архимандрит Антонин (Капустин)

Из Румелии

Ахриды. 3 июня 1865. Четверток. Lignido. 3 июня. Вечер. Свети Наум. 4 июня. Пятница.

Lignido. 3 июня. Вечер.

Tabula, назвавшая озеро этим именем, знала его видно не понаслышке, хотя и укоротила его длины в пользу ширины. Ей это можно простить охотно. Венские топографы, 14 веков спустя, ушли от нее не более как на 14 дней, в точности чертежа. Сам Kiepert, по свидетельству бывшего с нами знатока мест этих, далек в своих показаниях от действительности и оказывается, что картографы вообще имеют нужду в сообщениях таких как мы, неумелых, но досужих наблюдателей... В удовольствии от подобного комплимента я спешу исправить показание Пуквиля, что вода в Лихнидском озере так чиста и прозрачна, что на глубине 14 брассов можно видеть песчаное дно52. Такого обстоятельства мне не удалось проверить собственными глазами – может быть ради поздней поры дня, хотя от полного безветрия вода стояла неподвижно и поверхность озера была гладка, как зеркало. Мы держались восточного берега озера, плоского и некрасивого. Западный весь был открыт перед нами, но был слишком далек от нас, чтобы различать на нем что-нибудь. Да, к тому же и склонявшееся к земле солнце обливало его такими яркими лучами, что не было возможности ничего видеть по направлению к нему. Утром, когда я рисовал общий вид озера, над западным берегом, далеко за первыми возвышенностями, были снежные верхи целой кучи гор. Вероятно, это высокий Томор, по древнему Тмор, за которым лежит Албанский Велеград (по-турецки Берат), словопроизводимый не от: велий, как бы можно было ожидать, а от белый, что, вместе с именем другого города Альба-ссан и самым названием области: Албания, довольно характеристично. Белизна имени, впрочем, мало совпадает с чернотою характера обитателей этой страны d’eternelle barbarie, по Пуквилю53, до которой никак не доберется историческая критика, вооруженная лингвистикой и этнографией. Попытки весьма недавней даты, некоторых исследователей отыскать в нынешних Албанцах древних Пеласгов похожи более на игру в жмурки, чем на серьезное занятие. Когда-то и кого-то поймаешь с завязанными глазами! Так и оказались в руках ловящих54 вместо Албанцев – можно ли поверить? – Филистимляне! уже скорее согласишься в самом деле дать веру славянофильскому словопроизводству Пеласгов от белой зги или от: Пали-жги, чем отыскивать их в Палестине, и встряхивать удушливую пыль семитизма, из которой никто еще не выходил, не сделавшись жертвою самых детских иллюзий, основанных на звукоподобии и звукоизменении, и словоковании, и – почему не прибавить? – словоболтании.

Медленно подвигаемся вперед. Ширь и гладь дают простор, но не дают пищи уму. Всплеснет направо или налево рыбка, наделав с десяток концентрических кругов на зеркальной поверхности, – наскучивший молчать язык спешит заметить: как разыгралась! – Совсем не разыгралась, – отвечает голос из подушки, – а ищет спасения от своего брата прожорливца. Опять молчание и машинальное протягивание руки к платку с черешнями. – А ведь напрасно мы не побывали в школе Кирилло-Мефодиевской. – Совсем не напрасно, – перерывает тот же голос. – Пойди мы туда всем собором, заговорили бы Бог знает что, еще, пожалуй, и закрыли бы школу... Дух ли это противоречия или простого празднословия подсказывал такие возражения, но очевидно было, что дай только подходящий предмет для беседы, не будет недостатка ни в словах, ни в речениях, ни в праздных ,ни в противных. Слева надвигается высокий зеленый холм, спускающийся довольно крутым скалистым мысом в озеро. Огибая его, мы прощаемся с Охридой и берем направление на целый румб восточнее прежнего. Какая-то, белеющаяся впереди далеко на берегу, точка рекомендуется нам, как цель нашего плавания, с именем Св. Наума. – Ну! значит, мы доедем до туда уже „ночною темнотою“! – износится жалоба. – Что ж, вы не говорите: „совсем нет?“ – запрашивают охотника до возражений. – Именно, совсем нет, – отвечает он. – Вот, по захождении солнца, поднимется ветер и тогда придем к Св. Науму еще засветло, только не сегодня, а завтра... Проходит с час времени. Солнце готово сесть за Багорой 55 . Жалеем, что не выехали из Охриды раньше. Высматриваем на берегу Терпка с лошадьми. Разглядываем Св. Наума в трубку... Все это служит кое-каким развлечением аргонавтам, не имеющим среди себя Геркулеса, который, от нечего делать, хотя ломал бы что-нибудь, ни Орфея, который воспевал бы такие безмерные подвиги товарища. Впрочем, к великому моему удовольствию, и к нам присоседился, наконец, напевающий и убаюкивающий эпос, в виде урывочных рассказов о разных похождениях местных деятелей, вроде упомянутой выше Деспинской истории. Для памяти потомства сообщаю один из них, наиболее выдающийся. Жил-был тут не так давно один Деспотис, по имени Д. Как водится в пределах Турции, он управлял своим ведомством через Протосинкелла М. Курию владычнюю составляли еще два иеродиакона А. и Г. Последний, вместе с тем – и племянник Деспота. В течение 7 лет сей Г. участвует во всей администрации дяди и знает потому дела Протосинкелла, как свои пять пальцев. Один по своему официально-властному положению, другой по своему родственному значению при начальнике, постоянно сталкиваются в делах, и ссорятся до того, что Г. объявляет наконец дяде, что он не может более служить с М, ищет увольнения себе, и просит уплаты денег за семилетнюю службу. Дядя вместо денег дает ему в управление один монастырь, с припискою к нему шести селений, в которых он должен состоять приходским священником (припомним монастыри Слепченский и Варошский), конечно – с рукоположением его в высшую степень. В резиденции Д живет еще и другой родственник его мирянин, семейный человек, в экономических делах которого М принимает (из угождения начальнику?) живое участие. Новопоставленный игумен получает приказ от Протосинкелла снабдевать своего городского родственника разными съестными припасами, обещает и не шлет, вследствие чего обвиняется перед начальством в ослушании, вызывается на суд, и объявляет, что по слову Д готов исполнять все, но с М не будет иметь никакого дела. Тем временем Протосинкелл, подделавшись совсем под Деспота, достает от него себе сан епископа-помощника и сейчас же ведет под него подкоп в столице, с целью занять его место. Мина оказывается сильнее, чем расчитывал подводивший ее. Оба владыки вместе выбрасываются в другую епархию. Расчитанное место достается третьему лицу. Но через 9 месяцев это третье лицо, волею Божиею, умирает. Епархиоты требуют себе в Деспоты известного И, но М предвосхищает место способом, о котором излишне говорить. Возвратившись на свое старое гнездо, новый Деспотис прежде всего берется за дерзновенного игумена, которому предлагает условие sine qua non примирения, – ежегодный денежный взнос в 2000 пиастров. Последний отказывается от уплаты, ссылаясь на то, что он купил у бывшего начальства епархиального (следовательно, и у самого М) монастырь в посмертное владение, взамен следующих ему за службу денег. – Гм! Хорошо, – сказал ему новый начальник, иди с Богом! – Немного спустя вышел случай. Часах в двух (10 верст) от монастыря игумена Г на кого-то напали разбойники и убили его. На монастырь пало подозрение в укрывательстве убийц. Местная власть схватила игумена и засадила в тюрьму. Улик нет, но Деспотис не хочет дать требуемого законом ручательства за своего клирика, и немедленно назначает на место его другого игумена (с 2 000 пиастров?). Несчастный Г. сидит в заключении восемь лет! Изъевши и износивши и издаривши в тюрьме все, что было запасено им в краткое владение монастырем, он обратился наконец к местным властям с просьбою истребовать от епархиального начальства издержанные им на поправку монастыря и прикупку к нему угодий деньги. Власти обещают хлопотать под условием, чтобы он принял Магометанство. Г колеблется. Деспоту доносят, что так и так. Архипастырь отвечает: это его, а не мое дело. Г, наконец, изъявляет согласие. Собирается экстренный меджлис в областном городе Б, на который приглашаются свидетелями и Владыки, как местный городской, так и М. Вводится Г. В при сутствии всех, снимает с себя камилавку, и бросает ее в лицо М, обвиняя его в своем отступничестве. М, как говорится, и глазом не моргает. Тоже и отличный товарищ его и сосед по епархии! Что далее? Разумеется, экс-игумен освободился из тюрьмы, принял обрезание, переименовался Ибрагимом-Эфенди, получил в собственность прикупленные им монастырю угодья, женился (на своей невестке, жене упомянутого мирянина городского), получает 500 пиастров ежемесячного жалованья, и служит в губернской полиции чиновником... Поэма оканчивается на этой фазе похождения. Значит – не более ни менее – повторилось древнее Омировское:

Мщение пой мне, богиня, Пелеева сына Ахилла.

Стихотворный финал этот был самым благосклонным приговором рассказанной истории. Другие отзывы выражались резче, крепче и даже как-бы вещественнее. Я видел, как соседний кулак то сжимался, то разжимался, то дрожал судорожно, обещая кому-то не то потасовку, не то зуботычину, в течении всего рассказа. – Вот так нравы! – возгласил один из слушателей. – Нравы? – возразил ему vis-à-vis. – Ни одного тут нрава нет, даже нашего, дикого, но невинного ндрава нет тут! Тут – одни деньги. Даже страсти нет, которой еще, если не извиняется, то объясняется многое. Тут какая-то травля зверей двуногих людьми четвероногими! Присмотритесь: кто кого лучше? Об М и говорить нечего. Но самый пострадавший Г купил себе, говорит, монастырь... у кого? у дяди конечно, который, вместо того, чтобы дать ему заслуженные деньги, отписывает ему на прокорм 6 приходов. Хорош пастырь, хорош и архипастырь! А верховная-то власть церковная чего смотрела и куда глядела в течение восми лет? Смотрела в карман М и глядела в карман Г. Вот и все ее управление! – Рассказчик хотел выгородить личности, и прибавил внушительно: – так-то бывало кое-где в старые времена! – но маневр его не удался. Он сам проговорился прежде, сказав, что новоявленный Ибрагим-Эфенди получает жалованье и служит. Из вежливости мы согласились, что много кой-чего бывало в „старые“ времена. Но и наш маневр имел не более удачи. – А вот, когда хотите, я раскажу вам и про современный нам случай в подобном же роде, – присовокупил тот же рапсодист. Мы, конечно, приготовились слушать. – По положениям Турецкой церкви, – начал он, – Как? Турецкой церкви? – возразили мы в один голос. – Ну, все равно, – поправился он, – в Турции, значит Турецкая, дела брачные решает Владыка. Итак, один Владыка М, вмешавшись в тяжбу разведшихся мужа и жены, отказывал невинно пострадавшей стороне, т. е. жене, в определенной по закону пенсии от мужа. Не знаем, он ли сам развел их или уже застал в разводе, прибывши на епархию. Жена с горя помешалась. За нее заступился один из местных чорбаджей (старшин). Владыка, не терпя такого вмешательства, отлучил его от церкви. Чорбаджи, несмотря на то, в первый праздничный день пришел в церковь на обедню. Apxиерей, готовившийся служить, прикладывался в ту минуту к иконам. Увидав отлученного, он кинулся на него с жезлом, ударил и сломал жезл. Чорбаджи не замедлил отправиться в Константинополь с жалобою кому следует. В „кому-следует“, по обычаю, стали водить его за нос, кормя обещаниями: сегодня да завтра. Тем временем, ревностный по вере владыка подкупил других чорбаджей места, которые возвели вину на товарища своего в том, что он должен в городскую казну 20 000 пиастров. Должника, конечно, вытребовали из столицы домой и засадили в тюрьму (упомянутый кулак задвигался при этом по ковру неистово...) в областном городе Б., где он прохлаждается и до сего времени... Слышно, что обещают выпустить „ябедника“ из тюрьмы, затерши самое дело о взыске тысяч, если только он прекратит свою тяжбу со владыкой. Можно не сомневаться, что дело кончится этим. Отлученный от церкви возвратится на лоно „Чадолюбивой Матери“, но за жезл владыке все-таки заплатит... Все же прочее останется в statu quo ante... Если бы кто заметил при этом, что бедняк издержался, ездивши в столицу, и пр., то ведь и владыка издержался (да еще как!), и подкупая чарбаджей, и делая взносы „кому следует“… – Какова эта современная история? – заключил вопросительно рассказчик. – Уступает предыдущей в эффекте, – отвечал я, и хотел еще что-то прибавить, как сосед перебил меня, заметив аксюматически: – да все они таковы! Один хуже другого! Все варились в том же „караказане!“ – Ну, а чорбаджи-то тоже – они разве? – заметили озлобленному антикараказанисту. Не сказать ли лучше, что „по Сеньке и шапка?“ Виноваты тут не они – те или другие, а он, т. е. Турок или, еще общее, – Магомет, потешающийся явлением М-ов и Н-ов в христианском обществе! – Хорошая вещь, – заключил я уже сам про себя, неограниченная свобода в Церкви Христовой, но – в Церкви, а не в Караказане. Если бы такой, как приведенный в рассказах М, по несчастию был Архиепископом Первой Юстинианы или Нового Рима, то где найти необходимое veto на его действия, будет ли он Славянин или Грек – все равно?

С закатом солнца действительно посвежело в воздухе. Стали бояться, как-бы не поднялся ветер. Сумерки наступали быстро. Гребцы наши прибавили силы и усердия. Монастырь перестал различаться на темном берегу. Зато скоро забегали на месте его огоньки, это значило, что Терпко с лошадьми уже приспел туда. Повеяло сыростью и почти прямо холодом, напомнившим, что мы находимся на двух слишком тысячах футов над уровнем океана. Все слилось в один непроницаемый мрак и о близости берега можно было судить только по отражению звезд в воде, прекращавшемуся на известной линии. Близкий лай собак дал знать, наконец, что и мы уже достигаем своей цели. Еще мало и на берегу раздался звон колоколов унылый и нестройный, но, как можно было заметить, усердный. Мы благополучно пристали к берегу. Живо двигавшаяся с фонарем над самою водою фигура приветствовала нас и по-гречески, и по-болгарски с приездом, указывала нам дорогу, распоряжалась нашими вещами, переговаривалась с лодочниками, одним словом, поспевала всюду, несмотря на свою недюжинную плотность. Это был сам почтенный игумен обители Св. Наума, древнейшей, если не самой первой, из всех славянских, известных истории. Нас поместили в архондарике, окружили всяким удобством и немедленно угостили прохладительным или, на тот час, согревательным т. е. мастикой с вареньем и кофе. Чуть мы успокоились, как нам доложили, что нас хочет посетить его преосвященство, Митрополит Ахридский и Преспский Мелетий, гостящий в монастыре. Он действительно не замедлил явиться. Это – хорошо сложенный человек средних лет, общего, столько известного на Востоке типа Деспотов, важный и вместе ласковый, со смелым взором и словом, нараспашку одетый, простой в обращении, сидящий на диване с поджатыми ногами с оттопырившимся запазухой носовым платком и с длинным чубуком в зубах. Мы – гости – все, так сказать, тутошние, присмотревшиеся ко всему восточному, далеки были от того, чтобы смущаться чем бы то ни было, а всего менее беззастенчивостью беседы высоких сановников Востока, которых кто-то из наших охарактеризовал всех вообще, не исключая и самого Падишаха, именем „халатников“. После часового отдыха, о. Игумен пригласил нас к столу вечернему. Рыба и здесь, конечно, занимает первое место, и предложена в таком количестве, что ужин кто-то, с общего одобрения, нарек „громадным“, достойным громадных размеров послужившего ему озера, громадной славы престола Первой Юстинианы и обители Св. Наума, громадного радушия хозяина и, прибавим, почти тоже громадного аппетита гостей. После трапезы не оставалось места ничему, кроме сна.


52

За дорогу мне удалось разжиться этим, не отысканным мною в Константинополе, пнсателем. Самое название озера Лихнидским он находит соответствующим делу потому, что, по его мнению lychnis значит: transparent (Voyage de la Grèce, par F. Pouqueville. t. III. p. 62).

53

Ibid. pag. 64.

54

Hahn (Albanesische Stadien), чуть не единственный пока исследователь Албанства.

55

По-видимому, полное пмя: Баба-Гора. Так зовет ее Анна-Комнина, описывая несчастный поход отца своего.


Ахриды. 3 июня 1865. Четверток. Lignido. 3 июня. Вечер. Свети Наум. 4 июня. Пятница.

Помощь в распознавании текстов