П. Г. Рогозный

Глава 1. Первая реакция высшего духовенства на революцию: Послания и выступления архиереев перед паствой

К началу Февральской революции Российская Церковь находилась в тяжелом организационном и идеологическом кризисе. Недовольство синодальной системой разделяли люди противоположных политических взглядов. Свою оппозиционность по отношению к существующему порядку вещей, так или иначе, декларировали большинство церковных деятелей. Это и высшее иерархи, и представители духовной профессуры, и рядовые священно- и церковнослужители. Можно выделить три основные причины оппозиционного настроения церковного общества накануне революции.

Первое – недовольство «антиканонической» системой управления Церкви. Отсюда и требование немедленного созыва Поместного Собора (следует отметить, что идею восстановления патриаршества разделяли не все представители церковного общества).

Второе – так называемый «приходской вопрос», который затрагивай без преувеличения большинство духовенства в целом. Особенно острым был вопрос о материальном обеспечении причта. (В годы войны в некоторых епархиях отмечались случаи голодной смерти низших клириков).

И последнее – вера в воздействие на церковную политику так называемых «темных сил», неопределенный образ которых персонифицировался в личности Григория Распутина.

Вопрос о распутинском влиянии наиболее дискуссионный и сложный. Документально подтвердить влияние Распутина на церковную политику чрезвычайно трудно. Хотя несомненно, что ряд высших иерархов, в том числе Петроградский и Московский митрополиты Питирим и Макарий, слывшие протеже Распутина, были назначены на свои кафедры с грубым нарушением церковного права106.

До убийства Распутина значительная часть и высшего и низшего духовенства была убеждена во всесильном влиянии старца на церковные и государственные дела, и в связи с этим даже наиболее монархически настроенные архиереи крайне пессимистично смотрели на перспективы самодержавия и Церкви: «Страшно становится за Церковь. Хлыст руководит всем», – писал архиепископ Никон (Рождественский) архиепископу Арсению (Стадницкому)107. Ему вторил известный монархист Антоний (Храповицкий). «...Если Бог это попустит (революцию. – П.Р.), то это будет карой за предпочтение хлыстовщине православию», – писал он в ноябре 1916 года епископу Андрею (Ухтомскому)108.

Не будь революции настроение даже самых оппозиционных церковных деятелей не могло бы вылиться в формы какого-либо организованного протеста. Однако предреволюционные настроения духовенства наложили сильный отпечаток на последующее развитие событий.

Реакция высшего православного духовенства, заседавшего в Синоде, на начало беспорядков в Петрограде известна из мемуаров товарища обер-прокурора Святейшего Синода князя И. Д. Жевахова.

По его словам, Синод собрался на очередное заседание 26 февраля 1917 года в неполном составе. Отсутствовал обер-прокурор Н. П. Раев и некоторые иерархи. Жевахов писал, что перед началом заседания предложил первенствующему члену митрополиту Киевскому Владимиру выпустить воззвание к населению, которое «должно избегать общих мыслей, а касаться конкретных событий момента и являться грозным предупреждением Церкви, влекущим в случае ослушания церковную кару... Церковь не должна стоять в стороне от разыгрывающихся событий». По словам Жевахова, митрополит Владимир ответил, что «это всегда так... когда мы не нужны, нас не замечают: а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью»109. Настойчивые попытки уговорить иерархов не помогли, и воззвание не было выпущено. Это свидетельство Жевахова активно использовалось историками без критической проверки.

Если же обратиться к протоколам Синода, то 26 февраля заседаний вообще вроде бы и не было, хотя до этого Синод работал регулярно. Так, 23 февраля, в день начала уличных беспорядков в Петрограде, высший орган церковной власти рассмотрел множество дел (в первую очередь, бракоразводных) и вступил в конфликт с Министерством внутренних дел, которое санкционировало показ фильмов патриотического содержания на первой и четвертой седмице Великого поста. Синод решил, что, даже «и не будучи сопровождаемы музыкой и другими какими-либо развлечениями», демонстрация фильмов все-таки будет иметь «характер общественных забав», поэтому решение МВД не только не согласуется с законом, «но и противоречит общему желанию... верующих русских людей»110.

Судя по протоколам, Синод продолжал буднично работать, по крайней мере, до 25 февраля, после чего, согласно журналу, наступил перерыв. Последнее заседание в Протоколах датировано 27 февраля. Однако, если обратиться к сплошной нумерации постановлений и определений Синода, то последнее постановление от 25 февраля имеет порядковый номер 1192111, а следующее – от 27 февраля – 1203112.

Не доверять свидетельству Жевахова нет особенных оснований. Информация об «историческом» заседании Синода проскользнула и в газеты. Так, «Всероссийский церковно-общественный вестник» писал, что 27 февраля (!) на просьбу обер-прокурора Раева (!) осудить беспорядки члены Синода якобы ответили, «что в высшей степени спорным является вопрос: откуда идет измена – сверху или снизу»113 .

Первое после революции заседание Синода состоялось 4 марта114"1. Высший орган церковной власти принял «к сведению» факт отречения царя и выработал определение о «молебстве Богу об утишении страстей с возношением многолетия Богохранимой Державе Российской и благоверному Временному правительству»115. Только 9 марта было принято обращение к пастве по поводу переживаемых событий. Составленное в самых нейтральных выражениях, оно было опубликовано во всех епархиальных ведомостях. Таким образом, каких-либо враждебных действий или суждений со стороны высшего духовенства по отношению к революции заявлено не было116.

Современник событий, профессор Б. В. Титлинов, справедливо отмечал, что «церковная власть в первые дни революции обнаружила, видимо, готовность принять свершившийся переворот, кажется, не за «страх» лишь, а за «совесть""117. Это подтверждает и позиция епархиальных архиереев. Большинство из них в течение первой половины марта 1917 г. выпустили послания к своей пастве или выступили с проповедью, стараясь разъяснить смысл происходящих событий, а иногда предпринять попытку легитимировать приход к власти Временного правительства. Условно послания можно разделить на две основные группы: первая – восторженные приветствия новому строю и проклятья старому; вторая – простая констатация событий и призыв подчиниться новой власти.

Большинство посланий и проповедей было опубликовано в местной епархиальной прессе, часть была выпущена в виде листовок. Некоторые выступления архиереев стали причиной конфликтов, как с центральными, так и с местными властями.

Недавно в журнале «Вопросы истории», а после и в виде отдельного издания М. А. Бабкиным была предпринята републикация выдержек из значительной части этих посланий. Это позволяет сосредоточить основное внимание как раз именно на конфликтных ситуациях, произошедших в некоторых епархиях после публичных выступлений владык, и рассмотреть реакцию на них центральных властей, а также отметить некоторые наиболее интересные и оригинальные выступления преосвященных.

Один из наиболее последовательных сторонников революции тверской архиерей Серафим (Чичагов) уже 3 марта направил личное письмо В. Н. Львову с восторженными приветствиями: «...Сердце мое горит желанием прибыть в Государственную Думу, чтобы обнять друзей русскою народа и Русской Церкви – М. В. Родзянко, Вас и других борцов за честь и достоинство России». Серафим заявлял, что епископат «оскорблен засильем распутинцев» и желает «отмыться от всей грязи и нечисти»118.

В своем же послании пастве Серафим писал: «Милостью Божьею народное восстание против старых порядков в государстве, приведшее Россию на край гибели... обошлось без многочисленных жертв, и Россия легко перешла к новому государственному строю»119.

Еще большую активность проявил уфимский епископ Андрей (Ухтомский), по словам митрополита Евлогия, «прогремевший на всю Россию своим либерализмом»120. Интересно отметить, что епископа Андрея пытались привлечь к ответственности за «возбуждающие враждебное отношение к правительству статьи» за несколько дней до начала революции, 19 февраля 1917 г121.

В послании, озаглавленном «Нравственный смысл современных великих событий», владыка писал, что революция произошла потому, что старый режим был «беспринципный, грешный, безнравственный. Самодержавие... выродилось... в явное своевластие, превосходящее все вероятия». По мнению Андрея, «власть давно отвернулась от Церкви, причем последняя подвергалась явному глумлению... Под видом заботы о Церкви на нее было возведено тайное и тем более опасное гонение»122. Вызванный сразу после революции в Петроград обер-прокурором123, епископ развернул бурную деятельность. Он, выступая с яркими проповедями124, участвовал в заседаниях нового состава Синода, ездил на фронт, писал статьи для светской и для церковной прессы, встречался с А. Ф. Керенским.

Правда, постепенно по мере «углубления революции» оптимизм Андрея улетучился. «Был у нас один Распутин до 1917 года, – писал епископ в июне 1917 года, – теперь мы переживаем целое народное бедствие – сплошное распутинство»125.

Радостно приветствовал революцию и член IV Государственной Думы епископ Енисейский и Красноярский Никон (Безсонов). Известия о революции в Петрограде дошли до Красноярска 2 марта. «Взволнованный и обрадованный»126, как сообщала епархиальная пресса, Никон сразу отправил поздравительные телеграммы М. В. Родзянко, князю Г. Е. Львову, А. И. Гучкову и новому обер-прокурору Синода В. Н. Львову127. На «чрезвычайном» заседании Красноярской городской думы епископ Никон был избран членом Комитета общественной безопасности от Красноярского областного военно-промышленного комитета128.

4  марта владыка выпустил воззвание к пастве: «Враги русского народа, некоторые представители старой власти исполнили меру своих беззаконий и переполнили чашу терпения Государственной Думы, народных избранников... Новая, только что народившаяся власть нуждается в нашем полном доверии, нашей всемерной поддержке... Отцы, братия и сестры! Вас зовет на помощь растерзанная, истомившаяся Мать... Бросим всякие корыстные и партийные расчеты... будем спокойно работать для Родины, для армии, для победы, для процветания и вечного мира во всем мире!»129. В тот же день Никон писал обер-прокурору Львову: «Я уже не утерпел, телеграфировал вам о моем личном отношении к «свершившемуся». Иначе поступить было нельзя. Сами довели себя до краха. Иродиада бесновалась (императрица Александра Федоровна. – П.Р.), и наша дорогая Мать-Родина стояла на краю пропасти...»130.

Через несколько дней владыка направил еще одно письмо Львову, со своей оценкой реакции высшего духовенства на революцию. «"Архиереишки» – простите за слово! – набрали в рот воды, запрятались по норкам... Грустно, очень тяжело!.. А работы будет масса, работы новой, хорошей. Я почти утерял было веру в нашу Русскую Церковь, а теперь оживаю»131.

Гораздо сдержаннее в своем послании к пастве был волынский архиепископ Евлогий (Георгиевский): «Не время теперь спорить о самодержавии, ибо по русской пословице лежачего не бьют». Сожалел владыка, что тяжко отказываться «от идеи самодержавия», правда с оговоркой, что лишь в «той возвышенной форме, как оно отразилось в наших церковных песнопениях». По мнению Евлогия, эта «частная идея, к сожалению, не находила себе практического применения в нашей русской действительности... так как русский царь был окружен... тесным кольцом безответственных и темных влияний». Интересно, что в данном послании архиепископ ссылался не на Священное писание, а, по его же словам, на «народные пословицы», например: «Голос народа – голое Божий»132, – обоснование более чем сомнительное в устах архиерея.

Другие иерархи, как правило, вели себя осторожнее. Для богословской легитимизации новой власти использовались, как правило, классические ссылки на Послание апостола Павла. (Рим. 13.1 – 5)133, а для политической использовались отсылки к манифесту в. кн. Михаила с просьбой подчиниться Временному правительству. Иногда позиция епископа менялась в зависимости от политической конъюнктуры или от настроения общества.

Один из авторитетнейших иерархов, тамбовский архиепископ Кирилл (Смирнов) выпустил в виде листовки послание с призывом хранить верность присяге императору Николаю II и оставаться в «полном послушании действующим его именем властям»134. Тамбовский исполнительный комитет доносил обер-прокурору, что по получении 28 февраля телеграммы от председателя Государственной Думы владыка выступил главным противником публикации последней: «Стуча кулаком по столу, кричал, что русская революция – водевиль и завтра исчезнет как дым»135.

Но уже 4 марта Кирилл выпустил новое послание, где напоминал свой призыв ждать «решающего слова, Того, Которому вручена была Самим Господом власть. И вот сегодня дождались мы этого слова, дождались гораздо больше, чем ожидали». Не забыл архиепископ упомянуть и о старом строе, когда «мы жили под постоянным надзором приставленных к нам опекунов»136. Спустя некоторое время Кирилл писал уже о «заре новой жизни», а в своем слове от 7 марта, призывал паству к спокойствию, восклицая: «Но как быть спокойным... когда всякий нерв трепещет от восторга, когда от избытка чувств уста сами глаголют»137.

Позиция Кирилла не осталась незамеченной, и владыке пришлось давать пространные объяснения обер-прокурору. «До сведения вашего официальным путем доведено, что я решительно выступил против Временного правительства и нового государственного строя», – писал Кирилл В. Н. Львову. «Напечатанное мною воззвание действительно имело место, но в ту пору, когда о Временном правительстве и новом государственном строе не было еще и речи»138.

По словам архиепископа вечером 1 марта он получил от губернатора приглашение «пожаловать сегодня... на экстренное совещание по особо важным вопросам». На совещании была зачитана телеграмма Родзянко об образовании при Государственной Думе Исполнительного комитета, а также его же телеграммы к царю и к командующим фронтами. «Все говорили только как верноподданные, и никто из нас присутствующих совершенно не обнаружил иного образа мышления». Было решено телеграммы Родзянко не публиковать. Однако уже во время этого совещания поступили телеграммы Совета рабочих и солдатских депутатов, «изложенные совершенно в иных выражениях, чем в обращении Родзянко»139.

По просьбе губернатора архиепископ составил обращение к пастве с призывом к спокойствию, которое было готово утром 2 марта и помещено в газете «Тамбовский край». Обращение писалось, подчеркивал Кирилл, когда «ни Временного правительства, ни нового государственною строя еще не существовало». Об отречении императора и отказе великого князя Михаила принять престол стало известно только 4 марта, «причем Синод, к участию в делах которого вы были призваны, хранил глубокое молчание», – писал он обер-прокурору. После получения этих новостей владыка пригласил к себе на совещание местное духовенство для «выработки формулы церковного поминовения новой Предержащей Власти, о чем немедленно было сообщено по телеграфу всем благочиниям епархии». На вечернем богослужении Кирилл произнес слово «об отношении к свершившемуся перевороту», повторенное 7 марта перед торжественным молебном по случаю установления нового государственного строя. «Слово это, – писал владыка, – слышали почти все представители местного официального мира». В заключение Кирилл сообщал, что с «первого дня нового государственного строя ему приходится постоянно и телеграфно, и письменно, и устно давать разъяснения и указания по вопросам, связанным с переживаемым моментом»140.

Объяснение Кирилла погасило конфликт. Впоследствии ситуация в Тамбовской епархии оставалась спокойной. Этот властный и в тоже время популярный в среде духовенства иерарх прочно держал в своих руках нити управления епархией.

Таким образом, даже в случае неосторожного высказывания архиерея по поводу произошедшего переворота он мог удержаться у власти благодаря авторитету среди духовенства и мирян.

В начале марта В. Н. Львов получил телеграмму о выступлении против нового строя Томского епископа Анатолия (Каменского). От архиерея потребовали объяснений. Епископ отвечал телеграммой: «Почитаю долгом совести засвидетельствовать, что агитации против нового строя я и духовенство не ведут, обвинение – или клевета, или недоразумение»141.

В более пространном объяснении, присланном затем в Синод, Анатолий заверял, что когда в Томске узнали «о перевороте и началось смятение умов, я не делал никаких выступлений, ни частных, ни публичных, и стеснялся даже делать какие-либо распоряжения по своему ведомству». Даже когда к нему обратились за указанием, кого поминать за службой «вместо лиц царского дома... советовал пока ограничиться упоминанием одного вел. кн. Николая Николаевича, как главнокомандующего, и ждал более точных распоряжений Синода»142.

Епископ Анатолий отмечает, что такое производство поминовения было встречено всюду сочувственно. «Правда, за литургией в кафедральном соборе... мною был помянут наследник цесаревич и его родители, затем вел. кн. Михаил Александрович и Николой Николаевич в тех видах, что по телеграфным известиям по отречению государя престолонаследие должно было отойти квел. кн. Михаилу Александровичу с оставлением наследником цесаревича Алексея».

По мнению епископа, «это единственный факт, который мог кому-нибудь не понравиться, но и он не бьш агитацией и не встретил каких-либо протестов». Архиерей также сообщал, что после того, как была получена телеграмма от первоприсутствующего члена Синода митрополита Владимира, формула поминовения тотчас же была сообщена духовенству епархии, и в своем обращении к Томской пастве, выпущенном в виде листовки, не высказывая ничего агитационного против Временного правительства. А созванное им собрание священнослужителей «приветствовало телеграммой Вас и через вас Временное правительство»143.

5   марта епископ напечатал обращение к пастве, в котором, по его словам, не было ничего агитационного против Временного правительства. В этом послании, выпущенном первоначально в виде листовки, владыка писал, что «в какие бы формы не вылилась борьба народных партий вокруг Царского Престола, которая ведется в настоящую минуту, мы должны помнить, чтобы эта борьба не мешала нашей победе»144. Ясно, что данную фразу в тех условиях можно было интерпретировать как завуалированную монархическую агитацию. Однако объяснения Анатолия, очевидно, удовлетворили обер-прокурора, и епископа оставили в покое.

В обращении к духовенству, опубликованном в епархиальных ведомостях и датированном 14 марта, владыка признал, что в мирное время «некоторые несогласия в понимании переживаемого момента могли бы существовать», а в настоящее военное время призывал подчиниться Временному Правительству, так как без властей «страна не может существовать»145. Объяснения епископа, видимо, не удовлетворили местное духовенство, и Анатолий вынужден был выступить со вторым обращением по «текущему моменту». «Переворот всех нас застал врасплох и перед каждым из нас поставил вопрос, к какому берегу пристать, как самоопределиться политически, к какой партии примкнуть... Духовенству, несомненно, нужно держаться той или иной партии... хотелось бы видеть создавшуюся и хорошо сорганизованную народно-крестьянскую партию»146. Внешне владыка вел себя вполне лояльно по отношению к новому строю, отслужив 23 марта панихиду «по борцам павшим за свободу России». По его инициативе было назначено и время проведения епархиального съезда147. Однако в епархии начала складываться сильная оппозиция правящему архиерею. (Подробнее об этом см. главу вторую.)

6   марта газета «Бессарабия» опубликовала проповедь, произнесенную накануне архиепископом Кишиневским Анастасием (Грибановским). В ней владыка призывал паству отречься от своих дел для служения делу спасения родины и «тем уподобиться Государю императору Николаю Александровичу, который из-за любви к России... отрекся от престола своих благочестивейших предков, сложил с себя верховную власть, чтобы хорошо было общей родине. Вспомним все дела государя, все, что сделал он на своем крестном пути, в свое царствование. Вспомним последний его завет, которым он призывает всех верных сынов отечества к исполнению долга»148.

Вырезка из данной газеты была отправлена каким-то «доброжелателем» архиерея, обер-прокурору Синода, от архиепископа потребовали объяснений. «...Полагаю со своей стороны, что эта проповедь, если она изложена правильно, могла вызвать при условии переживаемого момента возбуждение в народе против духовной власти...», – писал архиепископу обер-прокурор Синода149.

«Вам угодно знать, правильно ли изложена моя проповедь от 5 марта... и какое она произвела впечатление», – отвечал Анастасий В. Н. Львову. «Изложена проповедь более чем неточно, но основная мысль представлена правильно». По словам владыки, произносил он данную проповедь, когда до Кишинева впервые дошла весть об отречении и когда «народ в массе не хотел поверить этому известию и примириться с ним. Воспользовавшись текстом манифеста, я постарался выяснить <слово распознано верно, но его использование непонятно> слушателям, что император Николай II добровольно отрекся от верховной власти во имя блага Родины... Это слово не только не вызвало возбуждение в народе против духовной власти, но и внесло заметное успокоение»150.

Официальное же обращение к своей пастве архиепископ выпустил только перед праздником Пасхи. В нем владыка призывал подчиниться Временному правительству «и молиться о нем, пока весь великий русский народ не соберется на Учредительное собрание и не изберет себе властителя... Тем же, чья совесть не успела еще вполне примириться с т. н. новым строем, мы скажем, что Государственная власть по своей природе есть божественное учреждение, что анархия вредна как для общественной, так и для церковной жизни»151. Следует отметить, что выступления Анатолия, несмотря на некоторую двусмысленность, все же вряд ли можно было интерпретировать как «монархическую вылазку», видимо, поэтому каких-либо вопросов к нему у властей, после высказанных им объяснений, не было152.

Оправдываться перед властями пришлось и архиепископу Таврическому и Симферопольскому Димитрию (Абашидзе). «Сегодня узнал, – телеграфировал владыка 8 марта председателю Государственной Думы М. В. Родзянко, – что бывший вице-губернатор князь Горчаков, желая закрепить за собою губернаторское место, донес правительству о нежелании мною огласить манифест и отменить поминовение бывшего императора, смею уверить, все это не соответствует действительности». По словам Димитрия, известие об отречении и «существовании временного верховного правительства» он получил 4 марта в 12 часов и «беспрекословно принял решение повиноваться». Архиепископ сообщал также, что «лично просил губернатора прислать манифест для публикования, каковые и были разосланы по церквам». Была послана срочная телеграмма обер-прокурору Синода с запросом о формуле поминовения, а до этого им была выработана своя, которая и действовала до синодального определения. В тот же день, 4 марта, по словам архиепископа, он по телефону спросил у полицмейстера «о чтении манифеста в соборе, последовал ответ – лучше подождать.

«По архиепископской совести заявляю, – рапортовал в заключение Димитрий, – что я представляю всю важность настоящего момента и зависимость спасения отечества от безусловного, добросовестного повиновения новому верховному правительству. Я русский патриот и мною будут приняты все меры к проведению в жизнь всех распоряжений нового Верховного Правительства»153. Далее Димитрий туманно информировал, что «не может умолчать о печальном впечатлении, об очередной проповеди архимандрита Андриана» и просил удалить его в другую епархию154.

Как сообщало местное церковное издание, на пастырском собрании 9 марта местное духовенство выступило с резким осуждением проповеди архимандрита Андриана, «которая произвела на население тяжелое впечатление и вызвала в обществе нарекание на все духовенство». Было принято заявление городскому Комитету, что «духовенство с молитвой встречает зарю новых дней Церкви и Отечества и не солидарно с Андрианом»155. Совершенно ясно, что проповедь архимандрита носила, как тогда говорили, «контрреволюционный» характер. В данном случае показательна реакция не столько духовенства, сколько самого архиепископа.

Обращение Димитрия к местному духовенству и мирянам, датированное самим архиепископом 5 марта, довольно примечательно. Вначале владыка писал о «губительных непорядках, допущенных бывшим правительством... которое постоянно и искусно вводило всех нас в заблуждения... Ныне Промыслитель предоставил нас самих себе. Ныне Сам Царь Небесный занял Престол Русского Царства, дабы он Единый и Всевышний был верным помощником нашим в постигшей нас великой скорби, в бедствиях, нагнанных на нас руководителями государственной жизни нашей»156. Очевидно, в данном послании можно было усмотреть закамуфлированную монархическую пропаганду. Однако вскоре на имя министра внутренних дел и обер-прокурора Синода пришла телеграмма из Симферополя от губернского комиссара Харченко с сообщением, что после «личных переговоров с архиепископом все недоразумения устранены» и владыка «выразил полную готовность подчиниться новому правительству...»157.

4 марта Пермский епископ Андронник (Никольский) выпустил «призыв ко всем православным христианам»158, где говорил о «междуцарствии» как о Божьем испытании, посланном России. Призывая повиноваться Временному правительству, владыка просил прихожан «умолять Бога, да не оставит Он нас надолго без Царя, как детей без матери», а все случившиеся события называя «скорбным унижением», выражая надежду, что с Божьей помощью Россия получит «родного Царя»159.

Вскоре в Синод пришла телеграмма от Пермского комитета общественной безопасности, в которой сообщалось, что в проповеди Андронник «сравнивал Николая II с пострадавшим Христом и взывал к пастве о жалости к нему, сам называется160(!) <слово распознано верно, но его использование непонятно> на арест, (но) арест не желателен просим выслать вызов в Петроград»161. Обер-прокурор Синода Львов послал епископу телеграмму: «В виду полученных сведений, что Вы стали на защиту старого строя... прошу немедленно сообщить сведения по настоящему предмету».162

Андронник отвечал с достоинством (стиль его писаний диссонирует с подобострастными, по большей части, оправданиями архиереев- «монархистов»). Так, говоря о новой власти, он писал: «Временному правительству подчиняюсь... однако боюсь только Единого Бога». Сообщал епископ также, «что создаваемый разными комитетами и советами рабочих террор в противовес нашим призывам к миру... быстрым шагом ведет к погибельной анархии.... Не боялся я прежде писать высшим властям и даже лично... говорить царю о неотложной борьбе со всякой неправдой, что в народе зреет опасная смута, не боюсь и Временного правительства». О ситуации в Перми Андронник писал, что от «анонимных советов и разных комитетов бегут и комиссары правительства... Уверяю вас, что не далеко время, когда все это вызовет страшное народное негодование до ужасной междоусобицы, которую и поджидают немцы»163. Очевидно, такой ответ не удовлетворил Львова, который направил запрос о деятельности владыки секретарю местной духовной Консистории164.

Секретарь Консистории П. Зеленов писал Львову, что 4 марта, после получения сведений об отречении императора, Андронником было сделано словесное распоряжение о возношении на богослужении имени великих князей, Михаила Александровича и Николая Николаевича. 7 марта было сделано распоряжение о поминовении новой власти. 19 марта владыка приводил к присяге «граждан... с призывом к верной и нелицемерной службе Государству Российскому»165. Никакой компрометирующей информации на архиерея рапорт секретаря не содержал.

Узнав про этот «секретный» запрос, Андронник писал обер-прокурору: «Я уже посылал вам объяснение моей „опасной” по нынешним временам деятельности... недоумеваю, на каком основании находите обвинять меня в возбуждении народа не только против Временного правительства, но и против духовных властей вообще». В письме содержалось пожелание читать его «призыв» от 4 марта «как он есть». Наверное, понимая, что обер-прокурор прочитает его «как есть», Андронник оборонялся чрезвычайно тонко, защищая юридически неуязвимую позицию. В «акте об отказе от престола вел. кн. Михаила, узаконяющим Временное правительство, сказано, что после Учредительного собрания у нас может быть и царское правление, как и всякое другое, смотря по тому, как выскажется Учредительное собрание... подчинялся я монархии, подчинюсь и республике... до того же времени ни один гражданин не лишен свободы высказываться о всяком образе правления для России, в противном случае излишним будет и Учредительное собрание, если кто-то уже бесповоротно вырешил вопрос об образе правления в России»166.

Андронник также изложил суть своей полемики с Львовым и члену Синода архиепископу Арсению (Стадницкому), прося Новгородского владыку «оказать должное внимание к настоящему делу и не допустить безапелляционного ходатайства обер-прокурора... с унижением для архиерейства на непоправимый соблазн православных и на радость восставшим на Церковь»167.

После всего этого Андронника оставили в покое168. Можно предположить, что здесь сказались не только вышеприведенные аргументы владыки, но и его положение в епархии, где он пользовался непререкаемым авторитетом как у мирян, так и среди духовенства. Показательно, что епархиальный съезд в Перми полностью поддержал архиерея, который сумел в корне пресечь изгнание духовенства с приходов, принявшее в других епархиях характер стихийного бедствия169. Конечно, нет смысла видеть в Андроннике и защитника синодальною строя. Можно уверенно констатировать, что все наиболее авторитетные иерархи Церкви в последние годы стояли в оппозиции «антиканоническому» строю. Просто Пермский епископ не испытывал оптимизма по поводу возможности новой власти в условиях нарастающего хаоса разрешить и внутрицерковные проблемы, даровав Церкви долгожданную свободу.

6 марта в харьковской газете «Русская жизнь» была напечатана проповедь архиепископа Антония (Храповицкого) по поводу произошедших событий. «Меня спрашивают, почему я не отозвался... о том, кому теперь повиноваться в гражданской жизни, и почему перестали поминать на молитве царскую семью. Пусть не думают, что это молчание или то, что я сейчас скажу, внушено мне страхом. С 28 по 3 марта я ничего не говорил, потому что не знал, какова воля Государя, имя его по-прежнему возносилось на молитве». 3 марта, по словам Антония, решено было поминать Михаила. После отречения новый «государь велел повиноваться Временному правительству, состав которого, возглавляемый кн. Львовым и г. Родзянко, вам известен из газет. С этого момента означенное правительство стало законным в глазах всех монархистов». Антоний призывал к «послушанию Комитету новых министров» и его главе князю Г. Е. Львову и М. В. Родзянко, «а равно и всем местным властям, которые были и будут утверждены упомянутым комитетом...». (Антоний, очевидно, подобно ряду современников, смешивал Временное правительство, возглавляемое Г. Е. Львовым, и Временный комитет Государственной Думы, возглавляемый М. В. Родзянко).

Отмену молитв за царя архиепископ объяснял тем, что царя теперь нет, «оба царя от управления Россией отказались сами, а насильственно их невозможно именовать тем наименованием, которое они с себя сложили. Если бы царь наш не отказался от власти и хотя бы томился в темнице, то я бы увещал стоять за него и умирать за него... От вас зависит, если желаете, устроить снова царскую власть в России, но законным порядком, чрез разумные выборы...»170. Пересылая данное поучение в Синод, Антоний писал, что «препровождает его на благоусмотрение Синода... и покорнейше просит указать о том, правильно ли я поступил»171. Несмотря на то что поучение архиепископа можно было интерпретировать как монархическую агитацию, от Антония не стали требовать, как от Андронника, каких-либо объяснений.

Возможно, это объясняется тем, что уже через несколько дней Харьковский владыка стал проситься на покой. Конечно, Антоний не делал открытых заявлений против революции. Однако, чтобы разобраться в настоящей ситуации, он советовал читать пастве книгу протоиерея Т. Буткевича «Уроки Французской революции» издания 1907 года172. В либеральных церковных кругах данное произведение рассматривалось как антиреволюционный памфлет и намек Антония был понят173. В целом позиция самого известного в России архиерея-монархиста была близка позиции епископа Андронника, хотя и была выражена более осторожно.

Дело Екатеринбургского епископа Серафима стоит особняком среди прочих «архиерейских процессов» после Февральской революции. Серафим стал единственным архиереем, уволенным на покой именно по причине произнесения проповеди по поводу революционных событий. Власти в лице обер-прокурора Синода проявили завидную дотошность, проведя настоящее следствие по поводу одного-единственного выступления, которое преосвященный неосторожно позволил себе 2 марта 1917 года. Реконструкция данной проповеди архиерея сама по себе малоинтересна в отличие от многих писаний, которые опальный владыка направлял во все инстанции – от местного Комитета общественной безопасности до обер-прокурора включительно.

Будучи проездом в Екатеринбурге, член Государственной Думы священник И. Боголюбов направил В. Н. Львову письмо, в котором сообщил, что местный епископ Серафим подвергнут доманшему аресту, «ввиду сильно обострившихся отношений к нему населения», а духовенство и Консистория «порвали с ним всякие отношения»174. Еще раньше в Синод пришла телеграмма об «опасной деятельности архиерея»175. Львов решил провести следствие в «целях сохранения спокойствия в епархии».

Дознание на месте проводил офицер для поручений Военной комиссии Временного комитета Государственной Думы прапорщик Тарусин176. Вскоре обер-прокурор получил его рапорт с протоколами допросов, а также многочисленные писания самого Серафима. Тарусин отнесся к делу ответственно: показания были сняты с 38 человек, от домохозяйки до владельца завода. Чем руководствовался прапорщик при привлечении к делу свидетелей, неясно: некоторые знали о деятельности Серафима только по слухам, которые и заносили в протоколы допросов.

Расследование складывалось неблагоприятно для владыки: «свидетели» обвиняли его в монархизме, распутинщине и антисемитизме. Однако центральное место в показаниях занимала речь, сказанная им в соборе 2 марта, где Серафим именовал членов Государственной Думы «кучкой безумных бунтовщиков», подкупленных немецкими агентами, призывал население стоять за царя до смерти, а также «звал паству к погрому» (непонятно, к какому. – П. Р.).

В своих письмах архиерей оправдывался довольно оригинально. «Ниспосланным изволением Божьим, – писал он, – политические обстоятельства легли тяжким бременем на мою личность. Не будучи в курсе дела, я, имея только скудные известия о беспорядках в Петрограде, случайно 2 марта выразил по долгу епископского служения скорбь, призвал хранить верность Государю... этот мой молитвенный призыв, какими-то злонамеренными провокаторами извращен в погромную речь и пущен по рукам в сотнях оттисков и сделал свое дело в целях, желательных для крайне левых элементов»177.

Достоверные сообщения о революции и об отречении царя появились в Екатеринбурге 4 марта, до этого провинция питалась слухами. Тогда, по образному выражению «Епархиальных ведомостей», «все летели и летели новые вести одна другой серьезней, одна другой отрадней. При этих необычных известиях душа рвалась к небу...»178.

В доказательство своего неведения Серафим направил в Синод местные газеты от 2 марта179. После сообщения об отречении императора по запросу Городского головы владыка заявил, что признает Временное правительство, однако местный Комитет общественной безопасности потребовал от него подписку о невыезде и «прекращения сношения с народом». Интересно отметить, что в целях «безопасности» новые власти даже отключили телефон в покоях епископа180.

Особенно сожалел Серафим о том, что из-за всего этого не смог выразить приветствие Временному правительству и обер-прокурору, а также и Комитету общественной безопасности. Последнее особенно примечательно ввиду того, что епископ был арестован именно этим органом власти181. Говоря же о своем выступлении 2 марта, он заметил, что версия, попавшая в прессу, «заслуживает не только кары, которую я несу и гораздо более суровой...»182. Фраза, попавшая в печатный текст проповеди именовала членов Государственной Думы «шайкой безумных бунтарей». «Нет, – писал епископ, – я не говорил «шайка», да еще безумных... Я сказал «кучка бунтарей», а это не все равно, что шайка»183. Далее епископ замечал, что тогда еще не знал, «что это была не „кучка бунтарей” революционеров, а целый ряд лиц, достойных уважения и обессмертивших свои имена совершением подвига, освободившего Россию от целого ряда неумных правителей, подвига, давшего нашей Родине свободу развития на пути к просвещению и культуре. Но это стало известно после. Этих лиц, которых я назвал бунтарями, было хоть и немного, но они подметили общее недовольство всей России, а потому совершили не бунт, а разумный государственный переворот»184.

В своих писаниях Серафим прибегал и к «сравнительно-историческому» методу, говоря о «Выборгском воззвании», что только «теперь можно назвать это гражданским подвигом, а в то время оно называлось иначе». О событиях 1905 г. он вспоминал, что «видел, как лилась кровь неповинных людей (!) за баррикадами» и добавлял, «что бы со мной сделали власти старого режима, если бы я тогда стал на сторону бунта». Рассуждая о присяге монарху, Серафим отметил, что, пока существовал старый строй, он «был верным сторонником его, ибо я смотрю на присягу не как немцы на Международное право»185.

Но когда Николай II отрекся, он «тем самым развязал руки нам, после чего и я счел себя вправе перейти на сторону новой власти». Говоря же о позиции духовенства, епископ писал, что оно, «конечно, смалодушничало», ибо должно было выступить с аналогичными, как и он, призывами, хотя и это «были слова того момента, когда произносились, и от которых почти отказался и я»186.

Взывал Серафим и к логике своих обвинителей. «Ради Бога, посудите сами, граждане, мог ли я сказать: вот, дорогие братья! некоторые члены Государственной Думы выступили против правительства и царя! Помолитесь, чтобы Господь помог им! Будьте же справедливы ко мне... когда я твердо стою на новой дороге, и ни к чему это недоверие. Если бы я сказал что-нибудь вроде прежнего теперь... это было бы дело другое, и я заслужил бы возложенную на меня кару»187. Можно предположить, что даже в Синоде такие писания архиерея могли показаться слишком схоластичными (хотя, судя по пометкам в рукописи, читали их внимательно).

В самом же Екатеринбурге, который Серафим называл «одним из либеральнейших и свободолюбивых городов»188 настроение было самое серьезное. Так, Съезд уполномоченных комитетов общественной безопасности послал в Синод 17 марта письмо, в котором отмечалось, что «по выслушивании словесных докладов уполномоченных с мест, между прочим, выяснилось, что не исключена возможность выступления отдельных групп населения к реставрации павшего государственною строя, особенно со стороны агентов прежней власти»189. Одним из этих «агентов» считали и местного епископа. Судьба Серафима была решена, и Синод без колебаний отправил архиерея на покой190.

Увольнение Серафима все же произошло не только по причине произнесения им злополучной проповеди. Важную, если не определяющую, роль сыграла и позиция местного духовенства. Преосвященный, видимо, и до этого не пользовавшийся авторитетом в епархии, после своего выступления был в прямом смысле «бойкотирован» екатеринбургским церковным обществом.

Можно констатировать, что все епархиальные архиереи признали Временное правительство и принесли ему присягу. Конфликтные ситуации, возникшие после письменных и устных воззваний некоторых владык, произошли в первые дни революционных событий и объясняются малой осведомленностью преосвященных о ситуации в столице, а не «контрреволюционными намерениями».

Те из архиереев, которые выступили было с монархическими воззваниями, быстро отмежевались от своей «ошибочной» позиции. Только два архиерея, Антоний и Андронник, печатно назвали себя монархистами, а последний еще и вступил по этому поводу в полемику с обер-прокурором. Но даже наиболее оппозиционно настроенный владыка Антоний свое, судя по всему, отрицательное отношение к перевороту выражал лишь в эзоповой форме, в рекомендации читать «контрреволюционную» литературу.

Важной причиной обвинений епископата служил также вопрос о поминовении. Синодская формула о «Богохранимой державе и благоверном Временном правительстве», абсурдная по своей сути (как можно возглашать многолетие правительству временному?) явно запоздала. Поэтому архиереям и духовенству часто приходилось на свой страх вырабатывать свою форму возношений. Однако после официального доведения синодской формулы, случаи «неправильного» поминовения в среде епископата не известны191.

В определении архиереями своей позиции по отношению к революционным событиям важную роль играли три временных фактора. Первое – время получения первоначальных известий о начале беспорядков в столице; второе – информация об отречении государя и образовании нового правительства, третье – известие об официальной реакции Святейшего Синода. В соответствии с получением данной информации могла меняться, по крайней мере, публичная позиция епархиального архиерея.

Получение официальной реакции высшего церковного органа, по сути, ставило точку на возможном до этого колебании части епископата и рядового духовенства. Только после этого любую нелояльную позицию, исходящую из среды духовенства можно называть в соответствии с терминологией того времени как «контрреволюционную». Но таких случаев в среде высшего духовенства не было. Рассмотренные выше конфликты по поводу первоначальной реакции высшего духовенства – все, которые удалось выявить. Энергия, с которой обер-прокурор пытался разобраться с такими ситуациями позволяет с уверенностью предположить, что любая нелояльная позиция епископа не была бы оставлена без последствий.

Говорить об искренности обращений всего епископата по поводу революции и или нового строя, конечно, нельзя. В некоторых случаях владыки и проявили явный «оппортунизм» и «соглашательство».

И уж совсем нелепо считать, что свержение самодержавия «было выгодно членам высшей иерархии, поскольку уничтожение власти императора как помазанника Божия снимало и сам многовековой историко-богословский вопрос о преобладании власти царя над властью первосвященника или первосвященника над царем»192.

Современный исследователь М. А. Бабкин также пишет, что «призывы, прозвучавшие с церковных амвонов и со страниц епархиальных изданий, побуждали народ к повиновению новой власти, способствовали формированию у него положительного отношения к свержению династии Романовых, и тем самым фактически узаконили Февральскую революцию»193. Трудно согласиться с таким мнением, ибо политическая эффективность выступлений епархиальных архиереев, не говоря уже о приходском духовенстве, фактически равнялась нулю. В схожей ситуации после Октябрьского переворота анафема, провозглашенная большевикам, не помогла их противникам и, следует признать, не сильно повлияла на общую политическую ситуацию194 Можно предположить, что выступления высших иерархов имели влияние лишь на позицию рядового приходского духовенства.

Конечно, никакой реальной альтернативы у иерархов и, тем более, у Синода не было. Говоря о возможности какого-либо другого сценария событий, следует учитывать всю совокупность факторов, а не вырывать из контекста всей революции только позицию иерархов, заседавших в Синоде195.

Выступления владык против революции способны были принести неприятности только им самим, но не повлиять на ситуацию в епархии. Да и возможность удержаться у власти определялась не отношением архиерея к революции, а популярностью его в среде духовенства и прихожан. Это хорошо видно при более детальном рассмотрении ситуаций в различных епархиях Российской Церкви после Февральскою переворота.

Ошибочно целиком списывать подобное отношение к революции на малодушие высших иерархов, или на «сервилизм» Церкви в целом, как это делал Л. Д. Троцкий. Он иронизировал по поводу легкого перехода Церкви от «самодержавного» к «благоверному временному правительству»196. В гораздо более серьезной ситуации, при приходе к власти большевиков, ничего этого не наблюдалось. Большинство и иерархов, и священников были люди большого мужества, их не сломали даже сталинские репреесси, когда вопрос вставал не о власти в стране, а о самой вере, лишь единицы из тысяч позволяли себе какой-либо компромисс.

Несомненно, что основным был факт отречения Николая и отказ от престола Михаила Александровича и призыв последнего к поддержке новой власти. (Всегда трудно быть роялистом без короля). В связи с этим интересно обращение киевского духовенства, подписанное – «епископы и священники г. Киева». В нем сообщалось, что «Николай II особый указом утвердил временное Правительство, возникшее по почину Государственной Думы и вместе с тем в манифесте, подписанном 2-го марта, признал за благо отречься от престола». Далее содержалась информация об отказе Михаила и призыв: «подчиняйтесь же временному Правительству, как законно поставленному»197. Явно прослеживается путаница: Николай, конечно, назначил председателем Совета министров князя Г. Е. Львова, но никакого Временного правительства не утверждал.

Новая власть, следовательно, рассматривалась как вполне легитимная. В Государственной Думе многие видели «революционного вождя» и Временное правительство рассматривали как правительство Государственной Думы198. Важно и то, что новая власть не рассматривалась духовенством как богоборческая. Сказалось и общее оппозиционное отношение высших иерархов к синодальному строю. Что бы ни писалось по поводу Распутина, но вера в его всесильное влияние в среде духовенства была чрезвычайно сильна. Конечно, многие выжидали, чем окончится «борьба вокруг престола». Этим и можно объяснить колебания и непоследовательность части архиереев в первые дни революции.

И, наверное, самое важное: Февральская революция, в отличие от Октябрьской, по сути расколовшей общество, была кратким мигом консолидации фактически всего общества уже бывшей Российской империи. Ее приветствовали люди совершенно разной политеческой ориентации от Ленина до Пуришкевича.

Многим казалось, что она остановит хаос и беспорядок. Так, например, небезызвестный профессор Московского университета Н. А. Ильин писал, что «русская революция 1917 года была с самого начала революцией во имя порядка. Старая власть отошла в прошлое под флагом “беспорядок во имя самодержавия, поражения и сепаратного мира”... февральский переворот... есть порождение всенародной воли к порядку, т. е. к свободной организации народа и всенародного сознания, что демократический строй необходим для победы, а с победой связана судьба русской демократии»199. Неизвестно, вспоминал ли впоследствии идеолог монархии о своих высказываниях после Февральской революции?

* * *

106

[Записка директора синодальной канцелярии П. В. Гурьева о «распутинских назначениях» и среде высших иерархов] // РГИА. Ф. 796. Оп. 445. Д. 745. Л. 1–2. Так, по справке Гурьева, назначение обоих митрополитов было сделано по непосредственному указанию царя и «оформлено путем верноподданнейшего доклада обер-прокурора Святейшего Синода», причем члены Синода <текст неразборчив> задним числом узнали о состоявшемся назначении. Таким же образом в Тобольск был назначен и епископ Варнава (Накропин). (Там же. Л. Иоб.) Согласно же церковному законодательству, кандидатуры архиереев должен был рассматривать первоначально Синод, а после посылать на утверждение императору. См.: Духовный регламент// Законодательство Петра I. М., 1997. С. 582. Ср.: «Церковные соборы в своих постановлениях не раз повторяли, что избрание епископа, совершенное исключительно и непосредственно светской властью, помимо или с принуждением духовной не действительно». (Павлов А. С. Курс церковного права. СПб., 2002. С. 171.)

107

Письмо архиепископа Никона архиепископу Арсению // Церковно-исторический

вестник. М., 2000. № 2–3. С. 2003.

108

Цит. по: Гайда Ф. А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914-весна 1917 г.) М., 2003. С. 235.

109

Жевахов Н. Д. Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н. Д. Жевахова. М., 1993. Т. 1. С. 288–289.

110

РГИА. Ф. 796. Оп. 209. Протоколы Синода. Д. 2831. Л. 238–236 об.

111

РГИА. Ф. 796. Оп. 209. Д. 2831. Л.263.

112

Там же. Л. 264.

113

Всероссийский церковно-общественный вестник. (Далее ВЦОВ). 1917. 7 апреля.

114

Сохранился интересный рассказ об этом историческом заседании Синода архиепископа Арсения (Стадницкого). «4 марта, когда мы, члены Синода, пешком по грязи, старались проникнуть в здание Синода, охраняемое солдатами с ружьями... нас не хотели пускать. Явился обер-прокурор. И вот когда из зала заседания было вынесено кресло, как символ цезарепапизма в церкви Русской, я не мог сдержать себя и обратился с приветствием, что церковь свободна. Я предложил сложить нам свои полномочия. Но нам не позволили». Новгородские епархиальные ведомости. 1917. 1–15 июня.

115

РГИА. Ф. 796. Оп. 209. Протоколы Синода 6–9 марта. Д. 2832. Л. 2. К вопросу о «поминовении» и связанными с ним проблемами. См.: Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть. К изучению политической культуры российской революции 1917 года СПб., 2001. С. 59–62.

116

Не понятно, что имеет в виду М. А. Бабкин, говоря, что члены Синода «в своих республиканских устремлениях в первые недели революции фактически оказались левее кадетов». См.: Бабкин М. А. Свержение монархии в России и православная церковь. Автореферат дисс. канд. ист. наук. М., 2003. С. 20.

117

Титлинов Б. В., Церковь во время революции. Пг., 1924. С. 56.

118

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 91а. Л. 182–183.

119

Тверские епархиальные ведомости. 1917. 9–10 марта.

120

Евлогий, митрополит. Путь моей жизни. М, 1994. С. 267. См. также: Латыпова В. В., Исхаков С. М. Андрей (Ухтомский) // Политические деятели России 1917: Биографический словарь. М., 1993. С. 20–22.

121

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 12. Л. 89.

122

Уфимские епархиальные ведомости. 1917. 1–15 марта.

123

РГИА. Ф. 796. Оп. 209. Д. 28. Л. 9.

124

Так, например, 12 марта в Казанском соборе Андрей говорил: «Теперь началась... эпоха новой жизни, случилось почти невероятное. Наступили дни чистой народной жизни, свободною народного труда! Зажглась яркая звезда русского народною счастья». См.: Уфимские епархиальные ведомости. 1917. 1–15 апреля.

125

Андрей (Ухтомский). Открытое письмо министру-председателю Керенскому // Там же. 15 июля.

126

Енисейская церковная нива. 1917. 31 марта.

127

Там же.

128

Вестник Красноярского городского общественною управления. 1917. 3 марта.

129

См.: Февральская революция: Сборник документов. М., 1997. С. 198–199. В тексте документа ошибочно стоит: «публикуется впервые»; в действительности, послание было опубликовано в 1917 году. См.: Енисейская церковная нива. 1917. 31 марта. Воззвание было также выпущено в виде листовки тиражом 25 тысяч экземпляров. Никон печатал в виде листовок и другие свои воззвания, например 18 марта, с красноречивым названием: «Не отдадим немцу и одной пяди земли». РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. ДЛМ. Л. 3–4 об.

130

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 3. Ст. 4. Д. 64. Л. 22. Фруменкова Т. Г. Письма на имя обер-прокурора Синода... С. 54.

131

Там же. Л. 3 об. Фруменкова Т. Г. Указ. соч. С. 55.

132

Волынские епархиальные ведомости. 1917. 8 марта.

133

«Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога: существующие же власти от Бога установлены…» Правда, иногда пытались использовать и такие явно сомнительные ссылки на авторитет Священного писания, как Рим 7(2): «Замужняя женщина привязана законом к живому мужу; а если умрет муж, она освобождается от закона замужества». См.: Нижегородские епархиальные ведомости. 1917. 8 марта.

134

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 46. Л. 4. На экземпляре листовки, присланной обер-прокурору «доброжелателями» епископа, чернилами стоит дата послания – 3 марта, хотя можно предположить, что она вышла раньше.

135

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 46. Л. 2 об.

136

Выпущена также в виде листовки. В Российской Национальной библиотеке (РИ 11>) вклеена в номер «Тамбовских епархиальных ведомостей» от <дата неразборчива> марта.

137

Тамбовские епархиальные ведомости. 1917. 17–18 марта.

138

РГИА. Ф. 797. Оп. 96. Д. 295. Л. 1.

139

РГИА. Ф. 797. Оп. 96. Д. 295. Л. 2.

140

Там же. Л. <цифра неразборчива>

141

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 3. Ст. 5. Д. 12. Л. 59.

142

РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 135. Л. 177–177 об.

143

Там же. Л. 178.

144

Там же. Л. 179.

145

Томские епархиальные ведомости. 1917. 15 марта – 1 апреля.

146

Там же. 15 апреля.

147

Там же. 23 марта Анатолий также прочел лекцию «о положении церкви в Северо-Американских Соединенных Штатах». Выбор темы был, по сообщению прессы, «определен текущим моментом». Анатолий некоторое время жил в США. Основной вывод владыки состоял в том, что совершенное отделение церкви от государства осуществить нельзя: «Верования членов правительства неизбежно скажутся на направлении их законодательной работы».

148

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 3. Ст. 4. Д. 64. Л. 70 б. В вырезке из газеты, присланной обер-прокурору, все места проповеди, касающиеся царя, подчеркнуты и поставлена надпись – «что за восхваления»?

149

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 1. Ст. 5. Д. 12. Л. 117.

150

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 3. Ст. 4. Д. 64. Л. 69–70.

151

Кишиневские епархиальные ведомости. 1917. 2–9 апреля.

152

Странно, что М. А. Бабкин относит Анастасия (Грибамивского) к архиереям, занявшим позицию, «не соответствующую духу времени и новому государственному строю». См.: Бабкин М. А. Духовенство Русской Православной Церкви… С. 262.

153

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 3. Ст. 4. Д. 64. Л. 37–39.

154

Там же.

155

Таврический церковно-общественный вестник. 1917. 10–20 марта.

156

Там же.

157

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. От. 3. Ст. <цифра неразборчива> Д. 64. Л. 55.

158

Даже внешне призыв Андронника отличался от аналогичных посланий: все, что касалось Царской власти, написано с прописных букв, а Временное правительство со строчной.

159

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 12. Л. 98 а. На экземпляре листовки, присланной обер-прокурору, красными чернилами надпись «Явная (!) пропаганда и подстрекательство против новой власти».

160

Местные власти пытались арестовать епископа. Там же. Л. 73 об.

161

Там же. Л. 77.

162

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 12. Л. 78.

163

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 12. Л. Т. 1–74 об.

164

«Прошу немедленно сообщить об отношении преосвященного Пермского к новому строю». Там же. Л. 79. Секретарь Духовной консистории находился в непосредственном подчинении обер-прокурору и рассматривался как противовес власти епархиального владыки «благодаря секретарям обер-прокурор всегда находился в курсе дел любой епархии, включая даже сплетни относительно архиерея». См.: Римский С. В. Российская церковь в эпоху великих реформ. М., 1999. С. 77–79.

165

РГИА. Ф. 831. Оп. 1. Д. 86. Л. 26. О положении епископата Русской Православной Церкви при Временном правительстве... С. 102–107.

166

РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 12. Л. 80. Сохранился черновик письма Львова к Андроннику, где обер-прокурор писал: «Полагаю, что призыв, проникнутый чувством любви к старому несверженному правительству, и призыв народа к избранию нового царя являются в настоящее время несоответствующими обстоятельствам момента и опасен в смысле возбуждения народа против Временного правительства и против духовной власти вообще». Там же. Л. 71.

167

ГАРФ. Ф. 550 (Арсений Стадницкий). Оп. 1. Д. 56. Л. 1. Андронник и Арсении были хорошо знакомы, т. к. Андронник с 1908 по 1913 год был епископом Тихвинским, викарием Новгородской епархии.

168

О дальнейшей трагической судьбе этого мужественного человека и Пастыря см.: Дамаскин (Орловский), Андронник (Никольский Владимир Александрович) // Православная энциклопедия. М., 2001. Т.П. С. 411–413.

169

Пермские епархиальные ведомости. 1917. 11–21 июня.

170

Русская жизнь. Харьков. 1917. 6 марта// РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 69. Л. 10.

171

Там же. Л. 7.

172

Пастырь и паства. Харьков. 1917. № 11–12. С. 332.

173

Титлинов Б. В. Церковь во время революции… С. 57.

174

РГИА. Ф. 797. Оп. 96. От. 1. Ст. 5. Д. 294. Л. 4.

175

Там же. Он. 204. Д. 112. Л. 54.

176

Там же. Л. 130.

177

РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 112. Л. 1.

178

Екатеринбургские епархиальные ведомости. 1917. 19 марта.

179

«Уральская жизнь» и «Зауральский край». В передовицах газет можно было прочитать распоряжение полицмейстера, ввиду предстоящей весны, «сбрасывать снег с крыш с крайней осторожностью». Еще 2 марта в Екатеринбурге можно было посмотреть драму в 2 ч. «Любовь была его святыней», каких-либо известий из столицы нет. РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 6. Д. 112. Л. 8 а.

180

Там же. Л. 1 об.

181

Там же. Л .2.

182

Там же. Л. 38 об.

183

Там же. Л. 39.

184

Там же. Рассуждения Серафима по поводу событий в Петрограде показывают, как плохо епископ представлял реальную картину революции.

185

РГИА. Ф. 796. Оп. 204. От. 1. Ст. 5. Д. 112. Л. 56.

186

Там же. Л. 40 об.

187

Там же. Л. 40об. 41.

188

Там же. Л. 2 об.

189

Там же. Л. 130.

190

Там же. Л. 122.

191

Совсем по-другому обстоит дело с рядовыми священнослужителями. Среди них нашлось немало тех, которые по той или иной причине не признали новую власть. Некоторые продолжали поминать царскую семью, по крайней мере, до лета 1917 года. Такие случаи отдельно расследовались церковными и светскими властями. Изучение конкретных ситуаций представляет трудноразрешимую источниковедческую задачу. Если священник не признавался в факте «неправильного» поминовения («кого хочу, того и поминаю» или «поминал и впредь буду поминать»), трудно отличить оговор от реально произошедшего события. См.: также: Колоницкий Б. И., Символы власти... С. 59–62. Видимо, часто после революции обвинение священнослужителя в неких «контрреволюционных» деяниях можно рассматривать, как просто сведения старых счетов. Это служило весомым поводом избавиться от неугодного по какой-либо причине священника. Так, например, священника Киевской епархии Павлюченко в 1916 году, судя по доносу, обвиняли ни много ни мало как в непризнании непорочною зачатия Иисуса Христа. После Февральской революции, его упрекали уже в «деятельности, направленной к низвержению государственною строя». ЦГИА Украины. Ф. 127. Оп. 953. Д. 39. Л. 2–4 об. Как показало епархиальное расследование, поводом для обвинения в контрреволюции послужила единственная фраза, сказанная Павлюченко после смены власти, – «Господи рано еще радоваться». (Там же.) Под церковное следствие по факту «контреволюционных» выступлений попадали и светские лица. См.: Рогозный П. Г. «Пред нашими взорами совершился суд над историей». (Проповедь профессора Л. А. Дмитриевского 5 марта 1917 года) // Вспомогательные исторические дисциплины. СПб., 2008. Т. XXX. С. 447–455.

192

Бабкин М. А. Духовенство Русской Православной Церкви и свержение монархии. (Начало XX в. – конец 1917 года.) М., 2007. С. 34. При чтении работ Бабкина складывается впечатление, что духовенство Православной Церкви только и волновал вопрос о взаимоотношении священства и царства. Все сложнейшие вопросы церковной истории начала XX века автор рассматривает через призму этой идеи, значение которой автор многократно преувеличивает. Видимо теократические идеи сидели в голове у нескольких епархиальных архиереев и нескольких наиболее активных священников. Громадное же большинство духовенства волновали куда более прозаические проблемы.

193

Бабкин М. А. Приходское духовенство Российской православной церкви и падение монархии // Вопросы истории. 2003. № 6. С. 69.

194

Хотя в знаменитом анафемстновании патриарха Тихона от 19 января 1918 года большевики не упоминались, совершенно ясно, что оно было направлено непосредственно против них. Именно так оно и воспринималось в обществе. Отказ от термина большевизм, возможно, произошел по вполне наивной причине, которую декларировали члены соборной комиссии по «церковному большевизму», когда было решено отказаться от термина большевизм и большевик «дабы не рекламировать и не популяризировать среди народа гнусного лжеучения..., а в актах, исходящих от Собора, заменяя означенные термины соответствующим описанием». (РГИЛ. Ф. 833. Он. 1. Д. 33. Л. 4 об.)

195

М. А. Бабкин посвятил доказательству возможной альтернативы в поведении членов Синода целый раздел в своей монографии. См.: Бабкин М. А. Духовенство Русской православной Церкви... С. 203–212.

196

Записка Л. Д. Троцкого «Политбюро ЦК РКП (б) о политике по отношению к церкви. (30 марта 1922 г.) //Политбюро и Церковь. 1922–1925. Новосибирск; М., 1997. Кн. 1. С. 161.

197

Киевские епархиальные ведомости. 1917. 12 марта.

198

Николаев Л. Б. Государственная Дума и Февральская революция: Очерки истории. Рязань, 2002. С. 250. Ср.: «Даже 7 марта в воззвании одесского генерал-губернатора сообщалось, что в управление вступило новое правительство под верховным руководством Исполнительного комитета из членов Государственной Думы под председательством М. В. Родзянко». (Таврический Церковно-общественный вестник. 1917. 10–20 марта.)

199

Ильин И. А. Порядок или беспорядок? // Ильин И. А. Соб. соч. М., 1999. Т. 9–10. С. 91–92.


Источник: Официальные рецензенты: Доктор исторических наук Борис Соломонович Каганович Доктор исторических наук Сергей Львович Фирсов. Научный редактор: Доктор исторических наук Борис Иванович Колоницкий Книга подготовлена и издана в рамках проекта "Революции, государство, общество" программы "Власть и общество в истории" Отделения историко-филологических наук РАН Утверждено к печати Ученым советом Санкт-Петербургского института истории РАН Рогозный П. Г. Церковная революция 1917 года (Высшее духовенство Российской Церкви в борьбе за власть в епархиях после Февральской революции). - СПб-Лики России 2008 - 224 с.

Комментарии для сайта Cackle