Глава 16. Император святой Константин XI Палеолог (1448–1453)

6 июля 1439 г. во Флоренции, как результат Ферраро-Флорентийского Собора, был подписал акт унии. В заключительном виде текст документа включал в себя главное, чего добивались латиняне: Filioque и главенство папы в Кафолической Церкви. В виде компромисса латиняне опустили «чистилище», которое не признавали восточные богословы, согласились с тем, что и квасной хлеб и опресноки одинаково допустимы, а также подтвердили старые права и привилегии всех патриарших кафедр, включая, разумеется, Константинопольскую.

Однако уния была категорически отвергнута в Константинополе большинством епископата, что подорвало последние надежды императора на союз с Западом против турок-османов. От огорчения, потери любимой жены Марии и старости император Иоанн VIII Палеолог (1425–1448), связывавший с Собором столько надежд, скончался, причем умер бездетным – обстоятельство, осложнившее отношения между его братьями.

К тому времени их оставалось трое: Фома, Димитрий и св. Константин. Димитрий отличался нервным и вспыльчивым характером, был очень честолюбив и непостоянен в слове. Еще в 1442 г. он поднял мятеж против своего царственного брата под знаменем ортодоксии, но был разбит. После чего получил в надел Селимврию, где и проживал последние годы. Фома отличался большей терпимостью и порядочностью, но имел слабый характер. Женатый на наследнице последнего франкского герцога Ахайи Катерине Заккарии, он получил в управление земли, принадлежавшие этой семье. Фома почти не играл никакой политической роли и являлся горячим другом и сторонником своего брата св. Константина.

Наконец, третий брат, св. Константин Палеолог, родился 8 февраля 1404 г. и еще молодым человеком получил в надел Селимврию. На момент смерти царя Иоанна VIII ему исполнилось 45 лет. Он был высоким, стройным и не лишенным красоты мужчиной со строгими и правильными чертами лица. В отличие от своего царственного брата св. Константин не проявлял особого интереса к науке и богословию, хотя имел прекрасное образование, полученное еще в детстве и юности. Великодушный и терпеливый, человек чести, он был цельным и крайнее щепетильным при выборе средств при достижении целей.

Красноречивый и умный, коммуникабельный и открытый, св. Константин был быстр в решениях и обладал незаурядными аналитическими способностями. У царя св. Константина были возможности еще раньше покинуть отечество и поселиться на Западе, проживая дни в достатке и спокойствии. Но наш герой был храбр и отважен и не мыслил жизни без родины. О нем говорили, что св. Константин умеет вызывать восхищение собой и почти абсолютное доверие. Один итальянец отозвался о нем, еще юноше, как человеке «благочестивом и возвышенного ума». Неудивительно, что он оставался во главе Империи, когда Иоанн VIII находился в Италии на Ферраро-Флорентийском Соборе. И уже тогда старший из братьев снискал уважение как хороший администратор и умелый полководец.

Еще в марте 1428 г. св. Константин женился на Магдалене, племяннице правителя Эпира князя Карла Токко, владевшего землями в Западной Греции. И хотя его супруга вскоре скончалась, св. Константин сумел сохранить за собой земли, переданные ей по наследству. В 1441 г. он решил вступить во второй брак – на этот раз с Катериной, дочерью правителя острова Лесбос Дорино Гаттилузи, генуэзца. К сожалению, через год его вторая супруга также скончалась, и вновь встал вопрос о женитьбе. Святой Константин сделал несколько попыток посватать латинских «дам света» и принцесс Трапезунда, но получал неизменный отказ – Римская империя была к тому времени настолько слаба, что никто не хотел выдавать свою дочь за «политического покойника».

Обладая смелым и решительным характером, св. Константин не желал мириться с фактом исчезновения Византии, а задумал постепенно восстановить имперские владения, начав с Греции. И после ряда удачных операций и компромиссов, с братом Феодором он сумел отвоевать почти весь Пелопоннес, став деспотом Мистры. В 1444 г. св. Константин предпринял ряд походов для освобождения Беотии и Аттики, но после удачных сражений в 1446 г. потерпел поражение от войск султана Мурада II, которого призвал на помощь Афинский герцог Неррио II. Тем не менее св. Константину удалось победить герцога и обязать того признать свою вассальную зависимость. Затем он двинулся на север, призывая греков подняться за свою свободу, возбудил благородные чувства у фессалийских валахов и албанцев и занял Цейтун, Лидорику и многие другие местности. Летом 1444 г. султан был вынужден заключить со св. Константином договор, согласно которому византийскому принцу отошли Сербия, Герцеговина и Валахия. Этот громкий успех мог иметь большие последствия, но вскоре Крестовый поход, оказавший такое серьезное влияние на расстановку сил, закончился для христиан страшным поражением.

Помимо этого успехам св. Константина Палеолога сильно препятствовали постоянные размолвки с братом Димитрием. Однажды едва не дошло до открытого столкновения, но император Иоанн VIII, сумел примирить братьев, вызвал св. Константина в Константинополь, а Димитрию отдал Селимврию.

В день смерти императора Иоанна VIII св. Константин находился в Мистре, его брат Фома – в Константинополе, а Димитрий – в Селимврии. Димитрий и св. Константин одновременно предъявили права на власть, но все решили два обстоятельства: Фома Палеолог, ставший на сторону св. Константина, и престарелая бывшая императрица Елена, ныне монахиня св. Ипомония, к которой по сложившейся традиции перешли права на царство. И она без раздумий передала власть старшему сыну св. Константину. Общественное мнение поддержало ее. Димитрий не стал упорствовать и признал власть старшего брата, а султан Мурад II, к которому было отправлено специальное посольство, благосклонно разрешил св. Константину принять власть. Два высших имперских сановника – Алексей Ласкарис Филантропин и Мануил Палеолог Иагрос – отправились в Мистру, где 6 января 1449 г. местный митрополит короновал св. Константина XI Палеолога царским венцом.

Это был единственный случай, когда коронация совершилась не Константинопольским патриархом, а местным архиереем, к тому же не в столице, а на периферии. Объяснение заключается в том, что «Вселенский патриарх» Георгий Маммас (1443–1453) бойкотировался большинством священства столицы, да и обстоятельства вынуждали провести венчание на царство в максимально короткие сроки, дабы Димитрий не соблазнился на новое волнение. Оскудение казны было таково, что у императора не хватило средств для проезда в Константинополь. Пришлось сквозь стыд просить каталонцев и на их судне добираться в столицу.

Видимо, св. Константин XI был давно известен своими добродетелями, поскольку его въезд в Новый Рим 12 марта 1449 г. был встречен радостными криками константинопольцев. В торжественной обстановке оба брата царя Димитрий и Фома присягнули ему в верности и были назначены одновременно деспотами Морей, куда тотчас и убыли. После этого св. Константин XI мог считаться полновластным императором Византии. Надо признать, василевса откровенно беспокоило существенное отклонение от древней традиции венчания на царство. Но едва ли св. Константин XI желал повторить венчание: его склонность к унии с Римом никогда не являлась тайной, но патриарх Георгий Маммас, убежденный униат, в таком случае непременно потребовал бы от царя латинской редакции Символа Веры в письменном виде. Едва ли могут быть сомнения в том, что такой поворот вызвал бы крайне негативную реакцию константинопольцев. Поэтому св. Константин XI удовлетворился «полутрадицией», если можно так выразиться. Не случайно его враги из лагеря ортодоксов впоследствии говорили, что в Константинополе нет ни законного императора, ни патриарха.

В отличие отсвоего покойного брата-императора св. Константин XI вовсе не считал дело Византии безнадежно проигранным. А потому деятельно взялся за разрешение двух самых насущных проблем – спасения Византии и преодоления церковного раскола, обусловленного разной оценкой Ферраро-Флорентийской унии. Чтобы не вызывать кривотолков, василевс разумно начал формировать правительство из представителей обеих партий. Иоанн Кантакузен, близкий друг и товарищ царя, активный сторонник унии, был назначен стратопедархом. Адмирал флота мегадука Лука Нотарас, мягкий антиуниат, стал первым министром двора. Великий логофет Метохит, протостратор Димитрий Кантакузен и Георгий Франдзис целиком полагались на решение василевса, будучи готовыми поддержать его позицию. Недовольным остался только Константинопольский патриарх Георгий Маммас, посчитавший, что император недостаточно активно поддерживает его. Терзаемый честолюбием и обидой, он покинул столицу и в августе 1451 г. отправился в Рим, где нашел убежище у папы Николая V (1447–1455). Там он начал широкую контрпропаганду, заявляя, что в действительности император является категоричным противником унии – явная ложь.

Тем временем произошло событие, резко изменившее ход истории и предопределившее грядущую катастрофу, – 2 февраля 1451 г. от инсульта скончался Османский султан Мурад II. Новым правителем османов стал его сын 19-летний Мехмед II (1451–1481), родившийся 30 марта 1432 г. Детство Мехмеда II было безрадостным. Он был рожден простой наложницей-турчанкой, и отец мало обращал внимания на младшего сына. Впрочем, по другой версии, его мать была рабыней с Запада, возможно, сербиянкой или македонянкой. В любом случае, как утверждают, она являлась христианкой.

Отец откровенно не любил сына, но в 11 лет Мехмед внезапно для себя и окружающих стал наследником престола – оба его старших брата умерли. Мурад II призвал Мехмеда во дворец и, обнаружив, что мальчик совершенно необразован, недовольно приказал нанять для него лучших учителей. В результате Мехмед получил прекрасное образование, изучил греческую и турецкую литературу, овладел греческим, арабским, латинским персидским и древнееврейским языками и стал настоящим фанатиком ислама. Хотя отец по-прежнему недолюбливал сына, в последние годы их часто видели вместе: Мурад II явственно передавал бразды правления Турецкой империей Мехмеду II.

Надо сказать, первоначально очень не многие поняли, какую опасность представляет собой этот царственный юноша. Мусульманин до мозга костей, ненавидевший всех христиан, честолюбивый и безжалостный, этакий «европейски образованный азиат», Мехмед II не знал никаких нравственных преград для достижения поставленных целей. Правда, вдову отца, сербскую царевну Мару, он отпустил на родину, наделив богатыми подарками. Невысокого роста, красивой наружности и крепкого телосложения, с пронзительным взглядом, тонкими бровями и носом, он производил сильное впечатление на собеседников. Пожалуй, единственной пагубной чертой Мехмеда II являлось пьянство – он был прирожденным алкоголиком. Чрезвычайно закрытый и недоверчивый, султан Мехмед II никогда не позволял никому проникнуть в свои мысли. Этот человек был способен на многое, но это понял, наверное, в тот момент только император св. Константин XI.

Еще с юных лет Мехмед увлекся историческими образами завоевателей мира. Особенно привлекательным для него являлся Александр Македонский, который по странному стечению обстоятельств в персидском и турецком эпосах превратился в героя-мусульманина. И Мехмед в душе идентифицировал себя с Александром Македонским, лелея мечту стать героем, воителем-гази, обязанным по воле Аллаха завоевать весь мир. Только если Александр Македонский шел с Запада на Восток, то Мехмед должен был сделать свой путь с Востока на Запад. На средоточии его мечты лежал Константинополь – ключ к дальнейшим завоеваниям и живое напоминание о том, что кроме самого Мехмеда есть на свете и другая сила, с которой следует считаться. Сила пусть и не военная, но культурная, древняя, по сравнению с которой все и вся оказываются в лучшем случае на втором месте, А вторым Мехмед II быть не желал.

Почти все европейские правители и правительства не восприняли всерьез юного Мехмеда II. Трапезундский император Иоанн IV (1447–1454) был откровенно счастлив смерти Мурада II. Европейские послы при султанском дворе наперебой рассказывали друг другу, насколько неуверенно чувствовал себя новый османский владыка в период временной добровольной отставки отца до битвы при Варне.

Все лето Мехмед II принимал послов, демонстрируя невиданное миролюбие. Венецианцам он даровал мирный договор, венграм подарил три года перемирия, рыцарей Родоса, господаря Валахии, властителя Лесбоса и правителя Хиоса заверил в доброй воле. Даже послам императора св. Константина XI султан заявил, что никогда не посягнет на Константинополь и территориальную целостность Византийской империи, и пообещал выплачивать 3 тыс. монет из дохода некоторых греческих городов Нижней Струмы. Знаменитая Афонская гора получила такие же уверения в неприкосновенности и сохранении монашеской автономии. Западная Европа, не забывшая еще позора Никополя и Варны, старательно уверила себя, что новый султан – хранитель мира, а потому волноваться не стоит.

Но Византийский царь не дал себя обмануть. Император полагал, что в душе покойный султан Мурад II был, как ни странно это звучит, миролюбивым и спокойным человеком. «Он всегда соблюдал договоры с христианами, крепленные священной клятвой. Гнев его был краток и скоро проходил. Он отвратился от войны и предпочел мир, и по этой причине Отец мира послал ему в награду мирную кончину, и жизнь его не прервал удар меча».

Василевс понял, что творится в душе Мехмеда II. Под маской миролюбия он обнаружил жадное стремление султана подчинить себе весь мир и предпринял первые предупредительные шаги. Уже летом 1451 г. царь направил в Европу своего посла Андроника Вриенния Леонтариса с поручением навербовать в византийскую армию знаменитых критских лучников. Затем посол отправился в Рим к папе Николаю V. Святой Константин XI предоставил папе выписку из постановления Синаксиса – собрания восточных архиереев, на котором по естественным причинам не присутствовал патриарх Георгий Маммас, где выражались сомнения в возможности исполнения униальных обязательств. Ввиду крайнего нежелания греков присоединяться к Ферраро-Флорентийскому оросу Синаксис предлагал созвать еще один Вселенский Собор, но уже в Константинополе. Таким способом император загодя рассчитывал завоевать доверие и расположение нового понтифика, чтобы следующим шагом попросить его о военной помощи Византии.

Возможно, при иных обстоятельствах просьба могла бы быть рассмотрена более благосклонно, но в Риме как раз пребывал Георгий Маммас, уехавший из Константинополя в августе 1451 г., рассказы которого о «лживом» василевсе убедили папу только в том, что византийское правительство сознательно обманывает Римскую курию и не исполняет своих обязательств. Он ответил императору в том духе, что тому следует предпринять более жесткие меры к «схизматикам», отрицавшим Ферраро-Флорентийский собор, и присылать их в Рим на перевоспитание. «Если вы с вашими знатными людьми и народом Константинополя, – закончил апостолик свое письмо, – примете акт об унии, то найдете в нашем лице и лице наших досточтимых братьев, кардиналов святой Римской церкви, тех, кто всегда будет поддерживать вашу честь и вашу Империю. Но если вы и ваш народ откажется принять этот акт, вы принудите нас прибегнуть к таким мерам, какие мы сочтем необходимыми для вашего спасения и сохранения вашей чести». Удивительный по своей бестактности и политической близорукости ультиматум, ставящий точку на всех возможных компромиссах. Не случайно такой взвешенный и вдумчивый человек, как первый министр Лука Нотарос, в сердцах сказал после этой бестактности, что предпочитает турецкий тюрбан кардинальской шапке.

Были сделаны попытки напрямую обратиться к европейским дворам, но безуспешно. Германский император Фридрих III Габсбург (1415–1493) думал только о своей коронации, Англия и Франция отходили от опустошительной Столетней войны. Неаполитанский король Альфонс V Арагонский (1435–1458) заявил о своем желании выступить в поход на неверных, но при этом открыто заявлял, что сделает это в обмен на достоинство императора Константинополя. Трапезундская империя едва сдерживала свои границы от постоянных набегов османов, Венеция и Генуя не собирались воевать с Мехмедом II. Круг замкнулся.

В это время сановник императора, деятельный Георгий Сфрандзи, придумал блестящий ход, едва не позволивший обеспечить мир с османами. Он предложил императору жениться на вдове покойного Мурада II сербиянке Маре – еще привлекательной и очень богатой женщине, обладавшей громадным авторитетом у турок и имевшей широкие связи и влияние при султанском дворце. Святой Константин XI долго сомневался, спрашивал мнение друзей и сановников, а потом дал свое согласие, хотя и без особой охоты. Но султанша сама ответила отказом, уведомив, что после смерти мужа решила вести благочестивую жизнь и дала обет никогда не выходить замуж. Императору пришлось остаться холостяком до конца своих дней. Наследника у него также не было.

Мирные дни завершились очень быстро. Уже осенью 1451 г. Мехмед II наглядно показал Караманскому эмиру Ибрагим-бею, что не является «мальчиком для битья». Тот по наивности решил поднять мятеж против нового султана османов и привлек к нему правителей недавно завоеванных турками эмиратов Айдына, Гермияна и Ментеше. Сообща они отправили Мехмеду II требование вернуть им их земли, а в это же время вторглись на земли Османской империи. Однако тот быстро подавил мятеж, а попутно быстро и без лишних слов прекратил брожения в полках янычаров, недовольных правлением «мальчишки». Попутно Мехмед II без тени смущения или скорби приказал умертвить последнего сына своего покойного отца – малолетнего крошку Ахмеда. Европейски образованный деспот и хладнокровный убийца, садист и бисексуал, никогда не прощавший обид, но в то же время благочестивый мусульманин, Мехмед II не позволял допустить даже тени опасности для своей власти. Именно при нем был издан закон о престолонаследии следующего содержания: «Кто бы из моих братьев ни наследовал трон, ему надлежит убить своих братьев в интересах порядка в мире». Большинство юристов одобрило эту процедуру. Действовать следует соответственно.

Узнав о начале мятежа и полагая, будто Мехмед II справится с ним нескоро, император св. Константин XI ошибочно решил чуть-чуть улучшить положение своей Империи, выторговав у султана в трудную для него минуту некоторые поблажки. Византийские послы явились к Мехмеду II, когда тот был в Азии, и напомнили, что, во-первых, обещанных 3 тыс. монет никто Византии еще не передал, а во-вторых, что в Константинополе проживает потенциальный наследник османского престола принц Орхан. Более чем прозрачный намек! В ответ султан только холодно заметил, что подумает над этим предложением позднее. Но для себя сделал окончательный вывод и воспринял визит византийских послов как повод для расторжения мирного договора.

Покончив с азиатскими мятежниками, Мехмед II направился с войском в Адрианополь, свою столицу, но решил прибыть туда не морским путем, а сушей. Нимало не заботясь, что европейское побережье Босфора принадлежало Византии, он высадился именно там, даже не подумав принести объяснения или извинения. А вернувшись в Адрианополь, первым делом выслал всех греков из городов Нижней Струмы с конфискацией всего имущества. Зимой 1451 г. султан своим приказом потребовал от правителей провинций собрать к весне 1 тыс. самых искусных строителей и необходимое число чернорабочих. И с окончанием зимы его топографы и рабочие начали строительство крепости в самой узкой части Босфора, разобрав на строительный камень расположенные поблизости христианские храмы и монастыри.

Откровенные действия султана вызвали вполне объяснимую тревогу в Константинополе – император понял, что Мехмед II фактически начал подготовку к войне. Василеве срочно направил к нему посольство с мягким напоминанием о том, что даже султан Баязед испрашивал согласие Римского царя, когда начал строительство крепости Анадолухисар на азиатском побережье Босфора. Османский государь успокоил их, убеждая, что не намерен нападать на Византию, но желает соединить между собой два материка, на которых расположены его владения, Европу и Азию. Поскольку же это – его земля (здесь султан явно слукавил), то он и волен делать на ней все, что захочет. И не дело византийцев вмешиваться в турецкие дела. Пришлось сделать вид, что объяснения приняты, и возвращаться назад. В заключение султан произнес в несвойственной ему откровенной манере: «Уходите и скажите своему императору, что нынешний султан не похож на своих предшественников. То, чего они желали достичь, он может совершить быстро и с легкостью; он делает и то, чего они делать не желали. Если кто-нибудь явится сюда с подобной миссией, с него заживо сдерут кожу».

Конечно, св. Константин XI был разочарован и разгневан одновременно. В отчаянии император приказал арестовать всех турок, проживавших в столице, но затем понял всю бессмысленность этого поступка и приказал отпустить арестованных. В июне 1452 г. он вновь направил посольство к султану, но тот без долгих слов приказал бросить послов в тюрьму, а потом обезглавил их. Как видно, Мехмед II старался всегда выполнять свои обещания. Это было настоящим объявлением войны, которая стала неизбежной.

Крепость, построенная к 31 августа 1452 г., носила зловещее название Богаз-кесен – «Перерезающая горло», что можно было понять в прямом и переносном смысле. Сразу после этого Мехмед II объявил, что любой корабль, прошедший мимо крепости в Константинополь без разрешения османских властей, будет потоплен. Два венецианских корабля, двигавшиеся со стороны Черного моря, пропустили эту угрозу, но третий корабль, попытавшийся в ноябре последовать данному примеру, был действительно потоплен. Его команда пленена и обезглавлена, а капитан судна Антонио Рида посажен на кол.

Это событие вызвало панику в Европе и Константинополе. Венецианцы поняли, что ближайшей целью османов является греческая столица, а за ней могут пострадать венецианские колонии в Греции. Подавляющим большинством голосов Совет Республики решил оказать Византии помощь, но на самом деле это было пустое пожелание. Венеция категорически не желала объединяться с Генуей, Римский папа до сих пор не рассчитался с ней за суда, поставленные еще в 1444 г., о чем венецианцы при каждом случае напоминали понтифику, остальные европейские державы были также не готовы к войне. В результате венецианским военачальникам дали довольно двусмысленные инструкции: защищать христиан от нападений мусульман, но при этом не провоцировать османов и не нападать на них. Как хочешь, так и понимай. Генуэзцы оказались в сходной ситуации.

И лишь Римский епископ Николай V встревожился всерьез. Когда к нему явился Фридрих III Габсбург, чтобы короноваться императорской короной, папа заставил того направить султану жесткий ультиматум. Правда, за этим ультиматумом также ничего не стояло: Германский император не имел ни сил, ни желания воевать с османами. Несколько большую активность продемонстрировал Неаполитанский король Альфонс Арагонскии (1435–1458), направивший в Эгейское море 10 судов, снаряжение которых оплатила папская казна. Но затем он вступил в войну с Франческо Сфорца (1447–1466), правителем Милана, и отозвал свою флотилию назад. В других местах послы папы также не получили никакого удовлетворительного ответа.

Однако апостолик не опустил руки. По просьбе императора св. Константина XI в мае 1452 г. бывший митрополит Московский и всея Руси Исидор, изгнанный из Руси и нашедший приют в Риме, ныне кардинал Римской церкви, был направлен Николаем V в Константинополь в качестве папского легата. По пути он, исполняя папское поручение, нанял за деньги Римской курии 200 лучников в Неаполе и в ноябре того же года под восторженные крики византийцев прибыл в Константинополь. Таким способом Рим наглядно и искренне продемонстрировал грекам свое желание выполнить обязательства по Ферраро-Флорентийской унии.

Хотя сам император не был большим сторонником унии, но, как здравомыслящий политик, понимал всю бесперспективность остаться с османами один на один. Кроме того, царь полагал, что догматические расхождения на самом деле могут быть сняты с течением времени и не носят существенного характера. Поэтому василевс, конечно, ухватился за шанс связаться с Римом и обеспечить своему государству помощь Запада. Используя выпавшую возможность, он тут же приказал созвать специальные комитеты городского населения и знати. Рядовые византийцы воодушевленно высказались за соблюдение условий унии, но аристократы заняли компромиссную позицию – папу поминать в диптихах, но в остальном принятие унии приостановить.

Ситуация осложнялась тем, что в это время Константинополь остался без первоиерарха. И вместо патриарха Георгия Маммаса новым духовным лидером, хотя и неформальным, стал непримиримый ортодокс Геннадий Схоларий. Светским сановником он присутствовал в Ферраро и Флоренции, а по возвращении принял монашеский постриг и возглавил антиуниатскую партию. Правда, прибытие вооруженных латинян поколебало и его. Он удалился в келью, из которой, впрочем, периодически вещал против Рима. Сторонники Схолария, почти все из монашествующих, разошлись с его посланием по городу, анафематствовали Ферраро-Флорентийский Собор и кричали: «Мы не нуждаемся в помощи латинян! Да изыдет от нас богослужение азимитов!»

Возможно, быстрая помощь Запада переломила бы эту оценку. Но никаких солдат и денег больше не поступало, а некоторые римские легаты, к сожалению, вели себя чрезвычайно дерзко. Особенно выделялся архиепископ Леонард Хиосский, откровенно презиравший византийцев. Он потребовал от императора арестовать оппозицию и отдать их под суд. Разумеется, св. Константин XI и не думал так поступать. 15 ноября 1452 г. он вновь собрал Синаксис и предложил 15 епископам-ортодоксам письменно изложить свои возражения на унию. Василевс надеялся, что таких замечаний будет немного и при разумном диспуте они могутбыть разрешены.

Потопление османами венецианского судна в ноябре того же года вызвало новый взрыв паники в византийской столице. Вновь сторонники унии заняли довлеющие позиции и 12 декабря 1452 г. вхраме Св. Софии была даже отслужена совместная Литургия с участием папских легатов, императора св. Константина XI Палеолога и всего царского двора. Естественно, имя папы Николая V было торжественно помянуто на службе. Хотя по всему городу бродили монахи и монашки, призывно крича: «Мы не желаем помощи от латинян! Нам не нужен союз с ними! Избавимся от почитания опресноков!» Это была большая дипломатическая победа императора.

Открытое провозглашение унии дало новый положительный импульс для отношений Запада с Востоком. К сожалению, военная помощь так и не поступала, а папские легаты вели себя все более и более вызывающе. Уже упоминавшийся архиепископ Леонард пренебрежительно отмечал, что, по его мнению, сам император св. Константин XI является притворщиком и на самом деле не желает унии. Можно представить, каким тоном он разговаривал с другими византийцами и какие послания направлял в Рим! Очень мешал и Григорий Схолларий, которого император даже попытался нейтрализовать скромным и тактичным кардиналом Исидором. Царь едва не поставил его Константинопольским патриархом, но не решился. В целом уния имела многие шансы на осуществление, если бы действия императора были подкреплены войсками с Запада. Но в отсутствие помощи наступило скорое разочарование, и многие рядовые греки старались избегать посещения храма Св. Софии, «запятнанного» унией, и приходили лишь в те церкви, где служили священники-ортодоксы.

В эту тяжелую минуту очень помог кардинал Исидор. Сам этнический грек, он прекрасно понимал тяжелое положение императора, а потому направлял в Рим оптимистичные отчеты. Исидор справедливо рассудил, что в деле объединения Церквей нужно надеяться на Бога, а не на административные меры, на которые была скора Римская курия. И действительно, его позиция много способствовала реальному ожиданию помощи от Запада.

Пока в Константинополе шли горячие, но пустые дебаты, а Рим судорожно искал источник помощи гибнущей Византии, султан Мехмед II тщательно обдумывал план военной кампании следующего года. По обыкновению, ни один человек не знал наверняка, о чем думает повелитель османов, долгими зимними вечерами расхаживавший по своему дворцу в Адрианополе. Иногда по ночам он выходил в город, стараясь остаться незаметным. И если кто-то узнавал его, султан своей рукой убивал такого несчастного, находя в этом наслаждение. И даже близкая охрана ни разу не слышала от него ни одного слова, позволяющего догадаться о думах Мехмеда II. Лишь однажды он проговорился, вскричав своему визирю, сделавшему ему роскошный подарок: «Есть только одна вещь, которую я хочу. Дайте мне Константинополь!»

Наконец, в конце января 1453 г., султан созвал своих визирей. В длинной речи он напомнил собеседникам о славных победах предков и особо отметил, что никогда Османская империя не будет чувствовать себя в безопасности, пока Константинополь принадлежит грекам. «Этот город находится в самом сердце нашего царства, он удобно расположен и на суше и на море, и он с самого начала доставлял нам хлопоты и затевал войны, доставляет их и теперь, вмешивается в наши дела, подкарауливает нас в беде и причиняет вред. Кто не знает, что Константинополь обратил против нас весь Запад. И христианам удалось бы победить нас, если бы не воинское искусство, опыт и отвага Баязеда, который помешал им, разрушил их замыслы и нанес им сокрушительное поражение. Дело ясное, этот город не успокоился и никогда не успокоится, будет сопротивляться нам, не прекратит войну и смуты до тех пор, пока мы терпим его, не уничтожим или не покорим своей власти».

Да, продолжал Мехмед II, осада потребует значительных расходов, но они окупятся в быстрое время. Кроме того, византийцы слабы и осада не представит большой опасности для османов. К тому же разве можно исключить, что, пока османы думают, кто-то более сильный захватит Константинополь? Безусловно, стены и укрепления греческой столицы кажутся неприступными. Но в действительности их разрушит турецкая артиллерия. Нужно пользоваться моментом, пока помощь со стороны Запада действительно не поступила Византии. Сейчас – или никогда! Присутствовавшие были поражены энтузиазмом и зрелостью мыслей молодого султана. Естественно, никаких возражений не последовало, и визири единодушно провозгласили войну с греками.

Как только решение о войне было принято, султан тут же отдал приказ армии Караджа-бея осуществить нападение на города Селимврия, Перинфос и другие населенные пункты греков на побережье Мраморного и Черного морей. Таким способом Мехмед II попытался изолировать императора от его братьев в Морее, которые могли прийти ему на помощь. И результат оправдал ожидания – города были взяты штурмом, а их укрепления снесены.

Все еще надеясь на некоторую отсрочку, император св. Константин XI направил к Мехмеду II послание, в котором звучат смирение и вызов одновременно. «Если ты, – говорилось в нем, – предпочитаешь миру войну и ни клятвы мои, ни мольбы не в силах вернуть тебя к миру, то да будет на то твоя воля. Прибежище мое – в Господе. Если Им предначертано, что Константинополь окажется в твоих руках, кто сможет спорить с Ним или предотвратить это? Если Он поселит в твоем сердце мысль о мире, я встречу это с радостью. Что касается нынешних дел, то ты нарушил договоры, верность которым я поклялся соблюдать, – и да будут они расторгнуты. Впредь я буду держать городские ворота закрытыми. Я буду сражаться за его жителей со всей силой, на какую способен. Действуй и впредь со своей мощью, пока судия Праведный не вынесет приговор каждому из нас».

В марте 1453 г. турецкий флот стал стягиваться к Галлиполи. Было собрано более 130 судов различного вида, командование над которыми поручили Сулейману Балтолгу, этническому болгарину, перешедшему в ислам и начавшему служить туркам. Турецкий флот курсировал в Мраморном море, а сухопутная армия сосредотачивалась во Фракии. Всю зиму по приказу султана оружейники изготавливали оружие, метательные снаряды и стенобитные орудия. Для похода на Константинополь были призваны в армию все взрослые мужчины. На границах оставались лишь заградительные отряды, а в городах – караульные службы, необходимые для поддержания порядка. Как говорят, всего в рядах турецкой армии насчитывалось как минимум до 150 тыс. человек – громадная сила! Наиболее боеспособные части составляли янычары, примирившиеся с не любимым ими султаном после того, как узнали, что идут воевать с «неверными». Помимо них присутствовали отряды из подвластных султану христианских государств – славян и валахов.

Однако главную опасность представляла артиллерия, которая появилась в армии Мехмеда II в громадном количестве – по тем понятиям, конечно. Здесь султану помог «счастливый случай». Летом 1452 г. в Константинополь заглянул некий венгр Урбан, инженер, предложивший императору св. Константину XI свои услуги. Но сумма вознаграждения, запрошенная конструктором артиллерии, была совершенно непосильна для Византийского царя, да и многие компоненты, необходимые для изготовления суперпушки, в греческой столице отсутствовали. Тогда венгр направился к Мехмеду II, тут же увеличившему размер просимого вознаграждения в четыре раза.

За это Урбан в течение трех месяцев изготовил страшное по размерам и разрушительной силе орудие, которое установили в крепости Румелихисар на Босфоре. Затем султан приказал изготовить орудие, вдвое превышающее первое; приказ был выполнен. Испытание пушки произвели настоящую бурю восторга в душе Мехмеда II, и он приказал 200 солдатам на 60 быках перевезти ее на европейскую часть Босфора. Помимо указанных гигантов Урбан изготовил еще множество орудий более мелкого калибра. Наконец в конце марта 1453 г. громадная армия османов двинулась на Константинополь. Они горели жаждой боя и были твердо уверены в том, что каждый храбрец, погибший на поле боя, тут же получит место в раю.

Можно без труда понять, что в самом Константинополе царила иная атмосфера и бытовали другие настроения. Если во времена прежних осад византийцы располагали кое-какими союзниками, средствами и вооруженными силами, то теперь не было ничего из перечисленного выше. Хуже того – пролив был под контролем турецких крепостей, а Морея вот-вот была готова подвергнуться нападению османских армий.

В течение всей зимы население города укрепляло стены и земляные валы. Был учрежден специальный фонд для обороны столицы, куда вносили деньги рядовые граждане, монастыри и даже многие иностранцы. Срочно закупалось продовольствие, и на острове Хиос организовали склад, из которого четыре корабля перевозили запасы в Константинополь. Еще один большой корабль ждали из Пелопоннеса. И хотя единодушие царило в душах византийцев, внушая невольное уважение, жители Хиоса откровенно отпевали константинопольцев, уверенные, что город будет скоро взят османами.

Силы византийцев были невелики. Хотя число беженцев и дезертиров было незначительным и подавляющая часть константинопольцев изъявила горячее желание погибнуть за родину и веру, людские ресурсы Константинополя были очень ограниченны. Рассудительный, как и всегда, император св. Константин XI приказал своему сановнику произвести полную перепись мужского населения, способного держать в руках оружие. Каково же было его удивление и печаль, когда он узнал, что всего 4983 мужчин попали в эти списки. Чтобы не смущать соотечественников, василевс приказал никому не называть этих данных. Впрочем, и те, кто смог взять в руки оружие, не относился к числу профессиональных солдат. Позднее в своих воспоминаниях архиепископ Леонард писал: «Большинство греков приходилось на людей мирных, применявших щиты и копья, луки и мечи так, как они умели это от природы, а не в соответствии с воинской наукой. Большинство имели шлемы и доспехи из металла или кожи и сражались мечами и копьями. Тех же, кто познал искусство стрельбы из лука или арбалета, оказалось недостаточно для того, чтобы выставить по всем укреплениям».

Император засыпал европейских государей письмами о помощи, но, кроме папы Николая V, никто серьезно на его просьбы не откликнулся. Венецианцы приняли было решение о посылке двух кораблей с 800 солдатами в Константинополь, но тут же потребовали от понтифика оплатить долг 1444 г. Все же папе удалось отправить на трех кораблях в Константинополь закупленное им на собственные средства продовольствие и вооружение. Остальные европейские короли находились в условиях, совершенно препятствующих помощи Византии. Москва воевала с татарами, венгры еще не восстановили силы после двух крупных поражений от османов, сербы являлись вассалами султана и боялись его гнева, как огня.

Но хотя официальные власти не желали помогать гибнущей Византии, нашлось множество людей, пожелавших принять последний бой вместе с треками. Венецианская колония в столице приняла решение о том, что ни один их корабль не покинет Константинополь до окончания осады. Они выставили 9 судов под командованием капитанов Габриэле Тревизано и Альвизо Диега. Самые знаменитые фамилии Венеции были представлены в списке защитников Константинополя– Корнаро, Мочениго, Контарини, Вениеро. К ним присоединился кардинал Исидор, поклявшийся не покидать город.

Нашлись и генуэзцы, пожелавшие добровольно явиться на помощь византийцам. 29 января 1453 г. в столицу прибыл известный кондотьер Джованни Джустиниани Лонго во главе отряда из 700 солдат. Затем подошли Маурицио Катанео, братья Джеронимо, три брата Боккиарди и Леонарда ди Лангаско с новым отрядом генуэзцев. Это были настоящие герои, добровольцы, прекрасно понимавшие, что случится с ними в случае взятия города турками. Каталонцы прислали отряд во главе с Пере Хулиа, из Кастилии прибыл дворянин дон Франсиско из Толедо, были даже несколько шотландцев и трое османов из числа приближенных Орхана, проживавшего в Константинополе. Но все равно разница в силах была чрезвычайно велика: против османского войска византийцы вместе с союзниками смогли набрать не более 7 тыс. солдат, должных оборонять 20 км крепостных стен и море. Не случайно один современник тех далеких событий со скорбью записал: «Мы получили от Рима такую же помощь, как от султана из Каира». Упрек едва ли справедливый непосредственно по отношению к Римскому епископу, но абсолютный объективный для оценки помощи всего Запада в целом.

Пасха 1453 г. пришлась на 1 апреля. Константинопольцы думали не о весне, многоцветно пришедшей на берега Босфора, а только о том, чтобы светлые дни Христова Воскресения не были омрачены османами. По счастью, только 2 апреля передовые турецкие части показались на горизонте. Они были отбиты с потерями разведывательными отрядами греков, но вскоре подошла уже вся османская армия во главе с султаном Мехмедом II и 5 апреля окружила Константинополь с сухопутной части. Соответственно, защитники города заняли свои места, определенные им по диспозиции. Однако даже не столько вид османской армии поразил греков, сколько громадный флот, который никто не ожидал увидеть. Никогда ранее византийцы всерьез не опасались штурма своей столицы с моря, а теперь им пришлось подвергнуться и такому испытанию. Стоит ли говорить, что настроение защитников города резко упало и некоторое время в Константинополе царило уныние?

Мехмед II не напрасно провел столько зимних вечеров и ночей в раздумьях относительно будущей осады Константинополя. Как только его армия подошла к стенам византийской столицы, все части заняли строго отведенное им место. Каждый полк имел свои отличительные знаки, и каждый солдат знал, какое место отведено ему в походной палатке. Как говорят, можно привести мало примеров столь высокой военной организации. Наступила ночь, и в турецком лагере крики имамов соседствовали с христианскими песнопениями – османы проявляли большую терпимость по отношению к своим христианским вассалам. К негодованию архиепископа Леонарда, наблюдавшего за этим из-за крепостной стены, среди турецких отрядов проглядывались поляки, венгры, чехи, немцы и даже русские – их ранее захватили в плен на молдавской границе и заставили служить султану.

Утром 6 апреля 1454 г. султан исполнил формальность, предусмотренную законами ислама, – предложил гарнизону и жителям Константинополя сложить оружие. В противном случае, говорилось в ультиматуме, при взятии города никто не будет пощажен. Однако защитники Константинополя отвергли данное предложение. Тогда флот под командованием Балтолгу попытался блокировать побережье Мраморного моря, а затем прорваться через цепь, заграждающую проход в бухту Золотой Рог. А вечером 6 апреля 1453 г. начался первый штурм столицы Византии. Вначале пустили в ход артиллерию, которая разрушила часть стены в районе Харисийских ворот. Но защитники города сумели под покровом темноты восстановить разрушения.

Султан пустил в атаку корабли Балтолгу, но и тот не имел успеха. Император приказал протянуть заранее подготовленную цепь поперек бухты Золотой Рог, чтобы турецкие суда не смогли проникнуть во внутреннюю часть Константинополя. А также вывел наперерез османам свои корабли: три из Венеции, один из Кастилии, один французский корабль из Прованса, три корабля с Крита, одно судно из города Хандакса и два из Кидонии.

Поджидая подхода крупной артиллерии и остальных судов, Мехмед II распорядился захватить два византийских замка, расположенные неподалеку, – в Ферапии и в деревне Студиос. Гарнизоны отчаянно защищались, но пали, и оставшихся в живых греков султан приказал посадить на кол. Попутно Балтолгу захватил укрепления на Принцевых островах, где встретил неожиданное сопротивление на острове Принкипос. Но крепость подожгли, а оставшихся в живых солдат казнили. Все население острова продали в рабство за то, что те допустили сопротивление туркам на своей земле. Действительно, Мехмед II не знал жалости.

12 апреля начался обстрел города из тяжелой артиллерии. Хотя пушки стреляли очень редко (не более 7 выстрелов за день) и каждый выстрел требовал больших усилий прислуги, зато разрушения от них были очень существенны. Грохот от выстрелов и падающих камней стоял страшный. Непривычные к такому шуму, константинопольцы в панике выбегали из домов, крестились, плакали: «Кирие элейсон!» («Господи, помилуй!»). И, рыдая, восклицали: «Господи! Господи! Как мы далеко отступили от Тебя. Это Твой суд за наши грехи!» Чтобы немного успокоить сограждан, император приказал постоянно звонить колоколам, и теперь шум орудий, страшный, как в день последнего Суда, перекликался с серебряным звоном храмовых колоколов.

Защитники попытались обкладывать стены тюками кожи и шерсти, чтобы смягчить удар громадных ядер, но это мало помогало. Однако греки и их союзники проявляли замечательную стойкость и терпение. Каждую ночь они восстанавливали развалы, заграждая пробоины в стенах камнями, землей и деревьями.

В этот же день турецкий флот вновь сделал попытку проникнуть через цепь Золотого Рога, но греческие суда, более высокие, оказывались недоступными для их корабельной артиллерии, и византийские корабли под командованием мегадуки Луки Нотараса сами перешли в успешную контратаку. В результате турки с большими потерями отступили назад.

День проходил за днем, и всю первую половину апреля византийцы вместе с храбрыми итальянцами успешно отражали турецкие атаки. Нередко они делали вылазки, причинявшие османам неприятные потери. Но затем василевс по совету с Джустиниани приказал грекам и союзникам не ввязываться в локальные столкновения, поскольку на одного христианского воина приходились 20 османов. Было решено беспокоить турок стрельбой из мелких орудий, расположенных на внешней крепостной стене, арбалетов и луков. И эта тактика дала неплохие результаты. Но вскоре турки позаимствовали ее у греков и также начали постоянный обстрел стороны противника.

Мехмед II воспринял неудачи как кровное оскорбление. Он немедленно приказал инженерам усовершенствовать конструкцию корабельных орудий, и, действительно, вскоре его приказ был выполнен. Первым же выстрелом турки потопили одну из греческих галер, погубив множество матросов.

Решив, что византийцы и их союзники уже утомлены, султан приказал армии 18 апреля начать штурм Константинополя. Как обычно, под конец дня стройные отряды османов поднялись в атаку под шум труб и грохот барабанов. Греки не ожидали нападения, а потому вначале несколько смешались. Но потом пришли в себя и открыли мощный огонь из пушек, пищалей, арбалетов и луков. Вот турки заполнили собой ров, вот они уже лезут на стены. Началась рукопашная схватка – самый страшный вид боя. По словам современника, участника тех событий, «от грохота пушек и пищалей, и звона колоколов, и воплей и криков с обеих сторон, и треска доспехов – словно молния, блистало оружие сражающихся, – а также от плача и рыдания горожан, и женщин, и детей казалось, будто небо смешалось с землей, и оба они содрогаются. И не слышно было, что один человек говорит другому: слились вопли, и крики, и плач, и рыдания людей, и грохот пищалей, и звон колокольный в единый гул, словно гром великий. И тогда от множества огней и пальбы пушечной и пищальной с обеих сторон клубы дыма густого покрыли город и все войско так, что не видели сражающиеся, кто с кем бьется».

Несмотря на мужество и отчаянную храбрость османов, греки сбросили их в ров. Туркам пришлось отступать в свой лагерь. Потери были столь велики, что ни о каком продолжении атаки не могло быть и речи. Говорят, когда сражение закончилось, потрясенный султан произнес: «Если бы 37 тыс. пророков сказали мне, что эти неверные за одну ночь сделают то, что они сделали, я бы не поверил!»

Это был пиковый момент: если бы в ту минуту к Константинополю подошли войска Запада, участь турок была бы предрешена. Увы, этого не произошло, а потому время обратилось для Константинополя вспять.

Прошло две недели осады, и на горизонте показались три генуэзских судна, нанятые папой Николаем V. 15 апреля они подошли к проливу Дарданеллы, где к ним присоединились три грузовых византийских судна. Флотоводец Балтолгу бросился в погоню за вражескими кораблями, и на виду у константинопольцев завязалось морское сражение. Христианские суда занимали лучшую позицию, да и были хорошо вооружены – первый натиск турок не удался. Но тут внезапно затих ветер, и турецкие весельные галеры начали медленно окружать христианский флот. Генуэзцы были хорошо вооружены и дисциплинированны, а на византийских торговых судах находился знаменитый «греческий огонь». Поэтому турки несли большие потери. И все же к вечеру стало казаться, что османы потопят союзные суда. Но тут внезапно вновь подул сильный ветер и вынес христианские корабли из опасной близости с турками. Под восторженные крики защитников города корабли зашли в гавань Золотой Рог. Во время боя Мехмед II в нетерпении сидел верхом на лошади и ждал победы. Когда казалось, что успех начинает сопутствовать османам, он едва не поплыл на лошади к своим кораблям. Но затем удача отвернулась от мусульман, и Мехмед II не простил нанесенной ему Балтолгу «обиды».

Поражение взбесило султана – ведь турки потеряли более 400 матросов убитыми и ранеными, а христиане всего 23 человека. Флотоводец Балтолгу избежал казни только потому, что был ранен в сражении и многие офицеры турецкого флота лично перед Мехмедом II засвидетельствовали его храбрость. Но он был лишен всех постов, подвергся палочным ударам, его имущество было конфисковано. Любопытно, что наносил ему палочные удары сам султан (видимо, он все же был по характеру садист), причем бил его золотой палицей, изготовленной по личному заказу; весила она 15 кг. Изгнанный с глаз султана, бывший великий флотоводец османов Балтолгу провел остаток дней в полной нищете.

Чтобы поднять свой престиж и выместить всю ненависть на осажденных, султан приказал усилить артобстрел Константинополя. В результате сильнейшего огня 21 апреля 1453 г. большая башня в долине Ликоса была превращены в руины, но ночью, как обычно, все бреши в обороне заделали землей и камнями. В это время султан придумал решение, как обойти цепь, закрывавшую его кораблям проход в Золотой Рог, и немедленно приступил к исполнению собственного плана. Утром 22 апреля дым артиллерийской канонады скрыл от защитников Константинополя удивительное зрелище – тысячи рабочих тащили по суше, по бревнам, турецкие корабли. И когда греки наконец увидели их, почти 70 кораблей противника с поднятыми парусами уже спускались к Долине источников.

Срочно собрали совет, на котором венецианец Джакомо Коко предложил императору св. Константину XI во главе команды храбрецов сжечь турецкие корабли, и получил согласие. Однако необходимо было подготовить корабли-дебаркадеры, и операцию отложили до ночи 24 апреля 1453 г. В принципе эта смертельно опасная для исполнителей операция еще могла иметь шансы на успех, если бы не обычное скрытое противостояние между венецианцами и генуэзцами. Генуэзцы запротестовали, что их не подключили к операции и вызвались подготовить свои суда для нападения на османов. Собственно говоря, эта совсем не обязательная размолвка и предопределила провал смело задуманной операции.

Пока шли споры, срок начала операции перенесли на 28 апреля. Но тем временем османы подтянули в Долину источников артиллерию и войска, да и приготовления союзников невозможно было скрыть на долгое время. И когда латиняне в намеченный день подплыли к турецким кораблям, венецианские и генуэзские суда были потоплены огнем турецкой артиллерии. Сам Коко погиб, а 40 пленных христианских моряков османы казнили на глазах у константинопольцев. В ответ по приказу императора на стенах Константинополя, на глазах у османов, были казнены 260 пленных турок. Впрочем, это стало слабым утешением, поскольку турецкие корабли уже стояли в Золотом Роге и блокировали Константинополь с моря.

Но, одержав важную стратегическую победу, Мехмед II не спешил со штурмом города. По его приказу артиллерия продолжала обстрел Константинополя, но уже с двух сторон: моря и суши. Видимо, он решил выждать время, тем более что оно работало против византийцев. Дело в том, что после блокирования Золотого Рога, исчез естественный источник продовольствия для Константинополя, поставляемый через Галату. Еще перед началом осады генуэзцы Галаты направили к Мехмеду II послов для подтверждения ранее заключенного торгового договора. В обмен на его пролонгацию генуэзцы обещали сохранить нейтралитет и не помогать византийцам. Но на самом деле они тайно организовали подвоз в Константинополь продовольствия. Конечно, вскоре султан узнал о «двойной игре» генуэзцев, но не подал виду. Он сказал своим приближенным: «Я позволю змее спать, пока не поражу дракона. А потом прихлопну и ее». Но теперь, когда турецкие корабли стояли в бухте Золотой Рог, надежды на помощь Галаты растаяли.

И вскоре осажденные стали испытывать серьезный голод. Когда в начале мая он стал совершенно одолевать защитников города, василевс решил создать специальный фонд и скупить за счет его средств все продовольствие в Константинополе с последующим распределением его между жителями и гарнизоном. Деньги жертвовали и Церковь, и частные лица. Часть церковных драгоценноcтей для покупки продовольствия и оплаты содержания войску царь реквизировал, и его поступок не вызвал ничьих споров. Кроме того, еще раз были пересчитаны все боеспособные мужчины, а священникам и остальным клирикам было приказано денно и нощно молиться в храмах о даровании Господом спасения Константинополю.

Хотя получившиеся пайки были скудны, но они позволяли константинопольцам держаться на ногах. Но и эта мера имела свой естественный срок. Вскоре голод вновь стал душить защитников Константинополя. Все очень рассчитывали на венецианский и папский флот, по слухам, должный прибыть в город с минуту на минуту. К несчастью, однако, союзники откровенно медлили с отправкой столь желанных для Византии кораблей, и греки не знали, что в самом лучшем случае те могли прибыть не ранее конца мая.

Вновь возникли серьезные трения между венецианцами и генуэзцами. Дошло до открытых стычек, и император св. Константин XI в отчаянии воззвал к ним: «Достаточно того, что война у наших дверей! Так, ради Бога, не начинайте ее между собой!» Как рассказывают, ввиду тяжести ситуации василевс втайне попытался наладить с султаном дипломатические отношения, и, как полагают, они даже обменялись послами. Святой Константин XI предложил султану определить размер ежегодной дани и обещал оплачивать ее. Но Мехмед II был непреклонен в своем решении: Константинополь должен быть сдан! Взамен он обещал подарить лично императору жизнь и отдать ему Морею, а братьям предоставить другие уделы в собственность. «В противном случае, – угрожал Мехмед II, – я войду в город с боем, тебя и всех твоих вельмож поражу мечом, а остальной народ отдам на растерзание войска. Мне же хватит и пустого Константинополя». Конечно, св. Константин XI это предложение даже не рассматривал. К чести греков, никто из них также не помышлял о сдаче столицы туркам и, кроме того, едва ли верил в милосердие Мехмеда II. Был дан обстоятельный ответ, в котором особенно запоминается окончание: «Владей же будто бы по праву несправедливо похищенными у нас укреплениями и землей. Ибо как знать: надеясь выиграть, получишь ли ты что-нибудь? А отдать тебе Константинополь не в моей власти, да и не во власти обитающих в нем. Ибо по нашему общему решению все мы добровольно умрем и не пощадим наших жизней».

В эти дни среди высших государственных сановников Византии возникло предложение об эвакуации императора. Очень многие полагали, что св. Константин XI должен покинуть город и отправиться в Морею, к братьям, чтобы оттуда организовать сопротивление османам. Но царь спокойно и решительно отклонил данное предложение, решив разделить свою судьбу с судьбой остальных византийцев.

6 мая 1453 г. турки возобновили обстрел города, в том числе из пушки-гиганта, сконструированной венгром Урбаном. А на следующий день турки бросились в атаку на участок стены Месотихиона – с лестницами и крюками для преодоления остатков крепостных сооружений. Их число было очень велико, но византийцы храбро отбивали приступ за приступом. Особенно отличился солдат Рангавис, лично убивший знаменоносца султана, но сам павший на поле боя. Но и этот штурм не удался: османы отступили с большими потерями. Потери османов были тяжелыми – весь ров наполнился трупами павших турецких солдат. Мертвые грудами лежали в канавах, и кровь стекала с их безжизненных тел.

В последующие дни активность проявлял главным образом турецкий флот, обстреливавший Влахерны и пытавшийся пробиться в город со стороны моря. Особенно опасной стала ночь 21 мая, когда весь город был разбужен звуком барабанов и труб с османских кораблей. Все посчитали, что начался последний штурм, но это была только демонстрация силы.

Все эти дни сухопутная армия спешно пыталась устроить многочисленные подкопы и преодолеть ров, ведущий к первой цепи крепостных сооружений. Но подрывники Лука Нотароса рыли контрподкопы и нейтрализовали все попытки турок. Им активно помогал германец Иоганн Гранд, прибывший в Константинополь вместе с Джованни Джустиниани. А затем напротив почти разрушенной части стены Месотихиона появилась громадная деревянная башня, должная прикрывать турецких солдат во время штурма. Ночью османы попытались ее испытать, но кто-то из безвестных греческих героев в темноте подложил под башню бочонок с порохом и взорвался вместе с ним; башня была разрушена. А к утру осажденные восстановили разрушенный участок крепостной стены.

23 мая 1453 г. константинопольцам и защитникам города довелось пережить радость еще одной победы. В этот день византийцам удалось захватить врасплох нескольких турецких подрывников, которые под пытками указали место под влахернской стеной, где был установлен заряд пороха. Иоганн Гранд в течение короткого времени уничтожил все турецкие подкопы, и с тех пор османы прекратили эти работы. Нет сомнения в том, что в противном случае падение Константинополя свершилось бы раньше.

Но радость сменилась отчаянием, когда сквозь строй турецких судов в Константинополь прорвалась венецианская бригантина, которую ранее отправляли на поиски флота Венеции и Римского папы. Как сообщили матросы, решившие вернуться в обреченный город, никакого флота по близости нет, и теперь Константинополь предоставлен сам себе. Святой Константин XI обвел взором собравшихся вокруг соотечественников и спокойно объявил, что ни одно христианское государство не собирается поддерживать их в борьбе за веру. Остается уповать только на милость Христа, Богородицы и основателя города св. Константина Равноапостольного. Это была страшная весть, поскольку после долгой осады ряды защитников Константинополя постоянно таяли. И теперь вместо 7 тыс. бойцов в строю осталось не более 4 тыс. изнуренных воинов, к тому же голодных.

Началась паника: кое-где на улицах на императора изливалась хула и сквернословие. Но св. Константин XI отвечал своим обидчикам словами пророка Давида: «А я, как глухой, не слышу, и как немой, который не открывает своих уст; и стал я, как человек, который не слышит и не имеет в устах своих ответа. А враги мои живут и укрепляются, и умножаются ненавидящие меня безвинно» (Пс.37:14,15,20). А потом даже пошутил, вспомнив старую греческую пословицу: «У счастливых все друзья, а у несчастных сам Создатель не друг».

Однако, как казалось, и Небо отвернулось от греков. Когда ночью 24 мая 1453 г. икону Богородицы «Одигитрия» водрузили на носилки и понесли вокруг стен, наступило лунное затмение, а затем в полной темноте икона упала на землю. Все закричали и бросились поднимать святыню, но она как будто налилась свинцом и никак не поддавалась человеческой силе. С большими усилиями икону поставили на место, но тут пошел проливной дождь, разогнавший торжественную процессию. Поток вод был настолько силен, что многих детей едва не смыло – помогли мужчины, стоявшие рядом и успевшие подхватить их. А под утро над куполом Св. Софии видели таинственное свечение, как будто Святой Дух покидал храм и сам город. Примечательно, что это явление видели не только греки, но и османы из своего лагеря. От радости турки кричали: «Бог оставил христиан!» Императору вновь предложили покинуть Константинополь, но он мужественно отказался.

От отчаяния начались некоторые ссоры и размолвки. Джустиниани попросил Луку Нотараса прислать ему в подмогу несколько пушек, поскольку считал свое направление самым опасным. Но и мегадука Нотарас видел, сколь малы силы, которыми он располагал на своем участке обороны. Дошло до открытой ссоры и оскорблений. Нотарас обозвал итальянца обидными словами, а тот назвал Луку «злодеем» и «врагом родины». Но тут вмешался император. Он пригласил обоих и сказал: «Братья, теперь не время нам так поступать друг c другом, так говорить и сеять раздор! Простим же и ненавидящих нас и помолимся Богу, чтобы спастись из зияющей пасти этого столь явно грозящего нам дракона». И ссорящиеся помирились.

Справедливости ради следует сказать, что 7-недельная осада подорвала дух не только защитников Константинополя, но и самих османов. Несмотря на большие разрушения, никто из турецких солдат так и не смог проникнуть за стены города, а потери были весьма чувствительны. Султан всерьез опасался венецианского флота, о котором говорили, что тот вскоре прибудет, и венгерской армии, способной оказаться за спиной у осаждавших. Флот хотя и проник к городу, но до сих пор терпел только поражения. В самом близком окружении Мехмеда II все чаще раздавались голоса о необходимости снять осаду.

Не желая раздражать солдат и придворных, султан решился провести переговоры и направил к византийцам некоего молодого сановника Исмаила. Тот проник в Константинополь и вместе с греческим послом 25 мая 1453 г. прибыл в лагерь султана. Довольно любезно Мехмед II заявил, что готов снять осаду, если император поклянется выплачивать ему ежегодную дань в размере 100 тыс. золотых монет. Это условие огласили на императорском совете, где всем было известно, что таких денег у Империи нет. Василевc направил Мехмеду II встречное предложение: забрать все, чем император владеет, кроме Константинополя. Но теперь султан, на самом деле не собиравшийся отказываться от захвата Константинополя, ответил, что византийцам остается либо сдать город, либо умереть от турецкой сабли, либо принять ислам.

Дабы дать выговориться недовольным военачальникам, султан вновь созвал совет, на котором сразу же столкнулись два мнения – снять осаду и попытаться организовать решительный штурм. Ставленник и верный соратник Мехмеда II Заган-паша напомнил Халиль-паше, стороннику мира с византийцами и их тайному агенту, что Святой Дух покинул Константинополь. Он довольно обстоятельно объяснил, почему не следует опасаться помощи грекам с Запада: «Они о многом совещаются, думают и говорят, но мало делают; и решение, принятое вечером, утром им неугодно. Когда же решение окончательно, они медлят с делами ради того, чтобы улучить момент для осуществления своих желаний и намерений. Даже когда они приступают к какому- нибудь делу, ничего не выходит из-за споров».

Несмотря на сопротивление, победила вторая точка зрения, активно поддержанная молодыми турецкими военачальниками. Два дня, пятницу и субботу, продолжалась яростная бомбардировка Константинополя. Затем огонь был сосредоточен на участке Месохитиона. В воскресенье султан объезжал войска и клялся Кораном, что в ближайшие дни османы возьмут город. Воодушевленные турки собирали оружие, порох, готовили лестницы. Всю ночь в лагере раздавались песни и играли музыкальные инструменты – турки готовились к бою. Понедельник был объявлен днем отдыха перед битвой. Мехмед II в последний раз созвал своих командиров на совет и заново объяснял, что Константинополь не является отнюдь не неприступной крепостью, поднимая их боевой дух.

«Этот город, – громко вещал султан, разжигая аппетиты солдат, – обладает удивительным и несметным богатством, которое скрывается в царских покоях, в домах знатных и простых горожан, но самые прекрасные сокровища хранятся в храмах. Все это станет вашим. Кроме того, вы захватите в плен отважных и знатных мужей, одни из которых станут вашими рабами, а другие будут проданы. Вы получите достойнейших и красивейших жен, юных и прекрасных дев, благородных красавиц из знатных семей, до сих пор недоступных мужским взорам. Вы приобретете многое: наслаждение, услужение и богатство, многочисленных и прекраснейших рабов благородного происхождения, сокровища, великолепные дома, сады и многое другое, что радует глаз, дарит счастье, удовольствие и наслаждение. Я отдаю вам на разграбление большой, многолюдный и царственный город древних ромеев, достигший вершин богатства, славы и удачи, вставший во главе всего мира».

Весь понедельник 28 мая в обоих лагерях царила странная тишина, даже турецкие орудия молчали. Византийцы понимали, что следующий день станет последним для столицы великой христианской Империи. По существу, все готовились к смерти. Во многих храмах снимали иконы, и священники забирали их себе домой. Звонили колокола, по улицам проходили многочисленные процессии со святынями, которым все желали помолиться в последний раз. Все шли рядом – православные и католики, пели одинаковые молитвы и псалмы. Император св. Константин XI вышел из дворца и присоединился к шествию. Затем во дворце в присутствии близких людей он напомнил, что каждый должен быть готовым умереть за веру, родину, семью и императора.

Василевc вспоминал славные страницы древней истории, благородные традиции Римской империи, своих предков. И византийцев, и итальянцев он просил не падать духом, но бороться за Христа до самой смерти. «Если за мои грехи, – закончил император свою речь, – Бог отдаст победу нечестивцам, то мы будем биться за нашу святую веру, дарованную нам кровью Христа, – и это важнее всего. Какова польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» Царь не обошел никого из присутствующих своим вниманием. Отдельно он поочередно обратился к венецианцам, генуэзцам и византийцам. Все присутствующие встали и заверили василевса, что готовы отдать свои жизни за Империю и царя. Святой Константин XI обошел всех, обнял и поцеловал, прося простить за вольную или невольную обиду, которую он мог причинить кому-нибудь. Все остальные последовали его примеру.

К вечеру, когда колокола Св. Софии зазвонили к вечерней службе, бесчисленные толпы константинопольцев устремились в храм, который отказывались посещать как «униатский» в последние полгода. Священники-ортодоксы стояли рядом с «униатами» и католиками, вместе с греческими епископами был виден кардинал Исидор. Внутри храма на фоне прекрасных мозаичных изображений Христа, Богородицы и святых, императоров и императриц, мерцали десятки тысяч свечей. Все, кроме караульных, стояли здесь: каталонцы, германцы, генуэзцы, венецианцы, испанцы, шотландцы, греки. Неминуемая смерть примирила всех, все обиды и разногласия оказались забытыми. Действительно, в этот вечер произошло настоящее объединение Восточной и Западной церквей в одну Кафолическую Церковь. Император и сановники исповедались и причастились Святых Даров, а итальянцы Джустиниани вошли во внутреннюю часть крепостных укреплений, затворив за собой двери, отрезав себе все пути отступления. Сам св. Константин XI после службы объехал на арабском скакуне весь город, прощаясь с ним.

Ночью 28 мая 1453 г. весь турецкий лагерь пришел в движение. Десятки тысяч людей устремились к орудиям и шатрам, с другой стороны греки и итальянцы поднялись на стены. Начался сильный дождь, но он мог помешать османам, начавшим последний штурм Константинополя. Загрохотали барабаны, вверх понеслись звуки флейт и труб, турки двинулись к крепостным стенам. Все константинопольцы, до сих пор еще стоявшие в храме Св. Софии, включая женщин и детей, бросились помогать солдатам. Немощные женщины и старики остались в храмах и продолжали молиться о победе христианских воинов.

А сражение уже началось. Противники яростно обстреливали друг друга: тучами летели стрелы, пращники метали камни и свинцовые снаряды, повсеместно мелькали дротики и копья. Слышались проклятия раненых и стоны умиравших солдат. Хотя расстояние между врагами было еще довольно большим, обе стороны понесли первые ощутимые потери.

Вначале султан бросил на приступ башибузуков – нерегулярные части своей армии, за спинами которых стояла военная полиция и янычары, подгонявшие нерешительных воинов вперед. Но эта атака захлебнулась, только в районе долины Ликоса башибузуки имели некоторый успех. После двух часов боя башибузуки выдохлись и получили команду отойти. Они выполнили главную задачу – измотали гарнизон в тяжелом бою. Теперь в бой пошла вторая линия – анатолийские янычары Исхак-паши, сосредоточившие главный удар на воротах Св. Романа. Целых три часа продолжался их штурм, подкрепляемый артиллерией. В один момент ядро пробило широкую брешь, в которую рвануло около трех сотен янычар, но конная дружина царя во главе со св. Константином XI перебила их. На остальных участках фронта турки также не имели решительного успеха.

Приближалось утро, и византийцы надеялись, что штурм окончен. Но Мехмед II, разгневанный неудачей анатолийцев, пустил в бой свой последний резерв – гвардейских янычар. Они продвигались вперед стройными колонами, демонстрируя удивительное презрение к смерти, под грохот канонады оружий и с распущенными знаменами. Хотя христиане были уже истощены, бой продолжался с переменным успехом еще четыре часа. Падали убитые, стонали раненые, а за спинами византийцев звенели храмовые колокола. Возможно, и этот штурм мог быть отбит, хотя османы дрались уже на внутренних укреплениях, но тут все решил случай.

В самом углу влахернской стены находилась башня Керкопорта, имевшая скрытую дверь для вылазок осажденных. По чьей-то небрежности, она оказалась открытой, и в нее проникло около 50 янычар. Смельчаки были бы безусловно уничтожены итальянцами, но именно в этот момент пуля из турецкой пищали (по другим сведениям, стрела) поразила храброго Джустиниани. Итальянцы дрогнули, отвлеклись, и этих мгновений оказалось достаточно для того, чтобы янычары успели отворить внутренние ворота. Император был рядом и убеждал своих боевых товарищей, что резервов у османов уже не осталось. Что нужно выдержать этот натиск и победа останется за греками. Но и защитники Константинополя уже изнемогали от усталости, а потому медленно начали отступать к кораблям.

Этот успех не укрылся от глаз султана, находившегося неподалеку, и он тут же бросил в прорыв новый отряд янычар. И хотя греки почти всех их уничтожили, враги все время прибывали. Постепенно, отбивая удары врагов, защитники Константинополя отходили к внутренней стене, и, наконец, над одной из башен взвился турецкий флаг. Раздался громкий вопль сотен глоток: «Город наш!», и османы с новыми силами рванули вперед. Император с остатками резервного отряда своей гвардии поспешил на помощь последним защитникам, но не в его силах было отбить ворота. Тогда св. Константин XI под защитой испанского рыцаря Франсиско из Толедо, своего двоюродного брата Феофила Палеолога и Иоанна Далматаса поспешил назад, чтобы собрать хоть какой-то отряд для контратаки, однако сопротивление было уже сломлено. Последние защитники пытались отбиться от турок и скрыться в городе. Феофил Палеолог прокричал, что умрет, но не пустит османов в Константинополь, и смело бросился на врага. Император св. Константин XI сбросил с себя знаки царского достоинства и вместе сдвумя товарищами устремился за братом. «Город захватывают, а я все еще жив?» – крикнул св. Константин XI. И это были последние слова, которые слышали от него; больше его никто не видел ни живым, ни мертвым.

Между тем на стенах и башнях один за другим взлетали вверх турецкие флаги. Возле Керкопорта еще продолжали сражаться братья Боккиарди, но вскоре были окружены и они. Все же храбрым итальянцам удалось пробиться сквозь кольцо турок к Золотому Рогу, где они сели на суда генуэзцев, перевезших их в безопасное место. В других местах отчаянная храбрость венецианцев натолкнулась на железный натиск янычар. Венецианцы были окружены и почти все перебиты. Единственное место, где греки еще держались, оказался район Ликоса. Но турки ударили византийцам в тыл и почти всех перебили. Только несколько раненых греков, включая военачальников Димитрия Кантакузена и Филиппо Контарини, были взяты в плен. В районе Студитов принц Орхан вместе со своими воинами сражался до самой смерти, прекрасно понимая, что будет с ним в плену. Возле императорского дворца еще держались каталонцы, но и они почти все приняли смерть, не оставив позиции.

Кардинал Исидор, смело управлявший обороной, увидел, что сопротивление безнадежно, и попытался скрыться. У входа в Золотой Рог критские матросы мужественно отбили все атаки турок и спокойно спустили свои суда на воду, а затем отплыли. Восхищенные их мужеством, османы не решились преследовать христиан. Два итальянца, братья Паоло и Троило, еще сражались, когда увидели, что Константинополь взят турками. Один сказал другому: «Солнце – содрогнись, земля – возопи. Город взят, и прошло время сражаться».

У ворот Св. Романа случилась давка, и множество византийских воинов, пытавшихся максимально быстро прорваться обратно в город, нашли свою смерть почти без боя. Обессиленных византийцев турки поражали в спину. Османы преодолели Большую стену и ворвались в Константинополь. Кое-где еще продолжалось сопротивление, но оно не могло остановить волну мусульман.

Город уже был предан незамедлительному грабежу турок, что спасло немало жизней. Генуэзцы на своих кораблях собирали последних солдат и сотни мирных жителей и увозили их подальше от Константинополя. Пользуясь тем, что матросы турецких кораблей оставили суда и предались грабежу, несколько византийских галер сумели ускользнуть из Золотого Рога с беженцами. Правда, так продолжалось только до полудня, когда султану удалось восстановить на флоте порядок. Теперь бухта контролировалась османами, и все попытки бегства были пресечены.

Константинополь пал, но султан удержался и до вечера не въезжал в него, дав волю алчности своих солдат. Он встречал делегации и с нетерпением ждал результатов поиска трупа императора св. Константина XI. Впоследствии утверждали, что на поле боя было найдено обезглавленное тело, на ножных латах которого красовался герб Палеологов. И вроде бы султан приказал отдать его грекам для погребения. Даже приводили подробности его гибели – будто бы раненый василевс просил хоть кого-нибудь умертвить его, и двое турок, не узнав в нем императора, убили царя.

Но насколько эта история правдива, не знает никто. Однако ни у кого, включая удовлетворенного султана, не осталось сомнений в том, что последний Римский император св. Константин XI Палеолог погиб. Надо сказать, храбрость св. Константина XI Палеолога поразила даже турок. Как писал об императоре турецкий хронист, «правитель Константинополя отличался храбростью и не просил пощады». И вплоть до начала XX в. в одном из уголков Стамбула местные жители показывали могилу императора, над которой постоянно горела лампада. Нет сомнения в том, что эта безымянная могила не имела ничего общего с последним Римским царем, но сам факт ее оберегания со стороны турок-мусульман весьма красноречив.

Впрочем, сохранилось много и христианских преданий и легенд, навеянных печальной памятью святого императора. В греческом народе бытует твердое убеждение, будто во время последнего сражения 29 мая 1453 г. Ангел Божий спас св. Константина Палеолога, окруженного со всех сторон турками, и скрыл в подземной пещере, которая находится под Золотыми воротами в западной части Константинополя. Там он и пребывает спящим, подобно семерым отрокам Эфесским, пока Ангел не разбудит его и не возвратит ему меч. После этого св. Константин выйдет из пещеры вместе со своим воинством, вступит в древнюю столицу ромеев и изгонит турок до конца земли. А до тех пор царский венец и скипетр св. Константина хранит Пресвятая Богородица Дева, пока не будет помилован несчастный народ христиан. Именно последний православный царь Византии будет уподобляться в многочисленных толкованиях на Апокалипсис белому коню, на котором воссядет Христос. Красивая легенда...

Так или иначе, но со смертью св. Константина Палеолога оборвалась прекрасная ветвь христианских императоров великой Всемирной Державы, которая началась со святого и равноапостольного Константина I Великого, рожденного св. Еленой, и завершилась св. Константином XI Палеологом, сыном св. Ипомонии (Елены). Наверное, это очень символично.

Ни далекие потомки византийцев, ни Православная Церковь не забыли подвига нашего героя, и в 1992 г. Священный синод Элладской церкви принял тропарь и другие песнопения «святому Константину Палеологу, славному Царю-мученику». Закрылась последняя страница истории Византийской империи...