Чтение 4. Императоры Иовиан, Валентиниан, Валент и Феодосий Великий (363–395)

Умирающий Юлиан отказался указать себе преемника. «Я не буду предрешать ваш выбор, – сказал он окружающим, до конца стараясь выдержать характер философа. – Может быть, я не сумею выбрать самого достойного. Может быть, я навлеку только гибель на своего избранника, если вы предпочтете другого. Полный любви к отчизне, я надеюсь, что вы выберете себе государя, который, подобно мне, будет постоянно помнить, что он сын своего отечества». Критические обстоятельства голодающего и окруженного врагами войска не позволяли медлить с избранием императора. В самый день смерти Юлиана избран был новый император. Это был Иовиан, начальник доместиков (т. е. царских телохранителей), уроженец Верхней Мизии, сын комита Варрониана, человек еще молодой (32 лет), красивый по наружности, ласковый и общительный и добрый христианин. Когда войско приветствовало новоизбранного императора громкими криками, то Иовиан, рукою дав знак к молчанию, сказал:

– Подождите: я христианин! Я не решусь принять начальство над идолослужителями, которые, не надеясь на Бога, обречены на жертву врагам.

В ответ на это воины единодушно воскликнули:

– Государь, не бойся! Ты будешь начальствовать над христианами. Старшие из нас служили при Константине, младшие – при Констанции. Царствование Юлиана не успело изгладить наши прежние уроки.

Первой заботой нового императора было вывести войско из того отчаянного положения, в какое оно было вовлечено неблагоразумной отвагой Юлиана. Персидский царь Сапор предложил мир под условием уступки пяти областей на восточном берегу Тигра и, кроме того, месопотамского города Низибии, прославленного мужественной обороной против персов в 338 г. и т. д. Условия были тяжелы. Юлиан проиграл бы десять сражений, погиб бы в Персии со всей армией, прежде чем согласился бы на одно из этих условий. Иовиану было не так больно и стыдно расплачиваться за чужие погрешности. Он принял условия Сапора, и римское войско, голодное, измученное, задерживаемое на пути дипломатическими переговорами персов, добралось кое-как до пределов Римской империи. Здесь ожидали Иовиана тяжелые сцены сдачи Низибии. Низибия долго была крепким оплотом империи против персов, и Иовиану приходилось теперь своими руками отдать персам крепость, которую они пытались, но не могли взять силой. Уполномоченный царя Сапора с дозволения императора вошел в Низибию, водрузил на крепости персидское знамя и объявил жителям, что они могут удалиться из города. Эта печальная новость поразила низибийцев отчаянием. Они бросились к Иовиану, расположившемуся станом вне города, и умоляли императора не отдавать их христианского города варварам. «Государь! – говорил Иовиану один из почетнейших низибийцев. – Выслушай последние слова Низибии… Три раза Низибия была осаждаема и почти взята Сапором – и три раза она спасалась. Неужели непобедимый Иовиан ознаменует первые дни своего царствования тем, что отдаст персам твердейший оплот своей империи? Неужели народ, привыкший жить под римскими законами, так же, как и обитатели столицы, должен будет принимать нравы и обычаи варваров? Печальный день, какого Рим никогда не видал во все время своего существования! Правда, иные императоры сокращали границы своих владений, но добровольно и по соображениям политическим и никогда по принуждению врагов. Если ты боишься, что защита Низибии будет стоить тебе много крови и денег, то предоставь нас нашим собственным силам: одни, при помощи Божией, мы сумеем отстоять себя, как это бывало уже не один раз!» Император отвечал, что он дал клятву в верном соблюдении условий мира и не может ее нарушить. Жители городов Римской империи имели обыкновение подносить корону новому императору. Низибийцы не захотели отступить от этого обыкновения, несмотря на свои печальные обстоятельства. Когда Иовиан, хотя с некоторым смущением, принял корону, подносимую ему от сената и народа низибийского, то адвокат по имени Сильван воскликнул: «Государь! Дай Бог, чтобы и другие города твоей империи подносили тебе столь же почетные венцы!» Иовиан объявил низибийцам, что он дает им три дня срока на сборы, если они пожелают выселиться в пределы империи. Большая часть низибийцев переселились в город Амиду. Они уносили с собою немного имущества, но взяли мощи св. Иакова Низибийского, который считался хранителем их города. Несколько месяцев тому назад император Юлиан приказал вынести мощи св. Иакова из города, и этому обстоятельству низибийцы приписывали свое несчастье. Провинции, уступленные персам, никогда более не возвращались в состав Римской империи. Оторвался первый камень от большого здания и предвозвестил его падение, хотя оно было еще далеко.

Первой заботой Иовиана по возвращении в пределы империи было успокоить религиозную вражду, возбужденную при его предшественнике между подданными Римской империи. Иовиан не скрывал своих христианских убеждений. На пути из Низибии в Антиохию император снова поднял перед войсками знамение креста – Константиново labarum. В циркулярном послании к правителям всех провинций император признавал божественность христианства и обеспечивал все его права, возвращая Церкви, по выражению одного историка, «прежнее благолепие» – τὸν ἀρχαῖον κόσμον. При тогдашнем разномыслии и разделении христиан весьма важно было то, какого исповедания будет держаться новый император. Воспитанный в православии, Иовиан стал на сторону никейского исповедания, и обрадованный Афанасий Александрийский обещал императору долгое и счастливое царствование. «Сердце твое поистине в руке Божией, – писал св. Афанасий, – и царствовать будешь ты мирно в продолжение многих лет». Предсказание это, к несчастью, слишком скоро было опровергнуто событием. 16 февраля 364 г. на пути к столице, в маленьком галатийском городе Дадастане, Иовиан был найден мертвым в своей постели. От роду ему было 33 года, а царствовал он 7 месяцев и 20 дней. От угара, отравления, апоплексии или иной болезни последовала скоропостижная смерть императора – это осталось для всех тайной. «Я думаю, – размышляет церковный историк Феодорит по поводу этой внезапной смерти, – что общий Распорядитель всего для обличения нашего злонравия хотя и показывает нам блага, но потом снова отнимает их, поучая нас через то, как легко для Него подавать нам все, что Ему угодно, и таким образом обличает нас, что мы недостойны благ, и располагает к лучшей жизни».

По смерти Иовиана римский мир 10 дней оставался без самодержца. Наконец после некоторых колебаний сановниками был избран и войском провозглашен в императоры полководец Валентиниан. Он был родом из Паннонии, 42 лет от роду, высокого роста, величественной наружности, человек мужественный, энергичный, внушавший уважение друзьям и страх врагам. Он не имел школьного образования, но не лишен был природного дара красноречия; говорил мало, но резко и сильно. В правление Юлиана Валентиниан смелым исповеданием христианства и отрицанием язычества заслужил гнев Юлиана и был сослан в заточение. По мнению церковного историка Феодорита, Валентиниан и царское достоинство получил от Бога «в награду за свое исповедничество, ибо праведный Судия иногда благие труды награждает не в будущей только жизни, а тотчас же». Но последующая жизнь Валентиниана, по замечанию Гиббона, свидетельствует, что его смелое препирательство с Юлианом происходило более от независимости его характера, чем от ревности к христианской вере. Тотчас же после воцарения Валентиниан обнаружил твердость своего характера. Когда войско подняло нового императора на щит и, конечно, наученное опытами частой смены императоров и не желая в будущем подвергать судьбу империи случайностям нового избрания, стало просить, чтобы он взял себе сотоварища в царствовании, – то Валентиниан дал рукою знак к молчанию и потом бестрепетно, с царской твердостью сказал: «От вашего выбора и определения зависело сделать меня из простого человека царем. Но после этого суд об управлении и распоряжении делами зависит уже не от подданных, а от царя». Впрочем, прибыв в Константинополь, Валентиниан 28 марта 364 г., действительно, избрал в соучастники правления брата своего Валента. Уступив Валенту правление Востоком, Валентиниан удалился на Запад и царствовал над Западной Римской империей более 10 лет со славою сурового и раздражительного, но энергичного правителя. Умер Валентиниан 17 ноября 375 г. Смерть его весьма характеристична и соответствовала его жизни. Принимая послов от варварского народа квадов, император осыпал их страшными ругательствами и так рассердился, что у него лопнул в груди один из кровеносных сосудов. Через несколько минут Валентиниана уже не было в живых.

Нам следует более сказать о восточном императоре Валенте. Валент был лет на 6 моложе Валентиниана: во время воцарения ему было 36 лет. Он не имел ни энергии, ни опытности своего брата и никаких правительственных дарований. У него было только одно качество, особенно ценное в глазах Валентиниана, – это послушливая преданность своему царственному брату и благодетелю, превосходство которого над собою он искренно сознавал. В самом начале своего правления Валент был напуган возмущением некоего Прокопия, родственника покойного императора Юлиана, которое было так успешно, что узурпатор владел Константинополем и носил титул Августа около 8 месяцев, а Валент, находясь в Малой Азии, подумывал было уже о добровольном отречении от престола. Возмущение было подавлено, Прокопий потерял голову († 27 мая 367); но эта история сделала глубокое впечатление на Валента, который был столько же труслив и мнителен, сколько его старший брат был решителен и отважен. «Приближенные Валента, – говорит Гиббон, – грабежом народа добывавшие себе богатство, в котором отказывала им скупость их властелина, старались внушить своему мнительному самодержцу следующее: а) что во всех делах, касающихся измены царю, подозрение равносильно улике; б) что возможность сделать зло граничит со злым умыслом; в) что умысел так же преступен, как и дело, и г) что подданный имеет право существовать только до тех пор, пока его жизнь не нарушает безопасности и спокойствия самодержца». Под влиянием таких внушений Валент наказывал большей частью фиктивные преступления. «Некоторые языческие философы, – рассказывает церковный историк Созомен, – вздумали предузнавать, кто после Валента будет царствовать над римлянами, и обращались к разным оракулам, и наконец, сделав из лаврового дерева треножник, произносили заклинания… так чтобы из сложения букв… выходило имя будущего царя (должно быть, это было что-нибудь вроде современного стологадания). Начальные буквы имени будущего царя обозначились так: ФЕОД, и это дошло до сведения царя. Царь, приняв намерение умертвить своего преемника, не пощадил ни прорицателей, ни того, о ком они провещавали²⁶, не пощадил даже лиц, соименных ему. В числе же людей, носивших название, тождезвучное с ФЕОД, были люди знаменитые». Думаем, что, действительно, в Византии, и, в частности, при царском дворе, было немало Феодоров, Феодосиев, Феодоритов и Феодулов. Чувство самосохранения заставляло Валента сильно преследовать магию и волшебные книги: должно быть, он боялся «порчи» не менее Ивана Грозного или Бориса Годунова. Философ Максим, друг императора Юлиана, был по подозрению в волшебстве казнен отсечением головы. Волшебные книги были тщательно разыскиваемы и сжигаемы. Мы знаем, что все окрестности Антиохии были наполнены солдатами для этих розысков. Иоанн Златоустый, который был тогда еще очень молод, рассказывает, что, выйдя из Антиохии, чтобы идти в загородную церковь, он увидал у берега реки книгу, выброшенную водою. Товарищ его поднял книгу. Развернув ее, они со страхом увидали, что книга эта была причислявшаяся к разряду волшебных. К довершению их ужаса, подошел солдат, и они не смели ни разорвать книгу, ни выбросить ее, из опасения быть арестованными. Им оставалось скрыть книгу под одеждой, и уже спустя несколько времени они успели выбросить ее и избавиться от большой опасности.

В церковной истории Валент оставил по себе печальную память своим арианством и преследованием Православия. В этом отношении он был не похож на своего брата Валентиниана, который сам строго держался никейского Православия, но соблюдал терпимость по отношению к другим исповеданиям и имел право выражаться так: testes sunt leges, a me in exordio imperii mei datae; quibus unicuique quod animo imbibisset colendi libera facultas tributa est. Причиной увлечения Валента арианством считается влияние жены его Альбы Доминики и арианского епископа Евдоксия, от руки которого Валент принял крещение в 367 г.²⁷ Нетерпимость Валента выразилась прежде всего в том, что он изгонял православных епископов и замещал их арианами. «Из Антиохии, – говорит Созомен, – он изгнал великого Мелетия, из Самосата – божественного Евсевия, Лаодикию лишил ее дивного пастыря Пелагия». Само собою разумеется, что православные обитатели помянутых епархий, лишаясь своих законных пастырей, выражали свой протест против императорского деспотизма тем, что не хотели вступать в общение с присланными им епископами-арианами. В этом отношении любопытны выдержки из жития св. Евсевия Самосатского, которыми характеризуются быт и нравы тех времен. После изгнания св. Евсевия прислан был на его место арианский епископ Евномий. Когда он пришел в город, то никто не воздал ему подобающей епископу чести, никто не вышел ему навстречу, никто не хотел ни видеть его, ни принять от него благословения. Евномий взошел в епископию и принял соборную церковь по царскому повелению, а горожане перестали ходить в церковь; и никто не являлся к епископу ни в церковь, ни в дом архиерейский. И сидел Евномий на епископии один только с теми аринами, которые с ним пришли. Рассказывают, однако, о нем, что хотя он был злочестив верою, но нравом добр, кроток, тих и смирен и ко всем любезен. Вот что рассказывается о его добронравии. Однажды, по обычаю страны, он пришел в общую баню мыться, и слуги затворили двери, чтобы посторонние не входили, пока моется епископ. А Евномий, узнав, что за дверями многие дожидаются, приказал слугам отворить двери и пригласить всех желающих войти невозбранно и мыться с ним вместе. Вошли многие горожане и, видя епископа, сидящего в теплой ванне, стояли перед ним как бы ради почести и не склонялись на его приглашение сойти в ту же ванну. Тогда Евномий опечалился и, чтобы не стеснять других, поскорее ушел из бани. А оставшиеся в бане поспешили выпустить воду, оскверненную еретическим омовением, тщательно вымыли ванну и согрели себе новой воды. Наконец Евномий, видя, что никак не может привлечь к себе граждан самосатских, оставил епископию. На место Евномия прибыл Лукий, явный волк и враг овец Христовых. Горожане приняли его так же худо, как и Евномия. До какой степени гнушались им даже дети, видно из следующего случая. Однажды пришлось епископу ехать по улице, где дети играли в мяч. Мячик упал под колесницу епископскую, и дети громко закричали: «Мячик еретичеством осквернился!» Лукий оставил своего слугу посмотреть, что дети будут делать далее, и слуга увидал, что дети, разложив огонь, бросали мячик взад и вперед, чтобы очистить его от еретичества.

Такое неблагоприятное отношение православных к арианам, а следовательно, и к самому императору, конечно, хотя в общих чертах было известно Валенту, и в этом находит себе не оправдание, но по крайней мере некоторое объяснение варварский поступок Валента с константинопольскими клириками. В 370 г. православные обитатели Константинополя, будучи притесняемы арианами и надеясь найти более беспристрастия в императоре, отправили к Валенту до 80 клириков с жалобой на ариан и с просьбой о защите. Император разгневался, но скрыл свой гнев и поручил префекту Модесту казнить жалобщиков. Клириков посадили на корабль как бы для того, чтобы везти их в заточение. Среди моря корабельники, согласно распоряжению префекта высадившись в лодку, подожгли корабль, который загорелся, как свеча, и плыл по морю, гонимый сильным ветром. Клирики, над которыми исполнилось слово Псалмопевца: проидохом сквозь огнь и воду, и извел еси нас в покой, – частью сгорели, частью потонули и впоследствии причтены ко святым. Память их совершается Церковью 5 (18) сентября.

Более терпимости и снисходительности обнаружил Валент по отношению к св. Василию Великому, архиепископу Кесарии Каппадокийской, которого безуспешно склонял к общению с арианами. Об этом так повествует св. Григорий Богослов в похвальном слове св. Василию: «Одну часть церквей ариане уже имели в своей власти, на другую делали свои набеги, а третью надеялись приобрести полномочием и рукою царя… Но когда император устремился на Церковь Кесарийскую, тогда в первый раз почувствовал безуспешность своего замысла… Такого встретил он предстоятеля Церкви! Кто не знает тогдашнего начальника области (Модеста)? К сему-то правителю, который скрежетал зубами на Церковь, вводится или, лучше сказать, сам входит и доблественный Василий.

– Для чего тебе, – сказал Модест (назвав Василия по имени, ибо не удостоил наименовать епископом), – хочется с дерзостью противиться такому могуществу и одному из всех оставаться упорным?

Доблественный муж возразил:

– В чем и какое мое высокоумие? Не могу понять сего.

– В том, – говорит Модест, – что не держишься одной веры с царем, когда все другие склонились и уступили… Или ничего не значим мы, повелевающие это? Почему неважно для тебя присоединиться к нам и быть с нами в общении?

– Вы правители, – отвечал Василий, – и не отрицаю, что правители знаменитые, однако же не выше Бога. И для меня важно быть в общении с вами (почему и не так? – и вы Божия тварь), впрочем, не важнее, чем быть в общении со всяким другим из подчиненных вам, потому что христианство определяется не достоинством лиц, а верою²⁸.

Тогда правитель вскипел гневом и начал говорить св. Василию суровее прежнего:

– Что же? Разве ты не боишься власти?

– Нет – что ни будет и что бы я ни потерпел.

– Даже хотя бы потерпел ты и одно из многого, что состоит в моей воле?

– Что же такое? Объясни мне это.

– Отнятие имущества, изгнание, истязание, смерть.

– Если можешь, угрожай иным, а это нимало нас не трогает.

– Как же это и почему? – спросил правитель.

– Потому, – отвечает Василий, – что не подлежит описанию имуществ, кто у себя ничего не имеет, разве потребуешь от меня и этого волосяного рубища, и немногих книг, в которых состоят все мои пожитки. Изгнания не знаю, потому что не связан никаким местом; и то, на котором живу теперь, – не мое; и всякое, куда меня ни кинут, будет мое. Лучше же сказать, везде Божие место, где ни буду я пресельником и пришлецом. А истязания что́ возьмут, когда нет у меня и тела, разве разумеешь первый удар, в котором одном ты и властен? Смерть же для меня благодетельна: она скорее пошлет меня к Богу, для Которого живу и тружусь и к Которому давно поспешаю.

Правитель, изумленный сими словами, сказал:

– Так и с такой свободой никто доселе не говаривал предо мною.

– Может быть, – отвечал Василий, – ты не встречался с епископом²⁹, иначе, без сомнения, имея дело о подобном предмете, услышал бы ты такие же слова. Ибо во всем ином, о правитель, мы скромны и смирнее всякого – это повелевает нам заповедь, и не только перед таким могуществом, но и перед кем бы то ни было не поднимаем брови; а когда дело о Боге и против Него дерзают восставать, тогда, презирая все, мы имеем в виду одного Бога… Пусть слышит о сем царь, что ты не покоришь себе нас и не заставишь приложиться к нечестию, какими ужасами ни будешь угрожать.

Правитель, выслушав, узнал, до какой степени неодолима твердость Василия, и представ царю, говорит:

– Побеждены мы, царь, настоятелем сей церкви. Это муж, который выше угроз, тверже доводов, сильнее убеждений».

После того сам император в день Богоявления (6 января 371 г.) пришел в храм, где священнодействовал Василий, и был поражен многочисленностью молящегося народа и благоговейным служением самого св. Василия. Это не помешало, впрочем, Валенту вскоре после сего подписать приговор, осуждавший св. Василия на изгнание. Но приговор не был приведен в исполнение, потому что император был испуган внезапной болезнью, а потом скорой смертью своего единственного сына. Весь ущерб св. Василию состоял в том, что Каппадокия была разделена и в гражданском, и в церковном отношении на две половины, и одна половина обширной митрополии св. Василия (которому подчинено было более 50 хорепископов) была отдана в управление митрополиту Тианскому³⁰. Гиббон, анализируя отношение императора Валента к Василию Великому, удивляется кротости арианского тирана, который или почувствовал уважение к твердому характеру святителя, или боялся возбудить возмущение в Каппадокии, если употребить насилие. Как бы то ни было, но архиепископ, который с непоколебимой суровостью отстаивал истину своих мнений и достоинство своего сана, был оставлен в спокойном обладании своей кафедрой. Вместо указа об изгнании св. Василия император подписал указ о щедром наделе земельными имуществами больницы, незадолго перед тем основанной св. Василием близ Кесарии.

Гонение против православных при императоре Валенте с особенной силой свирепствовало в Египте, где по смерти св. Афанасия (373 г.) боролись из-за Александрийской кафедры православный епископ Петр и арианский Лукий. При этом мы в первый раз видим, что преследование коснулось и монахов, спокойно обитавших в Нитрийской пустыне. Лукий направил против них 3-тысячный отряд войска. Воины были руководимы арианскими пресвитерами и, принуждая иноков подчиниться арианскому архипастырю, вместе с тем забирали молодых и здоровых монахов на военную службу.

* * *

«Возбудив готский народ к войне, – говорит церковный историк Феодорит, – Бог отвлек к востоку того, кто умел сражаться только с благочестивыми». Готские племена, обитавшие на обширном пространстве между Дунаем и Доном, делились на две главные группы: остготов и вестготов. Наружность готов была благообразна. Это были люди великорослые, белокурые, с приятным лицом и громким голосом…³¹ Нравы их были простые и целомудренные. При императорах Константине и Констанции готы были спокойными соседями Римской империи. Валент три года (367–370) вел против вестготов удачную, но бесполезную для империи войну. С 375 года готов начал теснить новый, до сих пор неизвестный азиатский народ, произведший в Европе так называемое переселение народов. Этот народ носил имя гуннов и принадлежал к монгольскому племени. Гунны вели кочевую жизнь, жили в палатках, двигались отдельными ордами и распространяли повсюду ужас своим внешним видом, дикостью, быстротой движений и своими ужасными опустошениями. Гунны разрушали все из одной страсти к разрушению и, обращая пленников в рабство, заставляли их терпеть голод и другие мучения. Бесстыдные, как обезьяны, на которых походили и своим видом, гунны в особенности дурно обращались с женщинами. Движения гуннов не имели определенной цели; они то прекращались на время, то снова начинались, вероятно, смотря по силе сопротивления, какое оказывали им встречавшиеся на пути народы. При Валенте гунны покорили аланов и другие кавказские народы и двинулись на готов. Готы пришли в смятение и ужас и стали переселяться. Часть вестготов под начальством Алавифа и Фритигерна обратилась к Валенту с просьбой о позволении перейти Дунай – эту пограничную реку Римской империи – и поселиться в необитаемой полосе Болгарии. Валент согласился на их просьбу, потому что, как арианин, покровительствовал вестготам, имевшим арианского епископа Улфилу, и, кроме того, надеялся усилить храбрым народом свое ослабевшее войско. К несчастью, Валент дал свое согласие под слишком тяжелыми условиями. Готы должны были выдать все свое оружие, выдать большую часть своих детей для пребывания в малоазиатских городах в качестве заложников и покупать у римлян за дорогую цену съестные припасы. В особенности пагубно было последнее условие, потому что римские чиновники воспользовались им для своего обогащения. Число перешедших римские границы готов простиралось до миллиона, между которыми считалось 200 000 способных к войне. Многие из них сохранили при себе оружие, подкупив корыстолюбивых римских чиновников. Едва готы успели поселиться в римской провинции, как чиновники своими притеснениями довели их до отчаяния. Готы, обязанные покупать дурные съестные припасы за дорогую цену, были вынуждены продавать своих рабов и даже детей, чтобы не умереть с голоду. Не в силах будучи переносить притеснений римского правительства, вестготы возмутились. Число их умножилось толпами остготов, перешедших Дунай уже без всякого императорского позволения. Они наводнили всю Фракию и Македонию, разрушая селения, грабя и пленяя жителей. Уцелели только укрепленные города, потому что варвары были не знакомы с осадным искусством. Более года готы хозяйничали таким образом во Фракии и Македонии, пока наконец император Валент лично не выступил против них с войском из Константинополя. Когда царь выступал в поход, к нему подошел монах Исаакий, имевший келью вблизи столицы.

– Куда идешь царь, воюющий против Бога и не пользующийся Его помощью? – восклицал Исаакий. – Ведь Он-то и воздвиг против тебя варваров… Перестань воевать против Него – и Он остановит эту войну. Возврати церквам превосходных пастырей – и ты легко получишь победу. Если же предпримешь войну, не сделав этого, то… и сам не воротишься, и потеряешь войско.

Но раздраженный царь отвечал:

– Возвращусь и убью тебя: будешь отвечать за ложные предсказания.

Предсказание св. Исаакия исполнилось³². 9 августа 378 г. при Адрианополе произошла решительная битва, в которой погиб сам Валент и две трети его армии. О смерти императора рассказывают различное. Более распространенная молва была та, что Валент, спасаясь от преследования, скрылся со своей свитой в сельской хижине, и готы сожгли ее, не зная, что в ней находится император.

Политическое положение Восточной империи в момент смерти императора Валента было поистине ужасное. Историки не напрасно сравнивают исход Адрианопольской битвы с поражением римлян при Каннах. Не только европейская, но даже почти вся азиатская половина Восточной империи была затоплена варварами, и только как отдельные острова среди моря виднелись кое-где не захваченные готами укрепленные местности. Церковное положение было ненамного лучше политического. Св. Василий Великий, скончавшийся почти через 5 месяцев после Валента († 1 января 379), сравнивает тогдашнее состояние Церкви с морским сражением среди ночной бури, в которое вступили люди, желающие мстить друг другу за давние обиды: «Вообрази, что все море оглашено какими-то смешанными и неразличимыми звуками от свистящих ветров, от взаимного ударения кораблей, от шума кипящих волн, от крика сражающихся, которые выражают свои страсти всякими голосами, – отчего не слышно голоса ни капитана, ни кормчего, а видны какой-то ужасный беспорядок и смятение, – и чрезмерность бедствия при отчаянии в жизни производит то, что грешат с совершенным бесстрашием. Прибавь какое-то неисцельное беснование честолюбия в тех, которые на кораблях, так что они продолжают спорить о первенстве, когда корабль уже погружается в глубину». Смысл этой аллегории понятен без объяснений.

Западный император Грациан, сын Валентиниана, шел на помощь к Валенту, когда услыхал, что его дядя разбит и убит. Восточная империя, захваченная готами, была в то время res nullius, и Грациану, озабоченному защитой Западной империи, не нужно было иметь большого великодушия, чтобы отдать Восточную империю одному из своих полководцев, который должен был сначала освободить ее от варваров, а потом уже царствовать в ней. Избранником Грациана был испанец Феодосий, сын знаменитого полководца, по имени также Феодосия, за два года перед тем казненного в Карфагене по наветам врагов. Новый император был человек 33 лет, величавой наружностью походивший на Траяна и приобретший уже себе военную славу удачными походами на варваров. Грациан провозгласил Феодосия августом и повелителем Восточной империи в Сирмиуме 19 января 379 года. Войско и народ с сочувствием встретили этот выбор, но сам Феодосий отрекался – быть может, искренно, в виду трудностей своего нового положения.

Последствия показали, что Феодосий сумел справиться с трудностями своего положения. Правда, он не одержал над готами ни одной блистательной победы, которая могла бы загладить стыд адрианопольского поражения, но действуя подобно древнему Фабию, медленно и осторожно, Феодосий то оружием, то мирными переговорами успел во время своего 2-летнего пребывания в Солуни (379–380) подчинить готов римскому владычеству. Конечно, в этом случае обусловливало успех Феодосия превосходство над варварами греко-римской цивилизации и ее нажитый веками политический смысл. Люди следующего поколения упрекали Феодосия за то, что он совсем не выгнал готов из пределов империи. «Император Феодосий, – говорил Синезий в следующее царствование, – ополчался против варваров; наказанные, они тотчас поверглись к его стопам вместе со своими женами, прося о помиловании. Он же, победитель в сражениях, был побежден состраданием; он принял их, покорившихся, повелел включить в общество военное и гражданское, сделал их участниками в магистрате и назначил римские поля этим смертельным врагам государства, – он, человек, одаренный мужеством и великодушием и обладавший тихой кротостью. Но варвары не имеют никакого понятия о добродетели: с того времени и до сих пор они не перестают смеяться над нами, вспоминая о наказании, которое они заслужили, и о благодарности, которую они получили от нас». Конечно, мнение Синезия неосновательно. Феодосий не отличался излишним мягкосердечием: не из великодушия, а по необходимости он вступал в переговоры с готами и отвел им места для поселения во Фракии и Малой Азии. Пока он был жив, он умел держать в руках эту дикую силу, и не его вина, если его слабые преемники допустили готов хозяйничать в империи.

Нам следует теперь обозначить религиозный характер императора Феодосия. Феодосий был православный поборник никейского Символа. Объясняют это его воспитанием в православном семействе, влиянием его жены, благочестивой Флациллы, и Солунского епископа Асколия, от руки которого Феодосий в 380 г. принял Крещение. Мы находим возможным допустить и другое объяснение. В то время более, чем когда-нибудь, распространено было убеждение, что судьба царства зависит от религиозных убеждений царя. Предшественник Феодосия Валент был арианин. Последняя судьба этого императора, пропавшего без вести после несчастной битвы и не удостоившегося чести погребения, была так печальна, что для всех представлялась тогда наказанием Божиим, а известное всем пророчество св. Исаакия объясняло, что эта казнь постигла Валента за арианство. Призванный исправлять ошибки своего предшественника, Феодосий не мог повторить его религиозного заблуждения. Через год по воцарении (в феврале 380 г.) Феодосий обнародовал свое исповедание веры как обязательное для всех его подданных в указе, имевшем тон военного деспотизма. «Мы желаем, – читалось в указе, – чтобы все подвластные нам народы содержали веру, преподанную римлянам св. апостолом Петром, как она содержится и в настоящее время, которой следуют первосвященник Дамас и епископ Александрийский Петр, человек апостольской святости. На основании ее мы, по учению апостолов и Евангелия, признаем одно Божество Отца, и Сына, и Святого Духа, равное Их величие и одну Св. Троицу. Мы желаем, чтобы следующие сему закону именовались христианами кафолическими, а иномыслящие носили бесславное имя еретиков, и чтобы сборища последних не назывались Церквами. Предоставляем нарушителей сего, во-первых, мщению Божию, а потом небесным внушениям, какие будут в нас самих». Для того чтобы к авторитету царской власти присоединить авторитет власти иерархической, император Феодосий в следующем, 381 году созвал в Константинополе II Вселенский Собор для утверждения никейского учения.

Но, прежде чем мы будем излагать историю II Вселенского Собора, мы должны перенестись в Константинополь и посмотреть, что делалось там в течение с лишком двух лет после смерти Валента. Так как главным деятелем в столице за это время был св. Григорий Богослов, то и рассказ об этом времени мы поведем большей частью словами самого св. Григория. После гибели императора Валента малочисленное общество православных, живших в столице, приниженное до последней степени, не имевшее ни храма, ни епископа, стало оживать надеждами на лучшую будущность. Паства, не имевшая пастыря, пригласила к себе епископа, не имевшего паствы. Это был св. Григорий, номинальный епископ незначительной епархии Сасимской, без нужды – по мнению самого Григория – открытой св. Василием. Первые впечатления св. Григория по прибытии в столицу были неблагоприятны. За неимением православного храма он стал проповедовать и совершать богослужение в доме своих родственников. Наружный вид св. Григория, человека старого, лысого, согбенного, плохо одетого, любившего уединение, не понравился обитателям столицы. Но сила благочестия, красноречия и таланта скоро воздействовала неотразимым образом. Едва св. Григорий произнес несколько проповедей, как дом, превращенный в церковь и названный Анастасией, – быть может потому, что в нем воскресло православие, – уже не вмещал всех желавших слышать вдохновенного оратора. Обстановку своего проповедничества св. Григорий так изображает в рассказе о своем сновидении, которое, конечно, основывалось на впечатлениях действительности: «Мне представлялось, что сижу на высокой кафедре, однако же не с поднятыми высоко бровями: нет! и во сне не служил я никогда гордости. По обе стороны меня сидели пресвитеры, вожди стада, отличающиеся возрастом. В пресветлых одеждах предстояли диаконы, как образы ангельской светозарности. Из народа же одни, как пчелы, толпились к решетке, и каждый усиливался подойти ближе; другие теснились в священных преддвериях, равно поспешая и слухом, и ногами, а иных еще препровождали к слышанию слов моих пестрые торжища и звучащие под ногами улицы. Непорочные девы вместе с благонравными женами с высоких хор приклоняли благоговейный слух. И то еще присоединилось к обаяниям ночи. Народ, желающий слышать слово мое, стоял, разделившись на части. Одни требовали слова низкого и доступного разумению, потому что не хотели и не привыкли простирать мысль горе́. Другие желали речи возвышенной и витиеватой: и таковы были старавшиеся исследовать и ту и другую мудрость – и нашу, и чуждую нам. С обеих сторон слышны были восклицания, которыми выражались противоположные желания слушателей. Но из уст моих изливалась единочтимая Троица, сияющая тремя явленными нам красотами. Я низлагал противников звучным голосом, потоками пламенеющего духа, порывами речи. Одни приходили в восторг и хвалили; другие стояли в безмолвном изумлении; иные издавали еще какие-то голоса; а некоторые возражали только мысленно, потому что прекословие, прежде чем разрешалось словом, замирало в самых болезнях рождения; а иные, как волны, воздвигаемые ветрами, вступали в открытую борьбу. Но доброречие услаждало всех: и красноречивых, и сведущих в священном слове благочестия, и наших, и пришлых, и даже тех, которые весьма далеки от нашего двора, будучи жалкими чтителями бессильных идолов». Главной темой проповедей св. Григория была разнообразная полемика против софистической диалектики, которая прилагалась к предметам христианской веры и плодила бесконечные словопрения и ереси. «Не было бы, братия, – говорит св. Григорий, – ничего несправедливее нашей веры, если бы она была уделом одних мудрых и избыточествующих в слове и умственных доводах, а простому народу надлежало бы также оставаться без приобретения веры, как без золота, без серебра и без всего иного, что́ дорого ценится на земле и чего многие сильно домогаются… Не презирай обыкновенного, не гоняйся за новым… Скудный в слове и знании, опирающийся на простых речениях и спасающийся на них, как на малой лодке, выше борзого на язык глупца, который с невежеством доверяет доводу ума, а крест Христов, который выше всякого слова, упраздняет силою в слове». Проповедь св. Григория была тем внушительнее, что проповедник, ублажавший простоту веры, лично сам стоял на возможно высоком для человека уровне богословского знания. Пока таким образом св. Григорий одерживал словесные победы над столичными еретиками, император Феодосий управлялся с готами и наконец вступил в столицу 24 ноября 380 года, заранее заявив о себе как о поборнике никейского Православия. Арианский епископ Константинополя Демофил, отказавшийся принять Никейский Символ, принужден был сдать храмы православным. Впрочем, ревность Феодосия к никейскому исповеданию все-таки казалась не вполне достаточной для православных, которые хотели воспользоваться своим торжеством в полной мере. «Внезапно, – говорит св. Григорий, – прибывает из Македонии самодержец, после того как он остановил тучу варваров. Государь, что касалось веры в Бога, не был зломыслен, мог удерживать в должных пределах ду́ши более простые, сам усердно чтил Троицу; но у него не было такой горячности духа, чтобы настоящее уравнять с прошедшим…³³ Или, может быть, имел он и горячность духа, но ей не равнялась (как это назвать – научите сами) отважность или дерзость. А может быть, лучше назвать царя благоразумным, потому что и сам я признаю законным не принуждать, а убеждать, и нахожу это более полезным как для нас самих, так и для тех, кого приводим к Богу. Невольное, сдерживаемое силою, как стрела, остановленная тетивою и могучей рукою… при первом удобном случае презирает сдерживающую силу. А добровольное всегда твердо, потому что связано неразрешимыми узами любви. С такой мыслью и царь, как полагаю, не давал пока места страху, всех привлекал кротостью, желая лучше, чтобы действовали свободно, а не из повиновения только писанному закону». Благородный образ мыслей св. Григория далеко не всеми православными был разделяем. Его упрекали за то, что он не побуждает самодержца к репрессивным мерам против ариан в возмездие за их прежние насилия. «Рассмотрите мои вины, – говорит св. Григорий в прощальном слове. – Говорят: “Сколько времени управляешь ты Церковью, обстоятельства тебе благоприятствуют и самодержец ревностен (что весьма важно); в чем же для нас видна перемена? Сколько пред нами наших оскорбителей? Каких бедствий не претерпели мы?.. Чем же мы воздали причинившим нам оные?.. Воспользовались ли мы чем-нибудь для себя самих, чтобы внушить страх и на будущее время?”»

Отношение императора Феодосия к св. Григорию Богослову представляется странным и загадочным. Св. Григорий троекратно был возведен на архиепископскую кафедру столицы: народом, императором и Вселенским Собором. Еще до прибытия Феодосия в столицу православные обитатели Константинополя признали св. Григория своим духовным вождем и владыкой. По прибытии в столицу император сам ввел св. Григория в главную церковь столицы (в конце ноября 380 г.) и предоставил ему пользоваться домом и имуществами, принадлежавшими столичной архиерейской кафедре. Наконец, в следующем, 381 году отцы созванного императором Феодосием II Вселенского Собора окончательно утвердили св. Григория на столичной кафедре. Казалось, какое избрание могло быть прочнее и нерушимее? Православная паства была создана его трудами, достоинства его ума и характера были очевидны для всякого. Сам св. Григорий проникался светлыми надеждами. «В мечтаниях суетного сердца, – говорит св. Григорий, – предполагал я, что, как скоро приобрету могущество столичного престола, – поскольку видимость придает много веса, – тотчас приведу в согласие несчастно отдалившихся друг от друга, подобно уставщику певчих, который, став среди двух ликов и одному законополагая одною, другому – другою рукою, составляет из них один хор». Ожиданиям св. Григория не суждено было исполниться. «Моя победа, – говорит он, – делается для меня причиной бедствий». Главной причиной бедствий св. Григорий полагает зависть и недружелюбие собратий-епископов, которые ни в чем не хотели согласиться с ним и даже, быть может, намеренно держались особых мнений. Таково было разногласие по вопросу о замещении Антиохийской кафедры и по другим вопросам. А некоторые из членов Собора стали даже сомневаться относительно правильности занятия св. Григорием Константинопольской кафедры, когда он имел уже кафедру в Сасимах. Проникнутый сознанием своих заслуг и своей правоты, св. Григорий на эти завистливые намеки отвечал отречением от кафедры в своей знаменитой речи, в которой сравнивал себя с пророком Ионой. «Я не радовался, когда восходил на престол, – говорил, между прочим, св. Григорий, – и теперь схожу с него добровольно». На эту речь св. Григория со стороны епископов не последовало возражений, какие могло бы подсказать им простое чувство приличия. «Так было у меня с ними, – повествует далее св. Григорий, – а что с государем? Кланялся ли я, изгибался ли, припадал ли к его деснице? Вымолвил ли пред ним какое просительное слово? Засылал ли ходатаем кого другого из друзей, наиболее сильных при дворе и особенно ко мне расположенных? Сыпал ли золото, прибегал ли к помощи этого сильного властелина, домогаясь того, чтобы не пасть с престола? Такие меры предоставляю другим людям, слишком гибким. А я, как только мог, пришел к порфироносцу и в присутствии многих, наблюдавших, что́ буду говорить, сказал: “И я, щедродаровитый царь, прошу у твоего всемощия некоторой милости; прошу у тебя не золота, не разноцветных мраморов, не покровов для таинственной трапезы; прошу не о том, чтобы родные мои получили высокие чины или удостоились служить при твоей особе, – просить об этом свойственно тем, которые домогаются немногого, а я почитаю себя стоящим и более важного. Даруй мне одно: дозволь уступить несколько зависти… Тебе известно, что ты возвел меня на престол против моей воли”. Самодержец рукоплескал, когда я говорил сие; рукоплескали и другие. И я получаю просимое – правда, как говорят, с трудом, однако же получаю». Одним словом, император Феодосий не оказал поддержки св. Григорию, и св. Григорий должен был удалиться из столицы – нельзя сказать, чтобы без сознания того, что с ним поступили несправедливо. «Цари, украшающиеся благочестием! – говорит он в прощальном стихотворении. – Знаменитый град великого Константина, младший Рим, столько преимуществующий перед другими городами, сколько звездное небо перед землею! Взываю к вашему благочестию. Каково поступила со мною зависть? За что разлучила со священными чадами меня, который подвизался долгое время? Какое в этом правосудие? Мой был труд: я подвергался опасности, в первый раз напечатлевая в городе благочестие; а теперь другой веселит сердце свое моими трудами, неожиданно вступив на чужой престол, на который я был возведен Богом и Его добрыми служителями».

Чем объяснить такое равнодушие Феодосия к св. Григорию, такую плохую оценку, какую дал православный император православнейшему святителю? «Без сомнения, – говорит Тиллемон, – Феодосий не уволил бы св. Григория, если бы имел довольно времени узнать такого редкого человека». Нам кажется, не было недостатка во времени, ибо Феодосий с первого же свидания высоко оценил Григория; не было недостатка и в желании императора подчиниться влиянию православного епископа. Причина в том, что св. Григорий сам был слишком серьезен, слишком неподвижен, слишком аскетичен, слишком, можно сказать, непрактичен для того, чтобы быть столичным епископом. «Нет у меня, – говорил св. Григорий, – ни богатого стола, ни соответственной сану одежды, ни торжественных выходов, ни величавости в обхождении. Не знал я, что мне нужно соперничать с консулами, правителями областей, знатнейшими начальниками; что и мне, роскошествуя из достояния бедных, надобно обременять свое чрево, необходимое употреблять на излишества». В другом месте, иронически возбуждая враждебных епископов не скупиться на удары, св. Григорий представляет и свою характеристику: «Если ты силен, гони другого несмотря на то, что он совершен, много трудился на престоле, престарел, изможден плотию, небошествен, презритель мира, живет в Боге, мертвец между живыми и добрый священник Царя». Конечно, все это очень хорошо в нравственном отношении, и св. Григорий мог быть наилучшим епископом православных, пока они были в нищете и унижении; но когда во главе Православия стал сам император, то оказалось, что нравы и привычки св. Григория нисколько не согласовались с придворной обстановкой. Этого не мог не видеть император Феодосий и даже сам св. Григорий, и в этом находил себе утешение: «Григорий уже не сотрапезник земного царя, как прежде, не станет делать и малых угождений своему мешку (телу), не будет потупленный и безмолвный возлежать среди пирующих, с трудом переводя дыхание и пресыщаясь, как раб. Судья не посадит меня или с собою, чтобы почтить, или ниже себя, чтобы положить меру моему духу. Не буду целовать окровавленных рук или ласкать подбородок, чтобы добиться небольшой милости. Не побегу с многолюдной свитой на священный, или именинный, или похоронный, или свадебный обед. Не буду заседать в собраниях гусей или журавлей, которые дерутся между собою без всякой причины».

Преемником Григория был константинопольский претор Нектарий, человек престарелый, но еще некрещеный. Будучи избран императором, Нектарий принял Крещение и быстро прошел все иерархические степени до епископства. «Кому не надлежало бы приближаться к спасительным дверям, – говорит св. Григорий, – тот предпочтен моим тайнодействиям. Кто из мудрых похвалит сие?» Действительно, Нектарий не обладал ни мудростью, ни красноречием, ни высоким моральным строем св. Григория, но зато отличался общительностью. Он прижился на столичной кафедре и епископствовал до самой кончины своей (397 г.).

После отречения св. Григория Константинопольский Собор продолжал свою деятельность. На нем закончен Никейский Символ веры составлением последних пяти (8–12) членов и, кроме того, составлено несколько церковных правил, из которых для последующей церковной истории более важно третье, открывающее собою развитие вопроса о совместничестве Константинопольского и Римского патриархов. Вот оно: Константинопольский епископ да имеет преимущество чести после Римского епископа, так как Константинополь есть новый Рим. Впоследствии Собор 381 года признан был в достоинстве Вселенского: на Востоке – на IV Вселенском Соборе 451 г., а на Западе – еще позднее.

Как дополнение к Собору 381 года могут быть рассматриваемы два собора, бывшие также в Константинополе в 382 и 383 годах. На первый из этих соборов император Феодосий через вельможу Прокопия приглашал и св. Григория Богослова. Но св. Григорий, конечно, под влиянием воспоминаний об огорчениях, претерпенных им на Соборе 381 г., отвечал Прокопию так: «Если должно писать правду, то моя мысль – уклониться от всякого собрания епископов, потому что не видал я еще ни одного собрания, которое имело бы во всех отношениях полезный конец… Посему да извинит меня твой высокий ум, а через тебя да убедится и благочестивейший царь не осуждать моей лености, но извинить немощь, по которой и дозволит он мне удалиться, чего я просил себе как благодеяния». Памятником деятельности этого Собора осталось синодальное послание, адресованное к собору западных епископов, происходившему в Риме в том же году.

Продолжающиеся усилия ариан и духоборцев распространить свое учение вопреки соборному и царскому определению побудили Феодосия созвать собор в Константинополе и в следующем, 383 году. На этом соборе император сделал усилие раз навсегда положить конец религиозным спорам – одно из тех решительных, но в сущности бесполезных усилий, к каким иногда прибегают самодержцы, не ясно сознающие пределы своей власти. Собрав представителей Православия и разных ересей, император сначала хотел покончить споры, перенеся вопрос из области свободного обсуждения на почву уважения к авторитету Предания. Император спросил представителей разных вероучений, уважают ли они церковных учителей, живших прежде Ария. Все отвечали утвердительно. Но на второй вопрос, согласны ли они подчиниться авторитету уважаемых ими учителей, – общего согласия уже не последовало. Тогда император решился разрубить гордиев узел другим способом. Он пригласил во дворец епископов Нектария и Агелия как представителей Православия, Демофила как представителя ариан, Елевсия как представителя македониан и Евномия как представителя аномеев, принял у них заранее приготовленные ими символы вероучения, затем удалился для уединенной молитвы и, выйдя опять, в присутствии самих ересеначальников изорвал поданные ими хартии и сказал, что он не будет терпеть в своей империи другой религии, кроме той, которая исповедует Сына, единосущного и равночестного Отцу. Я на врагов Иисуса Христа смотрю как на своих собственных – таково было последнее слово императора. Еретики, конечно, не прекратили своего существования после царского слова, а логика жизни скоро побудила императора несколько умерить свою настойчивость. «К законам против еретиков, – говорит церковный историк Созомен, – Феодосий присовокупил и тяжкие наказания, не приводя их, однако ж, в исполнение, потому что хотел не наказывать подданных, а только постращать их, чтобы они одинаково с ним мыслили о Боге».

Политические обстоятельства скоро отвлекли внимание Феодосия на Запад. Западный император Грациан в 380 г. был свергнут с престола и убит полководцем Максимом. После долгих переговоров Феодосий согласился признать Максима императором, с тем, чтобы он властвовал только по ту сторону Альпов (т. е. в Галлии, Испании и Британии) и уступил Италию, Африку и Иллирию малолетнему Валентиниану II, брату покойного императора Грациана, находившемуся под опекой матери Юстины и имевшему пребывание в Милане. Так было до 387 г., когда Максим, не довольствуясь своим уделом, совершенно неожиданно перешел через Альпы и вторгся в Италию. Валентиниан II и мать его Юстина искали себе спасения в бегстве к Феодосию, который находился тогда в Солуни. Феодосий, конечно, не мог оставить без поддержки царственных изгнанников. Все располагало его к этому: и наглое узурпаторство Максима, и благодарная память о покойном императоре Грациане, и, наконец, родство, потому что после смерти первой жены своей, благочестивой Флациллы (14 сентября 385 г.), Феодосий женился в 386 году на дочери императрицы Юстины Галле, несмотря на то, что и мать, и дочь были арианки. Впрочем, Феодосий воспользовался униженным положением западного императора, чтобы сделать ему внушение в пользу Православия. «Победа всегда следовала за Валентинианом, отцом твоим, – говорил Феодосий Валентиниану II, – потому что он исповедовал истинную веру, и Бог ему покровительствовал. Напротив, поскольку дядя твой Валент держался ереси, изгонял епископов, умерщвлял православных, то и был побежден, не столько неприятелем, сколько собственным нечестием». В 388 году Феодосий выступил против Максима, разбил и казнил его летом того же года. Остальные шесть с половиной лет своей жизни Феодосий провел большей частью на Западе, то управляя империей вместо своего несовершеннолетнего шурина Валентиниана, то после его преждевременной смерти (15 мая 392 г.) снова исхищая Западную империю из рук узурпаторов франка Арбогаста и ритора Евгения.

Во время своего продолжительного пребывания на Западе Феодосий узнал епископа, которого оценил гораздо выше, чем св. Григория Богослова, и нравственному авторитету которого почти безусловно подчинился. Это был св. Амвросий Медиоланский. «Св. Амвросий, – говорит Шлоссер, – принадлежал к числу немногих западных епископов, которые не искали для себя никаких материальных выгод, а, напротив, жертвовал многим, чтобы только иметь возможность бороться за свои убеждения. Получив классическое образование, Амвросий отличался светлым умом, красноречием, практической опытностью и неутомимой деятельностью. Впрочем, он был клерикалом в полном значении этого слова и искренно верил в истину того, что́ проповедовал… Как могущественный духовный владыка, он иногда составлял оппозицию против светского главы государства и умел пользоваться массами для достижения своих церковно-политических целей. Пред Феодосием Великим, императрицей Юстиной и узурпатором Евгением он был тем же, кем были некогда пророки пред царями иудейскими». Вообще, у св. Амвросия было слишком много того, чего недоставало у св. Григория Богослова, т. е. интереса к текущим делам и стремления проводить в жизнь свое влияние; этим и объясняется, почему император Феодосий – человек, жаждавший религиозного влияния, но вместе с тем человек деятельный, а не созерцательный – охотно подчинялся настойчивым практическим указаниям св. Амвросия. В последние годы жизни император Феодосий обнаружил весьма суровое отношение к язычеству³⁴: в этом, конечно, нельзя не видеть влияния св. Амвросия. Но наиболее очевидным образом влияние на императора св. Амвросия выразилось: а) по поводу разрушения иудейской синагоги и б) по поводу солунского избиения.

а) В конце 388 года, находясь в Италии, Феодосий получил с Востока донесение о том, что христиане городка Каллиника в Месопотамии разрушили иудейскую синагогу. Взглянув на это самоуправство с государственной точки зрения, Феодосий предписал возобновить синагогу за счет местного епископа и подвергнуть разрушителей наказанию. Амвросий, который считал себя ответственным за все, что делает Феодосий, находясь в пределах его епархии, решился убедить императора отменить свое распоряжение. Когда переписка по этому делу не имела желанного успеха, Амвросий лично обратился к императору, говоря ему в проповеди от лица Божия:

– Я возложил на тебя царскую диадему; Я поставил тебя императором, когда ты находился в незавидной и незнатной доле; Я сделал тебя отцом сыновей, которые будут царствовать после тебя. Я дал тебе силы без труда торжествовать над неприятелями. А ты через повеление, сделанное тобою, даешь торжествовать надо Мною Моим врагам!

Когда Амвросий сходил с кафедры, император сказал ему:

– Все это, отец, ты говорил против меня, – и затем после некоторого колебания отменил свое распоряжение.

б) Еще более послушания оказал император св. Амвросию, принеся публичное покаяние после солунского избиения. В начале 390 года солуняне по поводу ареста одного наездника, нужного для игр на ипподроме, возмутились и убили воинского начальника Боферика и нескольких офицеров. Феодосий прежде подолгу живал в Солуни и хорошо знал солунян. Весьма вероятно, что какие-нибудь личные воспоминания увеличили его гнев, когда он получил донесение о солунском мятеже; как бы то ни было, но император решился примерно наказать солунян. Не желая производить обстоятельного судебного расследования, император остановился на решении, какое внушил ему военный деспотизм³⁵. Он дал тайное приказание во время игр на ипподроме оцепить цирк солдатами и затем перебить определенное количество посетителей цирка. Может быть, царь предполагал, что меч солдата найдет виновного, или рассчитывал, что погибнут постоянные посетители цирка, по его мнению, более виновные. Приказание императора было исполнено, число убитых солунян считалось тысячами (от 7000 до 15000). Узнав об этом печальном происшествии, св. Амвросий отлучил императора от Церкви и воспретил ему вход в храм. «Ты подражал Давиду в преступлении, – сказал св. Амвросий царю, – подражай ему и в раскаянии». Около 8 месяцев продолжалось отлучение Феодосия. В праздник Рождества Христова император пришел ко храму, но непреклонный епископ не пустил его в храм и заставил совершить публичное покаяние в одежде кающегося; после чего наконец св. Амвросий допустил императора ко Св. Приобщению, но не по константинопольскому обычаю, т. е. не в алтаре, а как простого мирянина. «Великой доблестью, – говорит церковный историк Феодорит, – сияли и архиерей, и царь! Я удивляюсь обоим – и дерзновению одного, и благопокорности другого, удивляюсь и теплоте ревности в первом, и чистоте веры в последнем». «На наш взгляд, – говорит Шлоссер, – и епископ, и император играли здесь заранее придуманные роли: Амвросий – роль Нафана, а Феодосий – роль Давида. Впрочем, древние историки смотрели на это совершенно иначе, на что они, конечно, имели полное право».

Благоговейное уважение к Амвросию не оставляло императора до самой его смерти, которая последовала в Милане 17 января 395 года после 16-летнего царствования. Поручая Амвросию двух сыновей своих Аркадия и Гонория, умирающий император просил епископа быть им вместо отца. Св. Амвросий почтил императора надгробной речью, в которой выражал свою уверенность, что почивший государь за свои добрые дела наследует Царство Небесное. Сам св. Амвросий пережил Феодосия двумя годами († апрель 397 г.).

* * *

Император Феодосий принадлежит, бесспорно, к самым крупным историческим деятелям. Но отзывы о характере его деятельности различны до противоположности. И в этом отношении с ним случилось то же, что с Константином Великим. Православные христиане хвалили его, язычники порицали. По отзыву блаж. Феодорита, Феодосий – царь всехвальный, оставивший по себе приснопамятную славу, который и во время мира, и во время войны непрестанно искал помощи у Бога и всегда получал ее. Уважение Церкви к императору Феодосию выразилось в том, что он включен в месяцеслов святых под 17 января. Но языческий историк Евнапий отзывается об императоре Феодосии довольно худо: «Царь Феодосий, получив такую власть и такую пространную державу, доказал справедливость мнения древних, что власть – великое зло и что человек во всем может быть тверд и постоянен, но не может вынести своего счастья. Едва он достиг верховной власти, как поступил подобно молодому человеку, который, получив в наследство от отца большое богатство, накопленное бережливостью и порядочной жизнью, всеми средствами неистово губил то, что ему досталось… Царь Феодосий был нерадив и совершенно беспечен». Несправедливость отзыва Евнапия очевидна. Мы уже знаем, в какой мере Восточная империя в момент воцарения Феодосия была похожа на большое наследованное богатство. Отзыв Евнапия, кроме того, подрывается совершенно противоположным отзывом Виктора Младшего, также язычника, который говорит, что, вопреки обыкновенному порядку вещей, Феодосий, доблестный в качестве частного человека, стал еще доблестнее, сделавшись государем; что после побед он становился лучше, чем до побед.

В религиозном характере императора Феодосия есть много черт, сходных с известным уже нам образом императора Константина Великого. Подобно Константину, Феодосий также ставил в связь с исповеданием правой веры свои победы и успехи своего царствования; также в решительных случаях ожидал особых предвестий и знамений воли Божией³⁶; также, наконец, стремился к общему религиозному объединению своих подданных. Но при сходстве есть и различие. Натура Феодосия была более прямая, суровая и горячая, чем натура Константина Великого: где Константин прибегал к переговорам и компромиссам, там Феодосий прямо действовал военным деспотизмом. Но зато Константин не способен был так искренно и решительно подчиниться чужому руководству, как император Феодосий; и между иерархами времен Константина мы не находим ни одного, который стоял бы к императору в таких же отношениях, в каких был к Феодосию св. Амвросий. Если епископское влияние употреблялось иногда в видах религиозной нетерпимости и исключительности и не всегда согласовалось с требованиями здравой политики, то вина этого, конечно, лежит не на Феодосии.