраняется (или «спасается» – ἐσώθγ) лишь Духом, или Логосом и «Светом Божиим», который как бы «объял тьму». Поэтому если душа «живет в одиночестве» (μόνη διαιτώμενγ το есть не приобщается Божественному Духу), она неизбежно тяготеет вниз, к материи (πρὸς τὴν λην νεύει κάτω), и умирает вместе с плотью; однако если она как бы «вступает в брак» (συζυγία) с Духом Божиим, то возносится этим Духом в горние области. Ибо душа имеет дольнее происхождение (κάτωθέν ἐστιν ἡ γένεσις), а Дух, наоборот, обитает горе. Правда, изначально Дух жил вместе с душой, но она не захотела следовать за Ним, и Дух покинул ее. Несмотря на свою «покинутость», душа все же удержала в себе некую «искру (ἔναυσμα) силы Духа», которой, впрочем, было недостаточно, чтобы созерцать «совершенные вещи» (τὰ τέλεια).

Такова суть антропологии Татиана. Она основывается на представлении об изначальной «сизигии» души (вероятно, обладающей примерно той же «субстанцией», что и «низший» или «космический Дух») и «высшего Духа»; тело же есть третий элемент человеческого состава, но оно у Татиана ассоциируется с явно негативными представлениями о материи. Иначе говоря, можно предполагать, что человек у апологета мыслится в качестве «микрокосма», три составные части которого аналогичны трем основным сферам вселенского бытия. Не очень ясным представляется учение Татиана о соотношении духа в человеке и Божественного Духа, но возникает впечатление, что первый есть некая единосущная часть второго. Если это впечатление является верным, то можно констатировать опасное сближение миросозерцания Татиана с еретическим гностицизмом, где идея о «единосущии» человека с Богом была одной из конституирующих и определяющих277. Данное впечатление о близости Татиана к еретическому гностицизму усугубляется еще одним высказыванием (Речь 20) о том, что «совершенный Дух окрылял душу (πτέρωσις γὰρ ἡ τῆς ψυχῆς πνεῦμα τὸ τέλειον); когда же она, вследствие греха, отвергла Его, то Он улетел, словно птенец, а душа стала стлаться по земле. Расторгнув же свое «небесное сожитие» с Духом, она возжелала быть сопричастной миру дольних, материальных вещей (τῶν ἐλαττόνων μετουσίαν), попав таким образом в рабство к ним. Здесь опять акт грехопадения человека описывается Татианом в образах, сходных с различными вариациями гностического мифа «падения души»278.

Впрочем, антропология Татиана имеет и некоторую связь с идеями св. Апостола Павла о «душевном» и «духовном» человеке. Для Апостола язы́ков несомненным является то, что «христианством началась пневматическая фаза жизни. Эта фаза индивидуально закончена во Христе и с Ним сокрыта в Боге с тем, чтобы откровение ее через явление Христа было откровением ее и в жизни каждой отдельной личности (Кол. 3:1-4). Таким образом, тайна духа деется в каждой отдельной личности. Пневматическое – скрытое состояние каждого человека»279. Следовательно, для св. Павла духовное (пневматическое) неразрывно связано с Богочеловеческой Личностью Господа – связь, явно отсутствующая у Татиана. Кроме того, Апостол (например, в 1Кор. 2:14) под «душевным человеком» понимает того, кто «по направлению всей своей жизни стоит вне благодатной среды. “Душевный” человек составляет противоположность человеку “духовному” (πνευματικὸς), он имеет “дух” (πνεῦμα), но дух, не просвещенный Божественным Духом; в нем духовная потенция жизни является мертвою, недеятельною. Само собою разумеется, что “душевный человек” и “человек духовный” не обозначают два класса людей, совершенно и навсегда обособленных друг от друга, а этими наименованиями выражаются только известные состояния, причем, конечно, возможен переход от “душевности” к “духовности”, как, с другой стороны, можно угасить Духа Божия (1Фес. 5:19), потерять жизненную христианскую силу. “Душевный человек” – это неверующий, не обращенный в христианство. Нельзя отождествлять “душевный” и “плотяный” (σαρκικὸς), ибо последнее наименование прилагается к христианам и указывает на младенчество, незрелость еще в понимании христианства (1Кор. 3:1280. Для Татиана же характерно понимание соотношения «духовного» и «душевного» в некоем вневременном и внеисторическом плане. Другими словами, если он и заимствует некоторые свои идеи от Апостола Павла, то существенным образом их искажает. Далее, душевное и плотское у него слишком тесно смыкаются, а разрыв между этим «союзом душевного и плотского» с одной стороны и «духовным», с другой опасно увеличивается. Весьма показательно в данном аспекте еще одно рассуждение Татиана (Речь 15), где он заявляет, что душа есть связь (δεσμὸς) плоти, а плоть «соотносительна» (σχετικὴ) душе. Обе эти части составляют «животное» начало в человеке, или человека «душевного»; а «образ и подобие Божие» сосредотачиваются только в духе человека. Правда, Татиан тут же говорит, что целью человека является «сопряжение» (ζευγνύναι) души со Святым Духом и «супружество по Богу» (κατὰ Θεὸν συζυγία), но, тем не менее, элемент еретической двусмысленности в его учении о человеке от этой оговорки отнюдь не исчезает. Поэтому пневматология и антропология Татиана явно переступают ту тонкую границу, которая отделяет «ортодоксию» от «ереси». В Римской церкви, где уже сложилась устойчивая ортодоксальная традиция, его учение вряд ли могло найти отклик среди православных христиан, а возможно, оно столкнулось и с довольно твердой оппозицией. Видимо, этим обстоятельством, помимо прочих, и вызван отъезд Татиана на сирийский Восток: в молодой Сирийской церкви, в которой отсутствовало подобное устойчивое православное Предание, его идеи могли и, скорее всего, нашли более живой отклик281.

Ангелология, демонология, сотериология и эсхатология. Учение об Ангелах и бесах занимает значительное место в «Речи» Татиана. Согласно апологету, Логос еще «до устроения человеков» (πρὸ τῆς των ανθρώπῶν κατασκευῆς) стал Творцом Ангелов. Эти оба вида творения были созданы обладающими свободой воли (αὐτεξούσιον), но не имели в себе «природы блага» (τἀγαθοῦ φύσιν), присущей одному лишь Богу. Поэтому они могли, вследствие свободы произволения, становиться либо добрыми, либо злыми. И «первородный ангел», хотя и был «разумнее» остальных, направил движение своей воли против Бога, восстал против Него и превратился в «начальника безумия» (τὸν ἄρξαντα τῆς ἀπονοίας), став демоном. Подражающие ему ангелы, увлекшиеся его «мечтаниями», образовали «бесовскую рать» (δαιμόνων στρατόπεδον) и дали повод к отступничеству от Бога людям, которые также злоупотребили своей свободой воли (Речь 7–8). Изобретением бесов, в частности, является астрология, и сам языческий политеизм вообще Татиан рассматривает как поклонение бесам. Обращаясь к эллинам, он, например, говорит, что бесы, сами впадая во многое зло, и их души прельстили неведением и «фантазиями». Далее Татиан делает любопытное замечание: бесы умирают отнюдь не легко, ибо они лишены плоти (σαρκὸς γὰρ ἀμοιροῦσι); но, поскольку их существование заключается в творении «дел смерти», то они умирают всякий раз, когда научают грехам последовавших за ними людей. Поэтому видимое «преимущество» демонов, то есть отсутствие телесной смерти, становится причиной великих мук: они не могут быть причастниками вечной жизни и не получают взамен смерти бессмертие, подобно [праведным] людям. Они обретут в будущем вместо бессмертия и вечности своего рода «дурную бесконечность», от которой нет избавления. Ибо, по словам Татиана, бесы, из-за «беспредельности своего жития» (διὰ τὸ ἄπειρον τῆς βιότητος), грешат намного больше людей, а поэтому и спасение для них невозможно (Речь 14).

Развивая дальше эту «демонологию», Татиан говорит, что бесы, хотя и не обладают плотью, но имеют некий «духовный состав» (πνευματικὴ δὲ ἐστιν αὐτοῖς ἡ σνμιτηξις), подобный огню или воздуху. Иначе говоря, согласно Татиану, бесы имеют некое тело, которое, по всей видимости, состоит из «низшего (космического) Духа»; эти тела демонов, по его мнению, не могут зреть люди «душевные», ибо данные тела доступны духовному вйдению тех, кто «укреплен Духом Божиим». Самой «сущности бесов» (ἡ τῶν δαιμόνων ὑπόστασις) не доступно «место покаяния» (вероятно, предполагается мысль, что покаяние возможно лишь «во плоти»), Бесов Татиан называет «отблесками материи и лукавства» (τῆς γὰρ λης καὶ πονηριάς εἰσὶν ἀπαυγάσματα)] поскольку же материя возжелала владычествовать над душой, то бесы, соответственно своей свободной воле, передали людям законы смерти. В данном случае мысль Татиана представляется не совсем ясной, но можно высказать предположение, что бесы, будучи «излучением» материи, есть как бы чисто «отрицательная энергия»; она не может быть чем-то субстанциальным, а поэтому словно «напрасно мучается в пустых родовых муках», не в силах стать подлинным бытием, поскольку есть голое отрицание этого бытия. Вследствие чего Татиан и говорит, что если бы демоны могли, то они низвергли бы небо вместе с прочим творением, однако сделать такое они не в силах. Они только ведут брань (πολεμοῦσιν) посредством «дольней материи» (ὕλη δὲ τῇ κάτω) с подобной им материей, то есть нападают на душу человека, используя в качестве «орудия» тело и все телесные немощи и страсти (Речь 15–16).

Далее Татиан констатирует, что человек находится между [непадшими] Ангелами и бесами, но ближе к первым, ибо умален малым чим от Ангел (Пс. 8:6). Он побежден, но, утратив бессмертие, может вновь стать победителем и смертью через веру (δανάτφ τῷ διὰ πίστεως) одолеть смерть (Речь 15). Татиан увещевает своих читателей: «Умри для мира, отказавшись от его безумия (μανία)! Живи для Бога и отвергни, через постижение Его, ветхое рождение. Мы приведены в бытие не для того, чтобы умирать, но умираем вследствие самих себя. Нас погубила свобода воли, а поэтому, будучи свободными, мы сделались рабами через грех... Мы приняли лукавство (τὴν πονηριάν), но принявшие его могут от него и отказаться» (Речь 11).

Ангелология и демонология у Татиана тесно увязываются с учением о человеке и сотериологией. Центром, в котором сосредотачиваются связующие нити этих элементов миросозерцания Татиана, является идея свободной воли: согласно апологету, именно свобода воли является источником зла в мире, но она же и открывает путь ко спасению. Наконец, нельзя не отметить, что сотериология у Татиана, как и у многих древнецерковных писателей, находится в тесной связи с эсхатологией. Последняя же выдержана в духе общецерковного учения: после конца мира (τὴν τῶν λων συντέλειαν) будет воскресение тел, которое произойдет ради Суда над человеками, и Судией будет Сам Бог – Творец мира. Тайну воскресения Татиан не пытается объяснить рационалистическим путем, но приводит такое сравнение: до своего рождения человек не знает самого себя, пребывая как бы «в сущности плотской материи» (ἐν ὑποστάσει τῆς σαρκικῆς λης – подразумевается, вероятно, утробное существование). Таким же образом он перестает существовать после смерти, и «испарившуюся материю» его тела вмещает в себя мир (космос). Затем человек воскресает, и это воскресение во многом напоминает рождение человека в мир (Речь 6). Детально данный образ не разрабатывается Татианом, и о комплексе богословских представлений, связанных с ним, остается только догадываться.

Таковы основные черты миросозерцания Татиана. В своей «Речи» он затрагивает широкий спектр аспектов христианского вероучения, но они далеко не всегда находятся в строгой логической взаимосвязи. Татиан часто скорее следует «логике темперамента», чем «логике мысли» в собственном смысле этого слова. Данная «логика темперамента» порой подводит его к самым границам православной традиции, иногда даже заставляя переступать их. Но вместе с тем она придает также порой его мысли неожиданную глубину и яркость. Определенная эклектичность взглядов также присуща Татиану. По характеристике Н. И. Сагарды, «будучи менее справедлив, чем его учитель, он, анафематствуя философию, все-таки пользуется ею, но пользуется так, что его собственная система кажется образованной из разнородных элементов: то он соприкасается со стоицизмом (гораздо реже с платонизмом), то обнаруживает несомненное влияние на него некоторых гностических верований, то, наконец, дает совершенно противоречивые утверждения, которые свидетельствуют, что автор не успел совершенно освободиться от эллинской философии. Наконец, в некоторых местах чувствуется довольно заметная приверженность Татиана к неправославным мнениям»282.

Глава V. Афинагор Афинянин283

1. Сведения древнецерковных писателей об Афинагоре

По словам Л. Барнард, современной исследовательницы творчества Афинагора, он, являясь «одним из самых способнейших греческих апологетов, был практически неизвестен в христианской древности»284. И действительно, ни один из древних христианских писателей, обычно служащих для нас источником сведений относительно первых церковных писателей и их творений (Евсевий Кесарийский, блж. Иероним и др.), даже не упоминает об Афинагоре. Поэтому не случайно, что новейшая монография Б. Пудрона, посвященная этому апологету, начинается с главы «В поисках неизвестного автора» (А la recherche d’un inconnu)285. Мы обладаем лишь двумя краткими упоминаниями об Афинагоре. Первое из них встречается у св. Мефодия Олимпийского (ум. 311–312), который в своем сочинении «О воскресении» ссылается на апологетический труд Афинагора «Прошение за христиан», цитируя его и прямо называя имя автора. Второе упоминание восходит к малоизвестному церковному историку V века Филиппу Сидету, бывшему одно время диаконом у св. Иоанна Златоуста. К сожалению, церковноисторический труд самого Филиппа утерян, и мы имеем лишь один его фрагмент, дошедший через вторые руки. Из свидетельства Сократа Схоластика известно, что этот труд представлял собой обширное произведение под названием «Христианская история», состоял из 36 книг, включавших около 1000 «отделов» (томов). Дошедший до нас единственный фрагмент этого огромного произведения касается александрийского «огласительного училища» и представляет чрезвычайный интерес, хотя в то же время и вызывает непрекращающиеся дискуссии среди ученых. Ввиду большой важности этого фрагмента целесообразно привести его целиком286: «Афинагор был первым руководителем (πρῶτος ἡγήσατο) Александрийского училища (τοῦ διδασκαλείου) и процветал (ἀκμάσας) во времена Адриана и Антонина, которым он адресовал “Прошение за христиан” (τὸν ὑπὲρ Χριστιανῶν Πρεσβευτικὸν). Сей муж исповедовал христианство в плаще философа (ἀνὴρ ἐν αὐτῷ χριστιανίσας τῷ τρίβωνι), стоя во главе академической школы (τῆς Ἀκαδημϊκής σχολῆς προϊστάμενος). Возжелав еще до Кельса написать [сочинение] против христиан, он обратился к Священным Писаниям, чтобы бороться [с христианством] со знанием дела (εἰς τὸ ἀκριβέστερον ἀγωνίσασλαι), но был столь пленен Всесвятым Духом, что, подобно великому Павлу, вместо преследователя стал учителем той веры, которую преследовал. Учеником его, как говорит Филипп, был Климент, автор “Стромат”, а [учеником] Климента – Пантен. Этот Пантен также был афинянином и философом-пифагорейцем... Согласно Филиппу, учеником и преемником Пантена, возглавлявшим училище, являлся Ориген... и он был четвертым предстоятелем христианской школы (τέταρτος προέστη τῆς Χριστιανικῆς διατριβῆς). После Оригена [таким предстоятелем являлся] Иракл, за ним – Дионисий, за Дионисием – Пиерий; после Пиерия – Феогност, за Феогностом – Серапион, а после него – Петр, великий епископ, ставший мучеником; после Петра – Макарий, прозванный соотечественниками “Городским” (πολιτικὸν), за ним – Дидим, а за Дидимом – Родон. Согласно Филиппу, Родон, во времена Феодосия Великого, перевел школу в его [родной] город Сиды, и, как говорит Филипп, сам он учился у Родона».

Данный фрагмент Филиппа Сидета, дошедший до нас в пересказе анонима, вызывал и вызывает многие споры в церковно-исторической науке. Следует отметить, что за Филиппом уже в древности утвердилась репутация плохого историка, которая запечатлелась в отзывах Сократа Схоластика и патриарха Фотия. Согласно им, Филипп в своей «Христианской истории» говорит о многих «материях» (геометрии, астрономии и т. д.), не имеющих прямого отношения к истории; кроме того, он «смешивает времена истории», его труд представляется «напыщенным» и написанным тяжелым языком и т. п. В приведенном фрагменте Филиппа также встречаются некоторые несообразности: например, он утверждает, что Пантен был учеником Климента Александрийского, тогда как многоголосый хор прочих свидетельств однозначно говорит об обратном взаимоотношении обоих «дидаскалов» (Климент – ученик Пантена); путает также Филипп и дату написания «Прошения». Вместе с тем большинство исследователей признают определенную значимость и ценность сообщения Филиппа: хотя в нем правда смешана с элементами вымысла и неточностями, зерна истины здесь, несомненно, присутствуют. Особенно это касается сведений об Афинагоре. Вряд ли вызывают сомнения сведения относительно того, что Афинагор жил во второй половине II века, был родом из Афин, где, вероятно, принадлежал к школе платоников; что он собирался выступить с полемическим сочинением против христиан, но вместо этого сам обратился и стал защитником христианства. Скорее всего, Афинагор много путешествовал, и то, что предание о нем сохранилось в малоазийских церквах (св. Мефодий и Филипп Сидет)287, заставляет высказать предположение: некоторое время этот апологет подвизался и в Малой Азии. Сложнее обстоит дело с сообщением Филиппа относительно Афинагора как родоначальника известного «огласительного училища» в Александрии. Хотя Л. Барнард и признает данное сообщение почти несомненным288, но высказываться здесь можно лишь только в плане гипотетическом, ибо остальные источники не подтверждают сообщения Филиппа. В качестве гипотетического предположения можно высказывать догадку, что Афинагор некоторое время жил в Александрии и открыл здесь частную «философско-христианскую школу» наподобие школы св. Иустина в Риме. Однако данная школа, скорее всего, являлась лишь прообразом будущего «огласительного училища», имеющего хотя и смутные, но все же заметные формы «церковного учреждения». Можно предполагать также, что деятельность Афинагора в Александрии вряд ли была продолжительной, поэтому она и не оставила заметных следов в предании Александрийской церкви.

2. Литературные труды Афинагора

Подробных сведений о творчестве этого апологета не сохранилось, но известны два его труда, дошедших до нашего времени. Первое сочинение – уже упоминавшееся «Прошение за христиан» (мы предпочитаем сохранять это традиционное в русской патрологической науке название); поскольку это сочинение было направлено Марку Аврелию и Коммоду, «соцарствование» которых приходится на 176–180 годы, вопрос о датировке произведения не вызывает затруднений. Другие косвенные свидетельства (титулы императоров «сарматский», «армянский», указание на период мира) позволяют еще более сузить и уточнить эту датировку – вероятнее всего, произведение было написано в 177 году289. Как и некоторые другие христианские апологеты (Аполлинарий Иерапольский, св. Мелитон Сардийский и др.), Афинагор пытался апеллировать к просвещенному разуму «императора-философа» (Марка Аврелия), стараясь доказать неразумность и неполезность преследования христиан. Конкретных и зримых результатов такие апелляции не принесли290, но тем не менее свою роль они сыграли, ибо подготовили постепенную эволюцию сознания греко-римского языческого общества в сторону принятия христианской религии. «Прошение» Афинагора – достаточно обширное произведение, состоящее из 37 глав. Защита христианства здесь строится по трем основным пунктам: 1) опровержение обвинений христиан в безбожии, 2) опровержение обвинений их в людоедстве и 3) опровержение обвинений в кровосмесительстве. По логичной стройности, ясности и четкости языка сочинение Афинагора явно превосходит аналогичные труды предшествующих греческих апологетов291. П. Мироносицкий характеризует Афинагора как писателя следующим образом: «Подвергая языческое мировоззрение тщательной критике, Афинагор нигде не переступает пределов критики: она не переходит у него в резкое обличение или осмеяние и совсем не изобилует сильными выражениями, которых так много рассеяно в апологии, например, Тертуллиана и которые часто бывают блестящи, но редко убедительны. Его оружие – логика; его цель – разоблачить ложь, указать абсурд, чтобы истина восторжествовала. Но и тут он осторожен и скромен: он знает, как неприятно бывает убежденному человеку выслушивать горькую истину о своих убеждениях, и потому он щадит и заблуждения... Но при этом мы должны прибавить, что умеренность и скромность Афинагора нигде не переходят в лесть или заискивание пред императорами: чуждый крайностей памфлетиста и льстивого софиста, наш апологет везде и во всем сохраняет достоинство и строгость христианского философа. Философ по тону своей речи, Афинагор может быть назван блестящим оратором по своим писательским приемам. В этом отношении он стоит выше св. Иустина Философа, Татиана и св. Феофила. По мастерскому изложению мы можем его сравнить лишь с латинским апологетом Минуцием Феликсом. Если этого последнего некоторые ученые называют христианским Цицероном, то Афинагора сравнивают с Демосфеном»292.

Второе произведение Афинагора – «О воскресении мертвых». Некоторые исследователи пытались доказать, что оно не принадлежит этому апологету, но написано анонимным автором в III – начале IV веках293. Однако их аргументация представляется недостаточно убедительной, и другие исследователи склонны считать трактат «О воскресении» вышедшим из-под пера Афинагора294. Трактат, вероятно, написан спустя некоторое время после «Прошения» (возможно, в 80-х годах II века). По объему он несколько меньше «Прошения» (25 глав) и распадается на две части: в первой части («отрицательной») автор устраняет аргументы, направленные против учения о воскресении, а во второй («положительной») приводит доводы в пользу этого учения. Значение трактата состоит в том, что он является первым в христианской письменности сочинением, целиком посвященным теме воскресения из мертвых и представляющим этот аспект христианского вероучения в достаточно систематическом виде. Следует отметить, что учение о воскресении из мертвых ко времени написания произведения еще не обрело четких форм в церковном веросознании, хотя основные контуры данного учения были намечены в Ветхом Завете295. Позднее св. Апостол Павел, опираясь на Ветхий Завет, развил некоторые существенные элементы учения о бессмертии (1Кор. 15 и др.); ряд других важных моментов этого учения (связь его и христологии, взаимоотношения проблемы воскресения и вопроса о бессмертии души и тела человека и т. д.) получили некоторое раскрытие также в творениях мужей апостольских296. Однако пока это были лишь разрозненные элементы, не сведенные в более или менее стройную систему взглядов. Кроме того, нельзя не заметить, что данное учение встретило серьезную оппозицию как извне, так и изнутри Церкви297. Она исходила прежде всего от сторонников языческого миросозерцания. Уже «миссионерская» речь св. Апостола Павла (Деян. 17:31-33) ясно показывает, что вера христиан в воскресение мертвых была главным преткновением для язычников. В эпоху Афинагора противление их этому одному из основных пунктов христианского вероучения было не менее сильным. Оно равным образом было характерно как для широких слоев языческих масс, так и для языческой интеллигенции. Реакция языческой массы засвидетельствована в послании Галльских церквей, сохраненном Евсевием Кесарийским (Церк. ист. V, 1). Повествуя о гонениях на христиан в Галлии при Марке Аврелии, оно среди прочего констатирует: «Тела мучеников, всячески поруганные в поучение всем, оставались шесть дней под открытым небом, затем беззаконники их сожгли и смели пепел в реку Родан, протекающую поблизости, чтобы ничего от них на земле не оставалось. Они делали это в расчете победить Бога и отнять у них возрождение. Они так и говорили: “Чтобы и надежды у них не было на воскресение, поверив в которое они вводят странную новую веру, презирают пытки и готовы с радостью идти на смерть. Посмотрим, воскреснут ли они и сможет ли их Бог помочь им и вырвать из наших рук”». Реакция же языческой интеллигенции отчетливо отразилась в «Истинном слове» Кельса – современника Афинагора. Этот образованный языческий философ называет учение о воскресении «мерзостным и невозможным» (ἀπότπνστον μα καὶ ἀδύνατον), отмечая, что данное учение (τό δόγμα) не разделяется и некоторыми из христиан298.

И действительно, внутри Церкви также существовало определенное противление учению о воскресении мертвых. Эта оппозиция исходила преимущественно от сторонников различных гностических сект. Собственно говоря, данные секты были типичным «парахристианским явлением»: паразитируя на Теле Церкви, они увлекали в прелесть ряд нестойких членов ее. Эта прелесть проявлялась двояким образом: либо «псевдогностики» прямо отрицали воскресение тел, как, например, архонтики, утверждающие, что «нет воскресения плоти, но есть одно воскресение души»; либо отрицали его косвенным образом, считая, что воскреснет «тело духовное», абсолютно чуждое земному телу. Последняя форма «псевдогностического учения о воскресении» нашла выражение в секте валентиниан. В наиболее полном виде оно представлено в одном из сочинений, найденных в Наг Хаммади, которое носит название «Слово о воскресении» (или «Послание к Регину»)299. Формально при этом «псевдогносттси» опирались на слова Апостола Павла: плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления (1Кор. 15:50)300. Делая из этих слов крайние выводы, они увлекали за собой и некоторых нетвердых в вере членов Тела Христова. Подобный церковно-исторический контекст и определил во многом написание трактата Афинагора «О воскресении».

3. Богословские взгляды Афинагора

Учение о Боге и триадология. Исходной точкой учения Афинагора о Боге служит коренное различие между Богом и материей (ἕτερον μὲν τι εἰσίν τὴν λην ἄλλο δὲ τὸν Θεὸν)301; это различие мыслится апологетом как противоположность «несотворенного» (ἀγένητον), вечного, созерцаемого лишь умом и разумом Бытия с одной стороны и бытия тварного (γενητ ὴν) и тленного с другой (Прош. 4). Подобная оппозиция Бога и материи мыслится еще и как противоположность Сущего и не Сущего (τὸ ὄν καὶ τὸ οὐκ ὄν), умопостигаемого и чувственного, «Горшечника» и «глины» (Прош. 15). Однако данная противоположность не приводит Афинагора к «онтологическому дуализму», ибо для него материя не является «началом» («принципом») бытия, равным Богу. Возражая греческим философам, он говорит: «Если мы допустим, что одна и та же сила (δύναμιν) у подчиняющегося и начальствующего (ἀρχομένου καὶ τοῦ ἄρχοντος), το незаметно делаем материю тленную, текучую (ρευστήν) и изменяемую равночестной (ἰσότιμον) с несотворенным, вечным и всегда созвучным [Себе] (διά παντὸς συμφώνφ) Богом» (Прош. 22). Наоборот, «онтологическому дуализму» Афинагор резко противопоставляет монотеизм: используя пифагорейскую терминологию, он говорит, что Бог есть Единица (μονάς) и является Единым (ες) (Прош. 6). Влияние философской терминологии у Афинагора чувствуется и в других определениях Бoгä в частности, в обозначении Его как «бесстрастного» (ἀπαθής), «незримого» (ἀόρατος), «непостижимого» (ἀκατάληπτος) и т. п. Но все эти определения отступают на задний план по сравнению с определением Бога как Сущего (ν – Сый), имеющим библейские истоки302. Именно как Сущий, Бог, согласно Афинагору, является Основой и Причиной всякого тварного бытия. С этим связаны и другие характеристики Бога: Его всемогущество, проявляющееся и в творении мира, и в промышлений о тварном бытии; Его справедливость, согласно которой Он премудро установил своего рода «градацию» и «иерархию» в тварном мире; наконец, Его святость и благость, которые соприсущи Ему, как присущ цвет телу (Прош. 24). Таким образом, учение Афинагора о Боге хотя и обладает несомненным «философским колоритом», уходит корнями преимущественно в Священное Писание и предшествующее церковное Предание. Примечательно, что, излагая учение о Боге, Афинагор использует и образы, восходящие к Священному Писанию; например, он называет Бога «Светом неприступным» (Прош. 16; cp. 1 Тим. 6:16). Вообще, необходимо отметить, что в богословии Афинагора, как и в богословии большинства отцов Церкви, «понятийность» и «образность» не просто соседствуют, но взаимопроникают. Однако такое взаимопроникновение («перихоресис») понятийного и образного рядов словесных форм не ведет к их смешению: они являются и нераздельными, и неслиянными. Отцы Церкви, используя оба указанных «ряда», стремятся полнее и объемнее очертить контуры тайны Божества, отнюдь не претендуя на то, чтобы объять эту тайну целиком. Следует также отметить, что образы, используемые отцами Церкви, нельзя проецировать на плоскость логического мышления, а понятия и определения «логического ряда» их богословия нельзя располагать в «системе координат» образного и символического мышления. Это касается и даже столь «философического» церковного писателя, как Афинагор.

Для понимания учения Афинагора о Святой Троице главное значение имеют три места «Прошения». В первом из них (гл. 10) апологет, кратко представляя вероучение христиан, говорит, что последователи религии Христовой («мы») признают единого (ἕνα) Бога, нерожденного (ἀγέννητου), вечного, незримого, бесстрастного, непостижимого, «невместимого» (ἀχώρητου), воспринимаемого лишь умом и разумом, окруженного (или «огражденного» – περιερχόμενον) светом и красотой, а также Духом и Силой несказанной. Кроме того, христиане учат о Сыне Божием, и, как подчеркивает Афинагор, здесь их учение коренным образом отличается от языческого, где «боги ничуть не лучше людей». Согласно же христианам, Сын Божий есть «Слово Отца, как Его идея и действие» (λόγο&#962#962; τοῦ πατρὸς ἐν ἰδέκαὶ ἐνεργείᾳ); Сыном и через Сына все сотворено, ибо Отец и Сын – одно. «Ведь Сын – в Отце, а Отец – в Сыне единством и силою Духа (ἑνότητι καὶ δυνάμει πνεύματος), и Сын Божий есть Ум (νοῦς) и Слово Отца». Далее Афинагор поясняет свою мысль: Сын есть «первое Порождение (πρῶτον γέννημα), но Он не является возникшим (или сотворенным – οὐχ ς γενόμενον), ибо изначала Бог, будучи вечным Умом и вечно Разумным (αιδίως λογικός), имел в Себе Слово (Разум – «Логос»), Сын является «Происшедшим» (προελθν) от Отца для того, чтобы быть Его «идеей и действием» в отношении всего материального. С Сыном Афинагор еще соотносит известные слова в Притч. 8:22 (Господь создал Мя в начале путей Своих), сказанные о Премудрости Божией. Относительно же третьего Лица Святой Троицы апологет замечает, что Оно есть «Действующее (τὸ ἐνεργοῦν) в пророках» (или «пророческий Дух»); это Лицо (Святой Дух) называется еще «Излиянием Божиим» (ἀπόῤῥοιαν τοῦ Θεοῦ), истекающим от Бога и вновь возвращающимся к Богу наподобие солнечных лучей.

В данном важном с точки зрения триадологии отрывке Афинагор вполне отчетливо намечает основные пункты христианского учения о Святой Троице, единстве и различии Лиц Ее. Тем не менее несколько моментов изложения этого учения у Афинагора требуют пояснений. Прежде всего, и Бог Отец, и Бог Сын здесь называются оба «Умом». Можно констатировать явное влияние терминологии «среднего платонизма» (Альбина, Нумения и др.) на подобное обозначение первых двух Лиц Троицы у Афинагора, ибо у названных «средних платоников» высшие принципы бытия довольно часто обозначаются как «первый Ум» и «второй Ум»303. Однако эту платоническую терминологию Афинагор заставляет служить христианскому учению о Святой Троице, ибо для него «Отец-Ум» и «Сын-Ум» являются не безликими «умопостигаемыми Сущностями», но Божественными Личностями. В триадологии Афинагора несомненен акцент на единстве Лиц Святой Троицы; апологет, говоря «Сын – в Отце и Отец – в Сыне», явно опирается на речения Самого Господа: Я в Отце и Отец во Мне (Ин. 14:11). Правда, следующая фраза Афинагора: «единством и силою Духа» – представляется несколько загадочной. Разумное объяснение ей находит П. Мироносицкий, понимающий многозначный термин δύναμ,ις в конкретном случае как «существо» или «природа». Отсюда указанная фраза, согласно этому православному исследователю, означает: «Сын пребывает в Отце и Отец в Сыне по единству и существу Духа, то есть Божественной Их природы»304. Еще один сложный момент – обозначение (повторяющееся дважды) Сына в качестве «идеи и действия» Отца.

Скорее всего, понятие «идея» здесь следует понимать в смысле «формообразующего принципа», а термин «действие» («энергия») – в смысле «осуществленности» («реализации»), Поэтому данной фразой Афинагор подчеркивает космологическую роль Логоса в духе пролога Евангелия от Иоанна (Ин. 1:3), согласно которому «мир этот творится Отцом через Сына, Слово, единосущное Отцу, – причина появления всякого бытия, как Отец источник всякого бытия»305. Наконец, требует пояснения и обозначение Святого Духа как «Истечения Божиего». Оно, вкупе с образом солнечных лучей, явно восходит к Прем. 7:25, где Премудрость также обозначается как «чистое излияние (ἀπόρροια) славы Вседержителя»306. Это еще раз показывает стремление апологета опереться в своем учении о Святой Троице на Священное Писание. Главное, что бросается в глаза в разбираемом месте сочинения Афинагора, – тонкий баланс между единством и различием Лиц Святой Троицы. Он наиболее ощутим в заключительных словах, где говорится, что христиане признают «Бога Отца и Бога Сына и Святого Духа, представляя Их как Силу в единстве (τὴν ἐν τῇ ἑνώσει δύναμιν) и как различие по чину (ἐν τῇ τάξει διαίρεσιν)». Другими словами, все три Лица едины по Своей Божественной сущности, но между Ними существует различие в «порядке» («строе, чине»), то есть в иерархии внутритроичных отношений. Необходимо еще отметить, что слово «Бог», стоящее в фразе перед первыми двумя Лицами Троицы, опускается перед третьим Лицом. Однако подобная констатация вряд ли предполагает, что Афинагор не считал Святой Дух «полноценным Богом», хотя определенный элемент «умаления» Его, по сравнению с двумя другими Лицами Святой Троицы, у апологета все-таки присутствует.

Два других места «Прошения» позволяют дополнить и уточнить триадологию Афинагора. В первом из них (гл. 12) апологет говорит о христианах, «руководимых одним только [стремлением] познать истинного Бога и Слово Его, постичь, каково единство (ἑνόνης) Отрока (τοῦ παιδὸς) с Отцом, какова общность (κοινωνία) Отца с Сыном, что есть Дух, каковы единение и различие соединенных столь тесно (τῶν τοσούτων νωσις καὶ διαίρεσις ἑνουμένων), το есть Духа, Отрока и Отца». Данный отрывок еще раз рельефно оттеняет тот «баланс» единства и различия Лиц Святой Троицы, о котором уже шла речь. Добавляется здесь и небольшой штрих – обозначение второй Ипостаси Троицы как «Отрока», что органично вписывается в предшествующую Афинагору традицию патристической триадологии. Наконец, последнее место, позволяющее нам представить учение апологета о Святой Троице, гласит: «Мы говорим о Боге, Сыне и Слове Его, и о Святом Духе, соединенных по силе и различающихся по чину – об Отце, Сыне и Духе, потому что Сын есть Ум, Слово (Разум) и Премудрость Отца, а Дух – Излияние (ἀπόρροια) [Его], подобное [истечению] света от огня». Здесь опять Афинагор подчеркивает единство Лиц Святой Троицы по существу («силе») и Их различие во внутритроичной иерархии. Опять утверждается «истечение» («излияние», «исхождение») Святого Духа от Отца, причем отсутствует всякий намек на подчиненное положение Духа в отношении Сына. Характерно еще, что Сын прямо называется «Премудростью Отца»: в данном случае Афинагор (наряду со св. Иустином) стоит в начале святоотеческой традиции отождествления Софии с Логосом, которая красной нитью проходит через творения многих отцов Церкви307. В целом учение Афинагора о Святой Троице является вполне православным; неточности в нюансах и некоторая некорректность в терминологии этого апологета нисколько не портят общего впечатления. Пожалуй, одним из слабых звеньев его богословия является отсутствие каких-либо указаний на связь триадологии и христологии. Собственно говоря, христология как таковая в сохранившихся сочинениях Афинагора почти не намечается и имя Христа им не называется. Только одно место, где говорится о восприятии Богом плоти «по Божиему Домостроительству» (Прош. 21), косвенно предполагает наличие учения о Воплощении Бога Слова. В данном аспекте Афинагор явно уступает св. Иустину, хотя и сближается с Аристидом.

Учение о Промысле Божием и о духовном мире (ангелах и бесах). Для Афинагора, как и для всех христианских писателей, Бог есть прежде всего Творец мира и человеков. Однако Он является не только Творцом, но и Промыслителем, заботливо пекущимся о созданных Им тварях. Этот момент христианского вероучения Афинагор особенно подчеркивает (Прош. 8). В частности, он говорит, что те люди, которые считают Бога Творцом вселенной, необходимо должны и соотносить с Его Премудростью и Праведностью (δικαιοσύνη) также «Охранение» (φυλακὴ) всех тварей и Промышление о них. Такая верность исходным принципам, согласно Афинагору, заставляет христиан признавать, что ничто на земле и на небе не остается без Попечения и Промысла Божиего (ἀνεπιτρόπευτον μεδἀπρονόητον), но Его забота (ἐπιμέλεια) распространяется на все твари – видимые и невидимые, большие и малые, ибо все они нуждаются в подобной заботе (О воскр. 18). Наметив эти основные контуры христианского учения о Промысле Божием, Афинагор вьщеляет как бы два вида такого Промысла: один он именует «общим Промыслом», а другой – «частичным» (или «индивидуальным»). Данное различие видов Промысла у апологета тесно связано с его ангелологией и демонологией, а поэтому необходимо прежде всего обратиться к ним.

Говоря о сатане, Афинагор называет его «духом, пребывающим окрест материи» (τὸ περὶ τὴν λην ἔχον πνεύμα), как и все ангелы, этот «дух» был приведен в бытие Богом, и Богвверил ему «надзирание» («заведование» – Βιοίκησιν) за материей и материальными видами (τοῖς τῆς λης ἔιδεσι). Ибо сонм ангелов был приведен в бытие для того, чтобы промышлять об упорядоченном Богом тварном мире (τοῖς ὑπαὐτοῦ διακεκοσμήνοις). По словам Афинагора, Бог имеет «всеобщее и главное Промышление обо всем» (τὴν παντελικὴν καὶ γενικὴν τῶν λων πρόνοιαν), а поставленным Им ангелам доверен «частичный Промысл» (τὴν δὲ ἐπὶ μέρους; Прош. 24). Вечный Промысл Божий, согласно апологету, пребывает всегда равным себе и самотождественным, а «частичный Промысл» имеет своим «объектом» лишь «достойных»; остальные же твари «промышляются» в соответствии с «общим установлением» и «согласно разумному закону» (τῶν λοιπῶν κατὰ τὸ κοινὸν συστάσεως νόμφ λόγου προνοουμένων – Прош. 25). Данное различие двух видов Промысла Божиего лишь намечается Афинагором, но концептуальные детали не разрабатываются им. Однако главный смысл его учения о Промысле достаточно ясен: Бог осуществляет «общее Промышление» о тварном мире, а «частичное Промышление» как бы поручает Своим ангелам. Одно место в «Прошении» (гл. 10), где излагается кратко суть христианского богословия, достаточно показательно в этом плане. Здесь среди прочего изрекается: «Мы говорим также о сонме ангелов и Служителей (λειτουργῶν), между которыми Бог, Создатель и Творец мира, посредством Своего Слова распределил и разделил [наблюдение] над благочинием (εὐταξίαν) элементов, небес, мира и [всего], что находится в этом мире».

В связи с подобными рассуждениями Афинагора невольно возникает ряд вопросов: не является ли «делегирование» Своих полномочий Промыслителя со стороны Бога и поручение «частичного Промышления» ангелам неким проявлением скрытого деизма, присущего Афинагору? Не становится ли у него Бог неким «Царем», который «царствует, но не управляет»? Не превращается ли Бог в некий абстрактный «Первопринцип» и «Перводвигатель» бытия, запустивший «механизм» этого бытия, но не вмешивающийся в ход его движения? Отвечая на эти вопросы, следует учитывать весь контекст богословия Афинагора, которое в целом глубоко чуждо деизму. Апологет исходит из того, что Бог является всемогущим и всевидящим, а поэтому ничто не ускользает от Его отеческого попечения. Соответственно подобной посылке, и все служения ангелов, и «частичный Промысл» представляются органичной частью «общего Промысла». Поэтому в любой момент Бог может вмешаться (и, безусловно, вмешивается) в «полномочия служебных ангельских чинов», постоянно направляя (а если нужно, и исправляя) ход и течение мирового бытия. Само это течение бытия не есть движение механическое, ибо лучшую и высшую часть мироздания составляют разумные существа, обладающие свободой воли. Поэтому, согласно верному замечанию П. Мироносицкого, ангелы «в своей частичной промыслительной деятельности являются не посредниками, не заместителями, а служителями и исполнителями воли Божией. А так как по природе своей они ограничены, то ограничены и силы их, и потому их промыслительной деятельности могут подлежать лишь немногие вещи, части мира, тогда как Бог, как Существо, не ограниченное в силах и ведении, не ограничен и в Своем Промышлении»308.

В общем, ангелология Афинагора сводится к нескольким основным положениям: мир ангельский, как и мир чувственный, сотворен Богом; ангелы суть бестелесные и разумные существа; они являются «Служителями Божиими» и предназначены выполнять роль «частичных управителей», пекущихся о мире чувственном. Эта ангелология Афинагора естественно связана и с демонологией, основные контуры которой также намечаются опять в главах 24–25 «Прошения». По мысли апологета, сущностным свойством ангелов является обладание свободой воли – именно такими «свободно произволяющими (свободно избирающими)» они и были сотворены Богом (αὐθαίρετοι δὴ γεγόνασιν ὑπὸ τοῦ Θεοῦ). Однако одни из них остались на том месте, где их поставил (διέταξεν) сотворивший их Бог, выполняя свое служение, а другие «восстали против Основы и Начала [своей] сущности» (ἐνύβρισαι κατῇ τῆς οὐσίας ὑποστάσει κατῇ ἀρχῇ), оскорбив тем самым Бога. Таковым «дерзким ослушником» стал «начальник материи и материальных видов», то есть диавол, к которому присоединились и некоторые другие ангелы, бывшие «окрест первой тверди» (ἕτεροι τῶν περὶ τὸ πρῶτον τοῦτο στερέωμα). Последние даже «пали до вожделения девиц и оказались покоренными плотью» (или «ниже, хуже плоти» – ἥττους σαρκὸς); а «начальник материи» стал лукавым и нерадивым в отношении порученного ему Богом управления. Более того, он даже начал распоряжаться вопреки Богу. От ангелов, совокупившихся с девами, родились гиганты; «упав с небес», эти ангелы теперь обитают в воздухе и на земле, будучи не в силах властвовать над «наднебесными сферами». Души же родившихся от них гигантов превратились в бесов, «блуждающих окрест мира» (οἱ παρὶ τὸν κόσμον εἰσὶ πλανώμ&νοι δαίμονες). Такова демонология Афинагора, которую он, по его собственным словам, основывает на пророках, не изрекая ничего «бездоказательного» (μηδὲν ἡμας μάτυρον λέγειν). Α «пророческая мудрость», как он говорит, отличается от «мирской» так же, как отличается истина от правдоподобия или «небесная мудрость» от «мудрости земной».

Примечательно, что одной из конституирующих идей демонологии Афинагора является идея падения ангелов. По своей основе она, безусловно, восходит к Ветхому Завету, ибо, по словам одного православного исследователя, «ангельская природа сатаны и демонов и факт их падения всюду предполагаются в Ветхом Завете»309. Сложнее с представлением о прелюбодеянии ангелов с девами, которое ясно высказывается Афинагором. Помимо чисто богословской неясности (как могли ангелы, будучи бестелесными, сожительствовать с плотскими женщинами?) возникает вопрос и об истоках данного мнения Афинагора. Здесь прежде всего следует сразу констатировать, что подобного же мнения придерживались многие христианские писатели доникейского периода, но затем оно было сочтено ошибочным и исчезло из церковной письменности310. Частично это мнение восходит к неправильному чтению Быт. 6:2, где повествуется о падении «сынов Божиих»: в некоторых списках Священного Писания вместо «сынов Божиих» значится «ангелы Божии». Такое ошибочное чтение и вытекающее из него соответствующее толкование было исправлено позднейшими отцами Церкви (святыми Иоанном Златоустом, Ефремом Сириным, Феодоритом Кирским и др.), которые соотнесли «сынов Божиих» с сыновьями Сифа. Но необходимо отметить, что толкование «сынов Божиих» как «ангелов» еще сравнительно долго удерживалось в церковной письменности; к подобному толкованию склонялись, например, Тертуллиан, Климент Александрийский и св. Амвросий Медиоланский311. Однако главный источник указанного воззрения Афинагора и некоторых других древнехристианских писателей есть, конечно, ветхозаветный апокриф – «Книга Еноха»312. В христианской древности ее часто причисляли к каноническим книгам Ветхого Завета и рассматривали, естественно, как богодухновенную. И мысль Афинагора о совокуплении ангелов с девами, вероятно, прямо заимствована из данного апокрифа (VII, 2), так же, как и ряд других черт его демонологии: мнение, что души гигантов стали бесами (XV, 9); высказывание о бесах, которые после своего падения уже не могут вознестись к небу (XV, 10–11); представление относительно того, что идолослужение есть поклонение бесам (XIX, 1), и др. Таким образом, и в своей ангелологии, и в своей демонологии Афинагор стремится оставаться верным духу Священного Писания и Предания, развивая их отдельные элементы.

Антропология и учение о воскресении мертвых. Согласно Афинагору, человек, как и ангелы, принадлежит к тварному порядку бытия и в него заложен Создателем (впрочем, как и во все творение) разумный принцип, или «логос», то есть внутренний закон, определяющий его жизнь. Об этом апологет говорит таким образом: «Что же касается человека, то он, по воле своего Создателя, также обладает благочинием (εὐτάχτως ἔχει) и в природе его при творении заложен единыи и общии разумныи смысл (τῇ κατὰ τὴν γένεσιν φύσει να καὶ κοινὸν ἐπεχούσηη λόγον), a во внешнем устроении своем он не преступает предначертанного ему закона, причем конец жизни остается равным и общим [для всех людей]. Однако каждый человек по-разному поступает и движется как соответственно свойственному только ему разумному смыслу (κατὰ δὲ τὸν ἴδιον ἑαυτῷ λόγον), так и вследствие действия князя, властвующего [над миром], и сопутствующих ему бесов, хотя все люди имеют в себе общую всем способность мышления» (λογισμν ; Прош. 25). Судя по этим словам Афинагора, человек включен Богом в общий разумный строй тварного бытия, «благочиние» которого определяется «логосом» и «номосом» (законом), тождественными, вероятно, Промыслу Божиему, осуществляемому через Слово Божие (то есть верховный Логос). Кроме того, каждый человек обладает и «индивидуальным логосом», соотносящимся, скорее всего, с «частичным Промышлением». Наконец, человек подвергается еще действию диавола и его приспешников. Эти три силы и определяют во многом течение жизни человеческой. В общем «благочинии» тварного бытия человек занимает среднее место между «духовными природами» (αἱ νοηταὶ φύσεις) ангелов и бесов, которым свойственно бессмертие, и «природой неразумных тварей» (τῶν ἀλόγων ἡ φύσις), подвластных смерти (О воскр. 12). Естество человеческое создано Богом как некая «совокупность» (τὴν σύστασιν), состоящая из бессмертной души и смертного тела (О воскр. 15). От животных его отличает высшая мыслительная способность, которую Афинагор обычно обозначает терминами «ум» (νοῦς), «разум» (λόγος) и «способность суждения» (κρίσις). От ангелов и бесов человека отличает смертность, или тление телесной части его естества, прерывающая на время единство его «состава», которое потом восстанавливается при воскресении. Поэтому, согласно апологету, природа человеческая обладает некой «аномалией» (ἔχουσα τὴν ἀνωμαλίαν), или «неровностью», причем данная «аномалия», как считает Афинагор, изначально задумана и заложена в Промысле Божием о человеке (О воскр. 16–17). Весьма примечательно, что апологет ничего не говорит при этом о грехопадении первых людей, которое и послужило причиной тления и смерти, согласно обычной христианской точке зрения. Здесь Афинагор существенным образом расходится и со Священным Писанием, и с предшествующим церковным Преданием, ибо предполагает изначальную смертность или некую «прерывность» человеческого бытия, задуманную Богом.

Нельзя сказать, что тема греха вообще не звучит в сочинениях Афинагора, однако следует констатировать, что звучит она у него в достаточно специфическом «регистре». Так, апологет считает, что по замыслу Божиему люди носят в себе образ Создателя (ἀγαλματοφοροῦσι τὸν ποιτμὴν), заключающийся преимущественно в уме и разумной способности суждения. Творец дал им в удел вечность (τὴν εἰς ἀεὶ διαμονὴν ἀπεκκλήρωσεν), дабы они всегда познавали Его Силу и Премудрость, уважая закон и справедливость Творца, хотя и пребывают они в тленных и земных телах (О воскр. 12). Таким образом, изначальное назначение человека состояло в постоянной обращенности к горнему миру и в созерцании Бога. Однако данное назначение не было выполнено человеком. Афинагор констатирует это как факт и говорит о «неразумных и фантастических движениях души относительно мнений (αἱ τῆς ψυχῆς ἄλογοι καὶ ἰνδαλματώδεις περὶ τὰς δόξας κινήσεις), рождающих образы (είδωλα)»; истоком этих движений является, как правило, материя. Душа претерпевает подобное состояние, когда воспринимает «вещественный дух» и смешивается с ним, то есть когда она устремляет свой взор не к горнему и к Творцу, а к дольнему, к земным вещам, словно она есть «только плоть и кровь, а не чистый дух» (Прош. 27). Следовательно, грех для Афинагора есть устремленность души долу, а не к горнему миру и является извращением Промысла Божиего о человеке. Хотя апологет и не говорит прямо о грехопадении первых людей, но факт этого грехопадения подспудно признается им. Можно предполагать, что данное грехопадение совершилось (и, скорее всего, постоянно совершается) вследствие действия диавола и бесов – того действия, о котором упоминалось выше. Но главная вина, тем не менее, лежит на самом человеке, ибо, как замечает Афинагор, человек ответственен (ὑπόδικος) за все свои действия (О воскр. 18), поскольку он одарен способностью свободно выбирать (αὐθαίρετον) между пороком и добродетелью (О воскр. 24). Таким образом, учение о грехопадении предполагается Афинагором, как и христология, и факт Воплощения Бога. То, что эти важнейшие элементы христианского вероучения лишь допускаются, но не разрабатываются апологетом, можно объяснить спецификой аудитории, к которой он обращался, где данные моменты не могли найти отклика.

Несомненно одно: Афинагор был глубоко убежден в том, что лишь в религии Христовой и через нее возможно восстановление нарушенного единства человека с Богом, то есть осуществление изначального предназначения человека. Одно место «Прошения» (гл. 31) гласит достаточно ясно на сей счет: «Если бы мы были убеждены, что нам дано прожить лишь одну здешнюю жизнь, то тогда еще можно было бы подозревать нас в рабском служении плоти и крови, или в грехе (ἁμαρτανεῖν), вызванном неспособностью противостоять корыстолюбию и похоти. Но так как мы знаем, что Богу известно все, что мы думаем и говорим как днем, так и ночью, и что Он зрит в сердца наши, поскольку Он есть Свет, то мы также убеждены, что, расставшись со здешней жизнью, будем жить другой жизнью, которая лучше здешней, – небесной, а не земной, и будем у Бога и с Богом, душой неизменные и бесстрастные, не как плотские, хотя и будем иметь плоть. Ибо будем мы пребывать как небесный дух (οὐράνιον πνεῦμα). [Еще мы убеждены], что если падем вместе с прочими (σνγχαταπίπτοντες τοῖς λοιποῖς), το нас ожидает худшая жизнь в огне (или: в огненных мучениях), ибо Бог создал нас не как овец или подъяремный скот, то есть не как нечто побочное (πάρεργον), [обреченное] на гибель и уничтожение. Поэтому и невероятным представляется, чтобы мы добровольно грешили, подвергая себя наказанию Судии». В этом большом отрывке Афинагор, защищая христиан от обвинений в различных непристойных грехах, как бы приоткрывает для язычников «сотериологическую подоплеку», без которой немыслима как христианская этика, так и христианская антропология.

Что же касается учения о воскресении, то трактат, посвященный ему, как говорилось, разделяется на две части: отрицательную и положительную; главный интерес, безусловно, представляет последняя. «Отрицательная аргументация» Афинагора направлена в основном на устранение возражений язычников, сводящихся к тому, что Бог не может и не хочет воскресить умершие тела. В противоположность этому утверждению Афинагор выдвигает тезис: воскресение умерших тел соответствует воле, премудрости и благости Бога. Положительные доказательства апологета вытекают из данного исходного тезиса. В первую очередь Афинагор пускает в ход «телеологический аргумент», суть которого заключается в следующем: любое разумное существо, согласно апологету, производит какое-либо действие, имея в виду определенную цель. Поэтому и Бог, будучи премудрым, не мог напрасно сотворить человека (οτ ἄν μάτην ἐποίησεν τὸν ἄνθρωπον). И для Афинагора такая цель сотворения человека – сам человек, его жизнь и «постоянство» (Ьицющ). В противоположность этому творение животных имело совсем другую цель: они были созданы для других тварей, и в первую очередь для человека. Как только эта цель достигается и животные «используются по назначению», они прекращают свое существование. В противоположность им человек предназначен к «вечному существованию» (εἰς ἀεδιαμονὴν), и в этом, по мысли Афинагора, заключается первая причина необходимости воскресения (О воскр. 12–13). Из «телеологического аргумента» апологет выводит следующий, «антропологический аргумент», который основывается на факте творения человека как «сложного» существа, состоящего из души и тела (см.: О воскр. 18, где такая «сложность» определяется одной емкой фразой: συναμφότερον τὸν ἐκ ψυχῆς καὶ σώματος ἄνθρωπος). Так как ни одна из этих частей состава человека не может быть самодовлеющей сама по себе, а обе составляют гармоничное целое (μία τς ἐστιν ρμονία τοῦ ζου παντός), имея также одну цель бытия, такая «гармония» должна существовать вечно. Поскольку же она на время прерывается смертью и тлением тела, то отсюда, как считает Афинагор, естественно возникает необходимость воскресения этого тела, ибо иначе человек был бы напрасно сотворен Богом (О воскр. 15). Однако апологет не мог не понимать, что подобного рода аргументация вызовет вопрос о необходимости «прерывности» в виде смерти в столь разумном устроении и смысле человеческого бытия. Упреждая данный вопрос, апологет так объясняет смысл этой «прерывности»: смерть является следствием промыслительного порядка тварного бытия, в котором, как уже говорилось, человек занимает среднее место между бессловесными тварями и духовными существами. Иначе говоря, смерть является следствием упоминаемой «аномалии» человеческой природы; она вполне естественна, поэтому и смерть, и «аномалию» нельзя воспринимать «трагически», как абсолютное уничтожение жизни человека. Для сравнения Афинагор приводит пример сна, который также является аналогичным «прерывом», или «аномалией», в жизни человека, недаром эллинские писатели называли сон «братом смерти» (ἀδελφὸν τοῦ θανάτου). Вообще, согласно апологету, вся жизнь человека представляет пример этой «аномалии»: так, между семенем, из которого вырастает зародыш, и взрослым человеком, состоящим из костей, мускулов и т. п., постоянно происходит процесс изменения, являющийся в определенной степени «аномальным». Для Афинагора в этот процесс органично входит и смерть. Однако, по его мнению, она не есть последнее изменение тела, ибо таковым конечным изменением является воскресение его.

Наконец, третьим основным аргументом Афинагора в защиту учения о воскресении является «этикоэсхатологический аргумент». Суть его сводится к тому, что разумная природа человека и его ответственность за свои поступки требуют праведного Суда Божиего. Иначе в этой жизни добродетель была бы ненужной, а порок и грех были бы совершенно безразличными; в подобном случае человеческая жизнь ничем бы не отличалась от жизни животных, «скотская и животная жизнь» (κτηνώδης θεριώδης βίος) почиталась бы среди людей за наилучшую и девизом человека должны были бы стать слова: Станем есть и пить, ибо завтра умрем (cp.: 1Кор. 15:32; Ис. 22:13). Отвергая подобную возможность как противоречащую замыслу Божиему о человеке, Афинагор останавливается на вопросе относительно того, когда должен осуществиться сей праведный Суд Божий. Им разбираются три предположения. Этот Суд осуществится в настоящей жизни; однако опыт подсказывает, что данное предположение нереально, ибо добродетельные в земной жизни несут тяготы и скорби, а порочные и злодеи, наоборот, процветают и благоденствуют. Второе предположение: Суд произойдет сразу после смерти, когда тело подвергнется тлению и разложению. Однако и данное предположение отвергается апологетом, ибо, по его мнению, праведное воздаяние тогда бы постигло лишь душу, что являлось бы полной несправедливостью, поскольку человек – сложное существо и во всех его деяниях равно участвуют как душа, так и тело, потому они несут и равную ответственность за эти деяния. Ведь тело, с одной стороны, помогает душе в трудах добродетели, a с другой – именно посредством тела душа часто впадает в грехи. Таким образом, остается только третье предположение: праведный Суд Божий осуществится лишь после конечного воскресения из мертвых (О воскр. 18–23). Впрочем, Афинагор делает существенную оговорку: нельзя все учение о воскресении базировать исключительно на третьем аргументе. По его словам, все умершие люди воскреснут, но не все воскресшие подвергнутся Суду Божиему; например, этот Суд не коснется умерших во младенчестве (νέους παῖδας), они являются исключением из общего закона воздаяния, ибо не успели совершить ни доброго, ни злого (О воскр. 14). Суть же всего учения о воскресении Афинагор суммирует исходя из слов св. Апостола Павла (1Кор. 15:51-53; 2Кор. 5:10): «Надлежит, по Апостолу, тленному сему и рассеивавшемуся (σκεδαστὸν) облечься в нетление, дабы, когда умершие оживут через воскресение и опять соединятся разделившиеся и полностью распавшиеся [части], каждый получил бы праведное воздаяние за то благое или злое, что он соделал посредством тела (διὰ τοῦ σώματος)» (О воскр. 18).

Наконец, излагая учение о воскресении, Афинагор касается и вопроса о сущности и качестве, которыми будет обладать воскресшее тело. В том, что тело наше изменится, он, следуя св. Апостолу Павлу, нисколько не сомневается и прямо говорит: «тленное изменится (превратится) в нетление» (τὸ φταρτὸν μεταβαλεῖν εἰς ἀφταρσίαν; Ο воскр. 3). Согласно апологету, тело, в отличие от бессмертной души, обретет не бессмертие, а нетление; причем Афинагором особо подчеркивается различие этих двух понятий (ἀθανασία и ἀφθαρσία). Если душа по природе обладает «неизменной постоянностью» (τὴν ἀμετάβλητον διαμονὴν), το тело, вследствие своего «изменения» (εκ μεταβολής; подразумевается, видимо, изменение естества тела), приобретет при воскресении нетление (О воскр. 16). Несомненно, для Афинагора подобное изменение является изменением «к лучшему» (εἰς το κρεῖττον; О воскр. 12). По мысли апологета, для воскресшего тела в его будущей жизни не будут потребны ни кровь, ни желчь, ни дыхание (О воскр. 7). Можно предполагать, что у воскресших тел не будет и обычных для земной жизни органов размножения. Другими словами, тело в будущей жизни обретет иное, лучшее качество, но сохранит свою материальную субстанцию (состоящую из четырех элементов, или «молекул» – ἄγκοι), то есть в нем не будет «дебелой плотяности», и оно обретет качество «духовного тела» (ср. цитировавшееся выше место из 31-й главы «Прошения»: мы будем как «небесный дух», а не как плотские, хотя и будем обладать плотью). Эти мысли Афинагора созвучны ряду положений Апостола Павла, который, используя немыслимое для греков-язычников выражение «духовное тело» (1Кор. 15:44), подразумевает под ним причастность сфере Божественного Бытия, а не «нематериальность» в узкофилософском смысле. Однако у Афинагора отсутствует одна руководящая идея учения Апостола: воскресение христиан есть следствие воскресения Господа, благодаря которому верующие и становятся одним духом с Господом (1Кор. 6:17)313. В подобном отсутствии у Афинагора одного из центральных тезисов христианского учения о воскресении можно усмотреть некоторое отступление от столбовой дороги Православия, однако здесь опять необходимо учитывать ту языческую аудиторию, к которой обращался апологет, пытаясь найти в определенной степени «общий язык» с ней.

Такова суть богословских воззрений Афинагора. По характеристике Н. И. Сагарды, он «уступает в оригинальности мысли Иустину и Татиану, но значительно превосходит их, в особенности последнего, по способности литературного изложения, по чистоте стиля. Его речь течет спокойно и отражает на себе твердое осознание автором правоты своих убеждений и неопровержимости доводов, которыми он умеет пользоваться для раскрываемых положений с логической последовательностью. Его “Прошение о христианах” представляет собою блестящую апологию в собственном смысле слова. С чисто юридической точностью он опровергает направленные против христиан упреки язычников, соединяя свою полемику с постоянно почтительными, даже панегирическими обращениями к любви, к истине и чувству справедливости императоров. Полемика его исполнена достоинства и отступает на задний план пред положительными доказательствами, основывающимися на христианском вероучении и нравоучении... Великая заслуга Афинагора и в том, что он поставил своей задачей философски обосновать и представить как требование разума труднодоступное для понимания язычников учение о воскресении»314. На наш взгляд, вряд ли стоит умалять значение Афинагора по сравнению со св. Иустином, и особенно по сравнению с Татианом. Второго он явно превосходит по строгой культуре мышления, a с первым равен по способности представить христианское вероучение как подлинное «любомудрие», не только не уступающее языческим философским школам, но и явно превосходящее их.

Глава VI. Св. Феофил Антиохийский315

1. Жизнь и творения св. Феофила

О жизни этого отца Церкви мы имеем самые скудные сведения. У Евсевия (Церк. ист. VI, 20) есть краткая заметка о нем: «В Антиохийской церкви шестым после Апостолов был Феофил». Аналогично и сообщение блж. Иеронима (sextus Antiochensis ecclesiae episcopus); правда, в одном из своих посланий Иероним называет св. Феофила «седьмым (septimus) антиохийским епископом», но здесь первым епископом данного града Иероним считает Апостола Петра. Ряд автобиографических заметок встречается в сочинении «К Автолику» самого св. Феофила316. Здесь он, в частности, говорит, что раньше был неверующим (ἐγὼ ἠπστουν), но затем обратился к Богу и уверовал; это случилось, по словам святого, после того, как он прочитал «Священные Писания пророков, которые Духом Божиим предсказали и то, что уже произошло (τὰ προγεγονστα), и способ, каким это осуществилось (ῳ῾ τρόπφ γέγονεν); предсказали пророки также настоящее и то, каким образом оно происходит; наконец, предвозвестили они еще будущее в той последовательности, в какой оно произойдет (τά ἐπερχόμενα ποίτάξει ἀπαρτκτθήσεται). Получив доказательства относительно происходящего и относительно того, что оно случается так, как было предсказано, я не пребываю уже в неверии, но верую, повинуясь Богу». Исходя из данного самосвидетельства, можно предположить, что св. Феофил разделил судьбу многих апологетов II века: свет Благовествования Христова объял внезапно его душу, соделав из бывшего язычника верного служителя Церкви. Судя по всему, он уроженец Сирии, так как, говоря о реках Тигре и Евфрате, замечает, что они знакомы ему, ибо «находятся в непосредственной близи к нашим странам» (К Автол. II, 24). Другими конкретными деталями жития святого мы практически не располагаем. С уверенностью можно лишь констатировать, что св. Феофил жил во второй половине II века и что расцвет его деятельности приходится на 70–80-е годы этого века. Его сочинение свидетельствует о том, что он получил приличное для своего времени образование. Впрочем, считается, что он вряд ли был «философом-профессионалом» наподобие св. Иустина и Афинагора, ибо у него отсутствует «интеллектуальная строгость» и логическая дисциплина ума317, что отнюдь не снижает достоинств св. Феофила как богослова, ибо богословие не сводится только к логике. Судя по некоторым его познаниям, отраженным в произведении (толкование еврейских слов и имен «Суббота», «Ной» и т. д.; см. II, 12 и 24; III, 19), св. Феофил знал и еврейский язык. Однако данный факт совсем не позволяет делать таких крайних выводов, какие, например, делает P. М. Грант (ученый, вообще склонный к крайностям и гиперкритицизму), считающий, что св. Феофил был «больше иудеем, чем христианином» и что он принадлежал к «христианскому иудаизму» (?), тесно смыкавшемуся с «либеральным иудаизмом диаспоры»318. Абсурдность подобных выводов становится самоочевидной даже при самом беглом чтении творения св. Феофила. Неправомочность такого рода крайних суждений изобличается и церковным Преданием, признающим св. Феофила одним из столпов доникейской ортодоксии.

Из творений святителя сохранилось лишь одно упоминавшееся уже сочинение «К Автолику», содержащее три книги. Оно дошло до нас в одной рукописи XI века и написано, скорее всего, несколько лет спустя после 180 года, ибо в нем упоминается о смерти императора Марка Аврелия. В рукописи изначальное название произведения значится как «Феофила к Автолику», но позднее, уже другой рукой, добавлено новое название: «Три Слова к эллину Автолику о вере христиан». Первая книга (14 глав) представляет собой запись беседы автора с его другом – язычником Автоликом и посвящена преимущественно изобличению нелепостей языческих культов. Примечательна в ней одна тонкость: наименование χριστιανός здесь производится от глагола χρεν («умащивать, натирать»), а поэтому слово «христиане» св. Феофил толкует как «помазанные елеем Божиим». Вторая книга (38 глав) первоначально продолжает тему критики язычества, но затем автор переходит уже к положительному раскрытию основ христианского вероучения, излагая учение о Боге, творении мира и человека, грехопадении и следствиях этого грехопадения. Третья книга (30 глав) в основном доказывает превосходство христианства над прочими религиями с этической точки зрения. Каждая из книг св. Феофила является достаточно законченным целым (некоторые исследователи считают эти книги самостоятельными произведениями, позднее сведенными в единое творение), хотя внутренняя связь трех частей, безусловно, существует.

Сочинением «К Автолику» явно не ограничивалась литературная деятельность св. Феофила. Сам он ссылается (К Автол. II, 30) еще на одно свое произведение, носящее название «Об исторических повествованиях» (περὶ ιστοριῶν); но о его содержании, к сожалению, ничего не известно. Евсевий Кесарийский (Церк. ист. IV, 24) сообщает, кроме того, о трех сочинениях этого отца Церкви: «Против ереси Гермогена», в котором св. Феофил, по свидетельству первого церковного историка, использовал Откровение св. Иоанна Богослова; второе произведение Евсевий называет «Некими катехитическими книгами» (τινὰ κατηχητικὰ βιβλία), а третье – «Превосходной книгой против Маркиона». Вероятно, второе произведение, упомянутое Евсевием, имеет в виду блж. Иероним, когда говорит (О знам. муж., 25) о его «кратких и изящных (breves elegantesque) трактатах, относящихся к созиданию Церкви». Кроме того, блж. Иероним упоминает «Комментарии» на Евангелие и Притчи Соломона св. Феофила, «которые по изяществу формы и языка, как мне кажется, не сходствуют с вышеупомянутыми книгами». Наконец, он говорит также и о своего рода «Гармонии» почившего епископа, замечая, что тот «свел в одно произведение (in unum opus) изречения всех четырех Евангелистов». К сожалению, данные плоды богатой литературной деятельности св. Феофила утеряны, и о богословских воззрениях его мы можем судить только по сочинению «К Автолику».

2. Богословие св. Феофила

Учение о Боге и Боговедении. Теология святителя выдержана преимущественно в апофатических тонах. Одна из начальных глав его произведения весьма характерна в этом плане. Здесь апологет говорит следующее: «...вид Бога (το εδος τοῦ θεοῦ) неизречен, невыразим и не может быть зрим плотскими очами. Ибо по славе Своей Он – безграничен (δόξη... ἀχώρητος), по величию – непостижим, по высоте – необъятен умом [человеческим] (ἀπερινόητος), по мощи – несравним, по мудрости – не имеет Себе равных (ἀσυμβίβαστος), по благости – неподражаем, по благотворениям [Своим] – невыразим. Ибо если я называю Его “Светом”, то высказываюсь [лишь] о том, что Он производит (о Его “деле, произведении, действии” – ποίημα; если называю “Словом”, то говорю о Его начале (ἀρχὴν); называю Его “Умом” – говорю о Его разумении (φρόνησιν); называю Его “Духом” – говорю о Его дыхании (ἀναπνοὴν); называю Его “Премудростью” – говорю о Его порождении (γέννημα); называю Его “Крепостью” (ἰσχύν) – говорю о Его силе (κράτος); называю его “ Силой” (δύναμιν) – говорю о Его действии (ἐνέργειαν); называю Его “Промыслом” – говорю о Его благости; называю Его “Царством” – говорю о Его славе; называю Его “Господом” – говорю о Нем как о Судие (κριτὴν); называю Его “Судией” – говорю о Нем как о праведном; называю Его “ Отцом” – говорю о Нем все (τὰ πάντα)» (К Автол. 1,3). В данном большом отрывке из произведения св. Феофила прослеживается основная мысль: средствами человеческого языка трудно и почти невозможно выразить тайну Бога, ибо мышление человека, будучи мышлением тварного и конечного существа, не в силах объять бесконечного Творца. Поэтому св. Феофил, как и многие греческие отцы Церкви, предпочитает «формулы апофатического богословия». Он стремится идти «путем отрицаний» (выражение В. Лосского), то есть старается «познать Бога не в том, что Он есть (то есть не в соответствии с нашим тварным опытом), а в том, что Он не есть»319. Вследствие этого в произведении св. Феофила часто встречаются такого рода «отрицательные суждения»: Бог – безначален, потому что нерожден; Он – неизменяем, потому что бессмертен, и т. д. Впрочем, нельзя сказать, что «путь утверждений» абсолютно чужд апологету: Бог не только является Творцом всего, Он также питает и оживотворяет все, всем управляет и о всем промышляет. И Он для того «привел все из небытия в бытие (ἐποίητεν ἐζ οὐκ ὄντων εἰς τὸ ἔίναι), дабы через дела [Его] познавалось и постигалось величие Его» (1,4).

Таким образом, согласно св. Феофилу, для человека существует возможность определенного познания Бога, хотя бы и частичного. Однако непременным условием данного Боговедения служит внутренняя, духовная и нравственная, чистота человека. В уста язычника Автолика апологет вкладывает такие слова, обращенные к христианину: «Покажи мне твоего Бога» (δειξόν μοι τὸν Θεόν σου). Β ответ Автолик получает следующее требование: «Покажи мне [сначала] твоего человека (τὸν ἄνθρωπόν σου), и я покажу моего Бога». Далее это требование разъясняется: «Покажи, что очи твоей души видят, а уши сердца твоего слышат», поскольку Бог «зрится (βλέπεται) [лишь] могущими видеть Его, то есть теми, у которых отверзнуты очи души». Ибо если эти очи омрачены грехами и лукавыми деяниями, то человек не способен зреть Бога, как не может слепой видеть солнечного света. Поэтомудуша, согласно св. Феофилу, должна быть чистой, как «блестящее зеркало» (ὥσπερ ἔσσπτρον ἐστιλβωμένον); ведь если «зеркало души» покрыто ржавчиной греха (в древности зеркала обычно делались из металла. – A. C.), το человек не может видеть Бога (I, 2). Следует отметить, что, изрекая подобную мысль, св. Феофил развивает известный в античности мотив «познания самого себя», причем такое самопознание является и условием познания Бога. Для многих греческих философов (особенно в период поздней античности) данное самопознание есть познание своего подлинного и внутреннего «я», которое непосредственно связано с Божеством как «умным Принципом» чувственного бытия320. Этот мотив неоднократно сочетался с другим, не менее широко распространенным – «подобное познается подобным», из которого вытекал следующий вывод: познающий Бога достигает определенного тождества с Ним321. Данные древние мотивы античной философии обретают у св. Феофила новое звучание: самопознание не есть некое «теоретическое познание», оно является прежде всего деятельным очищением себя от греховной скверны (то есть есть «практическое знание»), поэтому неотделимо от нравственного подвига человека. Благодаря этому подвигу душа человека становится «чистым зеркалом», заглядывая в которое он сможет узреть (пусть даже очень смутно) «отражение Бога».

С этим связан и еще один путь познания Бога, Который не только «отражается» в душе познающего себя человека, но и проявляется в сотворенном Им мире. На сей счет св. Феофил высказывается так: «Как душа человека недоступна зрению, будучи невидимой для [других] людей, так и Бога нельзя зреть очами человеческими. Однако Он созерцается и познается через Промысл и дела Свои (διὰ δὲ τῆς προνοίας καὶ τῶν ἔργων αὐτοῦ)». Делами же Божиими являются: преемственная смена времен года, «благочиние движения элементов» и др.; а Промысл Его проявляется в том, что приготовляется пища для всякой плоти, животные подчиняются человеку и т. п. (1,5–6). Причем св. Феофилом особенно подчеркивается нерасторжимая связь самопознания и познания мира, ибо познание Бога, как «Господа всего», и созданного Им мира зависит от внутренней чистоты человека. Непременным же условием данной чистоты являются «вера и страх Божий». Далее, учение о Боговедении тесно увязывается апологетом с учением о воскресении из мертвых. Развивая мысли св. Апостола Павла, он говорит: «Когда снимешь с себя смертное (ἀπθτὸ θνητὸν) и облачишься в нетление (ἐνδύστὴν ἀφθαρσαν), тогда достойно узришь Бога. Ибо воздвигнет (ἀνεγείρει) Он плоть твою бессмертной вместе с душой; тогда, став бессмертным, и узришь ты Бессмертного, если ныне уверуешь в Hero» (1,7). Боговедение, согласно св. Феофилу, частично доступно уже в здешней жизни, и возможность такого Боговедения зависит от чистоты и праведности жития человека, которые немыслимы без веры. Следовательно, для этого святителя, как и для всех отцов Церкви, богословие не есть некое «абстрактное теоретизирование», но является самой жизнью, в подвигах добродетели и молитвы славящей Бога. Свое окончательное завершение такое «богословие-жизнь» обретает в будущем Царстве Небесном, когда человеку, достойно и праведно проведшему свое земное бытие, открывается возможность зреть Бога «лицем к лицу». Тогда он сможет сподобиться такого Боговидения, которое, по словам В. Лосского, «приложимо к человеку во всей его совокупности: как к его душе, так и телу, ставшим бессмертными после всеобщего воскресения. Это – приобщение людей, ставших безгрешными, Богу, безгрешному по Своей природе, причем в самом акте этого видения мы не находим никакого различия между познанием разумным и восприятием чувственным. Это – не столько созерцание Бога, как конечное Его явление, в котором Он становится видимым каждому человеку в той мере, в какой человек этого удостоился. Это богомыслие, обоснованное в сущности своей Священным Писанием, отмечено эсхатологическим веянием первых веков христианства, ожиданием совершенного откровения Бога после завершения веков»322.

Учение о Святой Троице. Общеизвестным фактом является то, что св. Феофил был первым христианским писателем, употребившим понятие «Троица»323. Контекст употребления данного понятия следующий: «Три дня [творения], – говорит апологет, – которые были прежде [создания] светил, суть образы Троицы (τύποι εἰσὶ τῆς τριάδος): Бога, Его Слова и Его Премудрости» (II, 15). Вообще необходимо отметить, что к учению о Святой Троице св. Феофил неоднократно обращается в своем произведении, а поэтому триадология занимает важное место в общей системе его богословского мировоззрения. Одно из наиболее содержательных в плане учения о Святой Троице мест гласит: «Бог, имея Свое внутреннее Слово в Собственных недрах (τὸν ἑαυτοῦ λόγον ἐνδιάθεθον ἐν τοῖς ἰδίοις σπλάγχοις), породил Его вместе со Своей Премудростью, произведя до всех [тварей]. Это Слово Он имел в качестве Помощника (ὑπουργὸν – Исполнителя) в Своем деле творения и через Него все было создано. Оно называется “Началом” (ἀρχὴ), потому что владычествует и начальствует над всеми [вещами], сотворенными Им. Именно это Слово, будучи Духом Божиим (πνεῦμα Θεοῦ), Началом, Премудростью и Силой Вышнего (δύναμ,ις ὑψίστου), сходило на пророков и через них глаголило о творении мира и о всем прочем. Ведь при творении мира пророков не было, но была Премудрость Бога, сущая в Нем (ἡ σοφἰα ἡ ἐν αὐτῷ οσα), и Святое Слово Его, всегда сопребывающее (συμ,παρν) с Ним» (К Автол. II, 15). В этом отрывке сочинения св. Феофила рельефно проявляются некоторые характерные черты его триадологии. Во-первых, как и в цитировавшемся чуть выше месте, Святой Дух отождествляется с Премудростью (Софией); причем наблюдается некоторая нечеткость терминологии, присущая многим доникейским отцам и учителям Церкви: Слово (Логос) называется не только Премудростью, но и Духом Божиим. Во-вторых, апологет ясно учит о рождении второго Лица Троицы (употребляется глагол ἐγέννησεν); в отношении же третьего Лица используется иной глагол – ἐξερεύγομαι («изливать» и даже «изрыгать, извергать»). Другими словами, св. Феофил пытается наметить различие Лиц Святой Троицы или определить особенности Их, «которые издревле называются в Церкви личными свойствами Божиими»324. Далее внимание привлекает и прилагательное ἐνδιάθετος, используемое апологетом в отношении к Логосу, сущему «в недрах Отца». Чтобы понять значение данного слова, необходимо обратиться к еще одному месту произведения св. Феофила.

Оно гласит: «Бог и Отец всяческих есть невместимый (ἀχαρτός), и Он не обретается в [каком-либо] месте, ибо нет такого места для Его упокоения (καταπαύσεως). Слово же Его, через Которое Он все сотворил, будучи Силой и Премудростью Его, а также приняв вид Отца и Господа всяческих (ἀναλαμβάνον τὸ πρόσωπον τοῦ πατρὸς καὶ κυρίου τῶν λων), пребывало в раю под этим видом Бога [Отца] и беседовало с Адамом. И само Священное Писание научает нас, что, по словам Адама, он услышал голос. А что такое голос (φωνὴ), как не Слово Божие, Которое есть Сын Его? Оно не является Сыном в том смысле, в каком поэты и мифографы говорят о [якобы] сынах богов, рожденных от совокупления (ἐκ συνουσίας), но есть Сын в том смысле, как об этом повествует Истина, гласящая о внутреннем Слове, всегда сущем в сердце Бога (τὸν ὄντα διαπαντὸς ἐνδιάθετον ἐν καρδία Θεοῦ). Ибо до того, как все было приведено в бытие, [Бог] имел это Слово, бывшее Его Умом и Мыслью (νοῦν καὶ φρνησιν), Своим Советником (σύμβουλον). Когда же Бог восхотел сотворить то, что Он задумал, тогда Он и родил это Слово как произнесенное (τοῦτον τὸν λόγον ἐγίννησε προφορικὸν), рожденное прежде всякой твари (Кол. 1:15); при этом Бог не лишился Слова (οὐ κενωθεὶς αὐτὸς τοῦ λόγου), но Он родил Слово и всегда пребывал (ὁμίλῶν – общался) с Ним» (II, 22). В данной фразе св. Феофила привлекает внимание прежде всего различие «внутреннего» и «произнесенного Слова» (λόγος ἐνδιάθετος λόγος προφορικός). Оно восходит к стоической психологии, согласно которой человек посредством «внутреннего слова» сопричаствует всеобщему Логосу (Мировой Душе), а посредством «произнесенного слова» общается с другими людьми и богами325. Однако данное стоическое различие св. Феофил прилагает к сфере триадологии, и поэтому оно существенным образом трансформируется, обретая совсем иной смысл. Для него Логос, как «внутреннее Слово», обозначает вторую Ипостась, причем эту Ипостась в Ее «внутритроичной жизни», то есть в «домирном бытии»; а как «произнесенное Слово» Логос есть та же самая Ипостась, только в Ее отношении к тварному миру326. Поэтому единство этой Ипостаси как Божественной Личности не нарушается, но выделяются лишь два аспекта Ее. Второй момент, обращающий на себя внимание в процитированном месте «К Автолику», это – смысл, который имеет здесь термин «лицо» (πρόσωπον). Когда св. Феофил говорит, что Слово (Логос) приняло «вид» Бога Отца и под этим «видом» (ἐν πρόσωπφ τοῦ Θεοῦ) беседовало с Адамом в раю, то он слово «лицо» («вид») понимает не в смысле «личности» («ипостаси» в позднейшем классически богословском словоупотреблении), но в одном из первичных значений данного понятия – в смысле «роли, наружности, облика» (и даже «маски»)327. Поэтому у св. Феофила полностью отсутствует смешение первой и второй Ипостаси Святой Троицы (впечатление о таком смешении может возникнуть при беглом чтении «К Автолику»). Используя термин «лицо» в указанном значении, он лишь подчеркивает «теофании ческую роль» Логоса. Согласно апологету, Бог Отец обнаруживает Себя людям через Свое Слово (первородного Сына), так же как посредством этого Слова Он творит мир. Поэтому, если можно так сказать, «демиургийная» и «теофаническая» роли второй Ипостаси Троицы в представлении св. Феофила тесно взаимосвязаны.

Что же касается третьей Ипостаси, то пневматология св. Феофила, как и многих ранних отцов Церкви, находится еще в очень зачаточном состоянии и имеет достаточно размытые грани. Для него само собой разумеется, что Святой Дух, как и Слово Божие (Логос), существует от вечности и вместе с Логосом Дух принимает участие в творении мира (см. приведенную выше фразу: «Бог Словом Своим и Премудростью все сотворил»)328. Более того, оба Лица Святой Троицы являются жизненной и спасительной для мира основой всего тварного бытия: «Бог через

Слово и Премудрость врачует и животворит (θεραπεύων καὶ ζωοποιῶν) [все]» (I, 7). Главное же дело Святого Духа, согласно св. Феофилу, вдохновлять пророков, которые «глаголили благодаря Божественному и чистому Духу». Однако такое «вдохновение» отнюдь не исчезло с ветхозаветными пророками, поскольку, по словам апологета, «только одни христиане обладают Истиной, так как мы научены Святым Духом» (II, 33). В данной фразе еще подспудно предполагается, что от иудеев Дух Божий отступил и что Он обитает только в «истинном Израиле», то есть в Церкви Христовой. Однако следует отметить, что христология как учение о Боге Слове воплощенном практически полностью отсутствует в сочинении св. Феофила. Объясняется это, скорее всего, как и в случае с Афинагором, тем, что данное произведение было предназначено для язычников, которые с трудом вмещали слово о Христе распятом. Но нет сомнений в том, что в утерянных творениях св. Феофила затрагивались проблемы христологии (по крайней мере, в «катехитических книгах»), а потому потеря их обедняет наше представление о богословии этого отца Церкви.

Антропология, сотериология и этика. В прямой связи с триадологией св. Феофила находится его учение о человеке. Толкуя известное библейское изречение: Сотворим человека по образу Нашему и по подобию (Быт. 1:26), он замечает, что этими словами Бог прежде всего показывает «достоинство (τὸ ἀξίωμα) человека», ибо, сотворив все посредством Своего Слова, Он только создание человека счел достойным «делом рук Своих» (ἰδων ἔργον χειρῶν). Впрочем, св. Феофил тут же уточняет: творение человека есть дело не одного Отца, но всех трех Лиц Троицы, поскольку, говоря «сотворим», Отец обращается и к Своему Слову, и к Своей Премудрости (II, 18). Развивая дальше свое учение о человеке, св. Феофил также старается придерживаться русла библейского повествования (II, 24–27), однако он не воспринимает это повествование как мертвую букву, а развивает его в духе предшествующего Предания, стремясь раскрыть сокровенный смысл глаголов Священного Писания. Поэтому, по мысли св. Феофила, человек был создан ни целиком смертным (ὄυτε θνητὸς ὁλοσχερῶς), ни полностью бессмертным (ὄυτε ἀθάνατος τὸ καθόλου), но как бы «средним» (μέσος): способным воспринимать и то и другое (δεκτικὸς δὲ ἑκατερων). Ибо если бы Бог сотворил человека изначально бессмертным, то, значит, Он соделал бы тварь Свою богом; а если бы создал смертным, то Сам бы стал причиной смерти человека. Соответственно этому, перед первозданным человеком открывалась дорога как к бессмертию, так и к смерти, поскольку он был сотворен «свободным и самовластным» (ἐλεύθερον γὰρ καὶ αὐτεξούσιον). Если бы человек избрал путь исполнения заповедей Божиих, то наградой (μισθὸν – мздой) за это было бы бессмертие, и тогда человек стал бы богом. Но так как он избрал противоположный путь, то есть непослушание Богу, то сам явился причиной своей смерти. Таким образом, согласно св. Феофилу, человеку изначально было дано «побуждение (предпосылка) к преуспеянию» (ἀφορμὴν προκοπῆς), однако он не осуществил этот первоначальный замысел Божий о себе. Впрочем, св. Феофил не считает судьбу человека безнадежной, поскольку человеколюбие и милосердие Божие велики и беспредельны. На сей счет апологет говорит: «Как преслушанием человек навлек на себя смерть, так и повиновением воле Божией желающий [спасения] (ὁ βουλόμενος) может добыть себе вечную жизнь. Ибо Бог дал нам закон и [Свои] святые заповеди, исполняя которые всякий может спастись и, получив воскресение, наследовать нетление». Следовательно, учение о человеке св. Феофила органично перерастает в сотериологию, которая, в свою очередь, тесно сопряжена с этикой.

Естественно, что сотериология предполагает грехопадение человека, историю которого апологет излагает, целиком опираясь на Священное Писание. По его словам, Ева первая была прельщена змием, то есть сатаной, и стала «родоначальницей греха» (ἀρχηγὸν μαρτίας; II, 28). Затем св. Феофил повествует о судьбах ветхого Израиля, усматривая в них мудрый Промысл Божий. Следует отметить, что внимание апологета вообще привлекает главным образом ветхозаветный этап Домостроительства спасения. У истоков этого этапа стоит личность Моисея, о которой св. Феофил говорит следующее: «Служителем (διάκονος) Божественного закона был Моисей, служитель Божий (θεράπων τοῦ Θεοῦ) для всего мира, но в полной мере (παντελῶς) – для евреев, именуемых также иудеями», которые были «праведным семенем мужей благочестивых – Авраама, Исаака и Иакова» (III, 9)329. Тем не менее и «этот народ преступил данный от Бога закон; Бог же, будучи благам и милосердным и не желая гибели [этого народа], послал к иудеям пророков, которые должны были научать их и напоминать им заповеди закона (τὰ τοῦ νομοῦ), обращая их к покаянию. Пророки также предсказали, что если евреи будут упорствовать в дурных деяниях, то тогда они подчинятся всем царствам земным, что явно и произошло с ними» (III, 11). Примечательно, что о новозаветном этапе Домостроительства св. Феофил почти не упоминает, указывая только на единство учения пророков (τά τῶν προφητῶν) и Евангелистов (τὰ τῶν εὐαγγελὶων – Евангелий), поскольку и те и другие были «духоносными» (πνευματοφόρους) и «глаголили единым Духом Божиим» (III, 12).

В связи с этим не может не возникнуть вопрос: чем объясняется такой «сугубый акцент» на ветхозаветном этапе Домостроительства спасения у св. Феофила? Думается, что его можно опять объяснить апологетической задачей произведения святителя. В частности, своего друга-язычника он убеждает в том, что христианское учение отнюдь не является новым (οὐ πρόσφατος) и баснословным, но есть более древнее и истинное (ἀρχαιότερος καὶ άληθέστερος), чем учение всех языческих поэтов и писателей (III, 16). К этой мысли апологет возвращается неоднократно и, в частности, говорит: «Наши Священные Писания – более древние и истинные, чем сочинения эллинов и египтян или каких-либо других историографов» (III, 26). Также он замечает: «Евреи, прародители и праотцы наши, от которых мы получили Священные Книги – более древние, чем книги всех ваших писателей» (III, 20). Помимо того, что в эпоху поздней античности «древность» являлась одним из наиболее весомых аргументов в пользу истинности того или иного учения (отсюда и «теория заимствования», упоминаемая выше), следует учитывать и определенную «тягу к Востоку», характерную для многих образованных язычников. Недаром Плотин, родоначальник неоплатонизма, «захотел познакомиться и с тем, чем занимаются у персов, и с тем, в чем преуспели индийцы»330. А «Священные Книги» евреев в глазах греков представлялись образцами «восточной мудрости».

Далее, нельзя забывать, что св. Феофил был родом из Сирии, а в этой провинции, как и в других восточных провинциях «эллинистической ойкумены», после завоеваний

Александра Македонского зрели определенные «антиэллинские настроения», выражающиеся прежде всего в гордости своими древними культурными традициями331. Не случайно, что именно выходцами с Востока был выдвинут и развит тезис о «восточных истоках» греческой философии332. В лице Татиана подобные «антиэллинские настроения» отчетливо проявляются и в древнецерковной письменности. Не лишено вероятности, что и св. Феофил, земляк Татиана, также подспудно разделял их. И когда он говорит, что христиане обладают бо́льшим знанием истины (τὰ ἀλίβῆ), чем эллины, ибо научены святыми пророками, вмещающими в себя Дух Божий (III, 17), то здесь, вполне возможно, проявляется не только убежденность истинного последователя религии Христовой, но и убежденность жителя Востока в подлинной значимости своих древних традиций. Поэтому он и говорит о евреях как о «прародителях и праотцах наших». Наконец, указанный акцент можно объяснить необходимостью подчеркнуть преемственность и единство ветхозаветного и новозаветного этапов Домостроительства спасения в противоположность еретикам. Следует напомнить тот факт, что Сирия была одним из главных районов распространения маркионитства и что все учение данных еретиков зиждилось на противопоставлении двух Заветов333. При учете того, что св. Феофил написал специальное сочинение против ереси маркионитов, это обстоятельство, на наш взгляд, имеет важнейшее значение.

Как уже было сказано, сотериология (вкупе с антропологией) определяет и основные черты нравственного учения св. Феофила. Отмеченный «библейский характер» его богословия накладывает заметный отпечаток и на этику апологета, основные контуры которой определяются известными десятью заповедями. Весьма знаменательно то, что и в плане нравственных предписаний он подчеркивает единство обоих Заветов. Так, говоря о заповеди любви, св. Феофил свободно цитирует Ис. 66(скажите ненавидящим и проклинающим вас: вы братья наши...) и тут же сополагает эту цитату с известным евангельским изречением из Мф. 5:44-46 (любите врагов ваших...), являя внутреннее созвучие ветхозаветной и новозаветной этики (III, 14). Акцент на различии их он старается не ставить, вероятно, опять исходя из апологетических задач своего произведения. В то же время нельзя не отметить один немаловажный нюанс: высказываясь о чистоте (непорочности – περὶ γνείας) в брачных взаимоотношениях мужа и жены, св. Феофил приводит выдержку из Притч. 4:25, но тут же замечает, что «евангельский глас более повелительно научает» (ἡ δὲ εὐονγγέλιος φωνὴ ἐπιταχτιχώτερον διδάσκει) относительно нее (III, 13). Данное замечание безусловно предполагает, что для Него евангельская этика стоит выше ветхозаветной, хотя он и указывает постоянно на их единство. В общем для св. Феофила характерно глубокое убеждение в высоком нравственном достоинстве религии Христовой, которая, вне сомнения, и в этом плане превосходит язычество. Например, он говорит о христианах следующее: именно у них обретается целомудрие (σωφροσύνη); христиане более всех подвизаются в воздержании (ἐγκράτεια ἀσκεῖται); они блюдут единобрачие, сохраняют непорочность, истребляют неправду, искореняют грех; праведность составляет их главное попечение (δικαιοσύνη μελετται), закон управляет их жизнью (νόμος πολιτεύται); христиане творят дела благочестия, исповедуют Бога, а поэтому ими управляет Истина, их хранит благодать и ограждает мир (εἰρήνη); святое Слово является их Путеводителем, Премудрость [Божия] научает их, а Бог царствует среди них.

Заключая главу о св. Феофиле, можно сказать, что обычно ему уделяют довольно скромное место как в истории древнецерковной письменности, так и в истории христианского богословия. Например, С. Л. Епифанович характеризует его следующим образом: «Особенной оригинальности в учении, кроме некоторых деталей, Феофил не проявляет. Помимо влияния предшествующей апологетики, он, по-видимому, стоял под влиянием Филона, у которого позаимствовал и аллегоризм и которого, вероятно, читал, как и Иосифа Флавия. Во взглядах на философию и эллинскую культуру Феофил отчасти приближается к Татиану: у философов он видит главным образом одни несообразности (даже у Платона) и противоречия и считает их неспособными привести людей к истине; отрицательно он относится и к поэзии, приписывая ее вдохновению демонов, однако он допускает и следы истины у поэтов и философов и объясняет это либо зависимостью их от пророков, либо временным их освобождением из-под власти демонов, дающим возможность раскрыться естественному стремлению человека к познанию Бога... Критерием к различению истины объявляется учение пророков. Их Феофил, как и другие апологеты, и считает главным источником вероучения и на них преимущественно ссылается»334. Действительно, сочинение св. Феофила не блещет показной яркостью непродуманных и поспешных выводов, и он не стремится дерзновенно вторгаться в заповедные глубины богомыслия – скорее предпочитает держаться «средних пластов» христианского миросозерцания и трудолюбиво разрабатывать их. Вся история Церкви показывает, что подобные смиренные труженики на ниве Христовой чрезвычайно необходимы и для развития богословской мысли. Удивительный универсум христианской духовности созидается не только выдающимися подвижниками и незаурядными мыслителями, но и такими скромными строителями Царства Божия.

Глава VII. Св. Мелитон Сардийский335

1. Жизнь и творения св. Мелитона

Сведениями об этом святителе, как и о многих других ранних отцах Церкви, мы обладаем очень небогатыми. В основном они содержатся в труде «отца церковной истории». Именно Евсевий сохранил послание Поликрата Ефесского к папе Виктору (понтификат 189–198/199 годов), в котором впервые упоминается имя Мелитона. Послание написано в разгар так называемых «споров о Пасхе», и Поликрат, защищая малоазийский обычай празднования ее 14 нисана, ссылается на «великих светил» (μεγάλα στοιχεῖα) малоазийской церкви (Апостолов Филиппа и Иоанна Богослова, св. Поликарпа Смирнского и др.), придерживавшихся данного обычая. Среди прочих «светил» он упоминает и «Мелитона-евнуха» (τὸν εὐνοῦχον – термин, обозначающий раннехристианских аскетов, воздерживавшихся от брачных отношений), как целиком жившего в Духе Святом, почивавшего в Сардах и ожидавшего пришествия Господа с небес и воскресения из мертвых. По словам Поликрата, все эти «светила» праздновали Пасху 14 нисана, «ничего не преступая и следуя правилу веры» (Церк. ист. V, 24,2–6). Из этого краткого сообщения можно сделать вывод, что св. Мелитон был сторонником малоазийского обычая празднования Пасхи, являлся строгим подвижником и в 90-х годах II века уже отошел ко Господу. В других местах «Церковной истории» Евсевия имеются еще некоторые краткие заметки о св. Мелитоне: он был епископом города Сарды в Лидии (Церк. ист. IV, 13,8; IV, 26,1) при императоре Антонине Пие (138–161), обрел известность в церковных и общественных кругах (IV, 13,8), а при Марке Аврелии (161–180) известность его достигла расцвета (ἤκμαζεν, Церк. ист. IV, 21). Евсевий цитирует и несколько фрагментов произведений св. Мелитона, в одном из которых святитель говорит о предпринятом им путешествии в Палестину: «Я отправился на Восток и дошел до тех мест, где Писание было проповедано и исполнено, в точности разузнал о ветхозаветных книгах и послал тебе их список» (Церк. ист. IV, 26, 14). Судя по скудным сообщениям Евсевия, можно предполагать, что св. Мелитон родился приблизительно в начале II века и дожил, вероятно, до глубокой старости, скончавшись около 190 года. Помимо Евсевия, некоторые штрихи, позволяющие частично восстановить духовный облик святителя, добавляют другие древнецерковные писатели336. Так, св. Ипполит Римский в своем сочинении «Малый Лабиринт», направленном против монархиан, называет св. Мелитона среди тех отцов Церкви, которые провозглашали «Христа Богом и Человеком». Блж. Иероним свидетельствует, что Тертуллиан, став уже монтанистом, в произведении «Об экстазе» осмеивал «элегантный и риторический талант» (elegans et declamatorium ingenium) св. Мелитона. Сам же блж. Иероним высоко ценит святителя, называя его «нашим (кафолическим или православным) пророком» (О знам. муж. 24). Наконец, в VII веке преп. Анастасий Синаит говорит о нем как о «божественнейшем и мудрейшем учителе». Все эти свидетельства ясно указывают на высокий авторитет и глубокое почитание, которыми пользовался св. Мелитон в древней Церкви.

Дошли до нас сообщения и о писательской деятельности св. Мелитона; судя по ним, он был достаточно плодовитым писателем, ибо известны названия примерно 20 его трудов, хотя не всегда возможно установить точное надписание данных трудов. Наиболее полный список их приводит опять же Евсевий (17 трудов; Церк. ист. IV, 26, 1–14), которого дополняют другие древние источники. От всех сочинений св. Мелитона (за исключением произведения «О Пасхе», о котором речь будет ниже) сохранилось 16 фрагментов. Благодаря им мы и можем составить общее впечатление о характере и индивидуальных особенностях творений святителя. Среди них прежде всего следует указать на «Апологию», носящую еще название «Книжечка к Антонину» (Πρὸς Аντωνῖνον βιβλίδιον). Данное произведение адресовано императору Марку Аврелию и датируется приблизительно 170 годом; три фрагмента сочинения сохранились у Евсевия и один в «Пасхальной хронике» (византийской летописи VII века). Поводом к написанию «Апологии» послужило новое гонение на христиан, разразившееся при этом императоре. Его, известного «философа на троне», св. Мелитон увещевает познакомиться с учением христиан, выражая в то же время полную покорность государственной власти («Если это делается по твоему приказу – хорошо, пусть так и будет!»). Самый большой фрагмент «Апологии», сохраненный Евсевием, весьма примечателен в том плане, что в нем затрагивается проблема отношений Церкви и государства. Здесь, в частности, говорится: «Наше любомудрие (ἡ κατἡμάς φιλοσοφία) расцвело (ἤμασeι) сначала среди варваров, затем оно достигло пышного цветения (ἐπανθσασα) у твоих народов во время великого царствования твоего предка Августа и стало счастливым благом для твоего царства. Ибо с тех пор возросла, обрела величие и засияла мощь римлян. Ты сделался желанным преемником (διάδοχος) этого и пребудешь им вместе с сыном, храня любомудрие, возросшее вместе с империей и получившее начало с царствованием Августа; предки твои чтили это любомудрие, как и прочие религии. Великим доказательством того, что на благо прекрасно начавшегося царства вместе с ним расцвело и наше учение (λόγος), служит следующее: от правления Августа не произошло ничего дурного, наоборот, все было блестящим и славным».

Постановка проблемы «Церковь и государство» отнюдь не была новой, ибо уже Сам Господь и св. Апостол Павел указали кратко на решение ее. Для них само собой разумелось, что «государство, чтобы избегнуть бесполезной борьбы с Церковью, должно в своих распоряжениях о временной пользе человека иметь в виду вечное его спасение и конечную цель его бытия, должно руководствоваться законом высшей правды и истины»337. В принципе и св. Мелитон руководствуется такой основополагающей мыслью «христианской политологии», но одновременно и стремится развить его дальше, ясно высказывая мысль о теснейшей связи судеб Римской империи с Церковью. В этой мысли подспудно предполагается, что данная связь имеет своим истоком Промысл Божий, благодаря Которому pax Romana послужил своего рода «приуготовлением» евангельской проповеди, а та, в свою очередь, обеспечила благоденствие Римской империи. В некоторой степени «предтечей» этой идеи св. Мелитона являлось одно высказывание св. Иустина Философа, который видел в римской армии, разрушившей Иерусалим, орудие Божиего Промысла, наказавшего иудеев, отвергнувших Мессию и не принявших Новый Завет. Позднее данную мысль св. Мелитона развил в целое «богословие истории» Евсевий Кесарийский338. Поэтому, по словам С. Котляревского339, «обращенная к М[арку] Аврелию апология Мелитона уже предвидит союз империи с христианской Церковью, исторические судьбы коих связаны настолько крепко, что временные недоразумения не могут их разъединить. Мелитон как бы проводит реформу Константина».

Второе сочинение св. Мелитона носит название «Эклоги» («Выдержки»), Начало его сохранилось в «Церковной истории» Евсевия. Здесь святитель обращается к некоему «брату Онисиму», просившему его сделать выборки из Закона и пророков, относящиеся к Спасителю и «ко всей нашей вере». Онисим просил также Мелитона представить список (κατάλογον) ветхозаветных книг. Эти просьбы Онисима св. Мелитон выполнил, разделив свои «выборки» на шесть книг. Судя по данному зачину, произведение св. Мелитона относилось к жанру «Свидетельств» (Testimonia), довольно распространенному в раннехристианской письменности340. Весьма обширный фрагмент дошел до нас и от третьего сочинения св. Мелитона, именующегося «О крещении» (Περὶ λουτροῦ). Здесь крещение понимается во «вселенском и космическом аспекте»: согласно святителю, вся земля «омывается» (λούεται – «купается», или «принимает крещение») дождями и реками; океан называется «баптистерием солнца» (τὸ τοῦ ήλου βαπτιστριον) и «баней луны» (τὸ τῆς σελήνης λουτρόν), в котором они вместе с звездами принимают «таинственное крещение». Но если небесные светила, задает вопрос св. Мелитон, принимают таковое крещение, то почему Христос не мог креститься во Иордане? Ибо Он есть Царь небес, Глава творения (κτίσειος ἡγεμών), «Солнце востока», или «единственное Солнце», просиявшее и мертвым в аду, и смертным в мире (τοῖς ἐν κόσμφ βροτοῖς). Подобная «космическая перспектива» ви́дения таинства крещения у св. Мелитона объясняется, скорее всего, его полемикой с «псевдогностиками», среди которых отрицание этого таинства было достаточно широко распространено341. Четвертое произведение святителя у Евсевия называется «О Боге воплотившемся»; преп. Анастасий сохранил один фрагмент сочинения св. Мелитона со сходным названием: «О Воплощении Христа». Можно предполагать, что в данном случае мы имеем дело с единым творением, значившимся в рукописной традиции под различными наименованиями. Сам сохранившийся фрагмент весьма важен для понимания христологических воззрений св. Мелитона. В нем говорится об «истинности и реальности (τὸ ἀληθὲς καὶ τὸ ἀφανταστὸν) души и тела Христа, [обладающего] нашей человеческой природой». Деяния Господа, особенно Его чудеса, творимые после крещения, являют Его божество, сокрытое в плоти (κεκρυμμένην ἐν σαρκὶ θεότητα). Ибо Он есть Бог и одновременно совершенный Человек, и две Его сущности (τὰς δύο αύτοῦ οὐσίας) познаются нами: божество познается через творимые после крещения чудеса, а человечество, скрывающее «признаки» (τὰ σημεῖα) Божества в течение тридцати лет до крещения (хотя и в это время Господь оставался «истинным и предвечным Богом» – Θεὸς ἀλθηες προαιώνιος ὑπαρχων), – через несовершенство, присущее плоти (διὰ τὸ ἀτελὲς τὸ κατὰ σάρκα). Если данный фрагмент действительно принадлежит св. Мелитону (некоторые сомнения на сей счет все же остаются), то можно прийти к выводу, что этот древнецерковный писатель, в силу своей четкой терминологии («две сущности», «совершенный Человек»), знаменует собой значительный прогресс святоотеческой христологии во II веке. Пятое сочинение св. Мелитона у Оригена, приводящего маленькую выдержку из него, носит название «О диаволе и Откровении Иоанна»; Евсевий, Руфин и блж. Иероним разделяют это название, предполагая два различных трактата («О диаволе» и «Об Откровении Иоанна»), Небольшой фрагмент, который цитирует Ориген, гласит, что Авессалом (2 Цар. 15-17) есть «образ диавола» (τύπος τοῦ διαβόλου), восставшего на Царство Христово. Других сведений о содержании этого произведения (или двух сочинений) не имеется.

Несколько фрагментов, приписываемых св. Мелитону, сохранились в сирийском переводе, хотя категорически утверждать относительно подлинности их вряд ли возможно. Среди них – два фрагмента из трактата «О душе и теле»; сочинение под тем же названием упоминает и Евсевий, однако не совсем ясно, относятся ли сирийские фрагменты к этому сочинению. По содержанию фрагменты касаются сферы христологии и сотериологии: один гласит, что Отец послал Своего Сына нетелесного (в латинском переводе данного фрагмента – sine corpore – «без тела») с неба и Тот воплотился в утробе Девы, родившись как Человек, чтобы оживотворить человека и собрать его члены, разделенные и рассеянные смертью. Во втором фрагменте говорится о Христе распятом: все творение пришло в ужас и изумление от этого «нового таинства» (novum mysterium), ибо «Судия был судим, Бесстрастный пострадал» и т. д. Но когда Господь воскрес из мертвых и освободил человека, смысл данного таинства стал понятен твари. Возможно, эти фрагменты принадлежат тому же самому произведению. Отрывок из его грузинского перевода нашел и опубликовал М. Ван Есбрук в 1972 году342. Сочинение имеет название «О душе и теле и страстях Господних» и по содержанию во многом совпадает с сирийскими фрагментами. Аналогичное содержание констатируется еще в двух сирийских фрагментах: один из них – выдержка из «Слова о Кресте», а второй надписывается «Из сочинения о вере». Первое название отсутствует в списке трудов св. Мелитона у Евсевия; что касается второго, то Евсевий упоминает два схожих надписания: «О вере человеческой» и «Об истине, вере и Рождестве Христа». Относительно других творений св. Мелитона наши сведения ограничиваются лишь названиями. Они суть: «Об образе жизни и о пророках», «О Церкви», «О дне Господнем», «О творении», «О послушании чувств вере», «О пророчествах о Христе», «О гостеприимстве» и «Ключ». Наконец, необходимо отметить, что под именем св. Мелитона дошли до нас несколько фрагментов (в греческом оригинале и сирийском переводе), извлеченные из неизвестных произведений, – подлинность их сомнительна. На сирийском языке еще целиком сохранилась апология, приписываемая св. Мелитону, – «Слово Мелитона Философа, сказанное в присутствии Антония Кесаря». Как установлено исследователями, данная апология явно не принадлежит св. Мелитону, а написана на сирийском языке анонимом в начале III века (быть может, она и была подана какому-то императору, например Каракалле). Автор по своему мировоззрению вполне православен и убеждает язычников в высоком значении веры в истинного Бога, доказывая бессмысленность их многобожия и идолопоклонства343.

Краткий обзор литературной деятельности св. Мелитона позволяет констатировать, что в его лице мы имеем дело с многогранным писателем. По характеристике С. Остроумова, «Мелитон является в своих сочинениях то догматистом, то экзегетом, то критиком подлинности ветхозаветных книг, то практическим теологом, то, наконец, моралистом»344. К великому сожалению, большинство его творений утеряно; наиболее полное же представление о св. Мелитоне как богослове и писателе можно составить лишь по сочинению «О Пасхе», текст которого обретен благодаря недавним научным изысканиям.

Сочинение «О Пасхе». Греческий текст произведения реконструируется по двум папирусам, датирующимся приблизительно IV веком (Papyrus Chester Beatty-Michigan и Papyrus Bodmer XIII), которые дополняются небольшим фрагментом из третьего папируса (Papyrus Oxyrynchus 1600). Первый папирус, содержащий много лакун и не имеющий конца сочинения, опубликован в 1940 году; второй, хорошо сохранившийся (за исключением нескольких начальных строк), – в 1960 году. На основе их (с привлечением третьего папируса) О. Перлером (1966) было осуществлено упоминавшееся критическое издание текста произведения. Сохранились также переводы «О Пасхе» на древние языки (правда, обычно во фрагментарном виде): латинский, сирийский, коптский и грузинский, которые имеют некоторое значение для правильной реконструкции текста. Свидетельства древнецерковных авторов подтверждают подлинную принадлежность этого сочинения св. Мелитону. Датируется оно приблизительно 160–170 годами. По своему литературному характеру данное произведение принадлежит, как констатируют большинство исследователей, к жанру гомилий, сближаясь по стилю и литературным приемам с жанром «ораторских выступлений» («декламаций» – μελέται) и «похвальных слов», весьма распространенных в античной риторике, особенно в так называемой «новой, или второй, софистике»345. В то же время следует отметить, что сочинение св. Мелитона является гомилией особого рода, ибо вписывается в конкретно-исторический контекст малоазийской практики празднования Пасхи. Согласно сторонникам данной практики, опирающимся на четвертое Евангелие и на Предание, восходящее к любимому ученику Господа, Пасха рассматривалась как день смерти Спасителя и приходилась всегда на 14 нисана, вне зависимости от того, на какой день недели падало данное число по лунному календарю346. Поэтому в этот день малоазийские христиане соблюдали строгий пост; в течение ночного бдения с 14 на 15 нисана читалась и комментировалась 12-я глава Книги Исход. Затем пост прерывался «вечерей любви» (агапой), за которой следовала Евхаристия. Между чтением Исхода и агапой обычно происходило крещение оглашенных. Намеки на данный малоазийский обычай постоянно встречаются в произведении св. Мелитона, которое во многом является типологическим толкованием Книги Исход.

2. Богословие св. Мелитона, отраженное в его сочинении «О Пасхе»

Все богословское содержание гомилии сосредотачивается вокруг двух основных тем: проблемы соотношения Ветхого и Нового Заветов и проблемы Домостроительства спасения. Связующим центром обеих тем является «таинство Пасхи». Чтобы оттенить все величие и всю непостижимость данного таинства, св. Мелитон искусно и изящно использует метод антитезы: оно – «ветхое и новое» (καινόν καὶ παλαον), «вечное и временное» (ἀιόιον καὶ πρόσκαιρον), «тленное и нетленное» (φθαρτὸν καὶ ἄφδαρτον), «смертное и бессмертное» и т. д. (О Пасхе 2)347. Для св. Мелитона в таинстве Пасхи содержится и вся «тайна христианства», которую невозможно до конца постичь человеческим умом, но можно лишь с великим благоговением чуть-чуть приоткрыть. Осуществляя это, святитель использует преимущественно «прообразовательный (типологический)» метод толкования Священного Писания.

Типология. Проблема соотношения двух Заветов. В основе «типологического (прообразовательного)» толкования, намеченного уже священными авторами Нового Завета (Лк. 24:25-27; Деян. 8:31-35; Рим. 5:12-­19), лежит принцип, предполагающий, что есть некий несовершенный порядок вещей, который подготавливает и предызображает порядок совершенный348. Для обозначения первого (несовершенного) порядка св. Мелитон обычно использует термин τύπος (отпечатление, изображение, образ, очертание), но иногда и понятия προτύπωσις (предызображение), προκίντημ,α (эскиз, предварительный набросок) и παραβολή (притча, иносказание); совершенный же порядок вещей обозначается, как правило, термином ἀλήθεια (истина). Богословский смысл типологии у св. Мелитона кратко можно резюмировать в той мысли, что все в Ветхом Завете – события, личности, установления, слова – ориентировано на Новый Завет или, точнее, на воплотившегося Бога – Господа нашего Иисуса Христа349. Св. Мелитон выражает эту мысль следующим образом: и ветхозаветное «заклание овцы, и празднование [ветхозаветной] пасхи (ἡ τοῦ πάσχα πομπὴ), и буква закона – все это вместилось (κεχώρηκεν) в Иисуса Христа, через Которого все совершалось в древнем законе, а еще более – в новом учении» (6; ἐν τῷ νεῷ λγῳ – то есть в христианстве). Согласно святителю, повествуемое в Ветхом Завете соотносится с «притчей» (τὸ μὲν λεγόμενον παραβολῆς), а ветхозаветные события – с «предызображением» (τὸ δὲ γινόμενον προτυπώσεως); ποэтому посредством «предызображения» ветхозаветные события как бы делаются явными для нас, а посредством «притчи» («иносказания») становится видимым (букв просвещается φωτισθῆ), то, о чем повествуется в Ветхом Завете (35)350.

Подобный метод «типологического» толкования позволяет св. Мелитону найти верное решение проблемы соотношения двух Заветов. Как известно, во II веке эта проблема была чрезвычайно актуальной, и наметились две крайние точки зрения: с одной стороны, как уже говорилось, Маркион и некоторые «лжеименные гностики» стремились низвести на нет всякое значение Ветхого Завета351; с другой стороны, в некоторых иудеохристианских сектах была заметна тенденция к растворению Нового Завета в Ветхом, стирающая грань качественного различия их352. Избегая обеих крайностей, св. Мелитон, как и все отцы Церкви, шествовал «средним, или царским, путем» Православия. Поэтому в его произведении прослеживаются два порядка идей, тесно взаимосвязанных: с одной стороны, идея преемственности и промыслительности Богооткровения, запечатленного в двух Заветах; с другой – идея качественного различия двух этапов Богооткровения – ветхозаветного и новозаветного. Первая идея выражается св. Мелитоном следующим образом: «Господь раньше предустроил страдания (страсти) Свои (προκονόμησεν τὰ εαυτοῦ πάθῆ) в патриархах, пророках и во всем народе [иудейском], запечатлев (ἐπισφοανγισάμενος) их через закон и пророков. Ибо поскольку будущее должно было произойти новым и великим способом (κοινῶς καὶ μεγάλως), το Он предустроил его издалека, дабы, когда это будущее произойдет, оно смогло бы внушить доверие, как предызображенное (προτνπωθεν) издавна» (57). Эту свою мысль святитель иллюстрирует следующим образным сравнением: если обратиться к сфере человеческого творчества, то и здесь, до созидания какого-либо произведения, приготовляется «эскиз» (или «модель» – προκέντημα) его, и посредством этого «предызображающего образа» (διὰ τῆς τυπικῆς εἰκόνας) узревается будущее творение. А если так обстоит дело с вещами тленными и земными, то тем более, согласно св. Мелитону, аналогичное должно происходить и с вещами нетленными и небесными. Поэтому и «спасение Господне» (ἡ τοῦ Κυρίου σωτηρία), и Истина были предызображены в народе иудейском, «а догматы Евангелия предвозглашены законом» (39).

В то же время, наряду с идеей преемственности Богооткровения и мыслью о «предуготовлении Евангелия», в сочинении св. Мелитона ставится ясный и четкий акцент на качественном различии ветхозаветного и новозаветного этапов Откровения. Для святителя первый (ветхозаветный) имеет лишь относительное значение, а второй (новозаветный) – значение абсолютное. Поэтому он говорит, что с осуществлением того, для чего служило изображение (τύπος), само это изображение (или «несущее образ будущего») разрушается как бесполезное, ибо оно уступает свой образ (τὴν περὶ αὐτοῦ εἰκόνα) «истинному πο природе». Ведь у каждого есть свое время: у изображения – свое, у реальности (букв.: материи, вещества – τῆς λης) – свое. Так как изображение существует лишь ради будущего творения, то с осуществлением этого творения оно теряет смысл своего бытия (37–38). Прилагая данный образ к конкретной проблеме соотношения двух Заветов (или ветхого Израиля и нового Израиля), св. Мелитон развивает свои мысли следующим образом: народ иудейский был как бы «изображением эскиза» (τύπος προκεντήματος), а ветхозаветный закон – «буквой притчи» (γραθὴ παραβολῆς), но Евангелие стало «объяснением закона и исполнением его» (διήγημα νόμου καὶ πλήρωμα), а Церковь – «вместилищем Истины» (ἀποδοχεῖον τῆς ἀλητείας). Изображение («типос») представляло ценность до появления Истины, а притча была достойной удивления до ее истолкования, то есть народ иудейский представлялся ценным до того, как воздвиглась Церковь, а ветхозаветный закон вызывал удивление до того, как просиял свет Евангелия. А когда воздвиглась Церковь и просиял свет Благовествования, то «изображение истощилось» (ὁ τύπος ἐχενώθη), передав свою «силу» (τὴν δύναμιν) Евангелию. Другими словами, бывшее некогда ценным потеряло свою ценность, ибо появилось «ценное по природе» (τῶν φύσει τιμων); поэтому бывший некогда ценным «дольний храм» (ὁ κάτω ναός) перестал быть таковым «вследствие горнего Христа» (διὰ τον ἄνω Χριστόν), дольний Иерусалим потерял свою цену вследствие горнего Иерусалима, а «узкое наследование» (ἡ στενὴ κληρονομιά) сменилось «широкой благодатью» (τὴν πλατεῖαν χάριν). Ведь, по словам св. Мелитона, «не в одном месте и не в малой части [земли] поместилась [теперь] слава Божия, но благодать Божия растеклась по всем пределам вселенной, и повсюду нашел Себе пристанище Вседержитель Бог через Иисуса Христа» (40–45). Эту мысль св. Мелитон формулирует еще в одной краткой фразе: «изображение отошло в прошлое (ὁ μὲν γὰρ τύπος ἐγένετο), а Истина обрелась» (ἡ δὲ ἀλήθεια ἡυρίσκετο), το есть «изображение» для него есть только факт прошлого, а «Истина» – действительность реального настоящего (4). Вместе с тем, подчеркивая качественное отличие двух этапов Откровения, святитель настойчиво проводит мысль о том, что без «изображения» невозможна была бы и реализация «Истины», являющейся «исполнением изображения». Это предполагает единство обоих этапов Богооткровения: «Ибо таинство Господа есть ветхое и новое; оно – ветхое соответственно изображению (πάλαιον μὲν κατὰ τὸν τυπόν), а новое – соответственно благодати». И если вглядеться в «изображение», то «через результат» (διὰ τῆς ἐχβάσεως) можно узреть в нем «Истину» (58). Центром, сплачивающим оба Завета, и средоточием всего Домостроительства спасения, согласно св. Мелитону, является Господь наш Иисус Христос. А это заставляет обратиться ко второй основной теме его богословия.

Христология и сотериология св. Мелитона. По мнению одного исследователя, между св. Игнатием Богоносцем и св. Иринеем Лионским св. Мелитон является наиважнейшим звеном, позволяющим восстановить христологическое веросознание Церкви в первые два века ее существования353. И действительно, Христос является средоточием всего миросозерцания св. Мелитона, жизненным нервом всего его богословия. Заключительные строки его сочинения весьма показательны в этом плане. Здесь о Господе говорится, что Он есть «Создавший небо и землю, Сотворивший в начале человека, Провозглашенный через закон и пророков, Воплотившийся в Деве (ὁ ἐν παρθρνῳ σαρκωθείς), Подвешенный на Древе, Погребенный в землю, Восшедший на вышние из небес, Сидящий одесную Отца, Имеющий власть судить и спасать всех; через Него Отец сотворил [все] – от начала и на веки [вечные]. Он есть Альфа и Омега, Начало и Конец – Начало неизъяснимое и Конец непостижимый; Он – Христос, Он – Иисус, Он – Воевода (στρατηγός), Он – Господь, Он – Воскресший из мертвых». Наконец, Христос называется Тем, «Кто несет Отца и Кто несется Отцом» (φορεῖ τὸν πατέρα καὶ τοῦ πατρὸς φορεῖται; 104–105). Β этом славословии («доксологии») Господу, завершающем произведение св. Мелитона и насыщенном реминисценциями из Нового Завета (Евангелия от Иоанна, Откровения Иоанна, посланий св. Апостола Павла), ясно обнаруживается глубинный христоцентризм миросозерцания святителя, по духу близкий христоцентризму св. Игнатия Богоносца. Христос здесь, будучи центром и мира духовного, и мира материального, предстает в различных Своих аспектах: космологическом, антропологическом, сотериологическом и т. д. Причем на такое «вселенское значение» Господа св. Мелитон только осторожно намекает, лишь благоговейно приоткрывая великую Тайну, никогда не могущую быть постигнутой умом человеческим. «Триадологический аспект» также не остается в тени, хотя и не выступает на первый план: указывается лишь на то, что Христос есть Бог и Сын Бога Отца. Некоторое недоумение может вызвать фраза о Нем как «несущем Отца и несомом Отцом», на первый взгляд имеющая некий «монархианский оттенок». Однако подобный оттенок глубоко чужд миросозерцанию св. Мелитона354: здесь он просто акцентирует единство Бога Отца и Бога Сына, ориентируясь на Евангелие от Иоанна (ср. Ин. 14:10: Я в Отце, и Отец во Мне).

Следует отметить, что произведение св. Мелитона, будучи по своему характеру сочинением поэтическим, насыщенным образной символикой и не всегда понятными до конца намеками, требует как бы постоянной «расшифровки». Например, в одном месте этой поэтической гомилии о Господе говорится, что Он «есть всё (τὰ πάντα): Закон, поскольку судит; Слово, поскольку научает; Благодать, поскольку спасает; Отец, поскольку рождает; Сын, поскольку рождается καθ’ ὅ γεννπατὴ, καθэ’ ὅ γεννται υἱός); Человек, поскольку погребается; Бог, поскольку воскрешает» (9). В этом отрывке, созвучном приведенной выше «доксологии», не совсем ясными, на первый взгляд, представляются слова: «Отец, поскольку рождает; Сын, поскольку рождается», которые также могут пониматься в несколько «монархианском» (или «модалистском») смысле. Однако если принять во внимание, что первая часть фразы соотносится с тем, что Христос является «Отцом» людей, получающих новое рождение в Таинстве Крещения, то всякие недоумения рассеиваются. Необходимо констатировать, что подобное наименование Господа не является исключением в святоотеческой письменности: в частности, блж. Феодорит Кирский также называет Христа «Отцом будущего века» (πατὴρ τοῦ μέλλοντος αἰώνος) 355 , το есть Отцом спасенных Им людей (а спасение, как известно, невозможно без Таинства крещения). Что же касается второй части фразы, то ее можно соотносить как с предвечным рождением Бога Слова от Отца, так и с рождением Христа по человечеству от Пресвятой Богородицы, ибо глагол γεννάω может предполагать оба эти смысла. Однако думается, что речь здесь идет скорее о первом.

Необходимо еще подчеркнуть, что постоянный акцент на божестве Христа является весьма ощутимым в творении св. Мелитона. Не вызывает никаких сомнений, что он мыслит Сына Божиего в качестве самостоятельного Лица Святой Троицы, отличающегося от Ипостаси Бога Отца. Но еще больший акцент ставится святителем на подлинной реальности человеческой природы Господа. В сочинении говорится, что Христос есть «воплотившийся в Деве» и «рожденный от Марии (ὁ τεχθείς ἐκ Μαρίας), прекрасной девственной Овцы» (70–71); Он – «Господь, облачившийся в человека (ἐνδυσάμενος τὸν ἄνθρωπον), пострадавший ради страдающего, заключенный в узы ради побежденного, подвергнутый суду ради осужденного, положенный во гроб ради погребенного» (100). Единство Богочеловеческой Личности Христа и наличие в Нем двух природ рельефно выступает, например, в строках, образно описывающих крестную смерть Господа: «Подвесивший землю – подвешен (ὁ χρεμάσας τὴν γὴν χρέματι), утвердивший небеса – пригвожден, Укрепивший все – укреплен на Древе, Владыка – презрен, Бог – убит (ὁ Θεὸς πεφόνευται), Царь Израильский – уничтожен десницей израильтян» (96). В этом поэтическом описании парадокса крестной смерти Господа св. Мелитон тонкими и осторожными штрихами с великим благоговением пытается намекнуть на великую Тайну Богочеловечества. Историки богословия отмечают, что св. Мелитону удалось сделать несомненный шаг вперед в разработке христологической терминологии356, но хотелось бы в первую очередь подчеркнуть его удивительную «богословскую тактичность»: святитель не стремится отчеканить законченные «христологические формулы», но с чувством глубокого благочестия лишь оттеняет грани церковного учения о Лице Господа Иисуса Христа.

В мировоззрении св. Мелитона с предельной ясностью проявляется одно из самых фундаментальных свойств всего святоотеческого богословия – органическая и неразрывная связь христологии с сотериологией. Например, он говорит, что Господь «пришел с небес на землю ради страдающего [человека], в которого Он облекся через утробу Девы, и вышел [из нее] Человеком. Он принял [на Себя] страдания страдающего благодаря могущему страдать телу (διὰ τοῦ παθεῖν δυναμένου σώματος), расторг страдания плоти и с помощью Духа [Своего], не подвластного смерти, убил смерть-человекоубийцу» (66). Другое место «О Пасхе» не менее красноречиво: Господь есть Тот, «Кто облачился в бесславие смерти и поверг диавола в печаль, как Моисей фараона; Он – Тот, Кто поразил беззаконие и соделал бездетной несправедливость (τὴν ἀδικίαν ἀτεκνώσας), как Моисей соделал бездетным Египет; Он – Тот, Кто избавил нас от рабства ради свободы, от мрака ради света, от смерти ради жизни, от тирании ради вечного Царства, соделав нас новым священством (ἱεράτευμα καινὸν) и избранным навеки народом» (68).

Вся гомилия св. Мелитонаявляется поэтическим описанием Домостроительства спасения рода человеческого, являющего под пером святителя свой драматический характер. Драма эта начинается с момента сотворения человека и помещения его в раю. Согласно св. Мелитону, первозданный человек был «восприимчив к добру и злу» (δεκτικὸς ν ἀγαμοῦ καὶ πονηροῦ) и, «подобно кому земли» (ὡσει βῶλος γῆς), мог принимать в себя и добрые, и худые семена. Когда же он допустил до себя падкого на чревоугодие (λίχνον) лукавого, тогда прикоснулся к древу познания добра и зла, нарушил Божию заповедь и был извержен из рая в мир сей, «словно в темницу осужденных [преступников]» (ὡς εἰς δεσμοπὴριον καταδίκων). Β результате первый человек оставил чадам своим и соответствующее наследие: «не чистоту, но блуд; не свободу, но рабство; не царство, но тиранию; не жизнь, но смерть; не спасение, но гибель». Поэтому жизнь последующих поколений людей превратилась в кошмар: их захватил в плен «тиранический грех», они были уведены «в места похотей» и на них обрушились ненасытные наслаждения. На земле воцарилось сплошное беззаконие: отец стал поднимать меч на сына, а сын – на отца; брат убивал брата; даже мать поедала собственное чадо, сделав утробу свою «страшным гробом». Отец распутничал с дочерью, сын – с матерью, брат – с сестрой, и кийждо ко жене искренняго своегоржаше (Иер. 5:8). Персонифицируя до некоторой степени грех и смерть, св. Мелитон говорит, что грех, будучи «соработником смерти» (τοῦ θανάτου συνεργός), радовался такому торжеству безумия и сладострастия. «Ведь всякая плоть подпадала под власть греха, всякое тело – под власть смерти, а всякая душа изгонялась из плотского жилища своего». Поэтому человек, «будучи разделен смертью» (ὑπὸ τοῦ θανάτου μεριζόμενος), оказался в рабстве и в плену у нее (47–56).

Ветхозаветный этап Домостроительства спасения св. Мелитон подробно не описывает. Можно только предполагать, что, согласно его мнению, Бог, видя столь великие страдания своей разумной твари, решил даровать людям закон, избрав для этого один народ – иудеев. Естественно, что в своей пасхальной проповеди св. Мелитон достаточно подробно касается событий, связанных с учреждением иудейской пасхи. Примечательно, что святителя интересуют не столько сами события, сколько их духовный смысл, который он старается раскрыть перед своей паствой с помощью типологического толкования. Ветхозаветные праведники (Авель, Исаак, Моисей, Давид) для него лишь «прообразуют» Господа и Его страдания. По словам св. Мелитона, именно Господь «был убит в Авеле, в Исааке связан, в Иакове странствовал на чужбине, в Иосифе был продан в рабство, в Моисее брошен на произвол судьбы; в [пасхальном] агнце Он предавался закланию, в Давиде преследовался, а в пророках подвергался бесчестию» (69). Поэтому, описывая некоторые детали ветхозаветного этапа Домостроительства спасения, св. Мелитон ориентируется прежде всего на этап новозаветный.

И главное его внимание привлекает тот переломный момент истории человечества, когда совершилось страшное предательство Спасителя и мировая история повернула в новое русло. Исходя из толкования слова «Израиль», согласно которому данное слово обозначает «видящий (зрящий) Бога» (подобное толкование впервые встречается у Филона Александрийского, а затем становится весьма распространенным в святоотеческой письменности), св. Мелитон говорит: «О беззаконный Израиль! Почему совершил ты новое преступление, ввергнув Господа твоего в новые скорби – твоего Владыку, образовавшего тебя, создавшего тебя и назвавшего тебя “Израилем”? Однако ты не стал “Израилем”, ибо не узрел Бога (οὐ γὰρ εΐδες τὸν Θεὸν) и не постиг (οὐκ ἐνάησας) Господа» (81–82). Это предательство вызывает у самого святителя искреннюю скорбь («Что ты соделал, о Израиль!»; 73). И как бы обращаясь непосредственно к ветхому Израилю, он говорит: «До́лжно было пострадать Господу, но не от тебя. До́лжно было Ему быть осужденным, но не тобою. До́лжно было Ему быть обесчещенным, но не тобою. До́лжно было Ему быть подвешенным [на Кресте], но не твоей десницей» (75). Сетования по поводу столь печальной судьбы ветхого Израиля занимают значительную часть гомилии. Например, св. Мелитон изрекает: «Услышьте, все племена языков, и смотрите: новое убийство (καινὸς φόνος) произошло посреди Иерусалима – в граде закона (ἐν πόλει νομικῆ), в граде еврейском, в граде пророческом, в граде, который считался праведным! И Кто был умерщвлен? Кто убийца? Я стыжусь сказать, но вынужден говорить. Ибо если бы убийство совершилось ночью или заклание бы произошло в пустынном месте, то тогда подобало бы [мне] молчание. Однако ныне посреди улиц града, на глазах у всех совершилось неправедное убиение Праведника» (94). Здесь стиль произведения св. Мелитона достигает вдохновенности пророков древнего Израиля, также скорбевших о грехах своего народа. И св. Мелитон, будучи христианским епископом, от всего сердца также скорбит о печальной участи ветхого Израиля, естественно, не испытывая даже малейших признаков злорадного удовольствия. Он лишь ясно высказывает общехристианскую печаль относительно «трагического разрыва» (un rapture tragique) в плане Божественного Домостроительства, связанного с тем фактом, что основная масса ветхого Израиля отказалась признать Господа Иисуса Христа. Печаль эта сокрушала уже сердце св. Апостола Павла и на протяжении веков не перестает удручать «христианское сознание» (la conscience chrétienne)357.

Собственно, на этом ключевом моменте всемирной истории Домостроительства спасения и заканчивается в сочинении развитие мыслей св. Мелитона. Открывается новая страница этой истории, но святитель лишь намекает в своей проповеди на содержание ее. В уста Господа он вкладывает следующие слова: «Придите, все племена человеков, замешенные [словно тесто] на грехах, и получите отпущение их. Я – ваше Отпущение, Я – Пасха спасения, Я – Агнец, закланный ради вас, Я – Искупление ваше, Я – Свет ваш, Я – Спасение ваше, Я – Царь ваш» (103). Иначе говоря, Домостроительство спасения вступило в свою новую, решающую, стадию, и св. Мелитон как бы призывает свою паству принять достойное участие в этой «истории спасения», став причастниками Господа.

Если рассматривать творчество св. Мелитона в целом, то его можно охарактеризовать как одного из самых своеобычных и ярких представителей греческой апологетики II века. Несомненный поэтический дар, тонкое чувство слова и искреннее воодушевление проповедника, всегда призывающего на помощь благодать Божию, позволяют ему образно и точно выразить свою мысль. Из всех греческих апологетов II века он в своем сочинении «О Пасхе» наиболее целеустремленно и с великим мастерством использует типологический метод толкования Священного Писания. Данное произведение является одним из важнейших звеньев в истории святоотеческой экзегезы и представляет, несомненно, один из лучших образцов древнехристианской проповеди. Глубокое чувство церковности придает всем высказываниям св. Мелитона высокую значимость. Хотя то, что сохранилось от его творений, представляет собой совсем малую толику его литературного наследия, но и эта малая толика позволяет ему, безусловно, занять одно из самых достойных мест в истории древнецерковного богословия и первохристианской письменности.

Глава VIII. Анонимное сочинение «К Диогнету»358

1. Судьба, характер и датировка произведения

Среди прочих памятников первохристианской письменности это произведение по своей уникальной судьбе занимает особое место. Во-первых, потому, что его не цитирует и не упоминает ни один из последующих отцов Церкви и церковных писателей. Во-вторых, потому, что рукописная традиция сочинения опять же не совсем обычна. Произведение дошло до нас в единственной рукописи XIVI-XIV веков, получившей название «Страсбургского манускрипта». Данная рукопись, содержащая сборник христианских апологетических сочинений II-IX веков, была обнаружена и куплена в Константинополе латинским клириком и гуманистом Томасом д’Ареццо в 1436 году. Затем доминиканцем (будущим кардиналом) Иоанном Стойковичем она была вывезена в Европу и здесь, после ряда перипетий, осела в Страсбургской библиотеке (1793–1795). Однако во время бомбардировки Страсбурга прусской артиллерией в 1870 году рукопись погибла вместе с прочими сокровищами библиотеки. К счастью, до этого печального события с рукописи были сделаны копии, и они были использованы для ряда изданий, в том числе для критического издания творений греческих апологетов, осуществленного Й. Отто. Произведение неоднократно издавалось, но первым издателем Г. Эстьенном было не совсем правильно названо «Посланием к Диогнету» (под тaким названием обычно значится в старых патрологических работах). На самом деле это небольшой апологетический трактат (λόγος), органично вписывающийся в общий контекст раннехристианской апологетики. Исследователи обычно высоко оценивают его литературные достоинства, называя даже «перлом» христианской апологетики359, хотя порой встречаются весьма скептические оценки360. Вопрос о датировке сочинения остается до сих пор спорным, и диапазон мнений на сей счет чрезвычайно широк: от I до XVI века. Однако, по мнению большинства патрологов, оно было написано в период между 120 и 210 годами (Г. Марру предполагает, что создание его приходится на время около 200 года). Место написания также проблематично, но из всех возможных вариантов более вероятным представляется Египет (точнее, Александрия).

Сочинение адресовано некоему неизвестному язычнику по имени Диогнет, который был, судя по обращению (κράτιστε – «наилучший, знатнейший»), лицом достаточно влиятельным (если, конечно, исключить ту гипотезу, что Диогнет является чисто литературным персонажем). Структура трактата, состоящего из 12 небольших глав, достаточно логична и обладает строгой простотой. Он распадается на четыре тематических блока, внутренне взаимосвязанных. Первый блок (гл. И-ИV) представляет собой апологию в собственном смысле этого слова, где главное место уделяется полемике с язычеством и иудаизмом. Второй блок (V-VI) посвящен роли христиан в мире; третий блок (VII-ИХ) является своего рода кратким «катехизисом»; наконец, четвертый блок (Х-XIИ) содержит увещание к язычникам. Такая структура произведения отражает сущностную черту его содержания: полемический элемент здесь отступает на второй план и основное внимание автора обращается на положительное раскрытие христианского вероучения. В целом сочинение выдержано в духе «протрептика» («увещания, убеждения»); зачин трактата во многом определяет его содержание. Здесь приводятся слова Диогнета, который вопрошает: в чем состоит «богопочитание» (θεοσέβεια) христиан»; в какого Бога они веруют; каковы религиозные обряды их; почему они презирают мир и пренебрегают смертью; почему не признают эллинских богов и не соблюдают «благочестия (δεισιδαιμονία, – или суеверия) иудеев»; что за любовь (φιλοστοργία) питают они друг к другу; почему «этот новый род» (καινὸν τοῦτε γένος) [людей] или «новый образ жизни» появился только ныне, а не раньше (1,1)? Эти вопросы, являющие достаточно высокий уровень культуры и образованности Диогнета, требовали и соответствующих ответов. Перед автором трактата стояла нелегкая задача, но он вполне успешно справился с ней. Характерны те требования, которые он предъявляет к Диогнету, прежде чем дать ответы на его вопросы: тот должен прежде всего очистить свой ум (букв. «мысль» – τὴν διάνοιαν) от всяких «предвзятых помыслов» и стать «словно вновь рожденным, новым человеком» (ὥσπερ ἐξ ἀρχῆς), поскольку ему предстоит услышать «новое учение» (II, 1). Другими словами, автор-христиании требует от своего собеседника-язычника определенного внутреннего преображения, ибо без такого преображения немыслимо восприятие религии Христовой.

2. Миросозерцание автора трактата

Полемика против язычества и иудаизма. Как уже указывалось, полемическая часть занимает сравнительно небольшое место в трактате. Что касается язычества, то автор направляет свою основную контраргументацию против двух пунктов языческого суеверия: идолопоклонства и жертвоприношений. Он указывает и причины, по которым христиане не признают языческих богов: одни из них, по его словам, сделаны из камня, подобного тем камням, которые мы попираем ногами, другие – из меди, третьи – из дерева и т. д. Иначе говоря, все они сотворены из «тленной материи» (φταρτῆς λης), созданы обычными ремесленниками, делающими из того же материала и предметы домашнего обихода. Поэтому языческие боги, подобно этим предметам, глухи, слепы, бездушны, бесчувственны и неподвижны. Соответственно, и почитание, воздаваемое таким лжебогам, следует счесть за нечто недостойное, и оно является своего рода «наказанием». Ведь даже человек, одаренный чувством и разумом, не смог бы вынести, согласно автору трактата, тех жертвоприношений, которые приносятся таким лжебогам; лишь бездушный камень может потерпеть подобное надругательство (II, 2–9). Из этих рассуждений автора можно заключить, что в своей критике языческой религии он следует достаточно традиционным «топосам» христианской апологетики. В трактате содержится также небольшой полемический экскурс в область языческой философии (VIII, 1–6), выдержанный в негативном плане. Речения эллинских философов автор называет «пустыми и вздорными», считая их «небылицами и обманом шарлатанов» (τερατεία καὶ πλάνη τῶν γοήτων). Он отрицает всякие проблески Боговедения у этих так называемых «любомудров», ибо одни из них утверждали, что Бог есть огонь, другие – что Он есть вода, а третьи – что Он есть какой-либо материальный элемент или «стихия» (τι τῶν στοιχείων), которые на самом деле являются творением Божиим. По мысли автора, если бы одно из этих мнений можно было принять, то тогда и любую тварь допустимо провозглашать «богом». Следовательно, в отношении к античной философии, как и в отношении к языческой религии, автор занимает резко отрицательную позицию, сближающуюся с позицией, например, Татиана.

Не менее суровы его суждения и об иудаизме. Правда, автор признает, что иудеи, в отличие от эллинов, воздерживаются от идолослужения, веруют в единого Бога и почитают «Владыку всяческих». Однако их религиозные обряды (θρησκεία), по мнению апологета, схожи (ὁμοιοτρπως) с языческими, поскольку они также приносят жертвоприношения, проливают кровь животных и совершают всесожжения, словно Бог, сотворивший все, нуждается в подобном «почитании». Поэтому иудейскую религию нельзя назвать «богопочитанием» (θεοσέβεια) в собственном смысле слова, и автор усваивает ей наименование «глупости» (μωρία). Второе обвинение, которое выдвигается против иудаизма, – ритуализм. Под ним автор трактата понимает мелочные предписания, касающиеся пищи, «суеверие относительно субботы» (παρὶ τὰ σάββατα δεισδαιονα) и «хвастовство обрезанием». Для самого апологета нечестивым является разделение тварей, созданных Богом для использования их человеком, на «благосотворенных» и «ненужных». А похваляться обрезанием (букв.: «уменьшением плоти»), словно «знаком (свидетельством) избрания» (μαρτύριον εκλογῆς), – признак недалекого ума. Вследствие таких соображений иудаизм в трактате практически уравнивается с язычеством. От них коренным образом отличается христианство, именуемое в сочинении «таинством» (μυστήριον); причем, по мысли автора, «изучить» (μαθεῖν) данное «таинство», как изучают, например, науки и искусства, человеку невозможно (III-IV). Оно доступно лишь через Откровение. Необходимо констатировать, что проблема «ветхого Израиля» и «Израиля нового», которая являлась для многих апологетов II века весьма насущной, представляется автору полностью решенной: Церковь и синагога окончательно отделены друг от друга, между ними нет (и не может быть) никакого общения. В этом полемическом экскурсе против иудаизма отчетливо намечается и одна из характерных черт всех позднейших антииудейских трактатов, являющихся особым жанром церковной письменности: они писались не столько для того, чтобы обратить иудеев, разоблачив всю несостоятельность их религии, сколько для того, чтобы еще раз подтвердить истинность христианского вероучения в глазах самих христиан и отчасти язычников361. Данная черта антииудейской полемики связана с тем фактом, что после консолидации «раввинистического иудаизма» Церковь в общем отказалась от попыток обратить в христианство остаток ветхого Израиля, поняв бесплодность данных попыток (хотя исключения, безусловно, были)362.

Учение о Боге. «Логология». Полемизируя против язычества и иудаизма, автор трактата, естественно, должен был наметить основные пункты христианского учения о Боге, которое в сочинении выдержано в традиционных для ранних отцов Церкви тонах. Бог Отец называется «Вседержителем», «Творцом всего» и «незримым Богом» (ἀόρατος Θεός); Он есть «Владыка и Создатель всяческих», Который не только все сотворил, но и «распределил все по чину» (κατὰ τάξιν διαχρίνας); Бог – «человеколюбив и долготерпелив», милостив, благ, незлобив и истинен – таким Он всегда был, есть и будет (VIII, 7–8). Говорится также, что Бог Отец – непознаваем, ибо никто из людей не видел и не познал (ὄυτε ἐγνώρισεν) Его; постичь Его можно лишь посредством веры, и то настолько, насколько Он Сам являет Себя (VIII, 5–6). Наметив в таких самых общих чертах учение о Боге Отце, автор более подробно останавливается на изложении учения о втором Лице Святой Троицы. В сочинении Оно обычно именуется «Сыном», «Сыном Божиим» или «Единородным Сыном»; порой – «Отроком» (Παῖς), «святым и непостижимым Словом» и «Истиной». Имена «Христос» и «Иисус» автор, как и некоторые другие греческие апологеты, не употребляет. Главное, что подчеркивается в трактате, – космологическое и сотериологическое значение второй Ипостаси Троицы. Говоря о первом, аноним называет Сына «Художником» (τεχνίτης – «Ремесленником», «Мастером») и «Создателем всего» (δημιουργὸς τῶν λων); с помощью Сына (ᾧ) Бог Отец привел в бытие небеса, заключил море в его пределах; от Сына солнце получило меры дневных прохождений своих, Ему повинуются луна и звезды, Им все устроено, распределено и Ему все подчиняется (ῳ῾ πάντα διατέτακται καὶ διώρισται καὶ ὑποτέτακται): небеса и все, что на небесах, земля и все, что на земле, и т. д. (VII, 2). Таким образом, вторая Ипостась Святой Троицы, по мысли автора, является Основой тварного бытия и Центром всего мироздания. О третьей Ипостаси Троицы в трактате практически не упоминается, а поэтому триадология в собственном смысле слова здесь отсутствует. Равенство же двух первых Лиц Троицы явно предполагается автором. Это проявляется в том, что одни и те же понятия (Демиург и т. п.) часто прилагаются и к Богу Отцу, и к Богу Сыну. В то же время автор ясно различает их в качестве особых Божественных Лиц. Данная диалектика «единства – различия» несомненно чувствуется и в изложении сотериологического аспекта христианского вероучения.

Домостроительство спасения и Богооткровения. Это Домостроительство предполагает традиционно библейскую антропологию и учение о грехопадении, которые намечаются в трактате беглыми штрихами. Согласно автору, Бог возлюбил людей, подчинил им прочие земные твари, даровал разум (λόγος) и ум (νοῦς); только одних людей Бог создал по Своему образу и позволил им возводить очи к небу (X, 2). Однако человек явил себя недостойным подобного великого предназначения своего – вследствие его непослушания и произошло грехопадение (XII, 2). Впрочем, в трактате указывается, что данное грехопадение случилось «по попущению Божиему»; за падением последовало увлечение человека беспорядочными порывами (ἀτάκτοις φοραῖς φέρεσθαι), наслаждениями и желаниями. Бог же «терпел» это наступившее в мире «время неправедности», подготавливая «нынешнее время праведности» (τὸν νυν τὴς δικαιοσύνης δημιουργῶν), чтобы люди, своими прежними делами обличив себя и убедившись в собственной немощи, ныне удостоились истинной жизни по благости Божией. Апологет подчеркивает, что человеку самому по себе невозможно войти в Царство Божие – только укрепленный Силой Божией способен он удостоиться этого (IX, 1). Характерно, что автор подчеркивает следующее: «великая и неизреченная мысль» о спасении людей, называемая также «мудрым намерением» (τὴν σοφὴν βουλὴν), возникла у Бога Отца сразу после грехопадения человеков, но до поры Он держал ее в тайне, сообщив о ней лишь Своему Сыну. Когда же исполнилось время (предполагается, вероятно, внутренняя готовность людей), то Отец открыл через Сына людям это Свое «намерение» и позволил им стать причастниками Божиих благодеяний (VIII, 9–11). Откровение этого «великого совета Божиего» о спасении мира автор изображает как дело беспредельного Человеколюбия Божиего и Любви Божией: Бог Сам принял на Себя грехи наши, отдал Собственного Сына во искупление за нас (λύτρον ὑπὲρ ἡμῶν) – Святого за беззаконных, Невинного за виновных, Праведного за неправедных, Нетленного за тленных и Бессмертного за смертных. Явление Спасителя, осуществляющего волю Отца Своего, называется поэтому в трактате «сладостным обменом» (ὤ τῆς γλυκείας ἀνταλλαγῆς) и «неисповедимым созиданием» (ὤ τῆς ἀνεξιχνίαστου δημιουργίας), поскольку «беззаконие многих покрывается одним Праведником и праведность

Одного оправдывает многих беззаконников» (IX, 2–5). Причем в сочинении подчеркивается, что Бог послал к людям не «какого-то слугу» (ὑπηρέτην τινὰ), не Ангела, не «Начальника» (ἄρχοντα) или одного из «Владык», которым вручено управление земным и небесным мирами, но Бога Слова – Творца всего; так посылает царь своего возлюбленного сына (VII, 2–4).

Таково то таинство Домостроительства спасения, которое автор «К Диогнету» описывает хотя и скупыми, но сочными красками. Собственно о Воплощении Сына Божиего в трактате прямо не говорится, то есть христология в буквальном смысле слова здесь отсутствует. Однако она безусловно предполагается; автор, обращаясь к язычникам, не старается раскрывать этот аспект христианского вероучения, опасаясь, вероятно, «метать бисер перед свиньями». Зато внимание язычников он стремится привлечь к своего рода теодицее, намеченной в произведении неcколькими штрихами. В соответствии с этой теодицеей мысль автора развивается в следующем направлении: Бог чужд всякого памятозлобия и прочих скверных чувств, поскольку Он – человеколюбив и долготерпелив (VIII, 7). Если Он откладывал Откровение того, что «изначала уготовил» (VIII, 11), то не по какому-то «памятозлобию» на людей, ослушавшихся Его, но только потому, что сами люди не способны были принять такое Откровение. Когда же «время исполнилось», тогда «явившееся Слово открыло» (ἐφανέρωσεν ὁ λόγος φανείς) и «изрекло с доверительностью» (παρρησία λάλῶν) тο, что было непостижимым для неверующих, но что Оно объяснило ученикам; поэтому лишь «верные» (ὅι πιστοὶ) познали от Слова (Сына) «таинство Отца». Подвергнувшись унижению от народа [иудейского] и не принятое этим народом, Слово было через Апостолов проповедано язычникам, которые уверовали в Него. Поэтому Оно, бывшее в начале всего творения (ὁ ἀπἀτχῆς), явилось как бы «новым» и всегда рождается новым в сердцах святых (XI, 2–4). Таким образом, Домостроительство спасения понимается автором «К Диогнету» преимущественно в аспекте Богооткровения, то есть в «теофаническом аспекте». Благодаря такому Богооткровению соединяются вечный и временной «уровни бытия»363.

Экклесиология. Христианство и мир. Учение о Предании и ведении («гносисе»). Все Домостроительство спасения, согласно автору, сосредотачивается в Церкви, благодаря которой и открываются для человека конечные тайны бытия. В трактате об этом говорится так: «Через Сына обогащается Церковь (πλουτίζεται ἡ ἐκκλησία)] благодать, распространяясь, приумножается во святых, даруя [им] ум (παρέχουσα νοῦν), открывая тайны, возвещая времена (διαγγέλλουσα καιρούς – это выражение, скорее всего, имеет эсхатологический оттенок) и радуясь о верных. Ибо эта благодать даруется взыскующим ее, которые не нарушают залога веры (ὅρκια πίστεως) и не преступают пределов отцов (ὅρια πατέρων). Так воспевается страх закона (φόβος νόμου δεται), познается благодать пророков, утверждается вера Евангелий, соблюдается апостольское Предание (ἀποστόλων παράδοσις) и ликует благодать Церкви» (XI, 4–6). Это место «К Диогнету» обнаруживает глубокую церковность автора, для которого именно Церковь является вместилищем Истины Богооткровения. Весьма характерен здесь и сильный акцент на значении Предания, показывающий, что миросозерцание автора является сознательно традиционным. Эта традиционность ярко проявляется и в следующих его словах: «Я не странное проповедую (οὐ ξένα ὁμιλώ) и не ищу парадокса (οὐδὲ παραλόγως ζητῶ), но, будучи учеником Апостолов, я стал учителем язычников (διδάσκαλος ἐθνῶν), и το, что мне передано, я стараюсь достойным образом сообщить ученикам Истины» (XI, 1). Следовательно, учение о Церкви в сочинении является нераздельным от учения о церковном Предании, и автор мыслит самого себя лишь как «передающее звено» этого Предания. Самообозначение «дидаскал» позволяет видеть в авторе произведения одного из тех учителей, которые, подобно св. Иустину, Клименту Александрийскому и др., достойно выполняли свое высокое служение в Церкви. Как предполагает Н. Афанасьев, в таком подчеркивании автором своей верности Преданию «чувствуется, что уже существует некоторая нотка недоверия к дидаскалам, которых, по-видимому, обвиняют в новшестве»364. Однако подобное предположение вряд ли имеет серьезные основания, поскольку сочинение не столько предназначалось для «внутреннего употребления» в Церкви, сколько адресовалось язычникам, у которых вряд ли возникали подобные «нотки недоверия». Поэтому, делая акцент на Предании, автор «К Диогнету» стремился, скорее всего, убедить язычников в древности христианского вероучения.

Далее, автор пытается подчеркнуть следующую мысль: в Церкви потому открываются все тайны бытия и Она потому является «вместилищем Истины», что христианское Предание не есть «земное изобретение» (ἐπίγειον ερημα); христиане блюдут не «смертную выдумку» (θνητη ἐπίνοιαν) и им вверено не домостроительство человеческих тайн» (ἀνθρωπίνων οἰκονομίαν μυστηρίων), поскольку Сам Вседержитель Бог утвердил и запечатлел в их сердцах Истину и Святое Слово Свое (VII, 1–2). Отсюда исключительным представляется положение христиан (то есть Церкви) в мире. Здесь автор приводит свое знаменитое сравнение, часто фигурирующее в патрологических работах, которое занимает всю шестую главу произведения: «Что есть в теле душа, то и христиане – в мире. Душа рассеяна (ἔστταρται) по всем членам тела, а христиане – по всем городам мира. Хотя душа и обитает в теле, но она не принадлежит телу (οὐκ ἔστι δὲ ἀκ τοῦ σώματος), и христиане, хотя и обитают в мире, но не от мира они. Незримая душа заключена в темнице (φρουρεί ῖται) зримого тела; христиане также, хотя и известны, [как пребывающие] в мире (γινώσχονται μὲν ὄντες ἐν τῷ κοδμῷ), однако Богопочитание их остается незримым. Плоть ненавидит душу, хотя душа не обижает ее – она же ненавидит душу, ибо та мешает ей предаваться наслаждениям; и мир ненавидит христиан, хотя они и не наносят никакой обиды миру, а лишь противостоят [мирским] наслаждениям. Душа любит плоть и члены [ее], хотя они ненавидят душу; христиане также любят ненавидящих их. Душа, хотя и заключена в теле, сама является сохраняющим началом этого тела (συνέχει – “объединяет, удерживает от распада, сохраняет” тело); христиане также, заключенные в мире, словно в темнице (ὡς ἐν φρουμᾷ), удерживают этот мир от распада. Бессмертная душа обитает в смертном жилище; христиане также, обитая, словно на чужбине (παροικοῦσιν), среди тленных вещей, ожидают нетления на небесах. Душа, терпя голод и жажду, становится лучше; христиане также, будучи преследуемы, приумножаются с каждым днем».

Выдержанная в подобном духе, эта глава позволяет уточнить некоторые детали мировоззренческого стиля автора. Здесь сплетаются воедино многие мотивы, известные в античной философии: пифагорейско-платонический дуализм души и тела («тело – темница души»), идея «макро- и микрокосма» (известная уже Анаксимандру, Гераклиту и др. древним философам), представление о Душе мира (получившее распространение в стоицизме, платонизме и неоплатонизме) и т. д. Подобный факт «философского синкретизма» не вызывает особого удивления, поскольку автор обращается к языческой аудитории, где подобный «синкретизм» был достаточно популярен в эпоху поздней античности. Однако, используя с большим искусством язык греческой философии, столь понятный языческому интеллигенту, автор развивает свои мысли в «экклесиологическом контексте», совершенно чуждом языческому восприятаю мира. Тем самым данный язык служит апологету удобным средством для своего рода «преображения языческого ума», постепенно вводимого в духовный мир христианского Благовествования. Исходя из евангельского положения, что христиане есть соль земли (Мф. 5:13), автор представляет Церковь в качестве Души мира, оживотворяющей, скрепляющей и сочетающей воедино весь космос. Сама Церковь изображается как некое «незримое Единство», зримым образом проявляющееся в отдельных людях, то есть в христианах365. Такое «незримое Единство», по словам В. Лосского, предполагает «множественность личностных сознаний» (many personal consciousnesses), но «только один Субъект сознания» (only one subject of consciousness), или единое «самосознание» (self-consciousness, Selbstbewusstsein), которое и есть Церковь366. Данный «Субъект сознания» (или «Самосознание») автор «К Диогнету» обозначает термином «душа».

Соответственно такому пониманию Церкви как «Души мира», автор еще раз подчеркивает (в пятой главе) особое положение христиан среди прочих людей: христиане не отличаются от них ни страною (γῇ), ни языком (φονῇ), ни одеянием. Но, населяя эллинские и варварские города, они являют удивительное и «парадоксальное» устроение своего жития (τὴν κατάστασιν τῆς ἑαυτῶν πολιτείας). Живут они в своем отечестве, но как чужестранцы (ὡς πάροικοι); участвуют во всех [общественных делах], как граждане, но терпят все [обиды], как иноземцы (ὡς ξένοι); [поэтому] всякая чужая страна для них – отечество, а всякое отечество – чужая страна. Христиане, как и все люди, вступают в брак и рождают детей, но [в отличие от некоторых] не бросают своих младенцев [на произвол судьбы]; разделяют общую трапезу (под τράπεζαν подразумеваются, скорее всего, агапы), но не разделяют «общей постели»367. Далее, христиане пребывают «во плоти» (ἐν σαρκὶ), но живут не «по плоти» (οὐ κατὰ σάρκα ζῶσιν); проводят свою жизнь на земле, но являются «гражданами неба» (ἐν οὐρανῷ πολιτεύονται). Повествуя о скорбной жизни «граждан неба» в дольней юдоли печали, автор замечает еще: «Иудеи воюют против них, как против иноплеменников (ὡς ἀλόφυλοι πολεμοῦνται), и эллины их также преследуют, но враги не могут назвать причины, по которой они ненавидят [христиан]». Однако, как отмечает автор в другой главе, гонения лишь укрепляют Церковь: когда христиан бросают на съедение зверям, чтобы добиться от них отречения от Господа, они, несмотря на все муки, остаются непобедимыми (μὴ νικωμένους); и чем большее число христиан подвергается казням, тем более увеличивается количество их (VII, 7–8). Это замечательное описание жизни древних христиан ярко оттеняет тот знаменательный этап в земной истории Церкви, когда, по словам К. Скворцева, «на христианство начали обращать внимание лучшие умы, когда добродетельная жизнь христиан и их терпение в страданиях невольно остановили внимание врагов христианства, заставив их подумать, что это за религия, производящая столь благотворные действия на человечество»368.

Поскольку Домостроительство спасения понимается преимущественно как таинство Богооткровения, постольку учение о ведении (гносисе) является своего рода «завершающим аккордом» трактата (оно и излагается в последней, двенадцатой главе). Данное учение в сочинении связано с аллегорическим (точнее – духовным) толкованием рая и деревьев в нем (Быт. 2:9). Следует отметить, что подобное аллегорическое толкование рая было намечено уже в иудейской традиции. В частности, в одном из ветхозаветных апокрифов – «Псалмах Соломона», датирующемся приблизительно I веком до P. X., говорится, что «святые Господа» (или «благочестивые Господа» – des Herrn Fromme) всегда будут жить в Нем; рай Господа и деревья Жизни суть эти святые. Аналогичное понимание рая встречается и у Филона Александрийского369. Естественно, что библейское описание рая и деревьев в раю привлекало внимание и древнецерковных писателей. Среди них можно отметить, например, св. Феофила Антиохийского, который трактует «древо познания» следующим образом (К Автол. II, 25): само по себе это древо было прекрасным (хорошим, добрым – καλὸν); оно не содержало в себе смерти, ибо смерть возникла лишь в результате преслушания. В плоде же древа познания не было ничего другого, кроме ве́дения (οὐ γὰρ τι τερον ῆ῾ν τῷ καρπῷ μνον γνῶσις), а ве́дение – прекрасно, если им правильно пользоваться. Другими словами, согласно св. Феофилу, само по себе познание, ве́дение отнюдь не являлось злом, но первый человек должен был навыком в добре и в послушании Божией воле внутренне созреть для этого ведения, чтобы правильно пользоваться им. Поэтому исполнение заповеди не есть от этого древа «должно было как испытать, так и утвердить человека в повиновении воле Божией, долженствовавшей стать для его воли всегдашним законом, идеалом и мерилом»370. Таким образом, св. Феофил, как и другие древние отцы Церкви, раскрывая данное в Священном Писании Богооткровенное учение, наметил некоторые черты христианского понимания проблемы знания.

Автор «К Диогнету», опираясь на Священное Писание и предшествующее церковное Предание, также обращается к данной проблеме, пытаясь еще глубже понять ее. Он исходит из того, что истинно (ὀρθῶς – право, правильно) любящие Бога сами становятся как бы «раем утешения» (παράδεισος τρυφῆς) и «обильным плодами древом» (πάγκαρπον ξύλον), поскольку они, возрастая в духовном преуспеянии, украшаются различными плодами [добродетелей]. Согласно апологету, «в этой земле» (τούττῷ χωρίῳ – «в этой стране, области»; этой фразой указывается на «внутреннего человека») насаждены были [Богом] два древа – древо познания и древо жизни (ξύλον γνώσεως καὶ ξύλον ζωῆς). Поскольку они насаждены Богом, то в них не было никакой пагубы; более того, они должны были служить на пользу человека, который через познание мог бы обретать доступ к жизни (διά γνώσεως ζωῆν). Однако преслушание погубило первых людей, которые «нечисто воспользовались» (μὴ καθαρῶς χρησάμενοι) ведением, а поэтому сделались нагими через обман змия. Вероятно, под «наготой» здесь подразумевается «лишенность ведения», неразрывно сопряженного с жизнью. Далее, автором предполагается, что такое «райское ведение», изначально уготованное человеку Богом, является целью устремлений человека. Эта цель достижима лишь в Богооткровенной религии Христовой, а поэтому церковное вероучение апологет именует «твердым ведением» (γνῶσις ἀσφαλὴς); данное ведение противопоставляется «лжеведению» (cp. 1Кор. 8:1), ибо не может быть обретено «без истинной заповеди» (ἄνευ ἀλιβείας προστάγματος), данной Богом. Поэтому основным признаком подлинного гносиса служит «засвидетельствованность жизнью» (μαρτυρουμένης ὑπὸ της ζωής); наоборот, тот, кто не возлюбил Жизнь (то есть Господа), неизбежно «прельщается змием». Истинный же «гностик» обладает ведением, нераздельным от страха Божиего, и постоянно «взыскует Жизнь»; его ведение как бы «становится сердечным ведением» (ἤτω σοι καρόία γνῶσις), то есть проницает все его существо; он приемлет в себя «Слово Жизни», то есть Бога Слово, а поэтому истинный «гностик» всегда приносит «добрый плод» – благие дела свои. В данном случае автор трактата выражает ту основную православную интуицию, которая предполагает, что «Иисус Христос принес нам прежде и главнее всего новую жизнь и научил ей Апостолов и что дело церковного Предания не учение только передавать, но передавать из рода в род именно то, что не передается никаким словом, никаким писменем, а лишь непосредственным общением личностей. Теоретическое учение только обобщает и возводит в систему это учение о жизни»371.

Заключая свое учение о христианском «гносисе», автор говорит: «Тогда и Ева не растлевается (οὐδὲ Εα φθείρεται), но остается Девой... спасение становится явным (δείκνυται), Апостолы преисполняются разумения (συνετίζοντα), Пасха Господня приближается, времена сочетаются воедино (καιροὶ συνάγονται) и Слово [Божие], приходя в созвучие с миром (μετὰ κόσμου ρμόζεται), радуется, научая святых». Эту достаточно сложную для интерпретации фразу, скорее всего, следует понимать в «экклесиологическом смысле»: исходя из известной типологии «Девы Марии – Евы» (Пресвятая Богородица есть «новая Ева», как Христос – «новый Адам»)372, автор мыслит Церковь как «новый (обретенный) рай». Именно в Церкви восстанавливается вселенская гармония бытия, в ней заключается вся полнота Истины и только в ней обретается спасение. Соответственно, вне Церкви не может быть и истинного знания. В данном аспекте сочинение «К Диогнету» является еще одним звеном в прочной цепи традиции православного «гносиса», восходящего к Новому Завету.

Если рассматривать данное произведение в целом, то можно вполне согласиться с оценкой его, данной К. Скворцевым: «...оно есть плод самого утонченного классического образования; есть произведение ума, способного возвыситься над всеми абстракциями и созерцать свой предмет при свете и теплых лучах Евангельской Истины»373. К этой характеристике можно еще добавить, что трактат «К Диогнету» служит одним из первых образцов того церковно-научного богословия, которое чуть позднее (или практически одновременно) расцвело в александрийской школе. Наконец, и в стилистическом отношении сочинение «является перлом древнехристианской литературы, с которым едва ли может сравниться какое-нибудь другое произведение по чистоте, живости и силе языка. Как содержание послания, так и способ изложения мыслей выдает образованного автора, вероятно, платоновской школы, глубоко убежденного православного христианина с возвышенным, духовным пониманием исповедуемой религии»374.

Глава IX. Ермий. Апологеты Мильтиад и Аполлинарий Иерапольский

1. Памфлет Ермия против языческой философии375

Это небольшое сочинение (19 маленьких глав) под названием «Осмеяние внешних философов» (διασυρμὸς τῶν ἔξω φιλοσόφων ) дошло до нас в значительном количестве рукописей (16 манускриптов), хотя и сравнителыю поздних (XIV-ХVI веков); только одна из этих рукописей («Патмосский манускрипт») датируется XI-XIИ веками. Примечательно, что это сочинение, как и «К Диогнету», практически не оставило никаких следов в древнецерковной письменности: ни один христианский писатель поздней античности и Средневековья прямо не ссылается на него и не упоминает о нем. Об авторе произведения также ничего не известно, и лишь в заголовке данного маленького трактата встречается имя «Ермия Философа» (Ἑρμείου φιλοσόφου). Судя по содержанию и стилю сочинения, можно только догадываться, что он был достаточно образованным человеком, неплохо владеющим пером, и, скорее всего, обращенным из язычников. Место и время написания произведения определить весьма трудно, по косвенным данным можно предполагать, что оно было создано в самом конце II – начале III веках (скорее всего, около 200 года). Поскольку трактат написан в сатирическом жанре, то среди прочих памятников древнецерковной письменности он занимает особое место. Апологеты в своей полемике против язычества допускали элементы сатиры, но лишь сочинение Ермия целиком выдержано в данном жанре. Поэтому мировоззренческое и богословское значение его невелико, хотя в то же время следует констатировать, что автор, являясь своего рода «христианским Лукианом», обладает несомненной творческой индивидуальностью. Вряд ли глубоко знакомый с самими произведениями античных философов и опираясь преимущественно на доксографический материал, он сумел с максимальной полнотой использовать этот материал, представив достаточно оригинальную сатиру на языческих «любомудров».

Содержание произведения Ермия. В поле зрения писателя попадают главным образом две сферы античного миросозерцания: учение о душе и учение о мире. Лейтмотивом маленького трактата Ермия является мысль о взаимной противоречивости взглядов всех языческих философов относительно происхождения и сущности души и мира. Причем следует подчеркнуть, что фоном этой мысли служит предполагаемая идея единства (и единственности) Истины; такое единство (и единственность) обретается, согласно автору, лишь в религии Христовой, в сравнении с которой все эллинские философские системы представляются совершенно нелепыми и беспомощными. Так, рассматривая точки зрения античных философов на душу, Ермий говорит, что одни из них считают ее «огнем», другие – «воздухом», третьи – «умом», четвертые – «движением» (τὴν κίνησιν), пятые – «испарением» (τὴν ἀναθνμίασιν), шестые – «силой, истекающей от звезд» (δύναμιν ἀπὸ τῶν ἄστρων έουσαν), седьмые – «движущим [тело] числом» (ἀριθμὸν κινητικόν) и т. д. Столь же противоречивые мнения высказывают философы и относительно природы души: одни говорят, что она – бессмертна, другие – что смертна; третьи утверждают, что после смерти тела душа продолжает еще некоторое время существовать; четвертые же предполагают, что она сразу же после гибели тела расторгается на атомы (εἰς ἀτόμους όιαλύουσιν); пятые думают, будто она трижды перевоплощается (τρὶς ἐνσωματοῦσιν), а шестые определяют периоды ее бытия тремя тысячами лет. Подобные точки зрения Ермий называет «бреднями» (τερατείαν), «безумием» (ἄνοιαν) и «сумасшествием» (μανίαν), ибо, по его мнению, если бы философы обрели какую-то истину, то они согласились бы друг с другом. По поводу разногласий «эллинских любомудров» относительно души он саркастически замечает: «То я – бессмертен и радуюсь, то – смертен и плачу. Ныне я расторгаюсь на атомы, становлюсь водой, воздухом и огнем; а чуть позднее я – уже не воздух и не огонь, но меня делают диким животным (θηρίον), рыбой и братом имею я дельфина. Когда я смотрю на самого себя, то пугаюсь своего тела и не знаю, как называть его: человеком или собакой, волком или быком, птицей или змеем (ὄφιν), драконом (δράκοντα) или химерой (чудовище с львиной головой, козьим туловищем и с хвостом дракона, по легенде, живущее в Ликии. – A. C.). Во всех животных превращают меня философы: земных, водяных, пернатых, многообразных, диких и домашних, безгласных и благозвучных, неразумных и разумных» (гл. 2–4).

Впрочем, согласно Ермию, философы не в силах прийти к единомыслию не только относительно души, но и относительно богов и относительно мира. Неспособные обрести природу собственной души, они тем не менее дерзают исследовать «своих богов», а не ведая собственного тела, пытаются обнаружить «природу мира» (гл. 5). Поэтому и в своем изыскании «начал природы» (περὶ ἀρχὰς τῆς φύσεως) они равным образом впадают в многочисленные противоречия. Например, Анаксагор говорит, что началом всего является «Ум», но Парменид, не соглашаясь с ним, утверждает, что «бытие есть единое» (τὴν οὐσίαν ν εναι); Анаксимен, расходясь с обоими, заявляет, что «всё есть воздух», но тут же опровергается Эмпедоклом, считающим, что началами всего являются «любовь» и «вражда» (гл. 7). Все эти многоразличные и противоречивые взгляды языческих философов приводят Ермия к выводу: если нет ничего постижимого (μηδὲν εἴη καταληπτόν) и истина ускользает от людей, то столь восхваляемая эллинами философия на самом деле лишь «воюет с тенями» (σχιομαχεῖ) и не обладает твердым знанием сущего (гл. 15). Поэтому «исследование о вещах» (ἡ ζητησις τῆν πτραγμάτων) философов простирается в дурную бесконечность; у них отсутствует ясная цель, поскольку они не опираются на очевидные факты (букв. дело – ἔργπροόηλω) и не руководствуются ясным рассуждением (λόγω σαφεῖ – гл. 19).

Таково содержание этого маленького трактата. В нем, по оценке С. Л. Епифановича, «критика ведется довольно поверхностно, философские тезисы берутся вне своей связи, сопоставляются часто без системы, часто представляются в карикатурном виде, но при всем том Ермию нельзя отказать в силе иронии и одушевленности речи; слог его простой и непринужденный»376. Следует отметить также, что в рамках избранного им жанра Ермий достаточно тонок и корректен: грубого издевательства над личностями античных философов и ненужной буффонады, в которые впадает порой Лукиан, христианский сатирик не позволяет. Его мысль отличается определенной строгостью, и именно с позиции такой строгости мысли он стремится судить греческих «любомудров». Поскольку произведение Ермия выдержано в «духе чистого отрицания», то положительное богословское содержание его, как уже отмечалось, весьма незначительно. Лишь в первой главе привлекает внимание одно рассуждение автора. Здесь Ермий, ссылаясь с большой долей свободы на 1Kop. 1:20–21 (в парафразе Ермия: «мудрость мира сего – безумие перед Богом»), замечает, что начало свое эта «мирская мудрость» берет в «отступничестве ангелов» (τῆς τῶν ἀγγέλων ἀποστασίας). Данная мысль Ермия, скорее всего, восходит к представлению о «грехопадении ангелов», намеченному в некоторых ветхозаветных апокрифах. В первую очередь привлекает внимание апокрифическая «Книга Еноха», созданная в своем окончательном варианте приблизительно в 60–70-х годах до P. X. В этом произведении, написанном в жанре «апокалипсиса», повествуется, в частности, о том, что 200 ангелов, соблазнившись красотой дочерей человеческих, сниспали с небес и, взяв в жены этих дочерей, породили от них гигантов и научили людей всяким «тайным знаниям», в результате которых и люди, в свою очередь, впали в грех377. Подобное представление о «грехопадении ангелов» получило распространение и в древнецерковной письменности II-III веков, хотя в ИV-V веках оно исчезает в связи с уточнением и более глубокой разработкой церковного вероучения. Своеобразие Ермия состоит в том, что он связывает данное «грехопадение ангелов» с возникновением эллинской философии. Из всех христианских авторов первых веков мы находим подобную же связь только у Климента Александрийского. Однако толкование Климентом этой идеи развивается в совсем ином и даже противоположном направлении, чем толкование Ермия. Согласно Клименту, падшие ангелы совлекли с неба истинную, то есть Божественную, мудрость, которой и научили людей; другими словами, у Климента явно прослеживается аналогия с известным античным мифом о похищении огня Прометеем. Ермий же толкует данную идею совсем иначе: в «апостасии ангелов» он не видит никаких следов Промысла Божия. Соответственно, языческая философия, берущая исток в данной «апостасии», лишена всяких отблесков Божественной Истины. Поэтому в сочинении Ермия с предельной отчетливостью выражается характер полемики апологетов, который, по словам Е. Ловягина, «в отношении как вообще к языческому строю древнего мира, так и в частности к писателям классической древности был преимущественно унизительно-обличительный, направленный к обнаружению лжи и нечестия, господствовавших вне христианства»378.

2. Апологеты Мильтиад и Аполлинарий Иерапольский

Относительно Мильтиада у нас имеется сравнительно краткое упоминание Евсевия Кесарийского (Церк. ист. V, 28,4 и V, 17,1–5), который сам при этом ссылается на св. Ипполита Римского и автора одного антимонтанистского произведения. Св. Ипполит помещает Мильтиада между св. Иустином и Татианом, писавшими «в защиту истины против язычников и против тогдашних ересей». Анонимный же автор антимонтанистского произведения (писавший в самом конце II века) опирается на авторитет Мильтиада, который также выступал против ереси (или раскола) монтанистов, доказывая, что «пророк не должен говорить в исступлении» (ἐν ἐκστάσει λαλεῖν)379. Οτ себя Евсевий добавляет: «Мильтиад оставил нам и другие памятники своих прилежных занятий Священным Писанием, в том числе книгу против эллинов и другую, против иудеев: он особо рассматривает обе темы в двух книгах каждого из названных произведений. Направил он еще владыкам мира (πρὸς τούς κοσμικούς ἄρχοντες) и Апологию философии, которой следовал (ὑπὲρ ς μενήει φιλοσοφίας πεποηται ἀπολογίαν)». Свидетельство блж. Иеронима (О знам. муж., 39) практически повторяет сообщение Евсевия: «Мильтиад, о котором упоминает Родон в своем сочинении... против Монтана, Прискиллы и Максимиллы, написал против тех же еретиков превосходную книгу, а также другие книги против язычников и иудеев и подал царствовавшим в то время императорам апологию. Он жил во времена Марка Антонина и Коммода». Блж. Иероним только уточняет имя автора (Родон) антимонтанистского трактата, который ссылается на Мильтиада, и приблизительно определяет время жизни этого апологета. Судя по этим сообщениям, Мильтиад жил и писал во второй половине II века. Вероятно, он был одним из первых церковных писателей, выступивших в защиту Православия против монтанистов380. Свою «Апологию» Мильтиад подал императорам Марку Аврелию и Луцию Веру, бывшим соправителями в 161–169 годах. Исходя из приведенных скудных данных, можно заключить, что этот церковный писатель был по преимуществу полемистом, направляя оружие критики как против «внешних врагов» Церкви (язычников и иудеев), так и против «врагов внутренних» (еретиков и раскольников). Не лишено вероятности, что он, подобно некоторым другим греческим апологетам II века, был обращенным философом – название его «Апологии», по крайней мере, позволяет сделать такое предположение.

Почти столь же мало, как о Мильтиаде, мы знаем и об Аполлинарии, бывшем во время правления Марка Аврелия епископом Иераполя (малоазийского города). Евсевий (Церк. ист. IV, 27) сообщает о нем следующее: «У многих хранится много книг Аполлинария; до нас дошли следующие: речь к упомянутому императору (Марку Аврелию. – A. C.); “К эллинам” в пяти книгах; “Об истине” две книги; “К иудеям” две. Позже писал он против фригийской ереси (она спустя немного времени расцвела буйно, но тогда только как бы начинала прорастать) и против Монтана, ее создателя, сбившегося с правого пути вместе со своими мнимыми пророчицами». В других местах «Церковнойистории» (V, 16,1; V, 19) Евсевий упоминает Аполлинария среди «защитников истины, оплота крепкого и необоримого», вставшего на пути распространения монтанизма. Еще, ссылаясь на епископа Серапиона Антиохийского, Евсевий говорит о послании (γράμματα) Аполлинария, направленном против той же «фригийской ереси»; данное послание, по словам Евсевия, подписали и некоторые другие малоазийские архиереи381. Эти сведения Евсевия повторяет и блж. Иероним (О знам. муж., 26). Сочинения Аполлинария в IX веке читал еще патриарх Фотий, знакомый с тремя его книгами: «К эллинам», «Об истине» и «О благочестии»; патриарх характеризовал этого апологета как «мужа превосходнейшего», пишущего к тому же и отличным языком («Библиотека», 14). Наконец, в «Пасхальной хронике» Аполлинарий именуется «святейшим (благочестивейшим – ὁσιώτατος) епископом», который был «близок ко временам апостольским». Здесь же приводятся и два фрагмента из его сочинения «О Пасхе»382. Судя по ним, Аполлинарий, в отличие, например, от св. Мелитона, был противником малоазийской практики празднования Пасхи, считая эту практику «несозвучной с законом» (ἀσνμφωνός τε νόμῳ) и противоречащей Евангелиям. Следовательно, в лице Аполлинария мы имеем дело с одним из наиболее авторитетных церковных писателей II века. Недаром «современная Церковь видела в нем твердый оплот против современных еретиков, как и против скорбей, воздвигавшихся язычниками», который «сверх знания веры... был обогащен и внешнею образованностью» (характеристика блж. Феодорита Киррского)383. Поэтому вызывает большое сожаление, что сочинения Аполлинария утеряны.

Глава X. Жанр «учительных книг» в древнецерковной письменности: «Изречения Секста» и «Поучения Силуана»

1.Предварительные замечания: идейно-богословские истоки жанра

Жанр «учительных книг» в древнецерковной литературе возникает в результате слияния двух традиций: традиции ветхозаветной мудрости, нашедшей свое классическое выражение в ветхозаветных «учительных книгах», и традиции мудрости эллинской, которая неотделима от истории греческой философии. Что касается второй, то, как известно, сами истоки этой философии связываются с образом «семи мудрецов», имена которых обросли многочисленными легендами, но суть мировоззрения которых можно определить как «связь... житейской мудрости с начатками греческой науки»384. К этому следует добавить еще религиозный характер первоначального греческого любомудрия, уходящего своими глубокими корнями в язычество. Содержание учения первых эллинских мудрецов дошло до нас в форме кратких изречений с ярко выраженной этической направленностью типа: «мера лучше всего», «к несправедливости питай ненависть, благочестие блюди» и т. д.385 Традиция эллинской мудрости затем получает своеобразное развитие у Пифагора и его учеников, объединившихся в религиозно-философскополитическое общество (прообраз будущих масонских лож). Жизнь их определялась рядом правил, частично сохранившихся в так называемых «акусмах», которые представляют собой краткие сентенции, подразумевающие сокрытый и символический смысл386. Далее эта традиция запечатлелась в личности знаменитого Сократа, хотевшего «понять и оценить жизнь»387; она прослеживается у некоторых стоиков, например в «Беседах» Эпиктета и «Размышлениях» Марка Аврелия, и, в принципе, не умирает до гибели языческой античности. Вся данная традиция эллинской мудрости, несомненно, несет на себе печать нравственно-религиозного научения, часто граничащего с псевдорелигиозностью. Обычным способом передачи этой традиции были сборники кратких изречении или поучении, часто в устном виде, ибо «эллинские мудрецы» далеко не всегда затруднялись письменным изложением своих мыслей.

Вообще говоря, сам феномен «мудрости», по своей формальной стороне, имеет общечеловеческий характер. Естественно, что он обнаружился и в древневосточных культурах, где также сложилась своя «традиция (или традиции) мудрости». В эту традицию и уходят корни «ветхозаветной мудрости»388, первоначально существующей лишь на уровне «естественного Откровения». Поэтому в самых древнейших пластах ветхозаветного мышления под «мудростью» преимущественно понимается практическое и основанное на живом опыте знание законов жизни человеческой и вселенского бытия389. Но почти одновременно эта «мудрость» стала пониматься как Божественная «харизма», как «посредница» Богооткровения (als göttlicher Offenbarungsmittler), как «призыв Божий к человеку» (als der göttlicher Anruf an den Menschen)390. Просто «мудрость человеческая» становится лишь гранью и аспектом Премудрости Божией, «естественное Откровение» разрешается в непосредственное Богооткровение, дарованное избранному народу. Сам процесс преображения «естественного Откровения» в «непосредственное Богооткровение» остается во многом тайной для нас, но результатом его явился тот факт, что «ветхозаветная традиция мудрости» по существу своему стала отличаться как от «традиции древневосточной мудрости», так и от «традиции эллинской мудрости», что, впрочем, не означало изоляцию ее от последних.

Отмеченный процесс преображения «естественного Откровения» запечатлелся в «учительных книгах» Священного Писания Ветхого Завета, которые обладают рядом существенных черт отличия по сравнению с книгами «законоположительными, историческими и пророческими». Во-первых, «закон Иеговы» здесь излагается «в основных, принципиальных положениях религиозной философии»; если в прочих ветхозаветных книгах «закон дается от Бога, как непреложная истина для усвоения и выполнения ее человеком», то в «учительных книгах» эта истина «является плодом колебаний, сомнений, рассуждений человеческого ума и духа, содействуя тем сознательности ее усвоения и рассудочной ясности понимания ее обязательности». Во-вторых, «учительные книги знакомят очень подробно с внутренним миром мыслей, чувств, желаний и надежд писателей их; личность последних находит здесь более яркое сравнительно с другими книгами и полное выражение». Наконец, в-третьих, названные книги «понятны и могут интересовать не одного лишь еврея. Их содержание – изображение мыслей и чувств человека по поводу разнообразных явлений жизни и своих положений. Ход же и развитие духовной жизни совершается по одним основным законам, общим всему человечеству, и то, что передумал и что перечувствовал известный писатель, может быть понятно и доступно всякому читателю его книги, к какой бы нации он ни принадлежал»391.

Весьма примечательно то, что некоторые «учительные книги» Ветхого Завета пишутся именно тогда, когда Ветхий Израиль подвергается мощному влиянию эллинистической культуры – влиянию, затронувшему не только иудейскую диаспору, но и саму Палестину392. Яркий пример такого синтеза «иудейства» и «эллинизма» (а отчасти и древневосточных культур) являет Книга Премудрости Соломона393. Не менее показательный пример того же синтеза – так называемая Четвертая книга Маккавейская (написанная, вероятно, уже в I веке после P. X.), которую высоко ценили отцы Церкви (святые Григорий Богослов, Иоанн Златоуст и др.)394. Анонимный автор ее выражает глубокое убеждение в том, что существует «иудейская философия», нисколько не уступающая «эллинскому любомудрию», а во многом и превосходящая последнее. Она, тождественная мудрости, состоит в «ведении (γνῶσις) вещей божественных и человеческих» и полностью совпадает с благочестием (φιλοσοφία = εὐσεβεία). Определяющей чертой этого подлинного любомудрия является единство веры и дел, и именно такое единство явили маккавейские мученики, вписавшие незабвенную страницу в «историю целомудренного разумения» (ἱστορίας τοῦ σώφρονος λογισμοῦ)395. Β этом сочинении, как и в ряде ветхозаветных «учительных книг», мудрость человеческая предстает в качестве «излучения» Премудрости Божией. Далее, следует отметить, что в «учительных книгах» Ветхого Завета намечается и слабая тенденция к тому, чтобы Премудрость Божию мыслить в виде «самостоятельной духовной силы, отличной от Бога по бытию, но стоящей в непосредственной связи с Ним» (особенно ясно чувствуется эта тенденция в Книге Премудрости Соломона)396. Другими словами, Премудрость Божия обретает здесь некоторые, хотя и очень смутные, черты Божественной Ипостаси (Софии)397. Данная тенденция находит свое крайнее выражение у Филона Александрийского, который порой отождествляет Софию с Логосом, а порой их разграничивает; Премудрость он мыслит как «Посредницу» при творении мира, как «Матерь всего» (наряду с Богом – «Отцом всяческих»), но в то же время Филон говорит о «мудрости» в качестве высшей ступени знания и пределе всех устремлений человеческих398.

В какой мере отмеченная (естественно, в очень беглом виде) достаточно неоднородная традиция понимания «мудрости» (и «Премудрости») в Ветхом Завете и эллинистическом иудействе получила продолжение и развитие у священных авторов Нового Завета – вопрос особый и далеко не однозначный. Можно лишь констатировать, что отождествление Господа нашего Иисуса Христа с Премудростью, характерное для богословия многих отцов Церкви, намечается уже в Новом Завете399. Поэтому некоторые западные исследователи говорят даже о наличии здесь следов так называемой «софио-христологии»400. Другие считают более правомерным высказываться лишь об определенном влиянии ветхозаветного понимания Премудрости на учение новозаветных авторов о Христе как Слове (Логосе) Божием401. Наконец, третьи отрицают значение ветхозаветных «спекуляций о Премудрости» (Weisheitsspekulation) для формирования богословия священных писателей Нового Завета402. Решение данного сложного вопроса мы оставляем православным библиологам, но, с чисто априорной точки зрения, нам представляется вполне вероятным наличие следов ветхозаветного понимания как «мудрости», так и «Премудрости» в богословии Священного Писания Нового Завета. Оно и составляет то необходимое посредствующее звено между «учительными книгами» Ветхого Завета и аналогичным жанром древнецерковной письменности. Что же касается последнего, то возникновение его связано со «встречей» Евангельского Благовествования и «естественного Откровения», мерцание сумрачного света которого служило ориентиром для лучших представителей эллинского любомудрия. В рассматриваемый период указанный жанр представлен всего двумя произведениями, хотя ими отнюдь не завершается развитие жанра в истории позднейшей церковной литературы: некоторые произведения монашеской письменности (в частности, так называемые «Главы») являются логическим продолжением данного жанра. Специфику его, с точки зрения содержания, составляет концентрирование внимания на проблеме истинной мудрости и на вопросе о путях обретения ее; а с точки зрения формы – афористический стиль изложения мыслей.

2. «Изречения Секста»403

Судьба и характер памятника. Проблема авторства

Данное произведение, представляющее собой сборник афоризмов, в греческом оригинале сохранилось в двух рукописях: Патмосской (X век) и Ватиканской (XIV век); только в XIX веке был полностью издан текст этого оригит нала. Более широкую известность до этого стяжал латинский перевод «Изречений», осуществленный известным Руфином Аквилейским (конец IV – начало V века), который неоднократно издавался начиная с XVI века. Имеется также несколько рукописей перевода произведения на сирийский (два манускрипта достаточно древние – VI века) и армянский языки (в армянской традиции «Изречения» смешиваются с афоризмами Евагрия Понтийского). В новейшее время (после Второй мировой войны) среди находок рукописей из Наг Хаммади был обнаружен и коптский перевод «Изречений», правда, во фрагментарном состоянии. Известны еще переводы на грузинский и эфиопский языки. Судя по переводу Руфина, изначальная форма произведения ограничивалась 451 афоризмом, но позднее данный сборник был расширен и стал включать в себя 610 афоризмов. Добавленные афоризмы, отражающие более позднюю рукописную традицию, представляют интерес сами по себе, но для целей нашего обзора они малопригодны, а поэтому не будут приниматься во внимание.

Наиболее раннее упоминание об «Изречениях» в древнецерковной литературе встречается у Оригена, который дважды цитирует это произведение, называя Секста автором, но не сообщая никаких сведений относительно его личности. Замечания Оригена по поводу «Изречений» показывают, что это сочинение пользовалось широкой известностью среди александрийских христиан в III веке. Хронологически вторым свидетельством, касающимся автора сочинения, является сообщение Руфина, который в предисловии к своему переводу «Изречений» называет автором его Ксиста (Сикста) II, папу-мученика (понтификат его приходится на 257–258 годы), грека по происхождению, память которого благоговейно почиталась не только на латинском Западе, но и на греческом и сирийском Востоке (свидетельством такого почитания являются латинские, греческие и сирийские мартирологи). Причем, отождествляя таким образом автора произведения, Руфин опирается на Предание (tradunt). О существовании подобного Предания помимо Руфина свидетельствуют и некоторые греческие источники. Например, в сочинении под названием «Sacra Parallela», приписываемом св. Иоанну Дамаскину, приводятся несколько выдержек из «Изречений», и автором их также называется папа Ксист II. Одна древняя сирийская рукопись перевода данного произведения надписывается так: «Избранные изречения Map Ксиста, епископа Рима». Наконец, имеется еще одно свидетельство блж. Иеронима, который считает создателем сочинения некоего пифагорейца по имени Секст; при этом блж. Иероним несправедливо упрекает Руфина в том, что тот злонамеренно приписал языческое сочинение папе-мученику. Все эти противоречивые свидетельства не позволяют решить проблему авторства «Изречений» хотя бы с более или менее вероятной степенью достоверности. Лишь в качестве очень зыбкой гипотезы можно предположить, что создателем сочинения является тот христианин Секст, о котором упоминает Евсевий в «Церковной истории» (V, 27) как об авторе трактата «О воскресении», написанного в правление Септимия Севера (193–211). Однако несмотря на нерешенность проблемы авторства, следует констатировать, что данное произведение получило церковное признание и на греческом Востоке, и на латинском Западе. На него, например, ссылаются св. Василий Великий и Евагрий Понтийский, а св. Венедикт Нурсийский в своем «Правиле» цитирует один афоризм из «Изречений Секста»404. Свидетельством достаточно высокого авторитета этого сочинения в церковных кругах может служить и тот факт, что в схолиях на «Ареопагитики», приписываемых преп. Максиму Исповеднику, имеется 28 ссылок на «Изречения», причем автор произведения называется «Секстом – церковным философом» (Σέξτος ὁ ἐκκλησιαστικός φιλόσοφος ).

Данный почетный титул автор, безусловно, заслуживает. Разделяя точку зрения многих греческих апологетов, он придерживается твердого убеждения, что христианство есть единственно истинная «философия»405. Его сочинение в целом представляет собой довольно удачную попытку христианизации (точнее – воцерковления) ряда лучших элементов античного философского наследия, прежде всего пифагорейской традиции. В основу произведения положен сборник (или сборники) пифагорейских изречений (максим), главной темой которого является проблема мудрости и вопрос о путях стяжания ее. Однако сама эта основа существенным образом изменяется христианским автором: элементы ее структуры перемещаются и выстраиваются в ином порядке, подчиняясь совсем другой руководящей идее, чем мысль составителя (или составителей) пифагорейских афоризмов406. Во многом образцом для Секста служат учительные книги Ветхого Завета; активно привлекается им и чисто христианский материал (в произведении множество явных и скрытых ссылок на Новый Завет), который, будучи смешан с элементами пифагорейской мудрости, сущностным образом преображает ее (правда, подобное преображение не всегда полностью удается автору). Все это сообщает произведению уникальный вид, ставя его на особое место среди прочих памятников древнецерковной письменности. Датируется сочинение, скорее всего, самым концом II – началом III веками (180–210). Определить место написания «Изречений Секста» достаточно трудно, ибо в самом произведении нет никаких намеков на конкретно-исторические реалии. Однако исходя из общего мировоззренческого настроя автора, а также из факта первого упоминания об «Изречениях» у Оригена, можно предположить, что сочинение было создано в Александрии (или, по крайней мере, в Египте).

Миросозерцание автора «Изречений Секста». В силу афористического характера сочинения изложить в стройном виде основные идеи автора представляется делом весьма нелегким. Впрочем, одна существенная черта его миросозерцания обращает на себя внимание: оно как бы разворачивается в диапазоне между двумя полюсами, одним из которых является Бог, а другим – человек; причем сквозным лейтмотивом всего произведения служит тема уподобления человека Богу.

Учение о Боге. Затрагивая данное учение, Секст прежде всего подчеркивает трансцендентность Бога: сущность Божию нельзя постигнуть чувствами (она есть ἀναίσθητος οὐσία; 25) и определить каким-либо именем.

На сей счет автор изрекает: «Не взыскуй имени Божиего (Θεοῦ ὄνομα), ибо не найдешь [его]; ведь все именуемое нарекается тем, кто более могущественен (πν τὸ ὀνομαζόμενου ὀνομάζεται ὐπὸ τοῦ χρείττονος), дабы один называл, а другой послушно [принимал свое имя]. А кто дает имя Богу? Поэтому “Бог” не есть имя Божие, но [наше] мнение о Бoгe (δόξα περὶ Θεοῦ; 28)». Β силу Своей трансцендентности Бог ни в чем не нуждается (49,382), и величие Его представляется неизмеримым; судьба (рок), как и все прочее, не имеет власти над благодатью Божией (εἱμαρμένη Θεοῦ χάριτος οὐχ ἄρχει; 436). Однако несмотря на такую трансцендентность Бога, Промысл Его распространяется на весь мир, и особенно на мир человеческий. Это существование Божиего Промысла предполагает ответственность человека, которую далеко не все люди готовы принять на себя. Поэтому Секст и изрекает: «Плохой (κακὸς) человек не желает, чтобы Промысл Божий существовал» (312). Наличие Промысла предполагает еще и то, что Бог является Существом Всевидящим, от взора Которого ничего не может быть сокрыто. Будучи Промыслителем мира, Он одновременно есть и Судия человеков. На сей счет две максимы Секста гласят: «Считай душу свою заложницей (παραθήκην) у Бога. Когда говоришь [что-либо] о Боге, [знай,] что будешь судим Им» (21–22). Собственно, этими немногими положениями и ограничивается учение о Боге в «Изречениях».

Антропология. Ей в сочинении уделяется значительно больше места, чем учению о Боге. Согласно Сексту, человек в общей онтологической перспективе занимает второе место после Бога. Одно «Изречение» выражает эту мысль весьма отчетливо: «Первый благодетельствующий (τὸ πρῶτον εὐεργετοῦν – букв. то первое, которое оказывает благодеяния) есть Бог, а второй облагодетельствуемый (τὸ δεὐτερον εὐεργετούμενου – то есть объект благодеяний Бога) – человек» (33). Вследствие чего человек, несомненно, почтен Богом «паче Ангелов»; один афоризм выражает эту мысль следующим образом: «Ангел есть Служитель Божий, [приставленный] к человеку (ὑπηρέτης Θεοῦ πρὸς ἄνθρωπον), а не к кому-либо другому [из тварных существ]. Поэтому человек ценнее (τιμιώτερον) Ангела пред Богом» (32)407. В чем состоит это превосходство человека над Ангелом, автор не уточняет, но можно предполагать, что оно заключается в «образе и подобии Божием». Вероятно, одна из самых существенных черт данного «образа» есть свобода воли, ибо в произведении говорится: «Верующему (πιστφ) Бог дарует свободу воли (ἐξουσίαν) по Богу (τν κατὰ τὸν Θεόν) – ее, чистую и безгрешную, дарует Он» (36). В силу своего богоподобия человек наделен полномочиями власти над прочими тварями и даже над себе подобными (43). В то же время сам человек находится под началом Бога, о чем Секст говорит: «Начальствуя над людьми, помни о том, что над тобой начальствует Бог» (182).

Что же касается антропологии в узком смысле слова, то автор ясно различает в человеке два начала, высшее и низшее, изрекая: «Тело твое пусть одно возвращается в землю, а душа пусть всегда пребывает с Богом» (55). Естественно, что подобная иерархия «высшего» и «низшего» должна строго блюстись человеком, а поэтому Секст увещевает: «...стяжай принадлежащее душе, как нечто незыблемое (τὰ τῆς ψυχῆς ς βέβαια – как нечто твердое, прочное), и отрекайся, насколько возможно, от того, что принадлежит телу» (77–78). Тело является тем «посредником», через которого чувственный мир и его искушения соблазняют душу, но сами эти искушения имеют промыслительное значение: «Душа мудреца испытывается Богом (δοκιμάζεται ὑπὸ Θεοῦ) через тело» (425). Впрочем, Сексиу чуждо «онтологическое презрение» к телу, что явствует из такого, например, его изречения: «Считай тело свое образом (ἔκμαγεῖου – отпечатком, оттиском) души и блюди чистоту его» (346). В том же духе выдержана и другая сентенция: «Храни тело свое незапятнанным, словно одеяние души (ἔνδυμα τῆς ψυχῆς), дарованное тебе Богом, подобно тому как блюдешь ты незапятнанным хитон свой – облачение тела» (449). Другими словами, обоим началам человеческого существа следует воздавать должное; эту мысль Секст, парафразируя известное евангельское изречение (Мф. 22:21), выражает так: «Пользуйся мирскими вещами (τοῖς κοσμικόῖς πράγμασιν), насколько это необходимо; строго возврати миру то, что принадлежит ему (τὰ τοῦ κόσμαυ), а Богу воздай Божие» (19–20). Однако подобное «соразмерное воздаяние» не должно нарушать Богоустановленной иерархии «высшего» и «низшего»: душа (которую Секст иногда называет «умом» или «мыслящим началом») обязана владычествовать над телом, поскольку именно она представляет в первую очередь подлинное «я» человека. Об этом в сочинении говорится так: «Считай, что мыслящее начало твое (τὸ ἐν σοὶ φρονοῦν) и есть человек. Ибо где [пребывает] оно, там и благо для тебя. Не ищи блага в плоти» (315–317). Сущностным свойством высшего начала в человеке является его способность к постоянному саморазвитию и самораскрытию; оно мыслится не как нечто статичное, но как начало динамичное. Исходным же пунктом подобного самораскрытия, то есть духовного преуспеяния, является смирение: «Ума ты до тех пор не будешь иметь, пока не познаешь, что не обладаешь им» (333).

Нравственное учение. Идеал истинного мудреца. Оно является органичным продолжением и развитием антропологических воззрений автора «Изречений». Более того, можно констатировать, что в этике все богословское миросозерцание Секста обретает свое наиболее яркое и концентрированное выражение. Суть этого миросозерцания можно выразить одной фразой: «путь к Богу». Началом данного пути, согласно автору, служит вера. Сам зачин произведения весьма показателен в данном плане: «Верующий человек есть избранный человек (ἐκλεκτός ἐστιν ἄνθρωπος). Избранный человек есть человек Божий. Человек Божий – тот, кто достоин Бога (ὁ ἄξιος Θεοῦ). Достойный же Бога человек есть тот, кто не совершает ничего недостойного Бога. Поэтому старающийся быть верующим не делает ничего недостойного Бога» (1–5). Этот зачин «Изречений» ясно показывает, что для Секста исходным моментом нравственного учения является тезис вера без дел мертва (Иак. 2:20). Поэтому в его миросозерцании жизнь и вера неразрывно сопрягаются: «Нельзя добре (καλῶς) жить, не веруя искренне» (196). Жизнь без веры равна жизни без Бога, а «без Бога ты не можешь жить добре» (215; Руфин переводит: «Без Бога ты не можешь жить для Бога» – sine deo non potes deo wvere). Поэтому жизнь людей неверующих представляется автору «позорной» (ὄνειδος; 400), ибо лишь «вера возводит душу к Богу» (402). Таким образом, согласно Сексту, вера является исходным пунктом и основой всего бытия человека и его духовного преуспеяния. Поскольку же подлинно нравственная жизнь немыслима без познания (главным образом – без Боговедения), то вера, несомненно, является одним из основных «органов» такого познания. Вследствие чего в миросозерцании Секста вера теснейшим образом связывается с мудростью и ведением (гносисом), ибо мудрость, так же, как и вера, «руководит душой на ее пути к Богу» (167; ср. выше, 402). Понятие же «мудрость» (σοφία) в сочинении постоянно ассоциируется с терминами «истина» и «ведение». Так, здесь, с одной стороны, говорится: «Нет ничего более сродного (ούδὲν οἰκειότερον) мудрости, чем истина» (168), а с другой – «божественная мудрость» отождествляется с «ведением Бога» (θεα σοφα ἡ τοῦ Θεοῦ γνῶσις; 406). Далее, для автора само собою разумеется, что ведение Бога предполагает и уподобление Богу, а поэтому данное ведение и уподобление есть «величайшая честь, воздаваемая Богу» (τιμὴ μεγίστη Θεῷ γνῶσις καὶ ὁμοίωμα; 44). Их (ведения и подобия) вполне достаточно для того, чтобы сделать человека счастливым (148). Органичной частью учения о ведении и мудрости Секста является тема «познания себя»: «...познав (εἰσς), для чего ты живешь, ты познаешь (γνώση) самого себя» (398). Поскольку же «мудрый муж» есть «общник» или «причастник» Царства Божиего (314), то его «мысль» (διάνοια) служит своего рода «зеркалом» ἔνοπτρον), в котором отражается Бог (450). Естественно, что познание самого себя влечет и познание Бога; и наоборот – необходимым условием Боговедения является познание «мыслящего» (духовного) начала в самом себе (394). Таким образом, два сущностных и определяющих момента всего человеческого мышления – познание Бога и познание себя взаимопроникают друг в друга. Однако за первым остается несомненный приоритет, ибо познание Богаявляется «формообразующим принципом» мышления человека: «Созерцая Бога (ὁρῶν τὸν Θεὸν), ты узришь и самого себя. Созерцая Бога, ты соделаешь мыслящее начало в себе таковым, каков есть Бог» (446–447).

Тесное сопряжение понятий «мудрость» и «ведение» предполагает тот факт, что для Секста идеал истинного мудреца тождественен идеалу истинно христианского «гностика». Истоки этого идеала уходят в Священное Писание Ветхого Завета. Здесь «дух человека, особенно под воздействием Божественным, проявляется как дух премудрости и разума» (ср. Ис. 11:2). Причем авторы Священного Писания «не представляют естественному уму так много, как много представляют ему гордые своею мудростью Еллины (1Kop. 1и далее). Премудрость, разум, познание и другие свойства и способности в ветхозаветном Писании приписываются уму человеческому более как дар Божий, а не собственные его приобретения, так как один Господь открывает ум человеческий ἀνακαλύπτει νοῦν ἀνθρώπων (Иов. 33:16) для познания, уразумения и заключения, а открывает Он для сего только ум людей благочестивых и боящихся Его»408. Развивая это ветхозаветное представление об истинной мудрости, автор «Изречений» и намечает контуры идеала «православного гностика». В частности, он говорит: «Тот, кто знает достойное Бога (ὁ τὰ τοῦ Θεοῦ ἀξίως εἰδώς; или: “κτο достойным образом ведает Божественное”), есть мудрый муж. Без науки (χωρὶς μαδήματος) ты не будешь угоден Богу; поэтому домогайся ее, как [совершенно] необходимого тебе» (250­-251). Однако, ставя столь высоко науку, автор отнюдь не подразумевает всякую науку. Поэтому он наставляет: «Не изучай той науки, которая недостойна Бога», поскольку «многознание» (πολυμαθα) тождественно «праздному любопытству» (περιεργία), являющемуся лишь соблазном для души и уводящему ее от истинного ведения (248­249). Столь же чуждо для истинного мудреца («гностика») и многоглаголание, ибо «мудрый муж молча (σιγῶν) почитает Бога» (427), а «ведение Бога делает человека немногословным» (430). Вследствие этого «верующий любитель знания» (ἐργάτης ἀληθείας), будучи «работником Истины» (πιστὸς φιλομαθὴς, 384), в первую очередь избегает многословия. Но столь чуждо ему и человекоугодие: «Не стремись нравиться толпе (112), – поучает автор, – поскольку для дурных (φαύλοις – “подлых”) мудрец все равно кажется бесполезным» (214). Однако самого мудреца это никоим образом не должно удручать: «За великую мудрость считай ту мудрость, которая позволяет [тебе спокойно] переносить непросвещенность (ἀπαώευσίαν – “невоспитанность”) людей неведущих» (285). Подобная высшая мудрость, неотделимая от терпения и смирения, позволяет обладателю ее постоянно заботиться обо всех людях и молиться за них (372). Наконец, неотъемлемым свойством данной мудрости, согласно Сексту, является полное созвучие слов и дел, мыслей и жизни: «Пусть жизнь твоя подтверждает слова твои в глазах внимающих тебе» (177); слова же истинных мудрецов (людям верующим) – немногочисленны (ὀλίγοι), а дела их – обильны (πολλά; 383).

Данный принцип единства слов и дел проливает свет еще на одну грань этики Секста – ее глубоко аскетический характер. Для него истинный мудрец является, безусловно, и подвижником. Ведь душа, испытывающая томительную страсть к телесному (θεῖ τὸ σῶμα), не может ведать Бога (136); соответственно, и «Бог не слышит сластолюбца» (72). Наоборот, «воздержание есть основа благочестия» (κρεπὶς εὐσεβείας ἐγκράτεια; 82а). Аскетическая направленность миросозерцания Секста позволяет ему видеть ту духовную брань, которая постоянно ведется в мире за души людей. По его словам, «Бог укрепляет людей, творящих добро»; но, с другой стороны, «злой бес (κακὸς δαίμων) является повелителем тех, которые творят зло» (304–305). Рассматривая христианскую нравственность в перспективе подобной непрерывной духовной брани, автор постоянно увещевает своих читателей воздерживаться от греха (243, 247). Это предполагает подвиг постоянного подвижничества, необходимый для каждого верующего, ибо величие души стяжается аскезой (μεγαλοψυχίαν ἄσκει; 120). Каждый верующий христианин как «сын Божий» должен и поступать достойно Бога, подражая Ему в делах своих (58–59). Что же касается мудреца («гностика», то есть христианина, достигшего высоких ступеней духовного преуспеяния), то он и во сне обязан блюсти воздержание (253). Прежде всего, данное воздержание направлено на укрощение чрева, ибо «обилие пищи (τροφοὶ πολλαὶ) препятствует чистоте [души], а неумеренность в еде (ἀχράσια σιτίων) делает [человека] нечистым» (108). Поэтому автор советует своим читателям вставать из-за стола, не насытившись еще полностью (265). Вообще, для него само собой разумеющимся является то, что «человек, уступающий своему чреву, подобен дикому зверю» (270). Кроме того, в «Изречениях» явное предпочтение отдается вегетарианству: использование в пищу живых существ отнюдь не является «безразличным» (ἀδιάφορον – стоический термин); для мудреца более разумным (λογικώτερον) представляется воздержание от мясной пищи (109). Более мягок Секст в отношении к вину: «Пусть всякое питие твое будет сладким, но береги себя от пьянства, подобного безумию» (269–270).

Особое место в рассуждениях Секста занимает проблема девства и супружеской жизни. Он признает брак делом трудным (χαλεπὸν), а поэтому считает, что только набравшись мужества можно вступать в него (230Ь); предполагается также, что основной целью брака является деторождение, поэтому супружеский союз никоим образом не должен заключаться «только ради наслаждения» (ἕνεκα ψιλῆς ἡδονῆς; 232). Брак верующих людей автор рассматривает часто как «состязание в воздержании» (ὁ τῶν πιστῶν γάμος ἀγν ἔστω περὶ ἐγκράτειας; 239). Соответственно, для верующей жены украшением является целомудрие, и целомудренная жена есть «слава мужа» (235, 237). Впрочем, в этом отношении муж и жена совершенно равны, поскольку развратный муж клеймится как «совратитель своей жены» (231). Вполне допускает Секст и отказ от супружеских отношений (естественно, с обоюдного согласия) мужа и жены ради полноты жизни с Богом (230а). В целом, высшим благом он почитает целомудрие: в сочинении его даже встречается одно изречение, гласящее, что лучше быть кастрированным, чем, возжигаясь похотью, погубить свою душу (13 и 273; именно эти изречения позднее цитировал Ориген, энергично предостерегая своих читателей от буквального толкования их). Таким образом, девство Секст считает более предпочтительным состоянием для полноты жизни в Боге, хотя отнюдь не отвергает законности и целесообразности супружеской жизни.

Данная точка зрения автора «Изречений» органично вписывается в общий контекст святоотеческого нравственного богословия. В основе святоотеческого ви́дения проблемы брака и девства лежат глубокие метафизические посылки. Ибо «в противоположность древнеязыческой философии, которая впадала в крайности или абсолютного идеализма, или абсолютного реализма, христианство имеет в основе своего миросозерцания более широкую, всеобъемлющую, жизненную точку зрения на мир Божий. Все бытие в целом и частях оно представляет творением единого благого Бога, всепроникающего все части Своего совершенного творения; весь мир как в материальной, так и в духовной части своего бытия есть благо по своей сущности. Между духом и материей, между жизнью духовных и материальных существ, одинаково добрых по своей природной субстанции, все различие в христианстве сводится к тому только, что блага духовные признаются имеющими самодовлеющее бытие, тогда как блага материальные – бытие служебное: первые сами в себе сосредотачивают конечную цель нравственно-религиозной жизни, вторые же, наоборот, имеют нравственную ценность постольку, поскольку они служат средством к осуществлению высших духовно-нравственных целей». Исходя из этих метафизических посылок, отцы и учители Церкви «совершенно последовательно и логично приняли под свою защиту и девство, и брак, как два состояния, в которых концентрируются интересы цельного человека, как существа духовно-нравственного, с одной стороны, и как существа телесного, с другой стороны»409. При этом святые отцы ясно осознавали диссонанс в подобной двойственности религиозно-нравственного идеала. По их соборному мнению, «жизнь телесная в состоянии брачном и жизнь духовная в состоянии девственном действительно представляет из себя очевидное противоречие, но это зависит не от самого существа девства и брака, а от того обстоятельства, что самая жизнь наличного падшего человечества представляет из себя раздвоенность, диссонанс, издаваемый дурно настроенным инструментом, каким является природа падшего человечества. Сознание этого диссонанса в жизни было настолько сильно в миросозерцании святых отцов, что они самую двойственность состояний – девственного и брачного – считали результатом ненормальных условий, среди которых проходит жизнь наличного падшего человечества»410. Имея в виду, что целью всех нравственных и духовных усилий христианина является стяжание того гармоничного единства девственного и брачного состояния, которым обладали Адам и Ева в раю, отцы Церкви, производя сравнительную нравственно-религиозную оценку этих состояний, считали, что «основа сравнения заключается не в объекте, а в субъекте, в самой личности спасающегося человека». Однако при этом идеал девственной и целомудренной жизни в святоотеческих творениях всегда иерархически стоял выше жизни супружеской. Данное общее убеждение святых отцов хорошо выразил св. Иоанн Дамаскин: «Прекрасен брак для тех, у кого нет воздержания, но лучше девство, умножающее чадородие души и приносящее Богу благовременный плод». Эта формула, предложенная Иоанном Дамаскиным, точно выражает общеотеческий и общецерковный взгляд на идеальное девство в его отношении к браку, где «холод зимних бурь» не допускает «твердого и неуклонного шествования по пути нравственно-религиозного совершенствования»411. Данная общецерковная точка зрения на указанную проблему нашла свое выражение и в произведении Секста.

С аскетической направленностью мировоззрения Секста вполне согласуется и оценка им «земных стяжаний» и богатства. В частности, он говорит: «Сребролюбие служит доказательством любви к телу» (φιλοχρηματία, φιλοσωματίας ἔλεγχος; 76) и: «злато не избавляет душу от пороков» (117). Вообще, по мнению автора «Изречений», стяжание имущества и денег бесполезно, ибо оно все равно не насыщает желания их (274b). Вследствие чего подлинный «любомудр» не стремится к обретению их (227–228), считая единственной ценностью духовное благо. Поэтому Секст дает такой совет: «Когда ты, преисполнившись благоразумия (εὐλόγως), бросишь в грязь самые красивые из приобретенных [тобою вещей], тогда, став чистым, можешь просить что-либо у Бога» (81). Естественно, что мудрец не должен считать что-либо своей исключительной собственностью, ибо те, которые признают Бога общим Отцом, рассматривают и свое личное достояние как общее (227–228). В любом случае «мудрый муж, даже и будучи нагим, покажется тебе мудрым» (191). Из этого вытекает требование быть благодетелем для всех людей (210, 260), причем в своих благодеяниях истинный христианин должен руководствоваться человеколюбием (φιλανθρωπία), которое именуется «основой благочестия» (371). Наоборот, злоба к людям и стремление нанести им вред обозначаются как «великое безбожие» (96).

Таковы основные мировоззренческие интуиции автора «Изречений». Безусловно, в центре всего миросозерцания Секста находятся проблемы нравственности. Решая их, он смело использует лучшие достижения эллинского любомудрия в области этики, поскольку именно в этой области уже до Рождества Христова шел активный процесс «евангельского приуготовления»412. Все греческие апологеты, обращаясь к античному наследию, руководствовались тремя основными мотивами: 1) оружие, которым обладали язычники, должно быть взято у них и обращено против них; 2) обращение язычников легче осуществить, используя привычные для них формы мышления, идеи и понятия («миссионерский мотив»); 3) поскольку все благое и прекрасное принадлежит Богу, то сокровища, накопленные эллинской культурой, следует обратить для служения Богу413. Первый мотив практически отсутствует в сочинении Секста, где полемика против язычества совсем не прослеживается. Зато два других мотива подспудно определяют все его миросозерцание, а поэтому «Изречения Секста» следует рассматривать как органичную и неотъемлемую часть греческой христианской апологетики II века.

3. «Поучения Силуана»414

Находка сочинения и его характерные особенности

Это произведение, приписываемое спутнику св. Апостола Павла (Силе, или Силуану; ср. Деян. 15:22 и 1 Пет. 5:12), является, пожалуй, единственным «чисто христианским сочинением» среди найденных в Наг Хаммади рукописей415, основной массив которых представлен еретическими сочинениями различных сект «лжеименных гностиков» с небольшой примесью герметических трактатов, апокрифических деяний и т. д., переведенных с греческого языка на коптский, скорее всего, в самом конце III – начале IV веках. Хотя «Поучения Силуана» и приписываются спутнику Апостола Павла, подлинный автор остается нам неизвестным. Примечательно, что в начале XX века был найден фрагмент другого коптского перевода того же сочинения, причем его автором называется преп. Антоний Великий. Большинство исследователей признает, что данное произведение было создано, скорее всего, в Египте (точнее, в Александрии), но хронологический диапазон предположительной датировки его значительно колеблется: от середины II до середины III века416. Как и «Изречения Секста», оно, по своему стилю и композиции, во многом зависит от «учительных книг» Ветхого Завета и написано в жанре «нравственного увещания». Однако, в отличие от «Изречений Секста», мысль автора «Поучений» запечатлевается в более пространных сентенциях, логически и композиционно связанных, несомненно, более тесно. О самом анониме можно сказать, что он был человеком, безусловно, получившим приличное «эллинское» образование; причем в ряде моментов своего мировоззрения он сближается с Филоном Александрийским, сочинения которого ему, скорее всего, были известны417. В «Поучениях» чувствуется также знакомство автора с платонизмом и стоицизмом, причем некоторые парадигмы мышления платоников наложили свой отпечаток на учение о нравственности автора, а влияние стоицизма прослеживается преимущественно в области учения о Боге418. Впрочем, говоря о «влиянии» платонизма и стоицизма на это древнехристаанское сочинение, следует подчеркнуть, что здесь речь идет о восприятии главным образом формы мышления, которому сопутствует преображение его содержания. В общем данное произведение определяется как памятник «просвещенного христианства» (eines aufgeklärten Christentums)419, представляя собой литературный и богословско-мировоззренческий феномен, во многом сродный творениям Климента Александрийского420.

Богословское миросозерцание автора «Поучений». Триадология, христология и сотериология. Собственно учению о Боге уделяется сравнительно небольшое место в сочинении. Автор исходит из достаточно традиционных для ранней греческой апологетики представлений о том, что Бог нетелесен (не есть тело – σῶμα), но является «духовным» (πνευματικός); указывается также на вездесущность Бога, Который в то же время не ограничивается никаким местом. Будучи присносущным Вседержителем, Бог есть Творец всего, причем акт миротворения Он осуществляет посредством Сына и Слова Своего, Который называется «Рукой (Десницей) Отца». В сочинении также ясно говорится и о третьем Лице Святой Троицы, именуемом «Святым Духом» или «Духом Божиим»; о действии данного Лица говорится только, что Духом «все обновляется». Следует отметить, что наибольшее внимание в сочинении уделяется второму Лицу Троицы; понятийная палитра автора здесь обретает богатство оттенков: Сын есть «Образ» (εἴκων) или «Отпечатление» (τύπος) Отца; Он отражает преизобильную Благость Отца и является «незапятнанным Зерцалом» действия Отца. Еще Сын называется «Первым Светом» (или «Светом от вечного Света») и «Истечением чистой славы Вседержителя». Как Первородный Сын, Он именуется еще «Премудростью» и «Началом и Концом всего» (Альфой и Омегой?); рожденный по благоволению Отца, Сын господствует над всем тварным бытием, дарует всему жизнь и промыслительно печется о всех тварях, будучи «Добрым Пастырем» всего созданного.

Подобный акцент на втором Лице Святой Троицы позволяет констатировать ясно выраженный христоцентризм автора «Поучений», который запечатлевает собой все его мировоззрение (в отличие, например, от миросозерцания автора «Изречений Секста»), Христос в произведении представляется как центр всего мироздания, и через Него познается Бог Отец. Оставаясь Богом, Христос стал Человеком ради людей (ср. Флп. 2:7). Обозначив достаточно ясно христологические ориентиры, автор преимущественное внимание уделяет в сочинении сотериологии. Развивая постулаты новозаветной христологии и сотериологии, он указывает на то, что Господь не только пришел на землю, но и спустился в преисподнюю; Он освободил «чад смерти», в муках влачивших там жалкое существование, и обратил в бегство темные силы. Умерев за человека и предав Себя для искупления всех (1Тим. 2:6), Христос спас всех людей от «сильной руки преисподней». В подобном сошествии Господа на землю и во ад автор подчеркивает момент Его смирения: именно посредством смирения Господь низвергнул «гордеца» (то есть диавола) и «устыдил гордыню», свергнув «высокомерных тиранов». Акцентируя момент «снисхождения» («катабасиса») и «умаления» («кеносиса») в спасительном Воплощении Бога Слова, автор отнюдь не пренебрегает моментом и «возвышения» («анабасиса») человека, являющимся следствием первого. О Господе говорится следующее: «Он – Тот, Кто возвысил человека; и человек стал подобен Богу – не для того, чтобы Бог был низведен до человекоподобия, но чтобы человек стал богоподобен». Другими словами, идея обожения, основополагающая для всего православного учения о спасении, несомненно, разделяется автором «Поучений». Причем для него, как, например, и для св. Иринея Лионского, эта идея зиждется на христологическом догмате – глубокой вере в Богооткровенную Истину, что Христос есть и истинный Бог, и истинный Человек421.

В этом обожении первенствующую роль играет благодать Христова422. В произведении ясно изрекается, что только душа, облачившаяся во Христа, может стать чистой и неподвластной греху, ибо где Господь, там грех бездействует. Поэтому когда Христос входит во внутренний мир (κόσμος) или внутренний храм человека, изгоняя оттуда темные силы, тогда человек очищается, становясь «священником» и «левитом». Очищая человека, Господь одновременно просвещает и умудряет его, поскольку Сам является Премудростью. На сей счет в произведении говорится: «Ради тебя Премудрость Божия стала образом (τύπος) глупости, чтобы тебя, глупого, вознести и соделать мудрым» (cp. 1Кор. 3:18). Соответственно, Господь, как Слово (Логос, Разум), делает человека и разумным; причастие этому высшему Логосу и отличает человека от неразумных тварей – чем полнее такое причастие, тем меньше в человеке «скотского». Вследствие чего человек обязан неустанно «стучать» в дверь этого высшего Разума и ходить «путем Христовым», то есть «тесным и узким путем» (Мф. 7:13-14). Он должен всегда жить со Христом – истинным Светом и Солнцем, просвещающим всякий ум человеческий. Другими словами, для автора «Поучений» спасение человека немыслимо без Христа. Это спасение он мыслит и как процесс постоянного научения, а поэтому Христос неоднократно обозначается в произведении термином «Учитель».

Антропология и этика. Учению о человеке, которое тесно связано с христологией и сотериологией, также уделяется значительное место в сочинении. Автор придерживается преимущественно «трихотомической антропологии», обычно различая в человеке три части: тело, душу и ум. Тело произошло из земли, и его сущностью (οὐσία) является материя (ὕλη); душа образуется (букв. лепится; глагол πλάσσω) Богом и происходит из «мысли Божественного»; ум же сотворен (в греческом оригинале, вероятно, употреблялся глагол κτίζω) Богом, произошел «по образу» и имеет свою сущность от Божества. Автор еще замечает, что душа есть как бы «жена» ума; отсюда делается вывод, что человек должен жить, руководствуясь этим высшим началом в себе (жить «сообразно уму»), и не думать о плотском. Вообще в сочинении ум ассоциируется с «мужественностью», и сущностью такой «мужественности» является мышление (νόγσις); если человек пренебрегает своим «мужским» началом и отвергает данное «мышление», то он обращается к «женскому» и становится «душевным» (ψυχικός). Отречение же от этого «душевного» имеет следствием превращение человека в животное («скота»), в результате чего он становится «плотским» (σαρκικός). Впрочем, подобного рода «трихотомическая антропология», в которой, несомненно, чувствуется влияние учения о человеке св. Апостола Павла, далеко не всегда строго выдерживается автором «Поучений». Иногда он говорит о душе как начале «божественном»: душа, с одной стороны, общается (глагол κοινωνέω) с Богом, а с другой – имеет общение и с плотью. Вообще, то Божественное начало (ум или душа), которым Бог, согласно автору, наделил род человеческий, делает людей избранными пред лицем всех Ангелов и Архангелов. Можно отметить, что антропология автора «Поучений» не производит целостного впечатления. В ряде моментов она зависит от антропологии св. Апостола Павла423 и в то же время «подпитывается» подспудно из не совсем чистых источников. Во всяком случае, возведение трех начал человека к трем различным онтологическим уровням (миру горнему, или духовному, миру «среднему», или «душевному», и миру дольнему, или материальному) очень напоминает учение валентиниан. Правда, автор говорит, что весь человек воспринял «образ» («зрак», «вид» – μορφή) от сущности Божией, однако данная мысль не разрабатывается им со стройной логичностью, будучи смешанной с чужеродными ей элементами. Поэтому идея целостности человека как единого творения Божия несколько затеняется и отступает на второй план в сочинении.

Что же касается учения о нравственности, то оно в «Поучениях», как и в «Изречениях Секста», занимает центральное место. Исходным пунктом этических размышлений автора является мысль о печальном состоянии человечества, которому всегда грозит грех и смерть. Ибо если человек отвергает Бога, то смерть (ὁ θάνατος) становится его отцом, а незнание (ἡ ἀγνωσία) – матерью. Естественно, что при этом предполагается факт грехопадения людей: «супротивник» (ἀντιχείμενος), имея в своем распоряжении множество колдовских чар, лишил некогда «духовного» (νοητός) человека мудрости, дарованной Богом; он, коварно прикинувшись «другом» человека, представил пороки (лицемерие, жадность и т. д.) под видом добродетелей. Тем самым «супротивник» стал и родоначальником лжеведения, которое поработило человека. Поэтому грех как реальность настоящего постоянно ассоциируется в произведении с неведением, неразумием и глупостью. Согласно автору «Поучений», человек, прельщаемый диаволом, подчиняет свою волю этому «супротивнику». Поэтому он добровольно погружается в тьму неведения, хотя для него сияет свет Божественного ведения; он пьет «дурную воду», хотя рядом течет чистая вода; он стремится к глупости, хотя его призывает к Себе Премудрость Божия.

Помимо лукавого, возбудителем неразумных стремлений человека является и обитающая в нем «животная (скотская) природа». Данная природа лишает людей руководства разума и ума, заставляя их без руля и ветрил пуститься в плавание по морю похотей и страстей бренной и преходящей жизни. Когда человек, поддавшись воздействию такой «скотской природы», пускается в подобное «плавание», он теряет разум, облачается в «одеяние неразумия и позора», увенчивает себя «венцом незнания» и водружается на «престол непонимания». Он делается словно пьяный и подпадает под власть «духа лукавства», безумного и жестокого, который ввергает человека в «грязь» (βόρβορος) нечистых желаний. Можно предполагать, что, согласно автору, эта человеческая драма разыгрывается преимущественно в душе, ибо, как говорится в сочинении, «душа, подпавшая смерти, оказывается лишенной разума (ἄλογος)»; она, бывшая некогда храмом, делается могилой (τάφος), вмещая в себя одних только «мертвецов». Впрочем, даже оказавшись в столь плачевном состоянии, душа не лишается присущей ей свободы произволения (προαίρεσις) – хотя и с большим трудом, она может обратиться к лучшему и совлечь с себя все мертвое и нечистое. «Лучшим» же для души являются мудрость, ведение и свет, даруемые лишь Христом. Следует отметить, что антитеза «мудрость (ведение) – глупость (неведение)» является одним из главных лейтмотивов произведения, в котором автор постоянно увещевает читателей обратиться к подлинно человеческой природе (что для него означает общение «с истинной природой Жизни»), а не к животному (то есть «плотскому») естеству. Он также убеждает читателей «отрезветь» (глагол νήφω) и «стряхнуть с себя опьянение неведением», то есть приобщиться к «умному (духовному – νοηρός) естеству». Ибо человек, чей ум ослеплен страстями и похотями, хуже тяжко страдающего телесным недугом, поскольку он не может быть причастником «Света Христова», то есть Разума (Логоса). Естественно, что цель человеческой жизни автор видит в познании Бога и мира умопостигаемого (духовного), обязательным условием которого является познание самого себя.

Впрочем, как неоднократно указывается в «Поучениях», «путь мудрости и ведения» есть «тесный путь». Отважившийся вступить на этот путь проводит свою жизнь в непрестанной духовной брани (πόλεμος) с безумием страстей: лукавством (πονηρα), завистью, гневом и т. д. Если он уступит этим страстям, то его попрут «дикие звери» (бесы), господином которых является диавол («тиран»), Поэтому жизнь мудреца (то есть подлинно христианского «гностика») подобна пребыванию в осажденной крепости; и только тогда он может чувствовать себя в безопасности, когда вверяет охрану своего «града» Богу, Его Слову и Его Духу, то есть когда находится под защитой Святой Троицы. Но чтобы удостоиться подобной защиты, сам христианский «любомудр» обязан вести добрую и благочестивую жизнь, быть благородным (εὐμενής), стяжать благонравие и страх Божий. Ибо «разумный (λογικός) человек есть человек, боящийся Бога». Стяжание этих и подобных им добродетелей невозможно без доброго подвига, борьбы или «великого состязания ἄγων)». Устроителем и Судией данного «состязания» (ἀγωνοθέτης) является Христос, Который в то же время есть и Помощник человеку в подобной духовной брани. Если человек одолевает супротивные силы в этом «великом состязании», то доставляет неизреченную радость Господу и всем святым, а врагов своих повергает в неутешную скорбь. Только будучи со Христом и укрепляемый благодатью Божией, способен человек победить «мир сей», став неподвластным «миродержцу тьмы» и его мрачным силам, которыми наполнен воздух. Душа победившего человека становится «родственницей Бога»; он облачается в светлые одежды мудрости, так как Господь, будучи Премудростью Божией, вразумляет и неразумных. После того как человек, обретя воздержание души и тела, становится «троном Премудрости», его ожидает конечное упокоение в Царстве Божием.

Таковы основные черты миросозерцания автора «Поучений Силуана». Значение данного памятника в истории древнецерковной письменности состоит в том, что здесь предпринимается еще одна попытка наметить некоторые сущностные черты системы «православного гносиса». Эта попытка не всегда представляется удачной. В частности, в произведении безусловно прослеживается определенный «антропологический дуализм»: плоть здесь иногда мыслится как то, что скорее должно быть отвергнуто, чем преображено. Впрочем, нельзя не отметить, что подобная дуалистическая тенденция во многом нейтрализуется той идеей, что отвергаться должно не само по себе телесное начало человеческой природы, но это начало, зараженное грехом. Несмотря на некоторые колебания, автор склоняется к тому убеждению, что состояние плоти зависит от произволения души (или разумного начала в человеке): если душа тяготеет долу, то и плоть «одебеливается», становится греховной и вместилищем нечистых страстей. Причем такое «греховное тяготение» разумного начала подобно горному обвалу, ибо плоть, в свою очередь, увлекает ум и душу в «сатанинские бездны», обрушившись в которые человек становится рабом «князя мира сего» (Ин. 12:31). Эти идеи, явно высказываемые или предполагаемые автором «Поучений», в известной степени напоминают некоторые аспекты антропологии св. Апостола Павла. Ибо, согласно Апостолу, через плоть «объективируется наш дух, раскрывая свою природу. Но она может поглотить все наше внимание, заполнить своими ощущениями всю нашу жизнь. Наш дух может не пойти дальше плотской периферии. В таком случае, не раскрывая своей природы, он растлевает природу своего тела, и оно, инертное, лишенное равновесия, падает, разрушается, сгорает в страстной агонии, наполняя душу страхом, смутой, неудовлетворенностью. Тело как бы мстит сладострастной душе, парализуя ее волю и тяготея к разрушению в то самое время, как она горит ненасытимостью к материализации своей энергии»424. Эта мысль св. Павла, несомненно, близка и автору «Поучений». Если сделать из нее логический вывод, то можно предположить, что при сознательном и волевом устремлении человека к Богу и горнему миру тело утончается и становится как бы «духоносным», просвещаясь божественным ведением через ум и душу, поэтому телесное начало также становится «причастником» спасения. Таким образом, вся этика автора «Поучений» носит ярко выраженный «сотериологический» характер. Акцент на духовной брани, постоянное подчеркивание необходимости для человека вести борьбу и с «духами злобы поднебесной» (Еф. 6:12), и с собственными нечистыми страстями позволяют считать данное произведение, как и «Изречения Секста», одним из наиболее представительных памятников, в котором нашли отражение многие существенные черты древнехристианского аскетизма. Наряду с творениями Климента Александрийского и Оригена, эти два сочинения, безусловно, подготовили ту почву, на которой впоследствии взросли благодатные плоды египетского монашества425.


167

Гусев Д. В. Чтения по патрологии: Период христианской письменности с половины II и до начала IV века. Казань, 1898. С. 37–38.

168

См.: Pelikan J. The Christian Tradition: A History of the Development of Doctrinë Vol. 1. The Emergence of the Catholic Tradition (100–600). Сhicago; London, 1971. P. 27–28. рус. пер.: Пеликан Яр. Христианская традиция. Т. 1. С. 12–16.

169

Особенно важным в данном плане было значение Филона. Согласно В. Ф. Иваницкому, «несомненным нужно признать влияние Филона на христианскую апологетику. Народившееся христианство было встречено со стороны язычников теми же почти обвинениями, какие предъявлялись и иудейству. Поэтому-то христианские апологеты пользовались и материалом, и методом полемики теми же, какой успела выработать апологетика иудейская; в частности, воспользовались они и тем, что давал Филон». И «насколько вообще Филон был близок к христианству, видно из того, что христианская Церковь всегда относилась к нему с симпатией; христианские писатели сохранили нам сочинения Филона, цитаты из последних они приводили обыкновенно наряду со свидетельствами πατέρες, самого Филона объявили христианином и создали даже целую легенду о его отношениях к Ап. Петру» (Иваницкий В. Ф. Филон Александрийский: Жизнь и обзор литературной деятельности. Киев, 1911. С. 591–592).

170

Grillmeier A. «Christus licet vobis invitis deusк Ein Beitrag zur Diskussion über die Hellenisierung der christlichen Botschaft // Kerygma und Logos: Beitrage zu den geistgeschichtlichen Beziehungen zwischen Antike und Christentum: Festschrift für Carl Andersen zum 70 Ge­burtstage. Göttingen, 1979. S. 226–257; Scheffczyk L. Die Frage nach der Hellenisierung des Christentums unter modernen Problemasaspekt // Münchener Theologische Zeitschrift. 1982. Bd. 33. S. 195–205.

171

Реверсов И.П. Защитники христианства(Апологеты). СПб., 1898. С. 33–35.

172

Подробно см.: Спасский А. Эллинизм и христианство. Сергиев Посад, 1914.

173

См.: Labriolle P. La reaction paiennë Etüde sur la polemique antichretienne de Ier au VI siecle. Paris, 1942. P. 77.

174

Спасский А. Указ. соч. С. 100.

175

Лебедев Н. Сочинение Оригена против Цельса. M., 1878. С. 141.

176

См.: Den Boer W. ΣYΓΓΡΑΜΜΑΤΑ. Studies in Graeco-Roman History. Leiden, 1979. P. 178–196.

177

Origene. Contre Celsë Vol. 4 / Ed. par M. Borret // Sources chretiennes. Paris, 1969. № 150. P. 138.

178

Pepin J. De la philosophie ancienne a la theologie patristique. London, 1986. VIII. P. 25.

179

Gigon O. Die antike Kultur und das Christentum. Darmstadt, 1967. S. 104.

180

Numenius. Fragments / Texte etabli et traduit par E. Des Places. Paris, 1973. P. 42–52.

181

См.: Walzer R. Galen onjews and Christians. London, 1949. P. 1–17.

182

См.: PraechterK. Kleine Schriften. Hildesheim, 1973. S. 138–140.

183

См.: СидоровА. И. Неоплатонизм и манихейство (Александр из Ликополя, Симпликий) // Вестник Древней Истории. 1980. Ms 3. С. 45.

184

Marrou H. I. Synesius of Cyrene and Alexandrian Neoplatonism // The Conflict between Paganism and Christianity in the Fourth Centu­ry / Essays ed. by A. Momigliano. Oxford, 1963. P. 135–136.

185

См.: Hadot I. Le probleme du neoplatonisme Alexandrin: Hierocles et Simplicius. Paris, 1978. P. 47–143.

186

Самые предварительные и общие соображения на сей счет высказаны в работе: Сидоров А. И. Некоторые проблемы ранневизантийской философии // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исслед. 1985 г. M., 1987. С. 216–219.

187

См.: Dörtie H. Die andere Theologië Wie stellten die frühchristlichen Theologen des 2–4. Jahrhunderts ihren Lesern die «Griechische Weisheit» (= dem Platonismus) dar? // Theologie und Philosophie. 1981. Bd. 56. S. 13.

188

См.: MacMullen R. Christianizing the Roman Empire (A. D. 100­400). New Haven; London, 1984. P. 11–12.

189

См.: Stockmeier P. Glaube und Kultur: Studien zur Begegnung von Christentum und Antike. Düsseldorf, 1983. S. 120–137.

190

Аристиду посвящены две работы на русском языке: Покровский А. Философ Аристид и его недавно открытая Апология: Историко-критический очерк. Сергиев Посад, 1898; Крестников И. Христианский апологет II века афинский философ Аристид и его новооткрытые сочинения: Опыт историко-критического исследования. Казань, 1904. Первая работа представляет собой самый беглый и поверхностный очерк, во всех отношениях уступающий исследованию И. Крестникова, на которое опирается автор настоящего учебного пособия.

191

Hennecke E. Die Apologie des Aristides: Rezension und Rekonstruk­tion des Textes. Leipzig, 1893. S. 45–46.

192

Сагарда Н. И. Лекции по патрологии. С. 228.

193

См.: Dölger F. Der griechischen Barlaam-Roman: Ein Werk des h. Johannes von Damaskos. Ettal, 1953.

194

Крестников И. Указ. соч. С. 102.

195

Основы подобного «богословия истории» были заложены уже в Священном Писании Новош Завета (в частности, в Деяниях святых Апостолов), а затем они получили развитие в творениях мужей апостольских, например у св. Климента Римского. Подробно см.: Milbum R. L. Р. Early Christian Interpretations of History. London, 1954. P. 21–30.

196

См.: Minnerath A. Les chretiens et le monde (Ier et IIе siecles). Paris, 1973. P. 173–175.

197

Корсунский И. Судьбы идеи о Боге в истории религиозно-философского миросозерцания Древней Греции. Харьков, 1890. С. 204.

198

Об Аристоне и его сочинении см.: Остроумов С. Разбор сведений Евсевия Кесарийского и блж. Иеронима о греческих апологетах второго века. M., 1886. С. 31–48; Goodspeed E.J. А History of Early Christian Literature. Chicago, 1942. P. 138–142.

199

Origene. Contre Celse. Vol. 2 / Ed. par M. Borret // Sources chretiennes. Paris, 1968. M. 136. P. 318–320.

200

Данное место «Схолий» полностью гласит: «...прочел я об этих “семи небесах” и в приписываемой Аристону Пелльскому Беседе Паписка и Иасона, о которой Климент Александрийский в шестой книге “Ипотипос” говорит, что ее написал Лука» (Сагарда Л. И. «Ипотипосы» Климента Александрийского // Христианское чтение. 1913. Ч. 1. C. 1112).

201

См. общий очерк жизни и творчества св. Иустина в кн.: Гусев Д. В. Св. Иустин Мученик и Философ. Казань, 1898.

202

См. предисловие Ф. Вертеля к изданию: Saint Justin. Apologie / Introduction, texte critique, traduction et index par A. Wertelle. Paris, 1987. P. 15–16.

203

Помимо уже указанного очерка Д. Гусева, см. также: Bamard L. W. Justin Martyr: His Life and Thought. Cambridge, 1967. P. 1–13.

204

Есть неплохой перевод творений св. Иустина, осуществленный П. Преображенским: Сочинения святаго Иустина Философа и Мученика. M., 1892. Тексты этих творений мы берем по греческому изданию: ΠΟΛΤΚΑΡΠΟΣ ΣΜΤΡΝΗΣ ΕΡΜΑΣ ΠΑΠΙΑΣ ΚΟΔΡΑΤΟΣ ΑΡΙΣΤΕΙΔΗΣ ΙΤΣΤΙΝΟΣ (ΜΕΡΟΣ A’) // ΒΙΒΛΙΟΦΗΚΗ ΕΛΛΗΝΩΝ ΠΑΤΕΡΩΝ ΚΑΙ ΕΚΚΛΕΣΙΑΣΤΙΚΩΝ ΣΤΓΓΡΑΦΕΩΝ. Τ. 3. ΑΦΗΝΑΙ, 1955.

205

Следует отметить, что современные св. Иустину представители так называемого «среднего платонизма», например Нумений и Альбин, выделяли в человеке «две души»: высшую (божественную, принадлежащую сфере умопостигаемого бытия, разумную и благую) и низшую (животную, относящуюся к области бытия чувственного, неразумную и «злую»), подразумевая, что вторая имеет иную «сущность» (ουσία), чем первая, хотя и тесно сопряжена с ней. Естественно, что в перспективе подобной «психологии» только первая душа была «сродной» с Богом, а вторая воспринимала свою сущность от тела. См.: Deuse W. Untersuchungen zur mittelplatonischen und neuplatonischen Seelenlehre. Wiesbaden, 1983. S. 62–94.

206

Киприан (Керн), архим. Антропология св. Григория Паламы. Париж, 1950. С. 89.

207

См.: Winden J. C. М, van. An Early Christian Philosopher: Justin Martyris Dialogue with Trypho Chapters One to Nine. Leiden, 1971. P. 127.

208

См.: Nonis R. A. God and World in Early Christian Theology: A Stu­dy in Justin Martyr, Irenaeus, Tertullian and Origen. London, 1965. P. 36.

209

Сочинения Иустина, епископа Рязанскаго и Зарайскаго. Т. 2. М„ 1895. С. 90.

210

См.: Warkotsch A. Antike Philosophie im Urteil der Kirchenväter. München, 1973. S. 3.

211

См.: Malingrey A. M. «Philosophia»: Etüde d’un groupe de mots dans la litterature grecque des presocratique au IV siede apres J.-C. Paris, 1961. P. 100–102.

212

См.: DanielouJ. Philon d’Alexandrie. Paris, 1958. P. 20.

213

Г. Нелц отмечает, что «занятия» (διατριβαί) св. Иустина носили характер богословско-научного преподавания; в то же время они не конституировались в «богословскую школу» с четко выраженными гранями образовательного института. См.: NelzH. R. Die theologischen Schulen der morgenländischen Kirche. Bonn, 1916. S. 23.

214

Иногда говорят и о другом св. Иустине Мученике, но такое «различение двух Иустинов мучеников началось не позднее X века. Они различаются в месяцеслове Василия и некоторых других позднейших памятниках» (Сергий (Спасский), архиеп. Полный месяцеслов Востока. Т. 2. Владимир, 1901. С. 204–205).

215

Текст их см.: ΙΟΤΣΤΙΝΟΣ (ΜΕΡΟΣ В’) ΤΑΤΙΑΝΟΣ ΜΕΛΙΤΟΝ ΑΦΕΝΑΓΟΡΑΣ // ΒΙΒΛΙΟΦΗΚΗ ΕΛΛΗΝΠΝ ΠΑΤΕΡΩΝ. Т. 4. ΑΦΗΝΑΙ, 1955. Σ. 233–235.

216

Анализ аспектов взаимоотношений христианства и иудаизма в этот период см. в кн.: Bamard L. W. Studies in Church History and Patristics. Thessalonike, 1978. P. 107–118.

217

Этим и определяется подход св. Иустина к ветхозаветному Закону: вьщеление в нем, с одной стороны, обрядовых предписаний, которые потеряли свое спасительное значение, а с другой – того непреходящего, что «исполнилось» в Благой Вести. См.: Campenhausen H. G., von. Die Entstehung der christlichen Bibel. Tübingen, 1968. S. 115–116.

218

Формирование данного «раввинистического иудаизма» после разрушения римлянами Иерусалимского храма во многом определялось оппозицией к христианству. См.: PaulA. Le monde des juifs a l’heure de Jesus. Paris, 1981. P. 244.

219

Cm.: Rokean D. Jews, Pagans and Christians in Conflict // Studia Post-Biblica. Jerusalem; Leiden, 1982. Vol. 33. P. 47,78.

220

См.: Mortley R. From Word to Silence. Vol. 2: The Way of Negation: Christian and Greek. Bonn, 1986. P. 35.

221

Возможность написания этих сочинений Диодором подробно разбирается в кн.: Фетисов Н. Диодор Тарсский: Опыт церковно-исторического исслед. его жизни и деятельности. Киев, 1915. С. 372–426.

222

Весьма убедительную аргументацию в защиту авторства блж. Феодорита см. в кн.: Richard М. Opera minora. Tumhout, 1976. № 45. P. 84.

223

П. Баттифоль высказывает предположение, что автором «Послания» был новацианский епископ Константинополя Сисинний – современник св. Иоанна Златоуста. См.: Batiffol P. L’auteur veritable de PEpistula ad Zenam et Serenum // Revue Biblique Internationale. 1896. Vol. 5. P. 114–122. Однако данная гипотеза, не подкрепленная солидной аргументацией, не получила широкого признания среди патрологов.

224

Подробный анализ этого аспекта богословия св. Иустина см. в кн.: LebretonJ. Op. cit. Р. 411–484.

225

Lebreton J. Op. cit. P. 262–262.

226

Отсюда возникают глубокие сомнения в правомочности рассуждений типа: Бог у св. Иустина есть «Бог философов (the God of the philosophers), и проблема, которую он стремится решить, сводится к проблеме трансцендентаости Его» (Poüard Т. £ Johannine Christology and the Early Church. Cambridge, 1970. P. 39).

227

См.: Rordorf W. Liturgie, foi et vie des premiers chretiens. P. 261–273.

228

См.: Little V.А.С. The Christology of the Apologists. London, 1934. P. 95.

229

См. ряд верных наблюдений на сей счет в кн.: Osbom E. F. Justin Martyr. Tübingen, 1973. P. 31–32.

230

Здесь цитируется известная работа C. Н. Трубецкого «Учение о Логосе в его истории. Философско-историческое исследование» по кн.: Трубецкой C. Н. Сочинения. M., 1994. С. 86–89.

231

Иногда отмечается, что если в космосе «сперматические логосы» представляют неразрывное единство некоей «Мировой Премудрости», то в людях пребывают как бы отдельные «монады» (άπόσματα – «кVсочки») вселенского Логоса. См.: Kebler W. Die Logoslehrë Von Heraklit bis Origenes. Stuttgart, 1976. S. 59.

232

Хитров М. Св. Иустин Философ-Мученик и его время // Странник. 1878. Т. 1. С. 4–5.

233

В данном случае к св. Иустину совсем не применимо (впрочем, как и к большинству других греческих апологетов) замечание о «недостатке» учения о Логосе греческих апологетов, которое делает А. Спасский. Согласно мнению этого ученого, «философское понятие о Логосе было понятием космологическим, а не богословским: оно нужно было философии для того, чтобы объяснить происхождение конечного из бесконечного и наполнить ту бездну, какою она отделяла мир от Бога... Это космологическое понятие о Боге апологеты перенесли из области философии в богословие». Рождение Слова они ставят в зависимость от творения мира, и если бы Бог не захотел второго, то не было бы и первого. «Поэтому нельзя не сознаться, что и само бытие ипостасного Логоса у апологетов оказалось менее мотивированным с логической стороны, чем бытие Логоса в философских системах» (Спасский А. История догматических движений в эпоху Вселенских соборов. Т. 1: Тринитарный вопрос. Сергиев Посад, 1914. С. 11–12). Во всяком случае, у св. Иустина «космологический аспект» учения о Логосе играл второстепенную и подчиненную роль.

234

См. подобное высказывание, например, в кн.: Bärbel J. Jesus im Glauben der Kirchë Die Christologie bis zim 5. Jahrhundert. Aschaf­fenburg, 1976. S. 96–97.

235

См.: Marcus W. Der Subordinationismus als historiologisches Phäno­men. München, 1963. S. 54.

236

Эта полемика, как и антигностические сочинения св. Иустина, показывает, что нельзя стирать четкую разграничивающую линию, отделяющую его и прочих православных апологетов от ереси «псевдогностиков», как это пытаются сделать некоторые западные исследователи. См., например: Perkins P. The Gnostic Dialoguë The Early Church and the Crisis of Gnosticism. N. Y., 1980. P. 178–179.

237

Как и B Евангелиях, наименование «Сын Человеческий» у св. Иустина вряд ли следует понимать как «родовое понятие» (то есть «просто человек» или «принадлежащий к роду человеческому»); данное выражение следует мыслить, скорее, в качестве «индивидуального понятия», указывающего на уничиженное состояние Мессии». См.: Василий (Богдашевский), еп. Евангелие от Матфея: Критико-экзегетическое исслед. Киев, 1915. С. 15–17.

238

Христофор, архим. Учение древней Церкви о Лице Господа Иисуса Христа (до первого Вселенского Собора). Тамбов, 1885. С. 143.

239

Достаточно подробный анализ эсхатологических взглядов св. Иустина см. в кн.: Bamard L. W. Studies in Church History and Patristics. P. 119–130.

240

Глубоковский H. Н. Благовестие св. Апостола Павла по его происхождению и существу: Библейско-богословское исслед. Кн. 1. СПб., 1905. С. 479–480.

241

Необходимо отметить, что во II веке само это Предание еще не пришло к единому соборному «знаменателю» по вопросу о хилиазме. См.: Luneau A. L’Histoire du salut chez les Peres de l’Eglisë La doctrine des äges du monde. Paris, 1964. P. 81–83.

242

Согласно суждению H. Виноградова, «основная мысль хилиазма, именно мысль, что христианство должно быть силою не только поборающею и воинствующею, но и всемирно-побеждающею и всемирно-господствующею, – верна в своей сущности и имеет глубокое и важное значение. В силу этой основной мысли хилиазма объясняется и особенная живучесть этого учения, в различные времена церковной истории являющаяся “то в плотском, то в духовном образе”. Кроме же основной мысли хилиазма, которая может найти себе выражение и помимо него, все остальное в хилиастическом учении противоречит духу и направлению всего Новозаветного Писания» (Виноградов В. Будущность Церкви Христовой и всего мира в их взаимном отношении: Догматико-экзегетическое исследование. M., 1884. С. 135). Св. Иустин, как и многие другие древнецерковные писатели (например, св. Ириней Лионский), разделял, естественно, только эту основную мысль хилиазма, воздерживаясь от того, чтобы делать из нее далеко идущие выводы, общеобязательные для церковного сознания.

243

Оксиюк Μ. Ф. Эсхатология св. Григория Нисского: Историкодогматическое исслед. Киев, 1914. С. 51–52.

244

Cullmann О. Christus und die Zeit: Die urchristliche Zeit und Geschichtauffassung. Zürich, 1962. S. 68–74.

245

Лосский B. H. Очерк мистического богословия восточной Церкви: Догматическое богословие. M., 1991. С. 232–233.

246

Киприан (Керн), архим. Евхаристия. Париж, 1947. С. 342–343.

247

Так, например, поступает Г. Кампенхаузен, считающий, что св. Иустина нельзя безоговорочно уравнивать с другими апологетами II века. См.: Campenhausen H. F., von. Die griechischen Kirchenväter. Stuttgart, 1955. S. 14–15.

248

Photius. Bibliotheque. Vol. 2 / Ed. par R. Henry. Paris, 1960. P. 97.

249

Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 1. С. 64–65.

250

Сжатую, но весьма содержательную характеристику жизни и литературной деятельности Татиана см. в кн.: Bardenhewer 0. Geschichte der altkirchlichen Literatur. Bd. 1: Freiburg im Breisgau, 1902. S. 242–262.

251

Текст речи Татиана мы приводим по указанному изданию «Библиотеки греческих отцов» (см. примеч. 2 на с. 160).

252

См.: Grant R. M. After the New Testament. Philadelphia, 1967. P. 208–213.

253

См.: Elze M. Tatian und seine Theologie. Göttingen, 1960. S. 41–53.

254

Langerbeck H. Aufsätze zur Gnosis. Göttingen, 1967. S. 168–169.

255

Подробно см. работу: Peterson W. L. Tatian’s Diatessaron // Koester H. Ancient Christian Gospels: Their History and Development. Cam­bridge, 1990. P. 403–430.

256

См.: Winkler G. Das Diatessaron und das Hebräer-Evangelium, in ihrer Verhältnis zueinander // Symposium Syriacum 1980. Roma, 1983. P. 25–34.

257

LeloirL. Le Diatessaron de Tatien // L’Orient Syrien. Vol. 1.1956. P. 209.

258

См.: Aland K., Aland В. Der Text des Neuen Testaments. Stuttgart, 1982. S. 199.

259

См.: Peterson W. L. New Evidence for the Question of the Original Language of the Diatessaron // Studien zum Text und zur Ethik des Neuen Testaments zum 80. Geburtstag Heinrich Greeven. Berlin, 1986. S. 325–343.

260

Ortiz de Urbina I. Problèmes éxègétiques dans le Diatessaron de Tatien // Symposium Syriacum 1976. Roma, 1978. P. 99–108.

261

Для восстановления «Диатессарона» имеют значение не только «восточные свидетельства» (Eastem Witnesses) – творения св. Ефрема Сирина, арабский перевод «Диатессарона», персидская «Гармония» и пр., но и «свидетельства западных» (Western Witnesses) – различные «Гармонии» на латинском (особенно так называемый «Фульдский манускрипт» VI в.), фламандском и др. западных языках. Подробно см.: Metzger В. M. The Early Versions of the New Testament: Their Origin, Transmission and Limitations. Oxford, 1977. P. 10–36.

262

Следует отметить, что как само название («Пешита») этой сирийской версии Священного Писания, так и время ее возникновения остаются спорными вопросами в библеистике. Пока с уверенностью можно сказать только, что первым автором, ссылающимся на нее, был Феодор Мопсуестийский. См.: Jellicoe S. The Septuagint and Modem Study. Oxford, 1968. P. 246–249. O вопросах, связанных c проблемой взаимоотношений «Диатессарона» и Пешиты, см.: Metzger B. M. The Early Versions of the New Testament. P. 10–36.

263

См.: Сергиевский А. Отношение апологетов Восточной Церкви II века к языческой философии // Вера и Разум. 1886. Т. 2. Ч. 1. С. 585–614.

264

Там же. С. 589.

265

Данная теория зиждется на тезисе о существовании некоего «изначального любомудрия» (Urphilosophie), от которого уклонились греческие философы, но которое было обретено в своей первозданной чистоте в религии Христовой. Данный тезис не чужд был и средним платоникам, признающим наличие «первооткровения» (Ur-Offenbarung) у древних народов (см.: Meijering E. P. Wie platonisierten Christen? Zur Grenziehung zwischen Platonismus, kirchlichen Credo und patristische Theologie // Vigiliae Christianae. 1974. Vol. 29. S. 24).

266

Данный оттенок не следует абсолютизировать, как это делает М. Элце, считающий, что указанная противоположность носила к тому же и «нерелигиозный характер». См.: Elze M. Op. cit. S. 16–33.

267

Drijvers H.J. W. East of Antioch: Studies in Early Syriac Christia­nity. London, 1984. P. 7.

268

Danielou J. Gospel Message and Hellenistic Culture. London; Phi­ladelphia, 1973. P. 20.

269

См. ряд интересных наблюдений относительно значения этого термина у св. Климента Римского в работе: Stockmeier P. Der Begriff natfaia bei Klemens von Rom // Studia Patristica. 1966. Vol. 3. Pt. 1. S. 401–408.

270

Stockmeier P. Glaube und Kultur. S. 122–126.

271

Понятие «ипостась» здесь Татиан употребляет не в том смысле, в каком оно обычно стало употребляться в позднейшем богословии, обозначая индивидуальное бытие, лицо или личность, но, скорее всего, в обычном и «нефилософском» смысле «основы, фундамента, исходного пункта». См.: Dönie Н. Platonica Minora. München, 1976. S. 16.

272

См.: Kelly J. N. D. Early Christian Doctrines. London, 1958. P. 98–99.

273

Elze M. Op. cit. S. 105.

274

См.: мая G. Schöpfung aus dem nichts: Die Entstehung der Lehre von der creatio ex nihilo. Berlin; N. Y., 1978. S. 152–155.

275

Анализ их см. в кн.: Hauschild W.-D. Gottes Geist und der Mensch: Studien zur frühchristlichen Pneumatologie. München, 1972. S. 197–206.

276

См.: Verbeke G. L’evolution de la doctrine du pneuma du stoicisme a S. Augustin. Paris; Louvain, 1945. P. 412–416.

277

Отсюда проистекают различные гностические мифологемы о Боге «Человеке» («Антропосе»). В основе данной идеи лежит глубинный дуализм «духа» и «материи», на антропологическом уровне влекущий отрицательные суждения относительно телесной и душевной сферы человеческош существования. Подробно см.: Rudolph K. Gnosis: The Nature and History of an Ancient Religion. Edinburgh, 1983. P. 88–113.

278

Этот миф на «макрокосмическом Vровне» связан с представлением о «падении» какой-либо «божественной сущности» («эона», часто именуемого «Софией»). Подробно см.: Zandee J. Gnostic Ideas on the Fall and Salvation //Numen. 1964. Vol. 11. P. 13–74.

279

Гумилевский И. Учение святаго Апостола Павла о душевном и духовном человеке. Сергиев Посад, 1913. С. 95.

280

Богдашевский Д. Экзегетические заметки. Вып. 7: К изъяснению первого послания св. Апостола Павла к Коринфянам (1Kop. 1– 6:20). Киев, 1911. С. 12.

281

Bo II и в начале III веках православные общины в восточной Сирии были еще очень слабы, и это позволило распространиться здесь различным еретическим сектам (вардесанитам, маркионитам и т. д.). См.: Müller C. D. G. Geschichte der orientalischen Nationalkirchen. Göttingen, 1981. S. 276. Данное преобладание еретических элементов в раннем сирийском христианстве с излишней резкостью акцентируется и абсолютизируется в работе: Bauer W. Rechtgläbigkeit und Ketzerei im ältesten Christentum. Tübingen, 1934. S. 6–48.

282

Сагарда Н. И. Лекции по патрологии. С. 290.

283

На русском языке имеется довольно серьезная работа, не потерявшая своего значения и ныне: Мироносицкий П. Афинагор, христианский апологет II века. Казань, 1894. Недавно появился и новый перевод одного творения Афинагора, снабженный вступительной статьей и примечаниями: Афинагор Афинянин. Предстательство за христиан / Пер. с древнегреч., вступит. ст. и коммент. A. В. Муравьева // Вестник Древней истории. 1993. Приложение. С. 235–279.

284

Bamard L. W. Athenagoras: А Study in Second Century Christian Apologetic. Paris, 1972. P. 13.

285

Pouderon B. Athenagore d’Athenes: Philosophe chretien. Paris, 1989. P. 19–35.

286

Переводданногофрагментадаетсяпоизданию: Theodoros Anag­nostes. Kirchengeschichte / Hrsg. von G. Ch. Hansen. Berlin, 1971. S. 160.

287

См. ряд верных наблюдений на сей счет в кн.: Миротсицкий П. Указ. соч. С. 28–30.

288

Bamard L. Athenagoras. P. 14–18.

289

Pouderon B. Athenagore. Р. 38–40.

290

См.: Grant R. М. Five Apologists and Marcus Aurelius // Vigiliae Christianae. 1988. Vol. 42. P. 1–17.

291

См.: Tixeront J. Melanges de patrologie et d’histoire des dogmes. Paris, 1921. P. 88–89.

292

Мироносицкий П. Указ. соч. С. 74–75.

293

См.: Grant R. М. Athenagoras or Pseudo-Athenagoras // Harvard Theological Review. 1954. Vol. 47. P. 121–129. Гипотезу P. M. Гранта поддерживает и В. Шедель в своем предисловии к изданию: Athenagoras. Legation and De Resurrectione / Ed. by W. Schoedel. Ox­ford, 1972. P. XXV-XXXII.

294

См. серьезное исследование: Pouderon В. L’authencite du traite sur la Resurrection attribue a Papologiste Athenagore // Vigiliae Christianae. 1986. Vol. 40. P. 226–244. Совсем недавно была предпринята новая попытка пересмотреть это суждение. В весьма обширной статье Н. Зеегерс, тщательно взвесив ариументы pro и contra гипотезы о едином авторе «Прошения» и «О воскресении», склоняется все же к мнению о двух различных творцах этих произведений. См.: Zeegers N. La paternite athenagorienne du De ressurectione // Revue d’Histoire Ecclesiastique. 1992. Vol. 87. P. 333–374.

295

Например, «по воззрению Пятикнижия, человек создан был не для смерти, а для жизни. Употребление плодов древа жизни должно было поддерживать его сотворенную неиспорченную природу. Со времени грехопадения человек подчинен закону смерти... Но и павшие люди не лишились надежды достигнуть состояния первоначальной жизни и бессмертия» (Юнгеров П. Учение Ветхого Завета о бессмертии души и загробной жизни. Казань, 1882. С. 21).

296

См. весьма серьезный обзор данной проблемы в кн.: Eijk Т. H. С. Vап. La resurrection des morts chez les Peres Apostoliques. Paris, 1974. P. 147–193.

297

См.: Pouderon B. Athenagore. P. 82–114.

298

Origene. Contre Celsë Vol. 3 / Ed. par M. Borret // Sources chretiennes. Paris, 1969. N° 147. P. 48.

299

Cm.: Peel M. L. The Epistle to Rheginos: A Valentinian Letter on the Resurrection. Philadelphia, 1969. P. 139–150.

300

«Псевдогностики» вообще весьма часто апеллировали к авторитету великого Апостола языков. Особенно это касается валентиниан, которые опирались на «тайное предание», якобы дошедшее только до них от св. Павла. См.: Pagels E. H. The Gnostic Paul: Gnostic Exegesis of the Pauliune Letters. Philadelphia, 1975. P. 1–5.

301

Текст творений Афинагора цитируется по изданию: Athenagore. Supplique au sujet des chretiennes et Sur la resurrection des morts / Ed. par B. Pouderon // Sources chretiennes. Paris, 1992. № 379.

302

В известном переводе Семидесяти толковников Исх. 3:14 (Ἐγώ ειμ,ι ό ων) можно наблюдать определенную тенденцию к «одухотворению» речевых оборотов, применяемых в отношении к Богу, вообще характерную для Септуагинты. См.: Lamarche P. Le Septante // Le monde grec et la Bible / Ed. par C. Mondesert. Paris, 1984. P. 30–31. Данный перевод этой фразы, с одной стороны, сохраняет присущую ветхозаветному мышлению черту постигать бытие прежде всего как бытие личностное (Sein im Vollsinne des Alten Testament ist in der erster Reihe Person-Sein) (Boman Th. Das hebräische Denken im Vergleich mit dem griechischen. Göttingen, 1959. S. 34). C другой стороны, в указанном переводе отмеченной фразы несколько теряется ярко выраженный динамизм семитского мышления, обретая взамен статичность, присущую эллинскому мышлению. Процесс достаточно умеренной «эллинизации» ветхозаветно-семитских представлений о Боге нашел крайнее выражение у Филона Александрийского, для которого «Бог – бескачественное, чистое и не имеющее никакого определенного признака бытие. Бог – это самое родовое и общее в бытии. Поэтому наиболее приличным и соответствующим Богу именем является “сущий” – τὸ ὄν (точнее, “сущее”, ибо употребляется средний род. – A. C.). Только эта сторона Божественного существа, то есть факт бытия Бога, и может быть постигнута человеком. Таким образом, Филон находит возможным усвоить Богу только один, притом самый общий и бессодержательный, признак: необходимость Его бытия в качестве абстрактной и неопределенной первоосновы мировой жизни» (Иваницкий В. Ф. Указ. соч. С. 543–544). Правда, Филон пытается найти диалектически тонкое решение проблемы соотношения «Бога живого» и «Бога абстрактного», но это ему далеко не всегда удается. См.: Brehier E. Les idées philosophique et religieuse de Philon d’Alexandrie. Paris, 1908. P. 69–82. Афинагор находит более удачное решение данной проблемы.

303

У «средних платоников» и неопифагорейцев (входящих в общее течение «среднего платонизма») терминология, обозначающая высшие онтологические принципы бытия, была достаточно гибкой и подвижной. У Альбина они обозначались как Ум и «разумная Мировая Душа» (= Демиургу и Логосу); в качестве третьего принципа фигурировала «неразумная Мировая душа». У Модерата: первое Единое – второе Единое – третье Единое (Мировая душа). У Нумения: первый Ум – второй Ум (Демиург); наряду с ними значится и «злая Мировая Душа». См.: Dillon J. The Middle Platonists: A Study of Platonism 80 B. C. 220 A. D. London, 1977. P. 267–306,344–351,361–379. Как отмечается, онтологическая схема Нумения по духу своему сближается с некоторыми гностическими системами. См.: Krämer H. Der Ursprung der Geistmetaphysik: Untersuchungen zur Geschichte des Platonismus zwischen Platon und Plotin. Amsterdam, 1964. S. 66–73.

304

Мироносицкий П. Указ. соч. C. 205.

305

Властов Г. Опыт изучения Евангелия св. Иоанна Богослова. Т. 1. СПб., 1887. С. 62.

306

В этой книге Ветхого Завета, где сильно чувствуется влияние эллинского стиля мышления, указанное понятие, наряду с ἀτμίς («дыхание»), обозначало «динамичпый» аспект отношения Премудрости к Богу, тогда как термины ἀπαύγασμα («сияние, отблеск»), ἔσοπτρον («зеркало, отражение») и εἰχών («образ») – «статичный» аспект этого отношения. См.: Larcher G. Etudes sur le Livre de la Sagesse. Paris, 1969. P. 377–378.

307

См.: JaegerH. The Patristic Concept of Wisdom in the Light of Biblical and Rabbinic Research // Studia Patristica. 1961. Vol. 4. P. 103–106.

308

Мироносицкий П. Указ. соч. С. 205.

309

Глаголев А. Ветхозаветное учение об Ангелах: Опыт библейскобогословского исслед. Киев, 1900. С. 697. Правда, В. Буссет считает, что данная идея – сравнительно позднего представления и не восходит к исконно ветхозаветным представлениям. См.: Bousset W., Gressmann H. Die Religion des Judentum im späthellenistischen Zeitalter. Tübingen, 1926. S. 335.

310

Подробно об этом, в общей связи с учением отцов Церкви о бесах, см. энциклопедическую статью: StuderB. Demone // Dizionario Patristico e di Antichita Cristiane. Casale Monferrato, 1983. Vol. 1. P. 910–918.

311

Толковая Библия. Т. 1. Петербург, 1904. С. 44–45.

312

Мы ориентируемся на немецкий перевод этой книги: Die Apokry­phen und Pseudoepigraphen des Alten Testament. Bd. 2. Tübingen, 1900. S. 217–310.

313

См. анализ учения о воскресении св. Павла в кн.: Cerfaux L. Le chretien dans la theologie Paulinienne. Paris, 1962. P. 162–173.

314

Сагарда Н. И. Лекции по патрологии. С. 716–717.

315

См.: Гусев Д. В. Св. Феофил Антиохийский. Казань, 1898. Из иностранных работ наиболее емкой и информативной представляется энциклопедическая статья: Zeegers-Vander Vorst N. Theophile d’Antioche // Dictionnaire de spiritualite. Paris, 1990. Fase. 96–98. P. 530–542.

316

Сочинение цитируется по изданию: Theophili episcopi Antiochen­sis. Libri tres ad Autolycum / Ed. by G. G. Humphry. Cantabrigiae, 1852.

317

См.: Grant R. M. After the New Testament. P. 133.

318

Grant R. M. Christian Beginnings: Apocalypse to History. London, 1983.21. P. 179–196.

319

Лосский В. Н. Очерк мистического богословия восточной Церкви: Догматическое богословие. С. 204.

320

Например, Эпиктет считает, что познание человеком самого себя означает, с одной стороны, осознание собственной смертности (человек есть «смертное живое существо» – θνητὸν ζῶον), но, с другой стороны, понимание того, что это «смертное живое существо» содержит в себе «часть Бога» (ἀπόσπασμα τοῦ Θεοῦ). См.: Courcelle P. «Connais-toi toimême» de Socrate a saint Bernard. Vol. 1. Paris, 1974. P. 62–63.

321

См.: Whittaker J. Plutarch, Platonism and Christianity // Neoplatonism and Early Christian Thought: Essays in Honour of A. H. Armstrong. London, 1981. P. 56.

322

Лосасий B. Н. Боговидение в библейском образе мысли и богомыслии отцов первых веков // Богословские труды. M., 1978. Сб. 18. С. 130.

323

На латинском Западе данное понятие чуть позднее употребил Тертуллиан. См.: Margerie, de В. La Trinite chretienne dans l’histoire. Paris, 1975. P. 179.

324

Макарий (Булгаков), архиеп. Православное догматическое богословие. Т. 1. СПб., 1868. С. 255.

325

См.: Lebreton J. Histoire du dogme de la Trinite. T. 1. Paris, 1927. P. 65.

326

C этим связано понимание св. Феофилом первой фразы Книги Бытия: для него слова «в начале» (ἐν ἀρχῆ) обозначают предсуществующий Логос. В истории христианского богословия он был первым писателем, подобным образом истолковавшим данную фразу. См.: Nautin P. Genèse 1,1–2, de Justin ä Origène // In principiö Interprétation des premiers versets de la Genèse. Paris, 1973. P. 78.

327

Именно такое значение применительно к этому месту сочинения св. Феофила фиксируется в известном словаре: Lampe G. W. Н. А Patristic Greek Lexicon. Oxford, 1978. P. 1186.

328

B данном случае можно отметить, что в палестинском и эллинистическом иудаизме Дух Божий, в отличие от Премудрости (Софии) и Слова (Логоса), не обретал ярко выраженных «космологических функций». См.: Weiss H.-F. Untersuchungen zur Kosmologie des hellenistischen und palästinischen Judentums. Berlin, 1966. S. 215. Богословие св. Феофила в этом аспекте, как и в других, развивается совсем в иных измерениях.

329

В данной фразе, подчеркивающей и всечеловеческое значение закона Моисеева, возможно, улавливается отзвук мыслей Филона Александрийского, рассматривающего Моисея как своего рода «воплощение» вселенского закона (νόμος μφυχος – «одушевленный закон») или, вернее, как святого мужа, приложившего данный всеобъемлющий закон бытия к сфере «человеческого космоса». См.: Goodenough E. R. Ву Light, Light: The Mystic Gospel of Hellenistic Judaism. Amsterdam, 1969. P. 189–192; Nikprowetzky V. Le commentaire de l’Е́criture chez Philon d’Alexandrie. Lille, 1974. P. 133–159.

330

Порфирий. Жизнь Плотина // Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. M., 1979. С. 463.

331

См.: Hadas М. Hellenistic Culturë Fusion and Diffusion. N. Y.; London, 1959. P. 89–90.

332

См.: Hopfner Th. Orient und griechische Philosophie. Leipzig, 1925. S. 53.

333

Сам Маркион не признавал Ветхий Завет в качестве Священного Писания, но видел в нем лишь «историческое свидетельство о ирошлом». См.: Blackman E. Marcion and His Influence. London, 1948. P. 113–124.

334

Епифановин С. Л. Указ. соч. С. 340.

335

Мы опираемся в основном на критическое издание О. Перлера, которое снабжено к тому же хорошей вступителыюй статьей и комментариями: Méliton de Sardes. Sur la Pâque et fragments / Ed. par O. Perler // Sources chrétiennes. Paris, 1966. № 123. См. также: Perier 0. Meliton (saint), évêque de Sardes // Dictionnaire de spiritualite. Paris, 1978. Fase. 64–67. P. 979–990; Bardenhewer O. Op. cit. S. 547–557.

336

См.: Остроумов С. Указ. соч. С. 101–117.

337

Курганов Ф. Отношения между церковною и гражданскою властию в Византийской империи. Казань, 1880. С. 8.

338

См.: Chadwick H. The Early Church. London, 1967. P. 71.

339

См. его предисловие к переводу труда «императора-философа»: Марк Аврелий. Размышления. Магнитогорск, 1994. C. XLVIII-XLIX.

340

Об этом жанре древнецерковной литературы см. работу: DanielouJ. Е́tudes d’exégèse judéo-chrétienne (Les Testimonia). Paris, 1966. B задачу таких «Свидетельств» входило прежде всего представить сборник ветхозаветных пророчеств о Господе нашем Иисусе Христе. См. также: GribomontJ. Testimonia // Dizionario patristico e di antichita cristiane. Casale Monferrato, 1983. Vol. 2. P. 3435–3436.

341

Ср. трактат Тертуллиана «О крещении», где он говорит, что «появившаяся здесь недавно гадюка Каиновой ереси многих увлекла своим ядовитейшим учением, обращаясь в первую очередь против крещения» (Тертуллиан. Избранные сочинения / Под общ. ред. A. А. Столярова. M., 1994. С. 93).

342

Русский перевод см.: Ранние отцы Церкви: Антология. Брюссель, 1988. С. 527–538.

343

См.: Ortizde Urbina. Patrologia syriaca. Roma, 1965. P. 41.

344

Остроумов C. Указ. соч. C. 107.

345

Об этом литературном течении I-III веков после P. X., берущем свои истоки в Малой Азии (на родине св. Мелитона), см.: История греческой литературы. Т. 3. M., 1966. С. 209–218.

346

О данной практике и спорах, связанных с ней, см.: Histoire de l’Е́glise. Vol. 2. De la fin du 2e siècle a la paix constantinienne. Paris, 1935. P. 87–93. По словам B. B. Болотова, «разность в тоне празднования определяется тем, что малоазийские христиане совершали в пасху “таинство страдания” – τὴν τοῦ πάγους ἀνάμνηση, христиане всех других церквей – “таинство Воскресения Господня” – τὸ τῆς ἀναατάαπως μυστήριον» (Болотов В.В. Лекции по истории древней Церкви. Т. 2. M., 1994. С. 431).

347

Текст творения св. Мелитона цитируется по указанному изданию О. Перлера; цифра обозначает принятое здесь разделение на параграфы или строфы.

348

См.: Danielou J. From Shadows to Reality: Studies in the Biblical Typology of the Fathers. London, 1960. P. 31. B этой связи возникает вопрос относительно взаимосвязи «типологического» и так называемого «аллегорического» толкований, который и исследователями древнецерковной письменности, и богословами решается различным образом. Так, одни считают, что эти два экзегетических метода у христианских писателей следует четко разграничивать, ибо «типологическое» толкование предполагает реальность фактов, о которых повествуется в том или ином священном тексте, а «аллегорическое» часто исходит из предположения, что эти факты имеют «баснословный» (легендарный) характер, будучи лишь символическими указаниями на сокрытый и глубокий смысл. См.: Fairbaim P. Typology of Scripture. Grand Rapids, 1989. P. 2–7. Другие ученые, наоборот, считают, что у древнецерковных авторов «типология» неотделима от «аллегории». Поэтому, например, в отличие от Филона Александрийского, в экзегезе которого полностью отсутствуют «временные измерения» (вследствие чего он использует так называемую «вертикальную аллегорию»), у древнецерковных авторов «аллегория» имеет преимущественно «прообразовательный» характер и есть, так сказать, «горизонтальная аллегория». См.: Simon M. La Bible dans les premières controverses entre Juifs et Chrétiens // Le monde grec ancien et la Bible / Ed. par C. Mondesert. Paris, 1984. P. 117. Последняя точка зрения, на наш взгляд, более соответствует истине. Следует учитывать также мнение И. Корсунского, согласно которому «отличие типа от символа, притчи и аллегории должно быть строго наблюдаемо при исследовании о новозаветном типологическом толковании Ветхош Завета, дабы не смешивать ero с иудейским аллегоризмом» (Корсунский И. Новозаветное толкование Ветхого Завета. M., 1885. С. 39). Действителыю, типологическое толкование существенным образом отличается от «иудейского аллегоризма», но с «христианскпм аллегоризмом» оно имеет внутреннее сродство.

349

В данном случае св. Мелитон следует по стопам предшествующих отцов Церкви, в том числе по стопам св. Иустина. См.: Margerie В. de. Introduction а l’histoire de l’exégèsë I: Les Pères grecs et orientaux. Paris, 1980. P. 45.

350

Нам представляется не совсем корректным утверждение Ж. Даниелу, что различие, проводимое св. Мелитоном между повествованием (τὸ λεγόμενον) и событиями (τὸ γινόμενον) в Ветхом Завете, означает разфаничение проблемы смысла Писания и проблемы смысла истории. См.: Daniélou J. Figure et événement chez Meliton de Sardes // Neotestamentica et Patristicä Eine Freundesgabe Herrn Professor Dr. Oscar Cullmann zu seinem 60. Geburtstag überreicht. Leiden, 1962. S. 283. Обе проблемы y св. Мелитона неразрывно связаны, поскольку смысл истории для него находит высшее и наиболее четкое свое выражение в смысле Священного Писания. Собственно говоря, здесь подразумевается единый смысл («логос»), являющийся «излучением» благодати Божией через Сына – Логоса, то есть высшего Смысла всего бытия.

351

Необходимо отметить, что среди различных гностических сект наблюдается определенная дифференциация по отношению к Ветхому Завету: наряду с крайним «антиномизмом» Симона Волхва, Кердона и Маркиона, наблюдается более умеренная позиция (например, «Послание Птолемея к Флоре»). См.: Weiss H.-F. Das Gesetz in der Gnosis // Altes Testament – Frühjudentum – Gnosis: Neue Studien zu «Gnosis und Bibel» / Hrsg. von K.-W. Troger. Berlin, 1980. S. 71–88.

352

См.: Schoeps H. J. Theologie und Geschichte des Judenchristentums. Tübingen, 1949. S. 117–218.

353

Cantalamessa R. Meliton de Sardes: Une christologie antignostique du IIе siecle // Revue des Sciences Religieuses. 1963. Vol. 37. P. 3.

354

Анализ этого и других «подозрительных» мест в творении св. Мелитона см.: Cantalamessa R. Ibid. P. 4–11.

355

Lampe G. W. H. Op. cit. P. 1051.

356

Grillmeier A. Op. cit. Р. 97.

357

Benoit P. Exégèse et théologie. Vol. 3. Paris, 1968. P. 431.

358

См.: A Diognete / Ed. par H. I. Marrou // Sources chretiennes. № 33 bis. Paris, 1965. Следует отметить, что основную часть этого выпуска «Христианских источников» занимает подробнейшее исследование данного памятника древнецерковной письменности.

359

См.: De Ghellinck J. Patristique et moyen âge. Vol. 2. Paris, 1947. P. 71.

360

Например, Й. Геффкен называет автора этого произведения «христианским софистом». См.: Geffcken J. Der Brief an Diognetos. Heidelberg, 1928. S. VI.

361

Schreckenberg H. Die christliche Adversus-Judeos-Texte und ihr literarisches und historisches Umfeld (l.-ll. Jh.). Frankfurt am Main; Bern, 1982. S. 16.

362

Simon M. Verus Israel: Е́tüde sur les relations entre chrétiens et juifs dans l’Empire Romain (135–425). Paris, 1948. P. 175.

363

Данный «теофанический» аспект отнюдь не поглощает собою «сотериологического» аспекта Домостроительства. Поэтому возникает сомнение в корректности суждений типа: апологеты II века рассматривают христианство скорее как «религию Откровения, чем как религию спасения» (a religion of revelation than as religion of redemption); главный акцент они ставят более на «истине», чем на «благодати», а поэтому Христос у них предстает как верховный Учитель, а не как Спаситель мира. См.: Mozley J. K. The Beginnings of Christian Theology. Cambridge, 1931. P. 54. Подобный разрыв между «Откровением» и «спасением» абсолютно чужд и автору «К Диогнету», и вообще всем апологетам.

364

Афанасьев Н. Церковь Духа Святого. Рига, 1994. С. 136.

365

См. наблюдения над экклесиологией автора «К Диогнету» в кн.: Bardy G. La Theologie de l’Eglise de saint Clement de Rome a Saint Irenee. Paris, 1945. P. 15.

366

Lossky V. In the Image and Likeness of God. London; Oxford, 1974. P. 194.

367

Это одно из самых трудных в плане текстологии мест произведения. В старом русском переводе: «имсют общую трапезу, но не простую». Мы, вслед за Г. Марру, принимаем исправление текста, предложенное Д. Марраном, – οὐ κοτην. По всей вероятности, здесь анонимный автор «К Диогнету» подразумевает одно из тех абсурдных обвинений в адрес христиан, которые выдвигали язычники, подозревающие сторонников религии Христовой в беспорядочных половых отношениях на «вечерях любви».

368

Скворцев Κ. О Послании к Диогнету // Труды Киевской Духовной Академии. 1873. Т. 3. С. 50.

369

См.: Die Apokryphen und Pseudoepigraphen des Alten Testament. Bd. 2. Übersetzt und herausgeben von E. Raubsch. Tübingen, 1921. S. 131.

370

Сильвестр (Малеванский), архим. Опыт православного догматического богословия: С историч. излож. догматов. Т. 3. Киев, 1898. С. 376.

371

Сергий (Страгородский), архиеп. Православное учение о спасении. M., 1991. С. 8.

372

Более подробно о Богородице как «новой Еве» см.: Meyendorff J. Initiation ä la theologie byzantinë L’histoire et la doctrine. Paris, 1975. P. 198–201.

373

Скворцев K. Указ. соч. C. 45.

374

Сагарда Н. И. Лекции по патрологии. С. 338.

375

См.: Hermias. Satire des philosophes paiens / Ed. par R. P. C. Hanson, etc. // Sources chrétiennes. Paris, 1993. № 388.

376

Епифановт С. Л. Указ. соч. С. 344.

377

См. указанный перевод на немецкий язык: Die Apokryphen und Pseudoepigraphen des Alten Testament. Bd. 2. S. 217–240.

378

Ловягин Е. Об отношении писателей классических к библейским по воззрению христианских апологетов: Историко-критическое исслед. СПб.,1872. С.З.

379

О монтанистских лжепророках анонимный автор, ссылающийся на Мильтиада, говорит: «Лжепророк находится в мнимом исступлении, с которым связано дерзкое бесстрашие. Он начинает со своевольного бреда, который превращается, как мы сказали, в невольное безумие» (Церк. ист. V, 17, 2). В данном случае речь идет о различном понимании термина «экстаз» у православных авторов и монтанистов. По словам Д. Касицына, «сходство и даже тождество слов и выражений не всегда ручается за тождество мысли. И в настоящем случае одни и те же слова: экстаз, пророк, исступление и под., употребляемые и в кафолической Церкви, и у монтанистов, на самом деле обозначают собою совершенно различные и даже прямо противоположные состояния духа» (Касицын Д. Расколы первых веков христианства: монтанизм, новацианство, донатизм – и влияние их на раскрытие учения о Церкви. M., 1889. С. 33–34).

380

Точную дату появления секты монтанистов установить трудно. Некоторые исследователи считают, что она возникла примерно в 156 или 157 годах. См.: Покровский А. Хронология раннего монтанизма // Христианское чтение. 1913. Т. 240. С. 1442. Другие склоняются к более поздней датировке (ок. 172 года). См.: Greenslade S. L. Schism in the Early Church. London, 1953. P. 223.

381

Вероятно, это послание прямо связано с рядом соборов, которые были созваны в 70-х годах II века в Малой Азии для церковного осуждения «нового пророчества». О нихсм.: ПокровскийА. Раннейшие «малые» противомонтанистические соборы // Христианское чтение. 1913. Т. 240. С. 928–943; Он же. Большой Иерапольский собор против монтанизма // Там же. С. 1060–1084.

382

Текст их приводится в указанном издании творений св. Мелитона Сардийского: Op. cit. Р. 244–246.

383

См.: Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Т. 1. С. 79.

384

Целлер Э. Очерк истории греческой философии. M., 1913. С. 25.

385

Фрагменты ранних греческих философов. Ч. 1. M., 1989. С. 92–94.

386

См.: ЖмудьЛ. Я. Пифагор и его школа (ок. 530 – ок. 430 до н. э.). Л., 1990. С. 30–55.

387

ЛосевА. Ф. История античной эстетики: Софисты. Сократ. Платон. М„ 1969. С. 51.

388

См.: Rad G., von. Weisheit in Israel. Neukirchen Vluyn. 1970, S. 21.

389

Cm.: Rad G., von. Theologie des Alten Testaments. Bd. 1. München, S. 415.

390

Ibid. S. 439–451.

391

Гавриловский В. Учительные книги Ветхого Завета. Вольск, 1911. C. III-IV. Данные характерные черты «учительных книг» нашли отражение, например, в Книге Притчей Соломона, которая «подвергает обсуждению потребности высшей духовной жизни со всех сторон и дает руководительные начала и объяснения для многих таких отношений, которые в других священных книгах вовсе не затронуты» (Олесницкий Книга Притчей Соломоновых (Мишле) и ее новейшие критики. Киев, 1884. С. 18). Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова» также начертывает «правила жизни» и общие нравственно-философские принципы, которые «остаются и доселе вполне применимыми и полезными в жизни», ибо «основаны на вечных канонических откровенных воззрениях» (Юнгеров П. Частное историко-критическое введение в Священные Ветхозаветные книги. Вып. 2: Пророческие и неканонические книги. Казань, 1907. С. 236).

392

О широком распространении здесь греческого языка и греческой культуры убедительно свидетельствует работа М. Хенгеля, который приходит к выводу, что «все иудейство» (das gesamte Judentum) уже в середине III века до P. X. было «эллинистическим иудейством». См.: Hengel M. Judentum und Hellenismus: Studien zur ihrer Begegnung unter besonderer Berücksichtung Palästinas bis zur Mitte des 2. Jh. v. Chr. Tübingen, 1969. S. 108–195. Подобный процесс взаимообщения «иудейства» и «эллинизма» в Палестине наблюдается и в самые первые века нашей эры. См.: Liebermann S. Hellenism in Jewish Palestinë Studies in the Literary Transmission Beliefs and Manners of Palestine in the I Century C. E. – IV Century C. E. N. Y., 1950. P. 193. Однако победа «раввинистического иудаизма» привела к постепенному затуханию данного процесса, пока он, уже в ранневизантийский период, окончательно не погас.

393

См.: Reese J. M. Hellenistic Influence on the Book of Wisdom and Its Consequences. Rome, 1970. P. 1–31. Особенно сильное влияние на это ветхозаветное сочинение оказала греческая философия. См.: ПоспеховД. Книга Премудрости Соломона, ее происхождение и отношение к иудейско-александрийской философии. Киев, 1873. С. 319–358.

394

Именно христианская Церковь сохранила этот, как и прочие, памятник «эллинистического иудейства». См.: Le quatrième Livre des Machabées / Introduction, traduction et notes par A. Dupont-Sommer. Paris, 1939. P. 1–3.

395

Le quatrième Livre des Machabées / Introduction, traduction et notes par A. Dupont-Sommer. Paris, 1939. P. 12–44.

396

Иваницкий В. Ф. Указ. соч. С. 556.

397

См.: Mack B. L. Logos und Sophiä Untersuchungen zur Weisheits­theologie im hellenistischen Judentum. Göttingen, 1973. S. 21–107.

398

Früchtel V. Die kosmologischen Vorstellungen bei Philo von Alexandri­en: Ein Beitrag zur Geschichte der Genesisexegese. Leiden, 1968. S. 172–183.

399

Cм.: Bormard P.-E. La Sagesse en personne annoncee et venuë Jesus­Christ. Paris, 1966. P. 123–157. M. Муретов говорит о « ветхозаветных следах идеи Логоса». В основе этой идеи, проявившейся в Новом Завете, «лежит представление о Боге как Верховном Разуме и Премудрости, явленных в творении и устроении мира и человечества, что соответствует умосозерцательной стороне веры» (Mypemoe М. Д. Новый Завет как предмет православно-богословского изучения. Сергиев Посад, 1915. С. 24).

400

Christ E. Jesus Sophiä Die Sophia-Christologie bei den Synoptikern. Zürich, 1970. S. 61–154.

401

Cullmann О. Christologie du Nouveau Testament. Paris; Neuchatel, 1958. P. 222–223.

402

См. на сей счет замечания о богословии св. Апостола Павла в работе: Conzelmann H. Paulus und die Weisheit // New Testament Studies. 1966. Vol. 12. S. 235–237. Противоположная точка зрения высказывается в кн.: FeuilktA. Le Christ Sagesse de Dieu d’apres les epitres pauliniennes. Paris, 1960. P. 366–373.

403

Мы опираемся на критическое издание текста этого сочинения и исследование его: Chadwick Н. The Sentences of Sextus: A Contribution to the History of Early Christian Ethics. Cambridge, 1959.

404

См.: GribomontJ. Sesto (Sentenze di) //Dizionario patristico e di antichita cristiane. Casale Monferrato, 1983. Vol. 2. P. 3171.

405

См.: Wilken R. L. Wisdom and Philosophy in Early Christianity // Aspects of Wisdom in Judaism and Early Christianity / Ed. by R. L. Wilken. London, 1975. P. 164.

406

Вряд ли можно согласиться c характеристикой Ф. Виссе, определяющего «Изречения Секста» в качестве «типичного примера эллинистической религиозной этики», где элементы христианства играют роль чисто «поверхностного налета». См.: Wisse F. Die Sextus-Sprüche und das Problem der gnostischen Ethik // Zum Hellenismus in den Schriften von Nag Hammadi. Wiesbaden, 1975. S. 56.

407

В данном случае можно провести сравнение с учением св. Григория Паламы, согласно которому «Ангелы суть служебные духи, “литурги”, не только Высшего Ума, но и ниже их по достоинству стоящих людей. И это единственный им данный удел» (Киприан (Керн), архим. Антропология св. Григория Паламы. С. 363).

408

Корсунский И. Перевод LXX: его значение в истории греческого языка и словесности. Сергиев Посад, 1897. С. 357–358.

409

Писарев JI. И. Брак и девство при свете древнехристианской святоотеческой письменности. Казань, 1904. С. 8–9.

410

Там же. С. 10.

411

Писарев Л. И. Брак и девство при свете древнехристианской святоотеческой письменности. Казань, 1904. С. 71–72.

412

См.: Wendland P. Die hellenistisch-römische Kultur in ihren Bezie­hungen zu Judentum und Christentum. Tübingen, 1907. S. 50–53.

413

Cм.: GnÜka Ch. ΧΡΗΣΙΣ: Die Methode der Kirchenväter im Umgang mit der antiken Kultur. Basel; Stuttgart, 1984. S. 16.

414

Ha русском языке имеется книга Хосроева А. П. «Александрийское христианство по данным текстов из Наг Хаммади» (M., 1991), которая содержит исследование памятника (С. 92–130) и его перевод (С. 186–204). Однако православному читателю пользоваться

415

См.: Трофимова M. K. Историко-философские вопросы гностицизма (Наг-Хаммади II. Сочинения 2,3,6,7). M., 1977. С. 3–15. Среди работ западных исследователей наиболее емкий обзор истории находок рукописей и их содержания см. в кн.: Rudolph K. Gnosis: The Nature and History of an Ancient Religion. P. 34–52.

416

Особо следует отметить точку зрения Р. Ван ден Брёка, считающего «Поучения» позднейшей компиляцией, составленной в 20­30 годах IV века, хотя и включающей в себя более ранние пласты,

417

Cm.: ZandeeJ. «Les Enseignements de Silvanos» et Philon d’Alexandrie // Melanges d’Histoire des Religions offerts a Henri Charles Puech. Paris, 1974. P. 337–345.

418

Cm.: ZandeeJ. «Les Enseignement de Silvanos» et le platonisme // Les textes de Nag Hammadi / Ed. par J.E. Menard. Leiden, 1975. P. 159.

419

Zandee J. Die Lehren des Silvanus: Stoischer Rationalismus und Chris­tentum im Zeitalter der frühkatholischen Kirche // Essays on the Nag Hamma­di Texts in Honour of Alexander Böhlig / Ed. by M. Krause. Leiden, 1972. P. 155.

420

См. неболыпую монографию, в которой весьма детально анализируются многочисленные точки соприкосновения во взглядах автора «Поучений Силуана» и Климента Александрийского: Zandee J. «The Teachings of Silvanus» and Clement of Alexandriä A New Documentation of Alexandrian Theology. Leiden, 1977.

421

Lot-Bomdine M. La deification de l’homme selon la doctrine des Peres grecs. Paris, 1970. P. 53.

422

Автор, как и все древние отцы Церкви, не рассматривает блаˆ годать в качестве «частной силы Святого ДVха». Ибо для древних отцов «говорить о благодати Божией значило то же, что изображать многообразные дела премудрости, благости и человеколюбия Божия на пространстве всего бытия и жизни мира разумного. Правда, они не упускали из внимания, в частности, и совершаемого силою Духа Святого усвоения нам спасения во Христе. Говорили и о совокупном действии силы Божией с силами человеческими, намечали и различали и моменты благодатного воздействия и соответствующих сему воздействию движений в душе человеческой, изображали и процесс постепенного преуспеяния человека облагодатствованного. Но все это составляло у них только часть широкого, многосоставного целого, и притом часть последнюю, заключительную» (Катанский А. Учение о благодати Божией в творениях древних св. отцев и учителей Церкви до блж. Августина. СПб., 1902. С. 18).

423

Следует отметить многоплановость учения о человеке Апостола, проявляющуюся в богатой палитре его антропологической терминологии. Подробно см.: Jewett R. Paul’s Anthropological Terms: A Study ofTheir Use in Conflict Settings. Leiden, 1971. P. 447–460.

424

Гумилевский И. Учение святого Апостола Павла о душевном и духовном человеке. С. 73.

425

Прямым логическим развитием аскетического богословия, намеченного в «Поучениях Силуана», можно считать то положение преп. Макария Египетского, что «всякий христианин должен бороться против сатаны. Он имеет свободу так поступать, хотя окончательная победа приходит только от Бога. И прежде всего мы должны понять, что должны бороться не только против наших естественных склонностей, но и против действительных бесовских сил» (Василий (Кривошеин), иером. Ангелы и бесы в духовной жизни по учению восточных отцов //Вестник Русского Западно-Европейского Патриаршего Экзархата. 1955. № 22. С. 142).


Помощь в распознавании текстов