Глава 8. Император святой Маврикий (582–602)

Весной 582 г. завершалось царствование императора Тиберия II (574–582), одного из наиболее выдающихся самодержцев Византии. Чувствуя свою кончину, царь вызвал к себе полководца св. Маврикия и обвенчал его со своей дочерью Константиной, а 5 августа объявил его соправителем и венчал на царство. Рассказывают, что незадолго перед этим, уже подумывая о преемнике, Тиберий видел чудесный сон, будто перед ним предстал Ангел в сиянии божественной красоты. На нем было белоснежное одеяние, осиявшее лучами света все помещение.

Простерши руку к императору, он торжественно произнес: «Вот что, Тиберий, возвещает тебе Пресвятая Троица: времена тирании и безбожия не вернутся в твое царство». Царь пришел к тому выводу, что этим знамением Господь показал Свое одобрение его предварительного выбора нового императора и окончательно утвердился в своем решении передать власть св. Маврикию. Коронация, ввиду плохого самочувствия Тиберия, была скоротечной, но оттого не менее трогательной по содержанию.

Император приказал вынести себя под открытое небо. Призвав патриарха, высших духовных лиц, всех преторианцев, сановников и виднейших граждан, он поручил глашатаю прочитать свою речь, которую по слабости здоровья сам произнести не мог.

«Римляне! – сказал царь. – Последние великие муки забот стоят ныне предо мной. Одни из них заставляют меня оставить все в надлежащем порядке, другие смущают меня ввиду перемены в моем существовании и побуждают дать ответ Творцу мира за все совершенное в этой жизни. И сейчас повергает меня в страх прежняя моя беспечность и суесловие: ведь за тем, кто наделен обилием власти, естественно следуют и большие прегрешения. Но больше заботит меня, первенствуя над всеми, вопрос о государстве, не о том, на чьи плечи возложить поскорее эту тяжесть, но кто лучше всего может справиться с этой обязанностью, так как и мне она была вручена не для пышности и роскоши жизни моей и потакания телу. Вместе с высоким моим положением заботят меня и мои семейные обязанности. Государство, жена и дети равно предъявляют ко мне требования: государство желает иметь мудрого руководителя, жена – надлежащего и богобоязненного опекуна в ее вдовстве, дочери – тех, кто, взяв их за руку, провел бы через незрелую юность их и слабость женской природы.

Но под влиянием болезни не раз забывал я о естественных склонностях и избегал, как освободившийся раб, цепей законов природы. Не раз оставлял я без внимания детей и свою жену, уже собираясь умирать и тем освободиться от этих забот. И все же неумолимые думы о державе овладели мной: ведь дело шло не только о том, чтобы сохранить доверенную мне власть, но и передать это наследие, как должно, в руки других. Ведь необходимо, чтобы последующие владыки были лучше своих предшественников, чтобы они могли внести исправление в то, что совершено неправильного теми, кто правил раньше их; иначе же, говоря немногословно, уничтожится вся государственная власть, так как слабо будет основание Империи.

Когда ум мой терзали эти сомнения, мудрая созидательница всего – прозорливость – облегчила мои мучения и указала мне в качестве будущего императора, который после меня приступит к кормилу этой власти, Маврикия. Он будет наиболее полезен для Империи; во имя блага нашей державы он взял уже на себя многие труды, как бы некий вперед уже возложенный задаток попечения о благе своих подданных. Отныне его вы увидите императором. И настолько я уверен в нем, давая ему столь важное поручение, что вместе с царским престолом я доверяю ему и свою дочь. Подкрепив перед вами таким залогом свои слова, я унесу это утешение в долгий путь моего нового переселения. Вы для меня самые надежные свидетели этого прекрасного союза; с того времени как я стал вашим вождем, вы сами испытывали его в высшей степени разумное мне содействие.

Ты же, Маврикий, свое правление сделай прекраснейшей для меня эпитафией. Укрась мою могилу своими доблестями; не пристыди надежд тех, которые верят в тебя, не преуменьшай своих заслуг и не унижай благородства своей души. Держи в узде разума произвол своей власти, с помощью философии, как рулем, управляй кораблем своей Империи.

Высокое и возвышенное дело – императорская власть; обладающему ею она дает возможность сильно выдаваться и делаться гордым в мыслях своих. Бойся думать, что ты превосходишь всех умом, если судьбой и счастьем ты поставлен выше всех. Стремись заслужить не страх, а расположение у своих подданных, льстивым речам предпочитай упреки: они лучшие наставники жизни; императорская власть не любит наставлений и не хочет принимать руководства над собой. Пусть перед твоими глазами вечно находится справедливость, которая по поступкам нашим воздаст нам вечный дар. Будучи любителем мудрости, считай, что эта порфира – дешевая тряпка, которой ты обвернут, а драгоценные камни твоего венца ничем не отличаются от камешков, лежащих на берегу моря.

Мрачен цвет пурпура, и, мне кажется, царям нужно взять за правило быть сдержанным при благополучии, а не сходить с ума от радости, не предаваясь гордости из-за этого злосчастного царского одеяния; ведь императорский скипетр говорит не о праве на полную свободу действий, но о праве жить в блестящем рабстве. Пусть кротость управляет твоим гневом, а страх – благоразумием».

Когда речь императора закончилась, слезы полились у присутствовавших византийцев. А царь, взяв венец, возложил его на голову св. Маврикия. На следующий день, 14 августа 582 г., император Тиберий скончался, Прах его, по обыкновению, был погреби в храме Святых Апостолов. Когда его тело вынесли из дворца, по Константинополю, словно волны моря, прошли плач и стенания. Взрослые люди плакали навзрыд, рвали на себе светлые одежды и надевали траур. Толпа потекла к царскому дворцу, и охрана едва удерживала ее, с трудом обеспечив доступ туда только знатнейшим гражданам. Весь народ сопровождал тело императора к месту захоронения, печально звучали псалмы, лились славословия. Когда тело царя было предано земле, все устремились к св. Маврикию, желая стать живым щитом нового императора и огородив того от любой опасности, исполнить последнюю волю Тиберия.

Почему же выбор покойного императора пал именно на св. Маврикия? Что представлял собой этот избранник Небес? Кратко расскажем о нем. Новый царь происходил из знатного каппадокийского рода, являлся этническим армянином и родился в 539 г. в городе Арасвисе. Среди императоров Византии уже встречались исавры, фракийцы, испанцы. Но желание подчеркнуть преемственность власти Римских самодержцев среди современников св. Маврикия была такова, что его родословную произвели из старинного латинского рода, что конечно же не соответствовало действительности.

Еше в юности, будучи обеспеченным молодым человеком, начав придворную карьеру, св. Маврикий отличался спокойствием, исполнительностью, полным отсутствием высокомерия и гордыни, умением сочетать авторитет начальника с ласковым словом «отца солдат». Это был, как отмечает летописец, муж благоразумный, проницательный, во всем добросовестный и твердый. Святой Маврикий отличался постоянством и строгостью нрава, не злоупотреблял пищей, принимая только необходимое количество самой простой еды. Он мало обращал внимание на сплетни и вообще и являлся человеком довольно замкнутым. Прирожденный военный и лично очень храбрый человек, царь сделал риск нормой жизни, не терял при этом чувства осторожности.

Задолго до воцарения св. Маврикия случались видения, свидетельствующие о том, что этому человеку выпал высший жребий. Так, однажды ночью, когда будущий царь воскурял фимиам в святилище церкви Пресвятой Богородицы в Антиохии, завеса, отделявшая алтарь от остального храма, предстала перед ним как бы охваченная пламенем. Находившийся рядом Антиохийский патриарх Григорий (570–593) сказал, что это – божественное знамение, и оно свидетельствует о чем-то величественном и выдающемся. В другой раз ему наяву явился Спаситель, потребовавший от него защиты Церкви. Отец св. Маврикия вспоминал, что в пору зачатия сына видел во сне огромную виноградную лозу, выросшую из его ложа, с которой свешивалось множество гроздьев. А мать утверждала, что при рождении св. Маврикия земля источала невиданное благоухание. Благовествовал св. Маврикию и св. Симеон Столпник Младший Дивногорец (память 24 мая).

И жизнь святого царя свидетельствует о том, что он в действительности являлся любимцем Бога. Вот как описывает императора один из древних летописцев: «Только ради одного Маврикия богочестие и счастье вступили в такой тесный союз друг с другом, что богочестие тормозило колесо Фортуны и не позволяло ему опуститься вниз. Впрочем, он уже был готов облечь пурпуром и венцом не только свое тело, но и душу.

Ведь он единственный из недавних царей стал царствовать над самим собой и, будучи подлинным самодержцем, изгнал из души своей охлократию страстей, утвердив в своих мыслях аристократию; он являл собой живую картину добродетели, уча подданных подражать ему. Я рассказал это не ради лести, – продолжает повествователь, – разве с таким намерением это было сказано? Ведь он не знает о том, что я написал. Однако в истинности этого убеждают и то, что было даровано ему от Бога, и самые происшедшие с ним события, которые мы также единодушно должны приписать Богу».

В довершение всего царь строго придерживался православного обряда и являлся безусловным приверженцем Халкидона. За время своего 20-летнего правления он достроил храм в честь 40 мучеников, начатый еще при императоре Тиберии. А в городе Тарсе соорудил храм Св. апостола Павла. Другие родственники царя также активно выделяли средства для строительства церквей и монастырей. Вместе с тем у василевса встречали и качества, не украшавшие его. Будучи чрезвычайно бережливым в средствах, он щедро изливал золотой дождь на ближних родственников, иногда совсем не зная меры. В конце концов эта черта сыграет свою трагическую роль в судьбе св. Маврикия.

В 577 г. император Тиберий II назначил его, совсем еще молодого человека, командующим армией на персидском фронте. Это был довольно рискованный выбор, поскольку новый военачальник не имел боевого опыта. Вместе с тем, как человек, привыкший все делать обстоятельно, св. Маврикий быстро восстановил в римской армии дисциплину и даже возобновил старое правило ежедневно разбивать и окапывать военный лагерь.

Вынужденно остановившись в Кесарии Каппадокийской, чтобы пополнить войска подходящими подкреплениями, св. Маврикий не смог воспрепятствовать набегу персов на римские земли, которые в течение 15 дней разоряли все вокруг и предавали огню монастыри и храмы. Но собрав силы, св. Маврикий прошел в персидскую область Арзанена, где проживало в основном христианское население. Не желая причинять вреда жителям, полководец предложил им в течение трех дней переехать в пределы Византии. Желающих набралось почти 10 тыс. человек – всех их св. Маврикий переселил вместе с имуществом и скотом на остров Кипр, после чего предал страну огню и мечу. Хотя сам полководец во время похода заболел, его действия были успешны: св. Маврикий захватил сильную крепость Афум и с богатой добычей перебрался в область Нисибина. Оттуда его легкоконные отряды продолжали беспокоить персов. Так завершилась военная кампания 578 г.

Дело склонялось к мирному договору, но в феврале 579 г. на персидском троне появился новый царь Хормизд III (579–590). Гордый и заносчивый, он использовал любые поводы для того, чтобы развязать новую войну с Византией. Задерживая мирные переговоры с Константинополем, он тем временем усиленно снаряжал новую армию и восстанавливал укрепления в областях, где недавно победоносно воевал св. Маврикий. В беседах с послами, которых наконец-то допустили к нему во дворец, Хормизд категорически отказывался отдать римлянам спорную крепость Дара, напоминая, что она была захвачена его отцом.

«Я мог бы, – сказал Персидский царь, – отдать бы ее обратно, но это было нарушением памяти отца. Кроме того, – высокомерно заявлял он, – мне ли бояться римлян, которые не могут похвастаться победами. Нет, они обязаны платить дань, как и ранее, и радоваться, что персы дают им возможность существовать». Кроме того, в нарушение всех дипломатических традиций римских послов держали в плохом помещении и вообще относились к ним как к пленникам. Но в этом году военных действий так и не произошло – стороны все еще готовились к войне.

Весной 580 г. св. Маврикий первым начал кампанию, направив через реку Тигр легкую конницу под командованием полководцев Романа, Теодориха и Мартина, а сам осадил крепость Хломар. Правда, серьезных военных столкновений не случилось. В 581 г. св. Маврикий возобновил операции, вновь привлекши на свою сторону арабов и собираясь через пустыню проникнуть в глубь Персии. Но вождь арабов выдал римские планы врагу, вследствие чего кампания не задалась. Святой Маврикий вернулся в Месопотамию, по дороге получив известие отом, что, пользуясь его отсутствием, персы вторглись в римские пределы. Бросив обозы, он спешным маршем двинулся наперерез врагам, но, к сожалению, не успел. Тем не менее действия персов утратили былую легкость. Они убедились, что в лице св. Маврикия им встретился достойный противник, способный наказать их за малейший промах в военной стратегии.

В 582 г. император Тиберий предпринял еще одну попытку заключить мирный договор. Пока шли переговоры, обе враждебные армии стояли друг напротив друга у крепости Дара. Полагая, что переговоры не принесут результата, персидский вождь Тамхосров начал наступление. Но на беду персов, он же и пал в первые минуты боя, убитый римским воином Константином, прорвавшимся к нему и поразившим того копьем. Герой заплатил за это своей жизнью: телохранители Тамхосрова изрубили его в куски, но враги были деморализованы. Вскоре персидское войско перестало сопротивляться и побежало. Это сражение еще более подняло авторитет св. Маврикия, которого император срочно вызвал в Константинополь и наградил триумфом.

Получив власть, первым делом император вызвал в столицу своего отца Павла, мать, родного брата Петра и обеих сестер – Гордию и Феоктисту. Отец и брат получили сан патрициев, причем отец стал первым членом сената. Не оказался обделенным и брат: ему было даровано большое имение. Зять императора Филиппик занял пост комита экскувитов и также получил в собственность великолепный дворец, равно как и сестра царя. Двоюродный брат императора св. Маврикия Домициан, бывший епископом города Мелитены в Армении, стал влиятельным лицом при дворе, и его советы по делам вероисповедания царь считал самыми дельными.

Родной город императора получил щедрое вспомоществование из государственной казны. Император направил на родину художников и архитекторов, богато украсил главный храм города, заказал множество золотых и серебряных сосудов и устроил киворий с драгоценными шелковыми покрывалами, аналогичные тем, какие находились в храме Св. Софии в Константинополе. Были заново отстроены и стены города. И хотя на следующий же год землетрясение буквально стерло Арасвисс с лица земли, царь удвоил субсидии и все восстановил вновь.

Конечно, такое расточительство, помноженное на текущие трудности казны, вызвало некоторое неудовольствие в народе. Ведь в остальном император экономил буквально на всем, включая армию, а также отменил многие традиционные торжества и увеселительные мероприятия. Взойдя на трон, он не установил, как его предшественники, льгот по налогам и не простил недоимок в бюджет. И единственное крупное мероприятие, ознаменовавшее начало нового царства, заключалось в строительстве нового водопровода в столице. Нет ничего удивительного, что уже вскоре св. Маврикия стали называть «скупцом».

После положенного траура по покойному императору св. Маврикий пышно отпраздновал свое бракосочетание, венчал новобрачных патриарх Константинопольский св. Иоанн Постник (585–595), здесь же присутствовали отец и мать императора. Церемония прошла в замечательном дворце, носящем название «Августея». Все высшие сановники Римской империи собрались здесь в парадных одеждах и пели гимны молодым. Молодая царица под рукоплескания вышла навстречу супругу в замечательных одеждах, украшенных драгоценными камнями.

Под восторженные крики толпы царь и царица выпили вино из одного кубка. Во всех домах по приказу царя происходили пиры, оплаченные за его счет. Вся столица в течение 7 дней справляла царский праздник и украшалась. «Везде была роскошь золотых украшений – вещей, которые прежде были спрятаны по домам. Для каждого желающего услаждать свои взоры были зрелища». Это событие имело чрезвычайный для константинопольцев характер, поскольку со времен императора св. Феодосия II Младшего, то есть больше 160 лет, столица не видела царских свадеб. Император на этот раз явил неслыханную щедрость, поэтому склонный к перемене настроений народ благословлял его и прославлял.

26 сентября 585 г. у царственной четы родился наследник. Это яркое событие, неизменно придающее стабильность политике любой царственной фамилии, тем более было приятно византийцам, что со времен императора Аркадия Римская империя не знала полноценных наследников престола. Вспомнив на радостях об этом историческом факте, счастливый отец назвал своего сына Феодосием в честь императора св. Феодосия II Младшего. Его радость разделял и простой народ, среди которого упорно ходили слухи о том, что вокруг императора зреет заговор недовольных его правлением лиц. Когда весть о рождении наследника разнеслась по городу, народ собрался на ипподроме и оттуда радостно приветствовал императора криками: «На счастье Бог дал тебе сына! Ты нас освободил от рабства многих!»

Желая продолжить династию и упрочить свое царство, 26 марта 590 г., в день Пасхи, император венчал как соимператора своего трехлетнего сына, имя которого как царя, однако ж, в официальных актах не упоминалось. Вслед за рождением первенца царственная чета имела скорое счастье получить второго ребенка. Вообще, брак св. Маврикия и Константины был чрезвычайно плодовит, причем император проявил себя добрым, нежным и заботливым отцом. У них родилось 6 сыновей: Феодосий, Тиберий, Петр, Павел, Юстин и Юстиниан, и 4 дочери. Царевны Анастасия, Феоктиста, Клеопатра жили с родителями, а еще об одной дочери императора – преподобной Сосипатре – речь пойдет в другом месте.

Когда царевичу Феодосию исполнилось 16 лет (602 г.), император женил его на знатной девушке, дочери патриция Германа, и это событие также было радостно отмечено народом. Венчал молодых Константинопольский патриарх Кириак (595–606).

Вечная проблема противостояния монофизитов Кафолической Церкви, доставшаяся ему по наследству, не могла не волновать св. Маврикия. В это время Александрийская и Антиохийская патриархии лишь номинально могли считаться халкидонскими, поскольку параллельно официальной церковной иерархии там разрастался и укреплялся монофизитский клир. Хотя раздор среди самих монофизитов продолжался, и это даже привело к тому, что некоторые их общины вступали в евхаристическое единство с официальной Церковью, деятельность халкидонитов на этих территориях не имела большого успеха.

Оставаясь верным внутренней политике своих предшественников, св. Маврикий не стремился к административному давлению на монофизитов, чем обеспечил хотя бы на время мирное существование Египетской церкви. При нем в Александрии, где государственным законом монофизитам было запрещено проживать в столице Египта и служить в ее главных храмах, отличался своим благочестием и верой твердый халкидонит св. Евлогий (581–608). Действуя фактически одновременно в качестве верховного гражданского правителя и духовного вождя народа, он стоял на примирительной позиции и даже разослал остальным патриархам послание, в котором предлагал отказаться от давления на монофизитов. Он не осудил ни одного монофизита, никогда не ссылался прямо на Халкидонский Собор, чем даже вызвал вначале негативную оценку со стороны Римского папы св. Григория Великого (590–604). По счастью, опасения понтифика, будто св. Евлогий является тайным монофизитом, были развеяны, и оба архиерея долгое время состояли в дружеской переписке.

Помимо вечной проблемы – монофизитства, в царствование св. Маврикия неожиданно (впрочем, так ли уж неожиданно?) возникли серьезные разногласия с Римским престолом, который в 590 г. занял папа св. Григорий Великий. Конечно, свою лепту в тот холодок, которым покрылись отношения между Константинополем и Римом, внесли и внешнеполитические обстоятельства. Но главное заключалось в двух событиях, по-разному воспринятых на Востоке и Западе. Вечно озабоченный поиском денег для ведения войны с внешними врагами, крайне недовольный тем, что многие римские воины, еще не выслужившие полный срок службы, покидали армию и уходили в монастыри, император издал в 593 г. соответствующий закон. Согласно этому документу, всем государственным служащим, включая солдат, запрещалось совмещать службу с духовным званием. Конечно, ничего необычного в этом правиле нет, но св. Григорий Великий, искренне испытывающий особую любовь к монашеству, горячо воспротивился царскому указу. Понтифик обратился ко многим влиятельным сановникам с просьбой воздействовать на императора, чтобы тот отменил свой закон, усиливал непосредственное давление и на самого царя. Политика папы была далеко не безуспешной: св. Маврикий пошел ему навстречу и вскоре отменил столь ненавистный апостолику закон. Мир был восстановлен, но некоторое недовольство друг другом у папы и императора осталось.

В этом споре трудно принять сторону апостолика. Чрезвычайно благочестивый, император тем не менее не мог не заметить, сколько сил и средств у государства забирает монашество, куда рекой текли многие боеспособные люди молодого возраста. Реплику папы императору: «Я, ваш недостойный слуга, знаю многих воинов, которые, обратившись на служение Богу, совершили много чудес», один историк не без остроумия и оснований прокомментировал следующим образом: «Папа не подумал, что самым приличным чудом для этих набожных воинов было бы, если бы они отразили варваров и тем самым спасли своих сограждан от разграбления и плена».

Наибольшей внешней опасностью, всерьез угрожавшей Византии, по-прежнему оставалась Персия. Как известно, зачастую арабы-христиане являлись исконными союзниками византийцев во время Римо-персидских войн. Но на беду, еще будучи полководцем на восточном фронте, св. Маврикий испортил отношения с Арабским царем Мундаром, которого после воцарения отправил в ссылку на остров Сицилия, где вскоре араб и скончался. Эта временная перепалка между римлянами и их союзниками не позволила Константинополю упрочить дела на Кавказе и внесла элемент неуверенности во внешней политике императора.

После смерти Мундара власть над арабами ненадолго захватил его брат, но вскоре и он умер. Другой вождь Нааман сам явился в Константинополь для заключения мира, но, видимо, вследствие его категорического отказа воссоединиться с Кафолической Церковью (Нааман был монофизитом), араба арестовали по дороге и отослали на Сицилию. Это событие всколыхнуло арабов, и большая часть их отказалась от союза с Византией, сблизившись с Персией.

Но беспокоила не только персидская граница. Уже в самом начале царствования император должен был столкнуться с серьезной угрозой с севера – аварами. В 583 г. Аварский хан, посчитавший уплачиваемую ему дань в 80 тыс. золотых монет слишком маленькой, прислал в Константинополь посольство. Едва ли можно сомневаться, судя по характеру переговоров, в том, что замыслы авара были куда более обширными и он лишь искал повода для войны. На приеме у царя послы потребовали от имени своего вождя увеличение дани до 100 тыс. золотых монет.

Понимая, что война на три фронта (Запад, Персия, Север) очень опасна для государства, св. Маврикий согласился на это требование. Тогда хан попросил подарить ему индийского слона – царь удовлетворил и эту прихоть варвара. Затем в качестве подарка была испрошена кровать из золота, но, когда византийцы прислали ее аварам, хан вернул дар обратно. Наконец, Аварский хан потребовал добавить к 100 тыс. монет еще 20 тыс. – и на этот раз возмущенный св. Маврикий ответил категоричным отказом.

Тогда авары летом этого же года вторглись на римские земли и захватили города Сингидон, Виминакий и Августы, перешли Балканы и там организовали свою стоянку. Римские послы – сенатор Ельпидий и оруженосец царя Коменциол – выехали к аварам, чтобы уладить дело миром, но хан, желая запугать римлян, грозился взять со дня на день столицу Империи. Храброго Коменциола, имевшего неаккуратность дерзко возразить хану, тотчас бросили в темницу и хотели казнить; только благодаря заступничеству советников хана жизнь посла была спасена. Все же в этом году авары больше военных действий не вели и удалились в свои родные степи.

Опасаясь нового нашествия, в 584 г. император опять направил Ельпидия послом к аварам, и дело закончилось миром, хотя и скоротечным. Уже вскоре славяне, подстрекаемые Аварским ханом, огромными отрядами вторглись во Фракию, но на реке Ергинии были разбиты римским войском под командованием Коменциола, за что тот был возвышен царем до должности магистра армии. Но пока римляне очищали окрестности от славянских разбойников, авары сами вторглись за Дунай, разграбили Мезию и Скифию; пострадал также целый ряд приграничных крепостей.

Надеясь на Коменциола, император направил того отражать аваров, придав ему армию в количестве 10 тыс. легионеров. Но операция византийцев была неудачной. В начале кампании один из римских отрядов попал в засаду и был разгромлен. Когда же Коменциол собрал оставшиеся силы в один кулак и решил ночью внезапно напасть на стоянку аваров, случился эпизод, после которого победа окончательно выскользнула из его рук. Во время ночного перехода с одной лошади упал вьюк, и товарищи погонщика стали звать его обратно: «Вернись, вернись!» Крик этот волной пошел по войску, и все вдруг решили, что армия подверглась нападению аваров и нужно отступать. Начались паника и всеобщее бегство, с которым Коменциол справиться уже не смог. Но и авары, подумав спросонья, будто на них напали, также сочли за благо немедленно сняться со стоянки и отойти подальше.

Однако, в отличие от деморализованных римлян, варвары быстро пришли в себя и продолжили поход. Хотя города Диоклетианополь, Филиппополь, Адрианополь и Берое храброй защитой отстояли себя, авары подошли к самому Константинополю, что вызвало панику в столице и гневное недовольство населения императором. Используя едва ли не последний шанс, св. Маврикий передал командование войсками полководцу Иоанну Местакону (Усатый) и Лангобардскому герцогу Дроктульфу (или Дроктону), которые в блестящем стиле разгромили и отправились в Эдессу, чтобы посчитаться с ним, Приск немедленно ускакал в Константинополь. Организовавшаяся вокруг Германа римская армия мало напоминала мирное войско в собственной стране: солдаты грабили окрестности, добирая то, что им недодал император.

Но все же смелый командир умел подчинить своей воле даже такую колеблющуюся среду. Последующие события показывают, насколько внешние обстоятельства могли влиять на боеспособность римской армии. Пока солдаты выбирали новых командиров и решали, что им делать дальше, персы, легкомысленно надеясь на отсутствие достойного противника, сделали набег на город Константину. Но Герман уже овладел ситуацией и с отрядом всего в 1 тыс. воинов отразил это нападение. Почувствовав удачу, он тут же сам сделал набег на персидские земли, который увенчался успехом. Прибывший – и очень своевременно – посланец императора с солдатским жалованьем в прежнем размере еще более воодушевил войско.

Персидский полководец Маруз, не почувствовавший изменения в обстановке, вновь попытался овладеть римским лагерем, но получил достойный отпор, потерял много воинов убитыми и 3 тыс. пленными и сам пал в бою. В довершение всех для персов бед римские пленники, находившиеся в заключении в Гилигерде, что в области Бизака, внезапно каким-то чудесным способом освободились, перебили стражников и, дойдя до римского лагеря, воссоединились с соотечественниками. Ликование было полным: войско окончательно примирилось с императором, прислав тому в качестве дара захваченные персидские знамена, голову несчастного Маруза и часть добычи.

Но стоило св. Маврикию попытаться вновь вернуть в армию Филиппика (видимо, по недоверию или в силу некоторой неосмотрительности он не считал возможным закрепить за Германом судьбой дарованный ему статус главнокомандующего), как волнения вспыхнули с новой силой. Более того, солдаты поклялись друг перед другом ни при каких обстоятельствах не признавать Филиппика своим командиром, и тогда тот вернулся в Тарc. Ситуацию спас Антиохийский патриарх Григорий I (570–593), просивший представителей армии прибыть для переговоров в город Литабры, находившийся в 50 км пути от Антиохии.

Небезынтересна судьба Германа. Как только Филиппик вступил в командование армией, того немедленно вызвали в столицу, где состоялись следствие и суд. Германа, как ослушника воли императора, приговорили к смертной казни, но сам св. Маврикий отменил этот приговор и щедро наградил храброго полководца. Так закончился полный волнений, тревог и побед 588 г. Однако следующий год начался неудачно для византийцев. Зимой с 588 на 589 г. они потеряли крепость

Мартирополь, сданную персам предателем-офицером Ситтой. Ободренный прежними успехами римлян, Филиппик попытался с ходу вернуть крепость, но в упорной битве, завязавшейся под стенами осажденного города, потерпел поражение.

Окончательно разочаровавшись в своем зяте, св. Маврикий заменил в 589 г. его военачальником Коменциолом, в помощь которому прибыл полководец Ираклий, покинувший армию при Филиппике. Этот дуэт был гораздо успешнее своего предшественника – вскоре они провели битву с персами при Нисибине и одержали блестящую победу. Затем, используя фактор времени, они захватили крепость Афраат и в ней богатейшую добычу. Разбитые отряды персов срочно закрылись в Нисибине, но Коменциол, полностью используя свой шанс, быстро овладел укреплениями Окбу, одновременно осадив крепость Мартирополь. Весть об очередном успехе вызвала бурные ликования в Константинополе, и император св. Маврикий дал в честь победы римского оружия роскошные ристания.

Победа византийцев была тем более полной, что в это же время в Персии произошел государственный переворот, в результате которого Хормизд III свергли с трона (несчастного государя ослепили), а царем персов стал его брат Хосров II (591–628). Но власть нового монарха была очень шаткой (его власть оспаривал некто Варахран Чубин), и весной 590 г. он срочно отправил посольство в Константинополь, прося у императора дружбы, мира и военной помощи против своего врага.

«Дай мне престол и страну царства отцов и моих; отпусти мне войско на помощь, чтобы я мог поразить врага моего; восстанови царство мое и буду тебе сыном», – писал Хосров императору. За помощь он обещал отдать византийцам богатые области Персидского царства. Император срочно собрал сенат, и многие сенаторы советовали ему отклонить предложение персов, ссылаясь на коварность Сасанидов и недолговечность их клятв. «Они народ беззаконный и совершенно ложный. В стесненном положении обещают исполнить многое, а, успокоившись, отрекаются. Много зол мы понесли от них; пусть истребляют друг друга, а мы отдохнем», – говорили они. Но под влиянием Филиппика св. Маврикий принял предложение Хосрова и повелел полководцу Коменциолу оказать тому военную помощь.

В принципе решение императора нельзя назвать неправильным. Персия столько веков входила в число наиболее сильных врагов Римской империи, что трудно было отказаться от шанса, если не на веки вечные, то по крайней мере на несколько лет отодвинуть от себя эту опасность и сделать врага послушным орудием своей воли. Кроме того, нельзя забывать, что над Римской империей нависла угроза войны аваров. Те ушли и несколько лет не осмеливались вторгаться на территорию Римской империи.

Когда св. Маврикий был отозван императором Тиберием с восточного фронта, ему на смену откомандировали полководца Иоанна Местакона, ранее командовавшего римскими войсками в Армении. Но замена была явно неадекватной – в этом же году персидская армия нанесла византийцам два совсем не обязательных поражения подряд, главной причиной которых являлась слабая дисциплина и низкий воинский дух римлян.

Как следствие, император в 584 г. отозвал Иоанна из армии и заменил его своим зятем Филиппиком, слывшим умелым и опытным военачальником. Прибыв на театр военных действий, Филиппик в первую очередь занялся усилением оборонительного сооружения Монокарта, начатого еше при императоре Тиберии, и расположенного очень удачно со стратегической точки зрения в предгорьях хребта Айсума. После окончания строительных работ полководец переименовал сооружение в честь умершего царя, дав ему имя Тибериополь. Уже осенью этого же года Филиппик совершил удачный набег на персидские земли двумя отрядами. В 585 г. он повторил набег, и вновь не без успеха, но, к сожалению, тяжело заболел и, оставив армию на ипостратега гунна Апсиха, срочно уехал лечиться. За время его отсутствия персы попытались взять штурмом Тибериополь, но безуспешно. Все же сумели захватить и разграбили знаменитый монастырь Св. Иоанна, расположенный неподалеку.

Ранней весной следующего 586 г. Филиппик прибыл в город Амиду, где был объявлен общий сбор воинских сил, выступающих в Персию. Сюда же приехал Мебод, командир персидской крепости Нисибина, надеявшийся договориться миром. Но его предложения, конкретные условия которых до нас не сохранились, были отвергнуты императором св. Маврикием. Последовавший затем поход сложился счастливо для римлян. Неподалеку от крепости Дара, на равнинах Солах, войска встретились для битвы. Перед началом сражения Филиппик приказал пронести перед рядами своей армии образ Нерукотворного Спаса, и в результате упорной битвы византийцы наголову разбили персов. После этого победоносные отряды Филиппика вступили в город Арзанену, население которой было уведено в плен, а город – разграблен.

На этом везение римлян закончилось. Они еще попытались захватить крепость Хломар, находящуюся неподалеку от Афума, но один из отрядов, находившихся под командованием стратега Ираклия, попал в трудное положение. Филиппик пошел на выручку старому другу, срочно подняв войско по тревоге. Этот марш вызвал ропот армии, вынужденной на виду наступавших персов бросить весь обоз и с большим трудом отступать к Анфуму. Разочаровавшись и потеряв интерес к персидской войне, Филиппик в следующем году фактически лишь номинально возглавлял византийскую армию, предоставив своим подчиненным возможность самостоятельно проявить себя.

Хотя не невероятно и то объяснение, что, зная о грядущем уменьшении расходов на армию, не желая подвергать себя опасности и неудовольствию со стороны императора, Филиппик сознательно делал все, чтобы тот сам отозвал его в Константинополь. В пользу этого предположения свидетельствует тот факт, что, симпатизируя Ираклию, он тайно написал тому послание, в котором советовал немедленно под благовидным предлогом сдать армию дуксу Константины Нарзесу, а самому уезжать на родину в Армению. Ираклий воспользовался добрым советом, но, конечно, быстрая смена двух командующих негативно повлияла на римскую армию, где начались брожения.

Вместо не лишенного хитрости Филиппика император направил главнокомандующим восточной армии полководца Ириска, который прибыл весной следующего года в Антиохию и назначил местом сбора войск город Монокарт. В Эдессе он соединился с дуксом Дамаска Германом, который поспешил выехать навстречу войску, дабы организовать достойную встречу новому военачальнику. Надеясь на перемены к лучшему, солдаты вышли встречать полководца за 3 км от лагеря, но Приск, совершенно не прочувствовав обстановку, вопреки старой традиции не сошел с коня и проигнорировал легионеров.

Этот инцидент усилил раздражение солдат, и, как в таких случаях нередко бывает, скорые надежды быстро сменились тяжелыми слухами, будто Приск привез приказ о сокращении солдатского жалованья. Наступивший день Святой Пасхи несколько отсрочил бунт в армии. Но уже через несколько дней ни Эдесский епископ, срочно вызванный Приском в лагерь, ни обносимый между палаток образ Нерукотворного Спаса не смогли умиротворить легионеров. Дошло до того, что солдаты стали бросать камни в саму икону. Приск вскочил на первого попавшегося коня и постыдным бегством спас свою жизнь, за ним последовали многие полевые командиры среднего звена.

Оставшись одни, солдаты разграбили палатку бежавшего полководца и, собравшись на спонтанно сформировавшийся совет, провозгласили своим полководцем Германа, которому обстоятельства просто не оставили никаких возможностей отклонить это своевольное предложение. Предчувствуя реакцию императора, Приск из Эдессы пытался как-то найти общий язык с бунтовщиками, но все его старания не дали положительного результата. Когда же он узнал, что римские солдаты в Италии, где царствовали лангобарды, и на Дунае, давно ставшем местом разбоя аваров и славян <…>

Замирившись с одним из самых опасных врагов, тем более получив за этот мир военную помощь многие спорные территории, св. Маврикий развязывал руки для более деятельных операций на западе и севере. Надо сказать, что римляне почти ничем не рисковали, приняв предложение Хосрова, – в крайнем случае, они могли потерпеть поражение, которым персы, в силу внутренних беспорядков, физически не могли бы воспользоваться. А в случае удачи плана св. Маврикия полученные дивиденды многократно окупали средства, вложенные в восстановление прав Хосрова на царство.

В Константине, где скрывался Хосров, перса окружили епископы во главе с Антиохийским патриархом Григорием I, которые предприняли усилия обратить варвара в православную веру, но безуспешно. Помимо войска, по просьбе Хосрова император передал ему деньги на ведение кампании. Взамен перс, как и обещал, сдал Мартирополь, где скрывался изменник Ситта, виновный в передаче крепости врагам во время последней войны. По приговору суда предатель был казнен жестоким способом: его сожгли на костре.

Но еще до начала похода Хосров рассорился с Коменциолом и попросил императора заменить полководца. Царь удовлетворил и это ходатайство. Вместо отъехавшего в столицу блестящего победителя персов св. Маврикий назначил начальником римского войска Нарзеса, одного из оруженосцев Коменциола, фракийца по происхождению. В ответ, выполняя условия соглашения, Хосров сдал византийцам крепость Дара, что являлось большим успехом, если мы вспомним ее стратегическое положение и то, сколько византийской и персидской крови пролилось за обладание ею.

В наступившей войне против внутренних врагов Хосрова византийцы одержали блестящую победу, в очередной раз прославив римское оружие. Но основания власти Хосрова были все еще шатки, и он даже не смог полностью расплатиться по долгам с командирами римских отрядов, помогавших ему. Напротив, ощущая свое одиночество среди враждебных соотечественников, он упросил св. Маврикия передать ему отряд римской гвардии в количестве 1 тыс. человек, которые отныне стали его телохранителями. Наконец, увенчанный царским венцом, Хосров организовал для римлян пышный пир и раздал подарки командирам. А Нарзес, возвращаясь в Константинополь, перед отъездом сказал Персидскому царю: «Помни, Хосров, настоящий день. Римляне дарят тебе царство (выделено мной. – А. В.)». Так закончился очередной победный 591 г.

Хотя Хосров не был лишен лукавства и с неохотой исполнял старые обязательства перед св. Маврикием, но в целом ситуация складывалась довольно перспективно для Константинополя, где были рады и тому, что бесконечные войны с персами хоть на время прервались. Очень важно то, что, исполняя свою клятву, Хосров передал Римской империи армянские области Арзанена, Тарой и Айрарат, а также вернул Константинополю всю Иверию с городом Тифлисом.

Кроме этого, резко улучшилось положение христиан в Персии, чему в немалой степени способствовало то обстоятельство, что жена Хосрова Ширин, женщина дивной красоты, была христианкой. Она построила монастырь в окрестностях Персидской столицы, где сам царь одаривал клириков подарками в Лазарево воскресенье. Оставаясь язычником, но вместе с тем глубоко почитая святого мученика Сергия, Хосров сделал в его честь золотой крест, который отослал на гроб святого в Антиохию. А однажды во время аудиенции, данной Халкидонскому епископу Пробу, Персидский царь заявил, что предсказание о счастливом завершении похода ему во сне пророчествовала Пресвятая Богородица.

Пусть даже и вынужденно, но Хосров проявил редкую для Персидских царей толерантность и по воцарении объявил свой указ: «Чтобы никто из язычников не посмел обратиться в христианство и чтобы никто из христиан – в язычество, а чтобы каждый оставался твердым в своем отечественном законе. Кто же не захочет держаться своей веры и, возмутившись, отречется от закона, тот да умрет».

Кстати сказать, в это время произошел один интересный случай. Будучи благочестивым, св. Маврикий обратился с просьбой к Хосрову передать в Константинополь находившееся в одном персидском городе тело святого пророка Даниила – тот не посмел отказать названому отцу. Но царица Ширин искренне опечалилась и вместе с другими христианами Персии молилась, чтобы мощи святого не были увезены из страны. Произошло чудо – когда мощи были вынесены из города, источники вод высохли. Множество людей, обезумевших от горя и страха, шло вслед за носилками с мощами, но когда процессия отдалилась всего на три стадии от города, где они ранее почивали, лошаки внезапно повернули обратно и, никого не слушая, вернулись к городским воротам. Когда об этом донесли императору, тот приказал оставить мощи в покое.

Однако хитрый перс вовсе не собирался довольствоваться теми территориями, которые остались за Персией на Кавказе. Он несколько раз демонстрировал свой крутой нрав и ждал подходящего случая, чтобы отказаться от некоторых неприятных для него условий мира. Помимо честолюбия Персидским царем двигали и вполне материальные соображения: понимая всю шаткость своей власти, он просто обязан был компенсировать своему государству те территориальные потери, которые оно понесло вследствие договора с римлянами. Если бы он не попытался продемонстрировать свои агрессивные планы, его царствование, надо полагать, продлилось бы недолго.

Такой момент вскоре едва не наступил. Перемена власти в захваченных римлянами областях Армении вызвала восстание армян, во главе которого стоял Сумбат Багратуни, далекий предок известного русского полководца Петра Ивановича Багратиона (1765–1812). И хотя римляне подавили восстание, попытка императора привести Армянскую церковь, не принявшую Халкидона, в единение с Кафолической Церковью, вызвала новые волнения. Кроме того, армянам очень не понравилось то, что император, нуждающийся в войсках для войны с аварами, потребовал от них выставить в римскую армию известное число солдат. Правда, значительная часть армянской знати все же перешла на службу к Римскому императору. Тот принял их и, щедро одарив, отправил на службу во Фракию.

Но остальные восставшие довольно долго и успешно сопротивлялись византийцам. По-видимому, реализации воинственных планов Персидского царя помешала его же собственная жестокость по отношению к армянам-христианам на территориях, перешедших под власть Константинополя. Там начались ужасные гонения на христиан, которые все же надеялись и верили, что Римский император защитит их от варваров.

Поскольку в целом отношения с персами оставались пока еще мирными, св. Маврикий решил разделаться с аварами и перевести часть войск на Дунайскую границу. Скажем, несколько опережая события, что это была верная стратегия. Император правильно рассудил, что война на собственной территории гораздо разорительней для Империи, чем пусть и опасная, но операция на землях врага. И хотя предстоящая многолетняя война принесла римлянам не только победы, но и разочарования, однако в целом для византийцев это был успех.

Весной 592 г. царь лично возглавил армию, хотя против этого открыто выступала императрица и многие сенаторы, увидевшие в принятии императором на себя единоличного командования нарушение уже устоявшихся традиций. Для всех уже давно царь был больше, чем полководец, как некогда в эпоху первых императоров. К ним присоединился и патриарх св. Иоанн Постник, но тщетно: св. Маврикий принял решение и начал поход с выезда в Евдом.

Но в этот день случилось солнечное затмение, что всеми окружающими было воспринято как дурное предзнаменование. Вернувшись в столицу, чтобы принять персидского посла, царь всю ночь молился в храме Св. Софии, затем двинулся в путь, щедро одаряя нищих, встречавшихся ему по дороге. На рассвете следующего дня он уже стоял во главе армии, но тут случилось еще одно событие, сильно повлиявшее к худшему на воинский дух солдат. Огромный кабан внезапно бросился под ноги царского коня, и тот со страху сделал «свечку», хотя император усидел в седле.

Прибыв в Гераклею, св. Маврикий решил продолжать поход морем, но случилась буря, и его корабль едва не утонул. Дальнейший путь тем более не внушал оптимизма – странные события и дурные предзнаменования едва ли не на каждом шагу преследовали войско. В один из дней пал любимый конь царя. Затем движение войска задержало большое стадо оленей, но когда царь и его свита бросились в погоню, один из оруженосцев св. Маврикия пропал без вести. Правда, по иному свидетельству, его по ошибке убил другой слуга царя, преследовавший вместе с несчастным зверя. В одном селении родился страшный урод, которого царь велел умертвить. Наконец, в Анхиале войско стало лагерем и пробыло там 15 дней. Оценив все обстоятельства, св. Маврикий вернулся в Константинополь под предлогом прибытия туда персидских послов, прекрасно отдавая себе отчет в том, что дальнейшее его нахождение в армии не принесет ей успеха.

Оставшийся вместо него командующим армией Приск занял своими отрядами перевал через Балканы и отразил несколько атак аваров, но после подхода хана с основной ордой римляне отступили в глубь страны. Дойдя до города Дризиперы, Аварский хан устроил там восьмидневную стоянку, а затем подступил к городу Цурулу и осадил его. Относительно немногочисленное римское войско не смело принять сражения, но тут Приска спасла хитрость, выдуманная императором. По его совету в руки аваров «случайно» попал посыльный с письмом из Константинополя, в котором царь предлагал Приску задерживать хана на месте до тех пор, пока из столицы по морю подойдут основные силы византийцев. Хан поверил этой дезинформации, предложил римлянам мир, удовольствовавшись скромной суммой дани, и увел свое войско на родину. Затем и Приск распустил армию на зимние квартиры, а сам уехал в Константинополь.

Весной следующего года Приск вновь собрал армию, определив на этот раз сборным пунктом город Гераклею. Встревоженные авары прислали протест, но Приск объяснил им, что цель похода его войска – славяне, с которыми у Римской империи нет мирного договора. Переправившись через Дунай, Приск с армией направился по направлению к Доростолу. Его действия были успешны: римляне не встречали организованного сопротивления и почти беспрепятственно разоряли славянские земли, взяв в качестве добычи множество пленных.

Получив известие об удачном походе, император организовал всенародные моления и молебны, возблагодарив Бога за победы. Желая закрепить успех, он приказал Приску перезимовать с армией за Дунаем, что тут же вызвало раздражение и недовольство солдат. Лишь с большим трудом Приск сумел восстановить порядок и, ослушавшись царя, двинулся в обратный путь. Но тут наперерез ему выступили авары, заявившие, будто римляне разграбили их земли, и потребовавшие за это часть добычи. Хотя солдаты и не желали делиться с варварами, но опасность быть отрезанными от переправы казалась очень серьезной. В конце концов Приск убедил армию отдать аварам просимое и беспрепятственно переправился через Дунай обратно.

Но св. Маврикий остался недовольным действиями Приска и заменил его, возложив командование на своего брата Петра, который весной 594 г. явился в город Одисс (нынешняя Варна). Помимо общего командования придунайской армией Петру поручалось практически реализовать некоторые законодательные начинания императора, касающиеся регулирования правового статуса военнослужащих, а также формы и содержания довольствия солдат.

В частности, по новому закону царя предполагалось выдавать деньгами только третью часть солдатского содержания, вторая треть должна была выдаваться оружием, а третья – одеждой. Но когда Петр попытался сделать первые шаги, возникло всеобщее недовольство, грозившее обернуться серьезным военным бунтом. В этой связи Петр явился в лагерь солдат и объявил им, что император устанавливает новые привилегии для солдат, срок службы которых окончен, но ни слова не сказал о непопулярных мерах, задуманных царем. Хотя Петру не удалось выполнить инструкции царя, зато он смог успокоить войско и продолжить военную кампанию против славян.

Полководец двинулся на Марцианополь, и его передовой кавалерийский отряд наткнулся на славян, возвращавшихся с большой добычей из очередного грабительского похода. В ожесточенной схватке византийцы одолели врага, но, собственно говоря, на этом кампания и завершилась. Оставшееся время Петр и его офицеры проводили на охоте, а армия бездействовала. Узнав об этом, император выразил свое неудовольствие, но однажды на прогулке Петр сильно ушиб одну ногу и заболел, поэтому в характере военных действий ничего не изменилось.

Так проходило время, и только в следующем году Петр с армией переправился через Дунай, но начал войну с аварами (!), которые, удивленные столь бесцеремонным нарушением условий мирного договора, разгромили римлян в одном из рядовых сражений. Поход против славян также не принес славы брату императора. Поскольку ему не удались превентивные удары по славянам, они большой массой подошли к Фессалоникам и осадили город. Лишь заступничество св. Дмитрия Солунского – небесного покровителя этого города – спасло Фессалоники от разорения, и славяне, бросив обозы, скороспешно откатились обратно.

Неудачные действия брата заставили царя вернуть Приска в армию, и весной 596 г. новый командующий, назначив местом сбора для армии город Астику, убедился в огромной убыли солдат и полной деморализации войска. Кое-как пополнив армию новыми свежими соединениями, Приск переправился через Дунай, но тут вновь столкнулся с протестом аваров, посчитавших его действия нарушением мирного договора. Возле старой крепости Констанциола состоялось его свидание с ханом, не внесшее ясности в отношения между римлянами и аварами.

По приказу Приска его командир Гудуин отправился на помощь осажденной аварами крепости Сингидон и победил врагов в сражении. Аварский хан решил реабилитировать свое имя и приказал орде захватить Далмацию, но тот же Гудуин напал на вражеский лагерь и нанес аварам поражение. Неудача заставила хана отойти обратно, и, возможно, именно эти поражения охладили пыл аваров.

Хан объяснился с Константинополем, и стороны пришли к выводу, что такие инциденты не должны рассматриваться как полномасштабные военные действия. В результате мир был продлен и держался еще почти полтора года. Лишь зимой 599 г. Аварский хан с войсками вторгся в Скифию, но почти сразу наткнулся на римское войско под руководством Приска. Поскольку силы были примерно равны, стороны не спешили вступать в сражение и простояли друг против друга до самой Пасхи, пришедшейся на 10 апреля 600 г. К этому времени враги уже почти забыли обиды, мирно общались и даже делились продовольствием.

После этого хан с войском двинулся по направлению к городу Никополю, желая помешать движению другой римской армии под предводительством Коменциола. Но на этот раз действия боевого полководца были малоэффективными, да и дисциплина в римской армии была не самой высокой. Он так и не смог дать отпор аварам и свободно пропустил их до города Дризиперы, который варвары захватили и предали огню. В этом городе они разграбили церковь в честь мученика Александра и выбросили его мощи – возмездие не заставило себя ждать: в лагере аваров началась чума, унесшая много жизней, включая семерых сыновей хана.

Тем временем известие о том, что авары находятся в прямой близости от столицы, повергло всех в панику. Император приказал отправить на охрану Длинных стен гвардию и народное ополчение, а сам собрал сенат, чтобы обсудить ситуацию. После долгих дискуссий сенаторы убедили царя отправить посла к аварам для заключения нового мирного договора. Хан, отмечавший поминки по умершим сыновьям, 12 дней не принимал посла, но затем предоставил тому свидание и, долго гневаясь на вероломных римлян, нарушивших соглашение, согласился за дополнительную дань отвести войска. «Пусть Бог будет судьей между Маврикием и ханом, между римлянами и аварами!», – сказал он. Впрочем, по новому договору римлянам предоставлялось право переходить Дунай для войны со славянами.

Столь позорный исход войны вызвал бурное негодование среди солдат придунайской армии. Коменциола открыто обвиняли в предательстве, и в столицу даже явилась делегация, требовавшая предания главнокомандующего суду. На созванном заседании сената один из делегатов, сотник Фока, вел себя настолько дерзко и вызывающе, что некий сенатор выбранил его за неуважение к особе императора и даже оттянул за бороду. Это событие, как мы скоро узнаем, будет дорого стоить обидчику строптивого сотника. По делу Коменциола создали специальную следственную комиссию, которая тем не менее признала того невиновным, и царь сохранил за полководцем командование армией.

Неясно, какие мотивы двигали св. Маврикием и его ближайшим окружением, но в следующем 601 г., он первым нарушил мирный договор, приказал Коменциолу и Приску, соединив армии, выступить на аваров. Преодолев легкое сопротивление варваров, римские командиры переправились через Дунай, заняли на берегу сильные позиции и разбили лагерь. Пока византийцы ожидали врага, Коменциол внезапно заболел, но Приск, принявший единоличное командование, отбил нападение аваров с большими для варваров потерями, а через три дня в состоявшейся битве еще раз разгромил аваров, к которым подошли большие подкрепления. Как рассказывают, общие потери аваров достигали 15 тыс. воинов, включая сыновей хана.

Не снижая темпа наступления, победоносный Приск преследовал хана, бежавшего за Тиссу, и через месяц одержал очередную громкую победу над аварами, а затем его четырехтысячный отряд по дороге разгромил три поселения гепидов. Через 20 дней состоялась еще одна битва, и вновь победа в ней досталась римлянам. В плен было взято более 17 тыс. варваров, из которых 3 тыс. были аварами, а 8 тыс. – славянами. Приск хотел препроводить пленных в свой лагерь, чтобы затем подарить царю от имени войска, но Аварский хан прежде его сумел отправить посла в Константинополь с требованием вернуть ему своих пленных соотечественников. По не вполне понятным причинам (видимо, напуганный воспоминаниями о прежнем набеге аваров) св. Маврикий велел полководцу исполнить просьбу хана.

Обратная дорога домой была очень трудной для византийцев, и, потеряв часть вьючных лошадей из обоза, Приск с армией добрался наконец-то до Филиппополя, где провел с войском зиму. Весной 602 г. он вернулся в Константинополь, поскольку император решил заменить его своим братом Петром. К сожалению, это было далеко не лучшее решение, трагично сказавшееся уже в самое ближайшее время на судьбе св. Маврикия.

Впрочем, первоначально ничего не предвещало трагедии. Петр, хотя и не очень любимый войсками, прибыл в армию в момент наивысшего подъема римского духа, когда солдаты, опьяненные последними громкими победами, бегством врага и богатой добычей, были готовы забыть старые обиды. Под руководством Петра армия вторглась на территорию проживания славян, и вновь эта операция на другом берегу Дуная принесла успех римскому оружию. Византийцы практически беспрепятственно разоряли селения славян, вследствие чего многие из них решили отделиться от Аварского хана и признали над собой власть Римского императора. Перед наступлением зимы победоносные византийские войска собирались вернуться домой, когда последовал приказ императора остаться за Дунаем на зимовку. Что последовало за этим, мы вскоре узнаем.

При всех достоинствах император св. Маврикий обладал одним крупным недостатком – он не умел располагать к себе людей. Его экономность в делах государственного управления на фоне дорогих подарков собственным родственникам не могли не вызвать вполне обоснованного раздражения у населения столицы. Как уже указывалось выше, к величайшему сожалению, среди современников за ним укрепилась репутация жадного к деньгам и весьма скаредного правителя.

Желая уменьшить военные расходы, св. Маврикий дважды пытался осуществить свой замысел – сменить виды солдатского довольствия (разумеется, в сторону его уменьшения), и оба раза неудачно. Нашествие аваров на Константинополь в 588 г. современники рассматривали как печальное последствие ослабления армии вследствие ее хронического недофинансирования. Естественно, это не прибавило симпатий к нему со стороны горожан, и лишь с большим трудом при помощи патриарха удалось умиротворить византийцев.

Не обладая широким кругозором, он рассматривал государство как свою вотчину. Когда в 597 г. император находился при смерти в приступе тяжелой болезни, было составлено царское завещание, согласно которому его сын Феодосий получал в наследство... Константинополь, а другой сын, Тиберий, – Рим. Это было решение, неудачное во всех отношениях. Деление Римской империи воспринималось римским сознанием чрезвычайно болезненно – а как еще можно было квалифицировать это решение царя?! Кроме того, в отсутствие закона о престолонаследии столь категорично назначать сына следующим императором можно было лишь при высочайшем, безусловном авторитете, которым, как мы знаем, св. Маврикий не обладал. И хотя затем царь выздоровел, эта история запомнилась.

Говорят, некоторые события дурно предзнаменовали его земное будущее. Когда на Пасху 601 г. супруга поднесла в качестве подарка св. Маврикию золотую корону, тот не надел ее на голову, а положил на престол в храме Св. Софии. Императрица очень обиделась на мужа (было отчего!), а окружающие усмотрели в этом верное свидетельство скорого падения его царства. В другой день некий монах, известный строгим, аскетическим образом жизни, прошел по Константинополю от центральной площади до Медного крыльца с обнаженным мечом и всем объявлял, что самодержец вскоре примет смерть от этого оружия.

Это суеверное мнение родилось не на пустом месте, и с ним связана удивительная и практически беспрецедентная история. Как повествует летописец, при заключении последнего мирного договора между Константинополем и Аварским ханом, вождь варваров предложил императору выкупить византийских солдат, томившихся у него в плену, по одной золотой монете за человека. Император отказал, тогда хан уменьшил сумму выкупа вдвое, но и теперь царь не принял этого предложения, желая еще более уменьшить цену за пленных. Он полагал, будто, желая получить средства, авар согласится освободить солдат на более приемлемых для римской казны условиях. Однако разъяренный хан отдел приказ умертвить всех пленников, которых было, по различным подсчетам, до 12 тыс., что и было сделано его людьми.

Только тогда император понял, какую ошибку он совершил и какой страшный грех взял на свою душу. Находясь в глубоком раскаянии, царь часто молился, и однажды ему было видение, будто он стоит в храме, а Божий глас спрашивает его, где василевс хотел бы получить возмездие за грех: здесь или в будущей жизни. Святой Маврикий ответил, что здесь, на земле, и услышал ответ, что он отдаст власть простому солдату. Немедленно по всем провинциям Римской империи, монастырям и скитам были посланы царские гонцы, прося молитв перед Господом за себя, чтобы Спаситель наказал императора при этой жизни (!). И вся Кафолическая Церковь ежедневно взывала к Господу с этой просьбой.

Наконец, в один из дней императору передали послание от пустынного старца, который сказал ему: «Господь, приняв твое раскаяние, спасет твою душу и упокоевает тебя со святыми, но ты потеряешь царство с позором и опасностью!» Услышав это, св. Маврикий возблагодарил со слезами на глазах Христа за великую милость и послушно ждал развития событий, конец которых был ему уже известен. Кара Господня не заставила себя долго ждать.

Поздней осенью 602 г. император, как уже указывалось выше, отдал приказ своему брату Петру, командующему придунайской армией, перезимовать в землях славян. Это известие вызвало ропот среди солдат, и так уже пресыщенных воинскими походами, битвами и лишениями. В этих обстоятельствах Петр действовал далеко не лучшим образом. Опасаясь враждебного отношения легионеров, он разбил свою палатку вдалеке от основного лагеря, совершенно упустив из рук инициативу и даже не пытаясь успокоить солдат. Что же удивительного в том, что через несколько дней к нему явилась делегация от армии с требованием прекратить зимовку и вернуться на родину? Сам Петр совсем не считал приказ своего царственного брата правильным и в разговорах с ближайшими офицерами свиты горячо осуждал образ действий св. Маврикия, который, как считал сам Петр, ошибочно хотел уменьшить расходы казны на содержание армии, предоставив ей кормиться грабежом на захваченных землях славян.

Трудно сейчас проникнуть в существо подлинных замыслов императора. Вполне возможно, зная его бережливость, он действительно желал уменьшить расходы казны. Но трудно отделаться от предположения, что им двигали и иные, гораздо более практичные помыслы. Не очень веря в миролюбие славян и аваров, опасаясь, что с уходом римского войска те вновь попытаются весной сделать нападение на Балканы, он решил оставить свою армию на их землях для превентивного предупреждения возможной агрессии.

Как бы там ни было, но Петр поступил двояко, и уже потому неправильно: с одной стороны, он «за глаза» ругал приказ императора (но так, что об этом «тайном» непослушании скоро узнали многие), но одновременно с этим лично приехал в солдатский лагерь и объявил приказ по армии остаться на зимовку. Среди легионеров поднялось ужасное волнение, а Петр вместо того, чтобы попытаться смягчить гнев войска, со своими ближними офицерами спешно ретировался в Константинополь. По существу, он оставил армию без командования на чужой, враждебной земле; рядом с солдатами не осталось никакого авторитетного командира из числа победоносных военачальников, приписанных к войску. И тогда войско подняло на щит смутьяна и узурпатора сотника Фоку и объявило того своим вождем. С ним мы уже встречались во время недавнего прибытия в столицу солдатской делегации по делу Коменциола.

Надо сказать, в такой ситуации это было самое естественное и легко угадываемое решение придунайской армии, за которым последовали и не менее естественные действия людей, поднявших бунт и хорошо понимавших, чем для них закончится его подавление со стороны законной власти. А так ничего и не предпринявший для успокоения войска Петр прибыл в Константинополь и объявил царю о восстании солдат.

Получив известие о том, император не предпринял никаких ответных шагов, будто опасности не было вовсе. Вместо организации обороны от мятежников царь давал ристания народу. Когда стало известно, что Фока находится уже неподалеку от столицы, св. Маврикий направил к нему послов, но мятежники не приняли их. В это же время его сыну Феодосию, отдыхавшему в своем имении в 20 км от Константинополя, пришло послание Фоки, в котором глава мятежной армии предлагал царевичу принять на себя верховную власть или передать ее Герману, поскольку армия отказывается подчиняться императору. Взволнованный Феодосий немедленно отправился к отцу, который велел расставить караулы на крепостных стенах столицы. Но никаких более адекватных мер опять не предпринял.

Словно общая слепота овладела всеми, включая самого царя. Целое войско шло к столице, но никто не противостоял мятежникам. Напротив, Фоку приветствовали восторженными криками, будто ждали от него избавления от бед, нахлынувших на Римскую империю. В этих условиях св. Маврикий перестал доверять самым близким людям, включая Германа, обвиненного в измене и спешно бежавшего от явной смерти, а константинопольцы с нетерпением ожидали подхода армии Фоки, всячески понося императора бранными словами.

Потеряв самообладание, св. Маврикий решил покинуть столицу и спастись бегством. Сняв царские одежды, он и его семья погрузились на корабль, но на море была буря (стоял ноябрь), и им с большим трудом удалось пристать к пристани около города Пренета, близ храма мученика Автонома. Истрепанный плаванием, св. Маврикий окончательно занемог – его мучила подагра – и попытался использовать последний шанс, чтобы спасти хотя бы сына. Феодосия он направил к Персидскому царю Хосрову, своему названому сыну, но по дороге царевича, который был уже в Никее, неожиданно настиг приказ отца вернуться обратно. Причина так и осталась неизвестной.

Тем временем в столице разыгрались настоящие страсти по опустевшему трону. Герман, чудесным образом спасший свою жизнь, решил попытать счастья и занять царский престол, но прасины не поддержали его и выдвинули кандидатуру Фоки, которого все ждали, как лучшего преемника недостойного, как казалось тогда всем, царя. К этому моменту мятежное войско остановилось в Евдоме, куда Фока пригласил патриарха, ипподромные партии и сенат. На состоявшемся вскоре заседании радостными криками было названо имя нового царя – узурпатора Фоки. Избрание было завершено торжественным шествием в храм Св. Иоанна Предтечи. Новый самодержец пышно въехал в столицу, разбрасывая по сторонам золотые монеты из царской казны, а затем выдал солдатам обычное в таких случаях вознаграждение. Через 5 дней его жена Леонтия была провозглашена императрицей.

После этого судьба несчастного императора св. Маврикия была решена. Мстительный и злопамятный Фока не желал сохранять ему жизнь и отдал приказ умертвить святое семейство, который привел в исполнение его близкий поверенный Лилий. Святого Маврикия, его жену и детей привезли в Халкидон, где им публично отсекли головы. Как гласит предание, одна благочестивая женщина решила подменить маленького царского сына своим ребенком, но св. Маврикий не позволил этого сделать. Для прибавления мучений отцу, сначала отрубили головы его сыновьям – св. Маврикий стоял на коленях и молился Богу со словами: «Праведен еси, Господи, и прав суд Твой!» Потом настал и его смертный час.

Эта картина столь красноречива, что не нуждается в комментариях. Тела казненных бросили в море, а головы выставили на Военном поле в Константинополе на всеобщее обозрение. После св. Маврикия казнили его брата Петра, Коменциола, доместика Петра Презентина, стратега Филиппика, Георгия и сенатора, который некогда таскал Фоку за бороду на заседании синклита. Возвращенный с полпути отцом, царевич Феодосий искал спасения в церкви Св. Автонома, но и его убили слуги Фоки.

Бывшая императрица с тремя дочерьми была препровождена в дом префекта, а затем, по-видимому, в темницу, но и их постигла страшная участь. Некоторое время царица томилась с детьми, гадая о своей судьбе и молясь за упокоение души казненного мужа и сыновей. Но уже скоро стало ясно, что Фока не намерен дарить им жизнь. Для проформы их ложно обвинили в подготовке государственного заговора, хотя для всех была очевидна нелепость и беспочвенность таких обвинений, а затем предали пыткам и казни на том самом месте, где погибли их муж, сыновья и братья. Затем мученицы были погребены в храме Св. Маманта.

Спустя века на надгробном камне царицы сохранялась трогательная элегия от лица несчастной императрицы Константины: «Я, несчастнейшая сродница двух царей, дочь Тиберия и жена Маврикия, я, многочадная царица, мать доблестных и державных детей, я лежу здесь вместе с детьми и отцом семьи, падши под ударами бешеного и буйного войска. Я потерпела больше Гекубы, Иокасты и Ниобеи – и тяжело лежать костям моим! Пусть бы они убили мать, но за что они убили малых детей, не знающих людской злобы? Рим уже не будет осеняем нашими отраслями, ибо корень исторгнут фракийскими ветрами». Если семейство св. Маврикия, давшее Церкви двоих святых, и было в чем-то виновато перед Богом, то кровь невинных детей и императрицы смыли все их грехи.

Можно без труда предположить, что смерть витала и над головой св. Сосипатры – единственной оставшейся в живых дочери св. Маврикия и Константины. Но, видимо, Фока понял, что казнь благочестивой игуменьи, пользовавшейся большим уважением в народе, оставившей земную жизнь ради спасения души, вызовет гневную реакцию в народе. Как бы там ни было, но св. Сосипатра осталась живой.

Страшными и таинственными явлениями ответило Небо на смерть царя и его семейства. Летописи сообщают, что в день их казни мощи св. Евфимии, хранящиеся в Халкидоне, стали обильно источать кровь, которую местный епископ собирал губкой. А в Александрии один человек, возвращавшийся домой ночью, видел, как статуи, стоявшие на улицах города, начали двигаться и провозгласили весть о гибели св. Маврикия. Долго еще ходили упорные слухи о том, будто царевич Феодосий спасся, и многие с надеждой ожидали его чудесного прибытия, но, конечно, эти мечты не сбылись. «С тех пор, – как написал летописец, – не прекращались различные и чрезвычайные несчастия в Римском царстве».