VIII. Поездка в Соколовскую пустынь
Рано по утру на другой день после помолвки Лизы, Голиков и Владиславлев вместе с матушкою и Лизою отправились в Соколовскую пустынь, находящуюся в тридцати верстах от Зеленоводска. Дорога была не совсем удобная для езды рысью, и потому ехать пришлось несколько часов лишних. Неприятно в дороге сидеть втихомолку, куда бы кто ни ехал, и потому герои наши почти не умолкая вели дорогою разговор о предметах самых близких сердцу каждого из них, при чем речь незаметно перешла на несчастную судьбу Тихомирова, бывшего таким же другом Голикову, как и Владиславлеву во все время их семинарского учения.
– Ах, – сказал Владиславлев Голикову, – как я рад тому, что ты при всем своем горе в жизни сумел не только поддержать себя, но даже поставить себя на высоту пастырского служения!.. Здесь потребно великое мужество. И сколько молодых сил гибнет у нас на первых же порах жизни от разного рода неприятностей и напастей!.. Вот, например, наш бывший друг, мечтатель Тихомиров... Ты знаешь ли о нем что-нибудь и переписываешься ли с ним?..
– Давно не переписываюсь, и потому ничего не знаю о его житье-бытье. Знаю только по известиям епархиальных ведомостей, что он переведен в другое село, но почему и как, и каково его положение, ничего о том не знаю. Собирался ему писать, но не знаю его теперешнего адреса.
– Ах, друг мой! Ведь он почти было погиб, потому что имел несчастие попасть в руки консисторских дельцов, засудившись с одним нигилистом.
– Ну, уж если так, то счастлив тем, что совсем недопекли. Наши консисторские крючки такого рода люди, от которых ни крестом, ни перстом не избавиться, пока есть хоть копейка в кармане. А ты разве был у него?
– Да, был, видел его житье-бытье и погоревал о нем.
– В самом деле? – сказала матушка. – Расскажите же нам подробнее обо всем, но прежде всего скажите, счастлива ли Софья Васильевна?
Владиславлев рассказал все в подробности, как встретился с Тихомировым и ночевал у него. Не забыл он рассказать и того, как Тихомиров попал под науку к мужику и проклинал «семинарскую латынь».
– Он прав, – сказал при этом Голиков. – Он в тысячу раз прав. Эта проклятая латынь нашему брату теперь ни на что не нужна. Только лишь нас понапрасну мучили ею в училище и семинарии, истязали нас за нее, да забивали ею наши головы, а пользы от ней нам теперь на грош нет. Что, говорят, немцу здорово, то русскому не здорово; что иезуитам необходимо нужно и полезно, то нам, православным священникам, вовсе не нужно. И я с своей стороны тысячу раз проклинал эту латынь и всех ее поборников.
– Ну, удружил!.. От тебя я этого не ожидал услышать именно теперь, когда убедился в солидности всех твоих убеждений. Чем же тебе так противна теперь эта латынь?
– Да ты-то, брат, что стоишь за нее? Для тебя она и нужна и полезна, а нашему брату на что она? Не говорю уже о сельских священниках, даже и нам городским священникам, что проку в ней? Какое я из знания ее сделаю приложение к своей жизни и деятельности? Для меня вот что было бы крайне необходимо изучить в семинарии основательно: священное писание, отеческие писания, жития святых и церковную историю, да выучиться говорить импровизациею проповеди так, чтобы они были в полном смысле слова ораторскими речами. В этом я нуждался со дня посвящения своего и буду нуждаться до самой смерти. А у нас все латынь и латынь была на зубу, а этим мы не занимались как должно...
– Но этот пробел ты и теперь можешь восполнить по собственной воле. Ведь выучился же ты говорить хорошие поучения.
– Да, я выучился; но почему мне это далось легко? Разве твоя латынь помогла? Не выучись я в семинарии писать повести и рассказы легко и скоро, чисто литературным слогом, я не далеко бы ушел вперед от своей братии, всякую проповедь начинал бы не живою речью человеческою и русскою, а непременно превращенною хриею и варварским языком с предложениями в пятнадцать строк, как писал Юлий Цезарь или Гораций. Чтение Гоголя, Пушкина, Тургенева и других лучших писателей – вот что нужно для того, чтобы мы писали живым русским языком, а не варварским слогом. Твои Виргилии, Цицероны и Квинты Курции нужны для тебя, да и то уже тогда, как ты сделался академистом или бакалавром, а для нас они хуже «Телемахиды» Третьяковского. Я знаю, что ты со мною во всем этом не согласен, потому что ты смотришь на все это глазами бакалавра, а не священника; но и не думай отстаивать свои убеждения. Мы идем разными дорогами в жизни и можем понимать только свой путь хорошо. Я тебе, как честный человек, говорю, что проклятая латынь нам в миллионы раз больше принесла вреда, чем содействовала нашему развитию, и теперь вовсе для нас не нужна. Будь она проклята!..
– И греческий язык тоже, пожалуй, скажешь, не нужен для тебя, как священника, и его ты также проклятию предашь?..
– Никогда.
– Почему же?
– А потому, что это язык принятой нашею церковью библии, язык Златоуста, Василия Великого, Григория Богослова и множества других отцов церкви, творения которых приняты нашею церковью, язык Сократа, Платона, Аристотеля и других философов; наконец, язык всемирный древнего образованного мира... На нем мне придется прочитать и св. писание и святоотеческие творения и, если захочу, всю древнюю философию... Это есть язык мудрости древнего мира, необходимый для того, кто хочет быть мудрым и в настоящее время... Изучение его я уже потому одному не придам проклятию, что нас за него не истязали так, как всегда истязали за проклятую латынь... При том, заметь себе, что название проклятая латынь не мною и не Тихомировым придумано, а еще нашими отцами, дедами и прадедами, и справедливо, потому что это язык иезуитов, язык коварства и подлости, язык папизма, язык развращенности древнего мира... словом, язык достойный вечного забвения и проклятия... Для нашего православия унизительно изучение этого языка кандидатами священства в явный ущерб изучению святоотеческих творений и самого свящ. писания. Столько лет мы изучаем этот проклятый язык, столько убиваем на изучение его и времени, и сил, и все это для чего? Для того только, чтобы потом никогда не брать в руки ни одной латинской книги. И напротив, слишком мало мы употребляем времени на изучение св. писания и почти совсем не употребляем его в семинарии на изучение святоотеческих творений. Не насмешка ли это над нашим священством? Учи то, что нужно для иезуитов, и не учи того, что крайне необходимо для всякого православного священника. Это злая насмешка иезуитов над нами, это посрамление для нас; это дьявольская выдумка...
– Довольно! Уж ты слишком нападаешь на латынь...
– Слишком!.. Разумеется, по-твоему, слишком... Но скажи ты по совести, что ты сказал бы о ней, если бы ты был на моем месте?
– Не знаю. Может быть, и я стал бы на нее нападать, но это было бы не вполне справедливо... суждение мое тогда было бы односторонне...
– А воспитание наше теперь, с этою проклятою латынью, не вышло односторонним?.. Ведь не смешно ли и вместе не обидно ли нам за самих себя в настоящем нашем положении: на латынь мы убивали по нескольку часов в день, а на то, чтобы ознакомиться с церковною обрядностью, с церковными правилами, с кормчего книгою, с требником и разными богослужебными книгами, мы и минуты не уделили; для изучения латыни у нас были и лексиконы, и христоматии, и Цицероны, и Горации, и Саллюстии, и Титы Ливии, и Квинты Курцин, и Корнелии Непоты, а для изучения предметов первой важности, совершенно необходимых для пастырского служения, у нас не было ничего, кроме одной только библии, которая выдавалась нам из казенной семинарской библиотеки «на подержание», да и то не вся и не каждому, а частями и на несколько человек вместе... Неужели же разумно было заставлять наших отцов покупать нам трехрублевые Саллюстии, Горации, Лактанции и т. и. и лишать нас возможности иметь всегда под руками библию, кормчую книгу, Новую Скрижаль и другие книги, столь для нас необходимые? Все для иезуитизма и ничего для пастырства православного: это по меньшей степени безумно...
– Действительно, брат, этому нельзя не удивляться: готовят наших воспитанников к служению православной церкви и православному народу и к жизни среди народа, и что же? – для этого служения, для этой жизни все делается как бы мимоходом, отрывочно и слишком неразумно...
– И ты не можешь себе представить, как это потом тяжело отзывается на нашей жизни и деятельности!.. Всякий полуграмотный мужик или мещанин легко может нас поставить в совершенный тупик своими вопросами, касающимися церковной практики и знания церковных уставов и постановлений, особенно на первых порах нашего служения... До чего не коснись, мы во всем тут оказываемся совершенными профанами: в церковной живописи, например, мы ничего не смыслим, не знаем даже того, как пишется то или другое явление Божией Матери на иконах, в церковной археологии смыслим очень мало, в церковной истории тоже, житий святых никогда не читывали, церковных песнопении, тропарей, кондаков, богородичных и т. п. никогда не учили... И как это скверно!.. Право, даже и говорить не хочется...
– Верно. И мне кажется, что ваше незнакомство с тем, что всем и каждому из вас должно быть известно как свои пять пальцев, много способствует тому деспотизму над вами разного рода крючков, начиная с благочинных и секретаря и кончая самым последним стрюцким, – какой (деспотизм) теперь царит в духовном ведомстве.
– Разумеется. У нас даже нет под руками устава консистории, и мы о нем не имеем никакого понятия... Только вот теперь стали печатать в епархиальных ведомостях некоторые постановления, указы и распоряжения начальства, а прежде наша братия руководствовалась только своими соображениями, потому что не было возможности снимать копии со всех рассыпавшихся по епархии, указов, хранить их и знать... А консистория не заботилась о том, чтобы составить и разослать для руководства хоть краткий сборник действующих у нас законов и постановлений. Она только лишь продиралась ко всем нашим действиям да штрафовала нас за нарушение неведомых для нас законов. Ей это помогало и властвовать над нами и «облупать» нас...
Наступило минутное молчание. Владиславлев нечаянно взглянул на матушку. Она была очень печальна: рассказ Владиславлева о судьбе Тихомирова так сильно на нее подействовал, как будто ей рассказывали о несчастии самых близких ее родных. Владиславлев даже заметил на глазах ее слезы.
– Как мне жаль бедную Софью Васильевну, – сказала она, прерывая молчание. – Мужа ее я не знаю лично, но ее знаю хорошо. Она прекрасная была девушка и, если бы не отказ родителей выдать ее за Орлова, она навсегда могла бы остаться такою же доброю и прекрасною личностью, какою я ее знала прежде... Она сумела бы и мужа своего поддержать, и благосостояние свое сберечь... А теперь она едва ли вынесет все потрясения, какие испытала в жизни в такое короткое время...
– Да, – подтвердил Владиславлев. Мне кажется, что она уже в чахотке, и болезнь эта развивается в ней быстро...
– О, горе! – сказал Голиков. – Если она умрет, Тихомиров наш совсем пропадет. Этого последнего для себя удара он не перенесет, совсем собьется с толку и потеряется...
– Друг мой! – сказала матушка мужу: – Господь помог нам выбиться из жизненных тисков, если можно так выразиться, и устроить судьбу Лизы: возблагодарим Его за это... Пошлем им рублей десяток...
– Вот спасибо тебе, что напомнила об этой помощи бывшему товарищу: непременно по возвращении домой я перехвачу у кого-нибудь на время рублей пятнадцать или двадцать и пошлю ему. Если мы с тобою чужим помогаем в нужде, то этим ли своим знакомым не поможем? Пусть они хоть от одного своего кредитора избавятся, получивши нашу помощь...
Владиславлев снова взглянул на матушку и заметил, что вместо прежней печали на лице ее теперь видна была радость от сознания того, что ей представился неожиданный случай помочь своим ближним в беде. Она как будто сияла счастьем, и доброта ее души ясно отпечатлевалась в ее взорах и во всем ее существе. Владиславлеву при виде ее доброты душевной жаль стало, что он, благодаря консисторским козням, лишился такой прекрасной невесты, какою была Машенька, и невольно перенесся он своею мыслью к тому, что-то ожидает его в жизни, какую Господь пошлет ему спутницу жизни и как устроит его счастье. И вот образ Людмилы снова предстал пред ним во всем его величии и отогнал от него все его мысли о возможности найти где-нибудь невесту равную ей и Машеньке. Помимо своей воли перенесся он мыслями в Дикополье и все, что только случилось с ним в этом чудном уголке мутноводской губернии, живо припомнилось ему. «Неужели, – подумал он, там сокрыто сокровище моей жизни, что образ Людмилы так неотвязчиво преследует меня всюду?.. Нет, это невозможно... Я не смею ни надеяться на это, ни мечтать об этом... Прочь же все эти фантастические грезы!» Но грезы не слушались его. Чудный образ милой, прелестной институтки все более и более вырастал перед ним, и одно воспоминание сменялось другим. Вот ему кажется, будто он снова в мутноводском Александровском саду ходить с нею и она говорить ему: «если ваша невеста не дождется вас, то я вас подожду»; но вот он вдруг переносится в какой-то чудный заграничный замок и там снова видит Людмилу, такую же веселую и прелестную, какою он видел ее за чаем в Дикополье, когда она сочинила свой роман; она берег его за руку и говорит ему: «теперь мы достигли цели своих заветных стремлений к высшему образованию, оба получили докторский диплом; роман наш должен, кончиться самою счастливою развязкою... Пойдемте к татап, просить ее благословить нас на счастливую жизнь... она нам не откажет в этом». Воображение и еще дальше занесло бы Владиславлева, если бы матушка не прервала его мечтаний совершенно неожиданно для него.
– О чем вы так сладко мечтаете, – сказала она Владиславлеву, то непременно осуществится.
Владиславлев вздрогнул, как бы пойман был в воровстве.
– О чем же, вы думаете, я мечтаю? – спросил он смущенно.
– Кажется, не нужно иметь много проницательности, чтобы отгадать, о чем вы мечтаете... достаточно только взглянуть на ваше лицо...
– Однако, это очень интересно узнать... скажите...
– Конечно о Людмиле... Не отгадала ли я?..
– Правда. Мне припомнилось Дикополье со всем, что там я встретил. При этом, разумеется, на первом плане в этом воспоминании стоит светлая личность Людмилы великодушной, благородной, снисходительной и умной... Но это еще не значит, что я мечтаю о ней...
– Разумеется, вам так это кажется, но в сущности вы мечтаете о ней, и не напрасно: теперь вам нужно почаще о ней думать и стремиться к тому, чтобы разыскать ее и объясниться с нею... С своей стороны я советовала бы вам, если не прямо от нас, то из Мутноводска отправиться в Дикополье и повидаться с него, или по крайней мере узнать, где она и что делает, и написать к ней...
– Пожалуйста оставим это... Что невозможно, о том и говорить не зачем.
– О, нет!.. Она вас любит, а для любви все возможно... Вы же сверх того еще преимущественно ей обязаны тем, что получили высшее образование... И неужели это теперь не обязывает вас, если не видеться с нею, чтобы лично благодарить ее за это, то хоть написать ей?.. Мне кажется, что долг простой только вежливости теперь требует от вас того, чтобы вы ехать в Дикополье лично поблагодарить за это ее и мать ее, а если их там вы не встретите, то оттуда же написать им... Им очень будет лестно и приятно получить от вас известие о том, что вы так блистательно прошли свой академический курс и оставлены при академии бакалавром.
– Я понимаю это и, разумеется, поспешил бы теперь же исполнить это, но тут именно является великим к тому препятствием увлечение Людмилы: искать случая видеться с нею, или писать ей о себе, значит некоторым образом напоминать ей о себе и о том, что она мне сказала, в минуту увлечения, из желания мне добра и счастья... Я на это ни за что не решусь...
– Если вы так поступите, во всяком случае доставите ей большую скорбь... Неужели вы думаете, что она именно теперь, когда вы, благодаря ее вам помощи, окончили курс в академии, не интересуется знать, что с вами случилась и где вы?.. О, нет! Теперь-то именно она находится в самом томительном положении, теперь-то именно ее любовь к вам не даст ей покоя, если вы не подадите ей вести о себе... Посудите же сами, резонно ли и благородно ли будет с вашей стороны безгранично любящую вас девушку заставлять томиться и мучиться неизвестностью того, что с вами и где вы, когда, может быть, в настоящее время она готовится к получению докторского диплома и для нее спокойствие душевное весьма дорого?.. Своею вестью о себе вы ее ободрите и воодушевите...
– Я вполне согласен с мнением Машеньки, – заметил Голиков.
– Вот видите? – сказала матушка. Теперь согласны ли вы со мною?..
– Пожалуй, – ответил Владиславлев нерешительно, я проеду в Дикополье и, если Людмилы там нет, узнаю, где она, и напишу ей благодарственное письмо в самых лестных выражениях, но о том, что вы не дождались меня, умолчу...
В стороне послышался удар в довольно большой и звучный колокол. То был благовест к обедне в Соколовской пустыни.
– Вот и пустынь! – сказала матушка, обращаясь к Владиславлеву.
В самом деле из-за опушки леса, которым они ехали, показалась вскоре Соколовская пустынь. Она стояла на очень живописной местности за рекою, при начале довольно большой рощи; Невдалеке от нее находился скит, принадлежавший той же пустыни, он стоял в самой роще, но здания его были видны, потому что были расположены на полугоре. Вид местности был удивительно как живописен с той стороны, с которой подъезжали к пустыни наши герои.
– Как прекрасен вид этой пустыни! – невольно воскликнули Владиславлев при первом же взгляде на пустынь.
– Да, – подтвердила матушка, – вид ее великолепен. Но вы посмотрите, как хороша сама пустынь внутри и какой в ней великолепный во всем порядок... это тот же рай земной...
В самом деле, пустынь была великолепно устроена. Это скорее был прекраснейший во всех отношениях уголок земного шара, чем пустынное жилище отшельников. Какие огромные здания возвышались посредине этой пустыни! Какие прекрасные палисадники и цветники пред каждым зданием! Какая всюду чистота и какой во всем порядок! Право, нужно было и удивляться тому, как пустынная обитель могла дойти до такого отличного благоустройства и как могла поддерживаться в ней такая необыкновенная чистота, – и изумляться при мысли о том, каким образом при таком внешнем благосостоянии обители дух иночества не ослабевал, а с году на год возвышался в живших здесь отшельниках. А этот дух иночества был здесь истинным духом православного монашества первых веков христианства на Руси. Все правила монастырского общежительного устава здесь соблюдались с величайшею точностью; строгость монашеского жития была выше всяких подозрений людей, вообще нерасположенных к монастырям; благотворительность к несчастным не знала себе пределов. Кто из нуждающихся в чем-либо не находил здесь того, чего искал? Здесь готовы были для всякого сделать всякое добро, и делали его не для славы своей, а для прославления имени Божия и обращения людей на путь истины, покаяния и добродетели. И сколько было в этой пустыни старцев весьма опытных в духовной жизни! И кто не получал от них должного наставления в истинах веры, или доброго совета, или утешения в печали? Всем и каждому тут давались в дар самые назидательные книги, и с такою мольбою прочесть их повнимательнее, что всякий невольно тотчас же по получении их брался за чтение пли слушание их и многое, писанное в них, принимал к своему сердцу с великим усердием. А служба тут какая совершалась! Самая благоговейная, самая точная и самая продолжительная, но вместе и настолько располагающая всех к усердной молитве, что продолжительность ее вовсе не была заметна для мирских людей, посещавших пустынь. И сколько среди такой службы постоянно возносилось самых усердных молитв богомольцами! Не даром очень-очень многие даже за сотни верст ежегодно раз по пяти приезжали или приходили сюда именно за тем, чтобы от всей души помолиться здесь Господу Богу. Было из-за чего идти или ехать сюда: здесь все располагало к усердной молитве.
Герои наши приехали в пустынь как раз к самому началу поздней обедни. Занявши один нумер в обширнейшей монастырской гостинице, они тотчас же отправились в соборную церковь. Когда они вошли в нее, народу в ней было весьма много и стояли все весьма чинно; монахов же, обыкновенно во многих обителях стоящих на самых видных местах, или то и дело толкающихся среди народа, здесь вовсе не было видно: вся братия стояла на обширнейших хорах во втором этаже и не видна была для посетителей пустыни. Только один молодой еще, но точно испитой, монах стоял среди церкви, против царских врат и читал часы. Чтение его вовсе не было похоже на то, какое мы обыкновенно слышим в градских и сельских приходских церквах, где дьячки читают их так поспешно, так невнятно и так подчас бессмысленно, что трудно бывает не только следить за чтением, но и понимать, что именно ими читается. Монах этот читал часы довольно приятным, звучным и раздельным тоном и при том наизусть, но это еще не важно: чтение его вовсе не было похоже на чтение. Это была беседа человека с Богом, самая усердная молитва: он так выразительно читал все псалмы и молитвы, что каждому нельзя было не видеть его молитвенного настроения и не молиться вместе с ним; во многих особенно выразительных местах голос его слегка дрожал и каждому в это время чувствовалось, что читающий растроган до глубины души и плачет. Такое чтение этих часов продолжалось час и сорок минут, но никто и подумать не мог, что оно так было продолжительно; казалось, будто чтение это было не долже получаса. За часами, разумеется, следовала литургия тоже продолжительная, но так благоговейно совершавшаяся, что продолжительность ее делалась совершенно незаметною для предстоящих. Пели все монахи тихо и стройно, и пение их носилось по обширной церкви точно ангельское и слышно было повсюду: откуда неслось это пение, не знавшему устройства храма трудно было догадаться, оно как будто доносилось до его слуха из какой-то горней страны. В положенное время сам настоятель пустыни говорил поучение, но как? – опять не так, как говорятся поучения нашими приходскими священниками. Это скорее была самая сердечная беседа отца с своими детьми, чем проповедь; проповедник скорее умолял всех идти путем добродетели к вечной жизни, чем поучал; во многих местах речь его сопровождалась обращением к слушателям со слезами и усердною мольбою. И с каким вниманием, с каким усердием все предстоявшие слушали эту проповедь! Сколько и слезь тут было пролито многими! Если бы все наши проповедники так же хорошо и назидательно говорили свои проповеди, какое бы тогда могущественное влияние на слушателей производило каждое их слово и каким тогда сильным орудием владели бы они! Их слово было бы тогда живо и действенно, а не мертво.
Владиславлеву еще ни разу нигде не приходилось слышать такой умилительно благоговейной службы, какую он теперь слышал здесь, и он настолько был пленен благолепием и удивительным порядком этой службы, что решился непременно побывать у настоятеля пустыни и выразить ему чувство самой искренней благодарности за такую службу. Он недоумевал лишь насчет того, в какое время ему удобнее будет зайти к настоятелю, теперь ли или же после вечерни. Но настоятель как будто знал о желании Владиславлева побывать у него и вывел его из этого недоумения. Узнавши от гостинника о том, что из Зеленоводска приехал священник Голиков с своим семейством, он послал своего келейника просить к себе Голикова со всеми с ним приехавшими на чай, потому что до него давно уже доходили самые хорошие вести о пастырском служении Голикова и о деятельности его жены, и ему уже давно желательно видеть их обоих. Вместе же с келейником немедленно все отправились к настоятелю.
– Честной отец! – сказал настоятель, встречая Голикова: – я давно уже слышу много хорошего о твоем ревностном служении церкви и помощи бедным, и давно желал видеть тебя и теперь очень рад увидеть тебя со всею твоею семьею... Прошу покорно, дорогие гостя!..
Голиков поцеловался с настоятелем, а прочие подошли к нему под благословение и низко поклонились ему.
– Отец настоятель! – сказал при этом Владиславлев: – мне настолько понравилась ваша сегодняшняя служба, что я преисполнен удивления тому, как вы достигли того, что у вас так прекрасно совершается литургия. Позвольте вам выразить самое глубочайшее почтение за ваши заботы о благолепии и порядке церковного богослужения. Дай Бог, чтобы и во всех обителях соблюдался такой же во всем порядок, как у вас...
– За все слава Богу, – сказал в ответ настоятель. – Мы служим Господу Богу и должны совершать службу именно как дело Божие... Господь помог нам учредить такой порядок, и послал нам таких людей, которые заботятся о поддержании такого порядка...
– А кто этот монах, читавший часы так превосходно?..
– Это бывший забияка, а теперь один из достойных наших собратий. Он сын священника... За незнание латыни и греческого языка был исключен из третьего класса училища, долгое время был в побегах, опасаясь строгости своего отца, потом попал к нам в пустынь и остался у нас... Здесь он выучился тому, чему не выучился в училище и за что был исключен... Случилась однажды нужда у нас в хорошем переводчике с греческого языка, и он с необыкновенным усердием принялся за изучение обоих древних языков под руководством одного ученого брата нашего, уже доживавшего свои дни... Теперь у нас уже напечатано несколько книг аскетического содержания, переведенных им...
– Он уже иеромонах?
– Боже сохрани!.. Как это можно!.. Он так еще молод... Теперь он у нас примерный монах, а тогда может воз гордиться…
Ранее пятидесятилетнего возраста он иеродиаконом у нас не будет... Таков у нас порядок испытывать иноков в духовной жизни многие годы... Этим много поддерживается дух истинного подвижничества, дух смирения, послушания, воздержания, целомудрия и нестяжательности...
– А вы давно иеромонашествуете?
– Я тридцать лет был приходским священником, и однако же, когда поступил сюда, целых семь лет нес монашеское испытание, занимаясь здесь проповеданием слова Божия и исповедью богомольцев, а потом уже, на шестидесятом году, был пострижен в монашество, а на восьмидесятом сделан настоятелем пустыни. И я на опыте видел, как такой порядок нормален и для нашей обители благодетелен...
Почти с полчаса герои наши просидели у настоятеля пустыни и провели время в приятной беседе; потом они отправились в скит к старцу Макарию, давно уже всем известному за прозорливца. Старец этот как будто ожидал их: едва они подошли к его келлии, послушник без доклада отворил для них дверь и ввел их в маленькую комнату.
– Да будет вход твой благословен, иерей Божий! – сказал старец, кланяясь Голикову очень низко. – Прилежащии добре пресвитеры сугубыя чести да сподобляются, говорит апостол; достоин и ты великой чести за твое ревностное служение, но не гонись за почестями мирскими, соблюдай честь смиренного служителя Божия. Я много слышал о тебе доброго, и радовался за тебя и благодарил Бога… Слышал нечто о тебе и не совсем отрадное, слышал, что ты нес большой крест, и опять благодарил Бога и молился о тебе... Теперь, надеюсь, ты уже окреп в терпеливом перенесении горя... Скорбь твоя пременится на радость и спокойствие, только никогда не забывай прошлого и не предавайся ни лености, ни небрежности в своем служении... Продолжай начатое и преуспевай на большее... Когда представится тебе случай перейти в Мутноводск на хорошее место, не поддавайся этому искушению... служи Господу там, куда ты посвящен... лучше скромное служение здесь, нежели слава там...
Голиков поклонился старцу, поцеловал его руку и затем отошел в сторону.
– Слышал я и о тебе, дочь моя, много хорошего, – сказал старец матушке, когда она подошла к нему под благословение. – Продолжай служить бедным и немощным... Детей у тебя нет, не скорби о том... Придет время, пошлет Господь тебе милость свою, будут и дети... Сама займись их воспитанием в страхе Божием: в этом великое призвание матери... Господь да благословит тебя своею великою милостию...
Подошла Лиза.
– Я, батюшка, выхожу замуж и прошу вашего благословения, – сказала она.
– Да благословит тебя Господь Бог своею всемогущею десницею... И я недостойный Его служитель, благословляю тебя.
Старец мгновенно обернулся к столику и взял стоявшую на нем новую икону Тихвинской Божией Матери, как будто нарочно приготовленную для настоящего случая.
– Вот тебе мое благословение, – сказал он, осеняя Лизу иконою. – Когда тебя постигнет какая-нибудь скорбь, молись пред этою иконою. Мужа своего люби, растленным обычаям духа времени и той среды, в которую ты вступаешь, не подражай, веди себя всегда и везде скромно, как подобает христианке; каждому бедняку помогай, чем можешь; постов и молитвы не оставляй, и тогда все будет содействовать твоему счастью... Когда же долг службы позовет твоего мужа на брань со врагами, иди и ты за ним в качестве сестры милосердия, чтобы помочь страждущим и омыть раны своего мужа; тогда возьми с собою туда же и эту икону, как залог благословения Божия...
Подошел Владиславлев и, получивши благословение, поклонился старцу.
– На твоем лице, достославный юноша, написаны прямодушие и счастье; но вижу и то, что у тебя есть какая-то особенная дума...
– Да, я в большом недоумении нахожусь в настоящее время... Своим высшим образованием я обязан очень много одной девушке знатного рода. Чувство благодарности обязывает меня лично или письменно теперь выразить ей свою искреннюю признательность. Но тут есть одно обстоятельство, которое заставляет меня остановиться на пути к выражению чувств своей признательности. Девушка эта имела неосторожность сказать мне в минуту уговаривания меня идти в академию, что если моя невеста, теперешняя жена моего товарища о. Голикова, не дождется моего возвращения из академии, то она дождется меня, чтобы заменить ее. Писать к ней теперь или видеться с нею по-моему, значит, напоминать ей о ее неосторожном слове, а я это считаю не совсем благовидным. Что вы мне посоветуете сделать в настоящем моем положении?
– Вы знаете, что ведь от Господа, по слову Божию, сочетавается мужу жена-, следовательно, если ей предназначено быть вашею женою, не будет ли это так? Если она вас искренно любит и надеется быть с вами счастливою, не найдет ли она вас сама? или нет, лучше сказать, не устроит ли Господь все так, что вы увидитесь с нею и судьба ваша решится? Надейтесь на Бога и идите прямою дорогою, как вам говорит ваше сердце. При свидании с нею, скажите ей, что вы возвращаете ей ее слово, и изложите пред нею все обстоятельства, которые ей встретятся на пути к исполнению ее слова. Если она и после того не отступит от своего слова, значит, такова на то воля Божия. Вот вам мой совет! Верьте тому, что Господь все устроит к лучшему... Вас ждет славное будущее. А такая великодушная и любящая подруга жизни, как эта девушка, усладит вашу жизнь добрыми качествами своей души и великодушными поступками... Благословляю вас на счастливый путь... Поезжайте и лично поблагодарите за все эту девушку... Свидание с нею облегчит вашу душу и даст, вам новые силы к труду на пути к усовершенствованию себя... Господь да благословит вас!
Старец дал всем по одному тому сочинений Иннокентия Херсонского, и герои наши вышли от него, утешенные его приветливым приемом. В тот же самый день, перед вечером, они отправились обратно в Зеленоводск, потому что Голикову нельзя было остаться там ночевать: на утро ему непременно нужно было служить.