Протоиерей о. Матфей Александрович Константиновский

Память 14 апреля

Протоиерей Матфей Александрович Константиновский родился 6 ноября 1791 года. Отец его, Александр Андреев, был диаконом Тверской губернии, Новоторжского уезда, в селе Константиновском. Он скончался еще в средних летах жизни, когда сын его Матфей учился в среднем отделении семинарии. Мать его – Марфа Афанасьевна с двумя малолетними дочерями должна была терпеть горькое сиротство. Живя в бедности, родители отца Матфея были богаты благочестием.

Под руководством благочестивых родителей, Матфей получил воспитание в правилах строго христианских, и с самых ранних лет стал проявлять охоту к учению, и любил посещать храм Божий. На пятом году жизни сам он упросил родителей начать обучение его грамоте и вскоре сделал такие быстрые успехи, что на седьмом году уже довольно бойко читал церковные книги. Особенным удовольствием для него было ходить в церковь, и там читать и петь, за что, по его собственным словам, он был очень любим священником, и после каждой обедни получал от него просфору. На восьмом году он был отдан в Новоторжское духовное училище, с фамилией Константиновского, по имени того села, в котором он родился.

В первые годы воспитания в училище Матфей Константиновский, вопреки ожиданиям родителей, учился не бойко, и несколько времени оставался без заметного развития. Но по прошествии нескольких лет, он как бы вдруг переродился: умственные способности его, а особенно память быстро раскрылись; с тех пор Матфей Константиновский стал оказывать столь быстрые успехи во всех предметах тогдашнего школьного воспитания, что между товарищами своими занимал в списке первое место.

Но, отличаясь успехами в науках, он в то же время отличался скромностью, доброю нравственностью, услужливостью, смирением и благочестием, за что как товарищи, так и хозяева, у которых он квартировал, любили его. В свободное время он любил посещать церковь, и особенно монастырь преп. Ефрема Новоторжского: в этот монастырь ходить каждый день – положил он себе за непременное правило, и исполнял его во все время, пока находился в училище. Квартиру имел он на одном из постоялых дворов города Торжка, куда нередко, особенно в воскресные дни, собирался по большей части простой народ для ночлега, и Матфей Константиновский, выучив урок свой и приготовив все для класса, отправлялся к ночлежникам с Евангелием или с Катехизисом, и читал им либо Евангелие, либо Катехизис. Ночлежники любили слушать его и до того привыкли к нему, что после сами стали просить его читать им что-нибудь. Приезжая на праздник или на каникулярное время из училища домой, он и здесь в свободное время читал своим землякам что-нибудь назидательное и поучительное. Так еще в годы детства обнаруживалось в нем то направление, которым отличался он потом в течение всей своей жизни.

Окончив курс в училище, Константиновский поступил в Тверскую семинарию, и здесь продолжал учиться с прежним усердием и любовью к наукам. Часто целые ночи проводил он без сна за книгою, и без дела не бывал никогда: в свободное от учения время с жадностью читал все, что только доступно было его благочестивому сердцу и уму; особенно же любил читать творения св. Василия Великого и Иоанна Златоустого, и не только читал, но и делал из них много выписок.

Здесь, как и в училище, скромность, смирение, услужливость, усердие к Церкви Божией были неотлучными спутниками его жизни. Учась в семинарии, он бывал усердным посетителем Жолтикова монастыря. И это благочестивое настроение духа так развилось в нем, что он в Жолтиковой роще, на берегу реки Тьмаки, избрал уединённое место, куда часто уходил для молитвы. Когда он закончил курс в Тверской семинарии, в нем окончательно созрела мысль постричься в монашество, и только слезы матери, которая надеялась найти в нем помощника своему сиротству, заставили его навсегда проститься с этою любимою мыслью.

Окончив курс в Тверской семинарии в 1813 году, 23 лет от роду, Матфей Константиновский в 1814 году, 10 февраля, рукоположен был во диакона в погост Осечно, Вышневолоцкого уезда. В этом сане провел он 7 лет, терпя крайнюю бедность. Имея на своем содержании мать и двух малолетних сестер, он, в полном смысле слова, снедал хлеб в поте лица; всю домашнюю и полевую работу должен был исправлять сам, со своей женой и матерью. Изнуряя плоть свою трудами, он, в то же время, старался питать дух свой благочестивыми занятиями. Даже, едучи в поле на работу, он брал с собою книгу «Камень веры». Дома же, когда оставалось свободное от трудов время, он читал или Евангелие, или Четьи-Минеи. Нищий не отходил от его дома без милостыни; усталый странник всегда находил у него приют, и пред св. иконами неугасимо день и ночь теплилась у него лампада. Домашние его, которым тяжело было жить в такой бедности, несколько раз умоляли его проситься на какое-нибудь священническое место; но он с полным упованием на Бога каждый раз отвечал им: «нужно ждать, когда и куда Бог призовет». Если же на это следовали разные возражения от домашних, он шутя приговаривал: «Бог даст и на печку подаст».

Шуточное предсказание его сбылось буквально. Запрос высокопреосвященного Филарета с предложением ему священнического места в селе Диеве, присланный к нему чрез Духовное Правление, получил он, отдыхая на печи. На таковой запрос, как на голос Самого Бога, призывающего его к высшему служению, он отвечал полным согласием.

В селе Диеве о. Матфей провёл 13 лет, и 16 марта 1833 года перемещён отсюда в село Эсько по неотступной просьбе его жителей. Служение здесь о. Матфея продолжалось однако же только три года с несколькими месяцами. В городе Ржеве начал усиливаться раскол. Тогдашний архипастырь Тверской, Высокопреосвященнейший Григорий (бывший потом митрополитом С.-Петербургским), так много всегда заботившийся об искоренении раскола, нашел о. Матфея способным состязаться с отпавшими от православной Церкви, и 17 июня 1836 года переместил его в город Ржев к Спасопреображенской церкви, а его место в селе Эське предоставил другому, который, к утешению признательных прихожан, вступил в супружество с дочерью о. Матфея.

Умилительна была картина, представлявшая прощанье прихожан села Эське со своим любимым пастырем. Почтенные старцы, глубоко уважавшие о. Матфея, юноши, девы, матери с грудными детьми, словом, все духовные его дети, все знавшие его и пользовавшиеся его наставлениями целые пять верст провожали своего пастыря.

В 1849 году, 1 мая, о. Матфей из Спасопреображенской церкви перемещён был преосвященнейшим Гавриилом в Ржевский Успенский собор штатным протоиереем, где и оставался до самой кончины, последовавшей 14 апреля 1857 года. Таким образом, о. Матфей прослужил Церкви и отечеству в разных местах 43 года и, где ни служил, везде благочестивою своей жизнью оставил добрую о себе память.

Как только о. Матфей получил сан диаконский, так сразу же решился оставить мясную пищу, и до самой смерти не употреблял ее. Рыбную пищу употреблял редко, и в среду и пятницу никогда. Особенно строго соблюдал он посты. Всегда наблюдая строгий пост в обыкновенной домашней жизни, он нарушал его, когда имел у себя посторонних посетителей, или сам находился в обществе, особенно таком, которое надеялось встретить в нем святого человека.

В каждом месте своего служения о. Матфей оставил по себе памятники своей заботливости о благолепии св. храмов. Так в погосте Осечне верхи церкви были обновлены. К сожалению, ревностному о. диакону не удалось окончить этого дела: высокопреосвященный Филарет в 1820 г. назначил его священником в Диево.

В селе Диеве храм был поместителен, но в нем недоставало стенной живописи. Диевский храм тщанием о. Матфея и при помощи прихожан в непродолжительное время, весь был украшен живописью и, по возможности, приведен в лучший, благолепный вид. При нем церковная ризница здесь получила новый, лучший вид.

В селе Эське, усердием прихожан, при деятельном участии о. Матфея, храм тоже был подновлен и украшен живописью.

В городе Ржеве не один храм, а многие обязаны ему своим благолепием, богатством церковной утвари и другими церковными принадлежностями. По перемещении в Ржевский собор, о. Матфей, как штатный протоиерей, уже не имел у себя прихода, а потому весьма занялся распространением и украшением бедного соборного храма и, при помощи Божией, неутомимою своею деятельностью, на средства дивно посылаемые, привел, наконец, его в такое цветущее положение, что тот своею вместительностью, своим внутренним украшением и особенно богатством и ценностью церковной утвари превзошёл все храмы г. Ржева, и достойно может быть назван соборным храмом.

На распространение и украшение собора о. Матфей употребил, предположительно, свыше 40.000 руб., совершенно не касаясь церковной суммы, и, когда умирал, последнею его мыслью была мысль, что он оставляет тёплый собор·неоштукатуренным, и все оставшиеся после него деньги завещал употребить на этот предмет.

Заботливость ero о благолепии храмов Божиих известна была и за пределами нашего отечества, на вершинах Афона, между подвижниками св. горы, куда он также посылал пожертвования.

С неутомимою заботою о благолепии храмов Божиих, о. Матфей соединял и самое благоговение к ним. Так, еще будучи в сане диакона, он с сердечною скорбью смотрел на тех, которые неблагоговейно стояли во св. храме или позволяли себе в нем разговаривать и смеяться. В этом отношении особенно тяжел был для него один заслуженный помещик, считавшийся первым прихожанином по своему сану. Заметив однажды, что этот помещик во время литургии разговаривает и смеётся, о. Матфей не замедлил заметить об этом служившему священнику (духовному отцу помещика) и просил его вразумить своего духовного сына. Священник сказал диакону (о. Матфею): «хорошо, если бы ты взял на себя этот труд», и дьякон Константиновский, с благословения священника, тут же обличил помещика, кратко, но сильно объяснив ему важность и значение храма и литургии, и тяжесть греха – стоять неблагочинно в храме. Помещик не вынес этого, поклялся выгнать его из Осечны, и в тот же день отправился с жалобою к местному владыке Филарету (впоследствии митр. Московскому), впрочем, как ни старался он очернить своего диакона в глазах владыки, не мог ничего сказать о нем предосудительного. Архипастырь отпустил просителя, не удовлетворив его, a о диаконе Константиновском потребовал точных и подробных сведений от местного благочинного и, получив эти сведения, предписал тому же благочинному передать диакону Константиновскому благословение его высокопреосвященства за его примерную и безукоризненную жизнь.

Движимый тем же чувством благоговения к храмам Божиим, о. Матфей, в сане священническом, при отправлении священнических треб всегда соблюдал строгость в исполнении их. Таинство крещения старался всегда совершать в церкви, и только по крайней слабости младенца соглашался крестить в доме. О совершении крещения он был предваряем еще с вечера, и на другой день не вкушал никакой пищи до совершения таинства, хотя бы пришлось ждать и до вечера.

Питая высокое благоговение и любовь к св. храмам, он естественно находил самое высокое духовное наслаждение в частом совершении в них Божественной службы. Все тринадцать лет своего пребывания в Диеве, он провел почти в непрерывном отправлении церковных служб. Редки были дни, в которые бы в Диевском храме не приносилась безкровная жертва.

При отправлении богослужения о. Матфей строго соблюдал все правила церковного устава: стихиры, каноны, кафизмы и прочие стихи при нем были вычитываемы все сполна. Никаких опущений или сокращений в службе он не допускал, и самая поспешность в чтении, по возможности, им была устраняема.

Прежде причетники, кроме великих праздников, не считали за нужное надевать стихарь, он убедил их, каждый раз при отправлении Божественной литургии быть в стихаре. Никому из посторонних лиц, не принадлежащих к клиру, не позволял он входить в алтарь, и тем более стоять в нем во время самого совершения Богослужения.

Со времени поступления своего в Ржевский собор и до самых почти последних дней жизни, о. Матфей не опустил ни одной церковной службы. Как бы предчувствуя скорое разрушение своей телесной храмины, в течение последних восьми лет, он ежедневно совершал Божественную литургию. Прочие церковные службы дневного богослужения тоже большею частью совершал сам. Если же когда служение совершаемо было очередным священником, он старался, но крайней мере, присутствовать при каждом из них. В церковь являлся почти прежде всех и оставлял ее после всех. Случалось иногда, что звонарь опаздывал звонить к утрени или вечерне; в таком случае о. Матфей, забывая свой сан, старость и немощи, сам начинал звонить до прихода звонаря; нередко также случалось, что причетники, которых, по штату собора, положено только два, по разным причинам не являлись к утреннему или вечернему богослужению, в таком случае о. Матфей один отправлял всю службу: сам читал, сам пел, разводил кадило и пр. При отправлении богослужения он никогда не отступал от правил церковного узаконения; пропусков и поспешности он не терпел, и на место разных неисправностей и беспорядков по службе ввел обычный порядок. Литургию во все восемь лет служил он позднюю и, можно сказать, все это время жил более в храме, чем дома, по крайней мере ежедневно проводил там более половины дня. Отправляясь в церковь еще до утрени, он возвращался домой уже к полудню, потому что вскоре после утрени начинал совершать проскомидию, которая продолжалась у него с лишком час и никогда менее часа; по этой же, между прочим, причине, он не мог служить и ранней обедни. Вечернего богослужения тоже никогда не опускал.

О. Матфей обладал необыкновенным даром слова. Когда он говорил, речь его лилась рекой, он готов был говорить сряду несколько часов, и говорить с увлечением для слушателей. Никакое самое почетное общество не стесняло его. Никакие самые горестные обстоятельства, встретившиеся с ним, не лишали его обычной в разговоре энергии, о. Матфей на церковной кафедре был неистощим, и в высшей степени назидателен. Слово его было в полном смысле помазанное, слово со властью, тем более, что сам проповедник имел волю крепкую, мужественную, облеченную характером священного величия и владычества духовного. Зато учил ли он – слово его было в высшей степени назидательно; убеждал ли он – его убеждение было сильно и действенно. Обличал ли он – его обличение трогало сердце и возбуждало раскаяние. Угрожал ли он – его угроза нередко наводила ужас на слушателей, умолял ли он – его умоление было трогательнее н действительнее самого прещения. Вообще, в разговоре, и в особенности на кафедре церковной, о. Матфей был неподражаем. Таковой дар слова и дар проповедничества, как дар свыше, он всецело посвятил на душевную пользу и назидание ближнего.

Будучи еще диаконом, он выпросил у священников позволение ходить в праздничные дни по деревням и там объяснять прихожанам закон Божий. Это продолжал он во все время служения в сане диакона. Священники, заметив хорошую перемену в своих прихожанах, дозволили ему и в церкви говорить проповеди и объяснять прихожанам закон Божий.

По прибытии в Диево он, прежде всего, обратил свое внимание на вверенное ему словесное стадо Христово, и с прискорбием сердца увидел, что оно мало знакомо с истинами веры и правилами нравственности, тем более, что все оно состояло из карелов. Поэтому он всецело посвятил себя здесь на попечение о спасении паствы и, как истинный пастырь, делал все, что мог, чтобы управлять своих овец в Небесное Царствие. Он учил их и словом, учил и примером благочестивой жизни. Для него недостаточно было учить народ во храме Божием: он и в Диеве, как и в Осечне, ходил по деревням, по домам – всюду, где только мог, сеял семена слова Божия. Во всяких домовых собраниях, в коих священнику случается быть, как то: при поминовениях, при елеосвящении и просто при посещении больных, особенно же при исповеди, преподавании св. Таин умирающему и при других подобных случаях он спешил сказать приличное поучение.

В том же Диеве благочестивые и искавшие спасения люди по ночам на воскресные и праздничные дни собирались в церковь, где о. Матфей после назидательных и поучительных с ними бесед пел акафисты и другие священные песни.

В Эське о. Матфей, по разным причинам, не мог собирать усердных прихожан в церковь на ночное славословие – не имел также нужды ходить и по деревням для проповеди слова Божия, потому что в одном почти этом селе сосредоточивались все его прихожане. Зато здесь его собственный дом был местом, куда усердные его дети стекались едва ли не каждый день для слушания назидательного его слова.

Приняв на свои руки новое стадо в городе Ржеве, этот ревностный пастырь продолжал трудиться над ними с тою же неутомимою деятельностью, с какой трудился в Осечне, Диеве и Эське. Но главною его заботой, соответствовавшей и самому его назначению, было искоренение здесь усиливавшегося в то время раскола и распространение прав. веры между заблуждающимися или удаляющимися от единения со св. Церковью. Целые двадцать лет он трудился над сими несчастными, но к сожалению, не мог иметь больших успехов. Многие из раскольников, убеждённые в своем бессилии, решались более не вступать с ним в разговор, и на все его возражения отвечали одним молчанием; а еще большая часть их за грех считала даже слушать его, открыто называя его гонителем веры, антихристом и др. поносными именами. Со стороны раскольников употреблены были разные средства, чтобы вывести его из Ржева, но это дело не удалось им.

Всякий избыток о. Матфей спешил разделить с неимущими; в воскресные и праздничные дни созывал в свой дом бедных и нищих, разделял с ними свою трапезу и нередко сам служил им при столе. По прибытии в Ржев он поместился в скромной квартире и, не развлекаясь городскою жизнью, заботился только о том, чтобы угодить Богу и сделать добро ближнему. Он забывал собственные нужды, нужды своего семейства и помочь. Раздавал до последней возможности и деньгами, и хлебом. И при всем этом никогда не случалось того, чтобы его семейство или остановившиеся у него странники оставались без пищи. Не имея собственного дома, он не заботился и о приобретении его, опять полагаясь на волю Всевышнего, и жил на квартире, так протекло с лишком шесть лет. Тогда некоторые из усердных дворян и граждан, ценившие высокую жизнь о. Матфея и заботившиеся о его семействе, согласились между собою сделать денежный сбор на покупку для него дома. Деньги были собраны и отданы в распоряжение о. Матфея с тем, чтобы он на них купил себе дом, но чрез несколько дней этих денег у него ничего не осталось: все они розданы бедным.

Тогда сделан был вторичный сбор, но деньги отданы уже не о. Матфею, а его жене – таким образом был дом приобретён. Все странники и богомольцы, проходившие мимо Ржева, заходили к о. Матфею, и в его доме получали спокойный приют. Число таковых простиралось иногда до 30–40 человек в один день, и всех он спешил принять, и был для всех и во всем добрым примером.

По перемещении в собор, невзирая на скудные средства, получаемые церкви, о. Матфей был тот же в благотворительности и странноприимстве. Впрочем, здесь Бог подвиг на милость к о. Матфею Ржевского помещика И. Я. Демьянова, который во все 8 лет его служения при соборе доставлял ему все необходимое, как для него и семейства, так и для странников. Зато и о. Матфей стал весь жить для ближнего и всякий избыток спешил разделить с неимущими.

Любовь, какую о. Матфей в короткое время стяжал в Эське от прихожан своею жизнью и мудрым учением, также общее всех к нему уважение и доверие, возбудили против него в некоторых лицах жестокую ненависть. Завистники о. Матфея не постыдились оклеветать его пред самим Высокопр. Григорием, бывшим тогда архиепископом Тверским. На него представлено было несколько ложных обвинительных пунктов; из самых добродетелей его хитрая зависть умела извлечь причины к его обвинению. О. Матфей собирал в свой дом прихожан и учил: на него донесено было, что он распространяет в приходе какую-то ересь. О. Матфей по своему обычаю безотказно принимал у себя странников: на него донесли, будто он укрывает в своем доме беглых. Началось следствие. Злыми людьми употреблено было все, чтобы как-нибудь и в чем-нибудь уловить невинного. Но пастырь добрый не падал духом; и невинность его восторжествовала, клевета посрамилась. Высокопреосв. Григорий, в бытность свою в г. Бежецке, вызвал его к себе из Эська, когда он состоял еще под судом и, чтобы оправдать невинно страждущего, сам делал ему допрос в доносимой на него ереси и укрывательстве беглых. О. Матфей в оправдание свое отвечал, что он здесь – в Эське продолжал делать то, что делал в Осечне, что делал в Диеве, что он не распространял никакой ереси, а объяснял 3. Божий и учил правилам нравственности. Что свидетели в этом все прихожане погоста Осечны, села Диева, села Эська и других соседних приходов, свидетель в этом – вся его прошедшая жизнь. Что он не укрывает беглых от преследования со стороны начальства, а принимает странников, эту меньшую братию Христову, которых если бы кто и запретил ему принимать, он не может не принять, боясь страшной участи немилостивых в будущей жизни. Архипастырь увидел всю правоту дела о. Матфея, увидел его труды в деле наставления прихожан, заметил примерную жизнь его и тут же предложил ему перейти в г. Весьегонск для вразумления раскольников. О. Матфей отвечал, что он готов всюду идти, куда бы ни угодно было высокопреосвященному послать его. Но дело о перемещении о. Матфея в Весьегонск не состоялось. Таким образом, невинно судимый о. Матфей вышел из-под архипастырского суда с честью и совершенно оправданным. Ложные же доносители были наказаны, и только великодушие о. Матфея и его сострадательность к ближнему могли спасти некоторых от праведного гнева архипастырского. Замечательно, что когда еще производился суд чрез разных начальствующих лиц, прихожане села Эська, глубоко уважавшие своего пастыря и хорошо знавшие его невинность и примерную жизнь, насколько раз просили о. Матфея дозволить им явиться всем κ владыке и ходатайствовать за него. О Матфей решительно отказал в этом, сказав им: «нет вам на то благословения Божия», и уверял, что Бог Сам «ими же весть судьбами» оправдает его. Замечательно и то, что когда его судили, когда грозили ссылкой и другими наказаниями, он радовался, «яко за имя Христа Иисуса сподобился бесчестие прияти», радовался и называл это великою милостью к нему Божией. Скорбел напротив о своих доносителях и особенно о тех, которые обременены были семействами.

Было еще грустное для о. Матфея обстоятельство, в которое он сам неосторожно увлекся, по излишней ревности к делу Божию, и за которое подвергся справедливому суду; но и тут он не пал духом, а с твердостью души, безропотно перенес испытание. Это дело о главе преп. Саввы, доказавшее с одной стороны твердость веры и непоколебимость духа о. Матфея, а с другой – его готовность идти на все страдания ради чести св. угодника, но, в то же время, стоившее жизни его жене, которая от сильной скорби во время исследования дела, получила чахотку и через семь месяцев скончалась.

Вот еще одно горькое обстоятельство для о. Матфея, в котором столь же резко выказалась твердость души его. 1856 года, с 18-го на 19-е число августа, в 9 часов вечера, когда о. Матфей с семейством и самой прислугой был у всенощной, дом его от неизвестной причины вдруг загорелся. Пламя, показавшись на крыше примыкавшего к дому строения, в несколько минут охватило весь дом. Почти нельзя было и думать о спасении имущества, впрочем, о. Матфей успел еще войти в дом, и когда вбежавшие с ним люди, не зная, что спасать, спросили, что особенно нужно выносить, он, обращаясь к ним, сказал: «други мои, спасайте св. иконы», и потом, помолившись во всех комнатах, поспешно вышел из дома. И действительно, по милости Божией, почти все иконы, все частицы св. мощей, находившиеся при иконах, были спасены; прочее имущество сгорело. Из платья уцелело только то, что было на нем надето. Итак, тот, кто с лишком 40 лет принимал и успокаивал в своем доме странников, кто всю свою жизнь и сердцем, и словом, и делами служил Творцу и ближнему, кто простирал руки свои всякому просящему, тот, молитвами и благотворительностью которого поддерживались, быть может, многие дома, остался теперь сам без дома, без крова, без всего, потребного для телесной жизни.

Делая добро, прот. Матфей старался, чтобы не только посторонние люди, но и домашние не замечали его благотворений. И если кто из семейства, особенно из детей, нечаянно заставал его проливающим слезы на полуночной молитве или дающим большую сумму несчастному, то он обыкновенно просил их, чтобы они не пересказывали о том другим. Вообще он готов был с голодным поделиться последним куском хлеба, с нагим – последнею одеждою. Однажды пришел к нему нищий и просил себе какой-нибудь старой теплой одежды. Это было зимою. Не имея, что дать нищему, о. Матфей отдал ему свой тёплый подрясник и шапку. Когда мать стала выговаривать ему за то, он со слезами упал пред нею в ноги и сказал: «прости меня, матушка, во всем готов я слушать тебя, а в этом Сам не велел мне тебя слушаться». О. Матфей никогда и ничего не запасал ни для себя, ни дли семейства; во всю жизнь свою не отдавал денег в рост, а обыкновенно носил их всегда с собою, чтобы всегда иметь возможность удовлетворять просящих. Зато и Бог не оставлял его Своею милостью.

У о. Матфея молитва Иисусова непрестанно была на устах или сердце. Если он был дома один, то творил молитву эту по четкам, а при посторонних читал ее, перебирая по пальцам, чтобы не быть замеченным. Вообще время проводил так: встав в 3 часа утра, он отправлялся к утрене, и с первым ударом колокола был уже в церкви. Оттуда возвращался в 10, в 11 или даже в 12 ч., отслужив или отслушав утреню и литургию. Если дома не было посетителей, он на несколько минут засыпал сидя. Спустя час после литургии садился за скромный обед. После обеда читал книгу, или чем-нибудь другим занимался, потом отправлялся к вечерне. Вечером опять что-нибудь читал или занимался с посетителями, либо с домашними, в 6 ч. немного закусывал, в 9 ч. становился на молитву, а в 10 ч. ложился спать. В 12 ч. просыпался и опять становился на молитву, и потом до 3 ч. спал. Так, по крайней мере, проводил он время в течение двадцатилетнего пребывания своего во Ржеве.

К высшим себя он был почтителен, но без самоунижения, к начальству питал уважение, но терпеть не мог лести, к благодетелям был признателен, но не любил пресмыкаться пред ними. С равными был вежлив, с низшими ласков и кроток, а в быту домашнем был редким семьянином. По отношению к матери своей был он покорным сыном: мать была духовною его дочерью, а он без совета ее не предпринимал никакого дела, особенно важного, и, сколько мог, ласкал и покоил ее до самой смерти ее. По отношению к жене был он примерным во всех отношениях мужем, а в отношении к детям – умел соединить строгость отца с любовью матери. Имея от природы ум острый и характер живой, он старался передать эти свойства и детям – во время домашнего их воспитания. Чтобы занять их ум, он любил давать им такие вопросы, для решения которых требовалась сметливость и быстрота ума, чтобы расшевелить их мышление, предлагал им замысловатые шарады и заставлял отгадывать их. Ему не нравилось, когда он видел, что дети без дела; в таком случае он позволял им некоторые невинные шалости. Часто, особенно в осенние и зимние вечера, когда семейство сидело за работою, он читал им Евангелие или Четьи-Минеи, а они должны были слушать. ·Иногда же вместе с ними пел какие-нибудь священные песни. Никому из семейства не позволял он рано есть или пить, особенно в воскресные a праздничные дни, не позволял им также носить роскошную, щегольскую одежду; не позволял в своем доме быть и каким-нибудь мирским развлечениям или шумным собраниям.

Начальство видело неусыпные труды его для паствы и награждало его за добрую деятельность. Еще в сане диакона преподано было ему благословение высокопреосвященного Филарета, бывшего архиепископа Тверского, за примерную и не укоризненную жизнь. Потом, 25 февраля 1826 г., награжден он набедренником; 28 октября 1838 г. возведен в сан протоиерея за непрерывное, весьма ясное, сильное и убедительное проповедание слова Божия. В 1839 г. он награжден был скуфьей; в 1842 г. – бархатною фиолетовою камилавкой за усердие в построении Оковецкой колокольни; в 1847 г. – наперсным крестом; в 1855 г. сопричислен к ордену св. Анны 3-й степени.

Кроме обыкновенного пастырского служения, о. Матфей, по поручению начальства, с честью проходил еще обязанности: с 1839 г.– сотрудника Тверского епархиального попечительства, с 1845 г. – катехизатора, с 1849 г. – благочинного, цензора проповедей и увещателя по секретным делам в должности депутата.

Избранный епархиальным начальством, по определению Св. Синода, о. Матфей в ноябре 1853 г. вызван был в Петербург для приготовления к более правильному образу действия против раскольников в должности будущего миссионера.

По прибытии в Петербург, он первоначально остановился в казенном, принадлежащем Синоду, доме вместе с прочими, вызванными для сего же предмета, но спустя несколько времени упрошен был переехать в дом Т.Б. Потемкиной, где, к особенной его радости, ему дозволено было совершать Божественные службы в домовой ее церкви. Своею строгою жизнью, своими мудрыми наставлениями и советами, о. Матфей скоро сделался известным в столице; число посещавших его увеличивалось с каждым днём все более и более; почти всегда можно было найти в его квартире кого-нибудь, прибывшего к нему с своей духовной нуждой, и всем он безотказно служил своими мудрыми советами и благочестивыми наставлениями. В это время ему поручено было наставлять, через переводчика, в начальных истинах веры несколько человек самоедов, приехавших в Петербург, чтобы посмотреть Русского царя, но особенным устроением Промысла Божия пожелавших принять здесь христианскую веру. Восприемниками всех их были члены Царственного Дома. Отец же Матфей оных новорожденных приобщал св. Таин, и одного из них, вскоре потом умершего, напутствовал и таинством св. Елеосвящения. Церковные службы совершал он почти ежедневно, особенно во время св. Четыредесятницы, не опуская в то же время и миссионерских занятий. Так он жил в столице до тех, пока обстоятельства заставили его оставить на время Петербург и возвратиться в Ржев.

Марта 11-го дня 1854 г. о. Матфей вошел в Святейший Синод прошением о дозволении ехать г. Ржев для погребения жены своей, между тем жена его в это время была еще жива, и никаких решительных известий о состоянии болезни ее он не получал из Ржева. Так время текло до 13-го марта. В этот день о. Матфей совершал литургию, и пред вечернею вдруг начал петь панихиду за упокой новопреставленной рабы Божией Марии (так звали жену его). В этот же день он получил увольнительный паспорт, и на другой день отправился в Ржев. Между тем, и в эти три, важных в его жизни дня, известий из Ржева он еще не имел. Что же делалось там, куда о. Матфей так спешил?! Эти три дня были последними днями жизни его жены; марта 13-го в три часа пополудни скончалась раба Божия Мария самою тихою и спокойною смертью. Никто из приближенных, даже домашних не знал и не ожидал того; болезнь шла, по-видимому, обыкновенным порядком. Но знал, чувствовал муж ее и за несколько дней начал собираться в дорогу; он узнал день, час, может быть, самую минуту ее смерти, потому что в это время пел панихиду по новопреставленной Марии – узнал точно так же, как за четыре пред сим месяца, отправляясь в Петербург, он узнал и предсказал то, что в здешней жизни он не увидится более со своею женою. Нарочито посланный к о. Матфею с известием о смерти его жены, уже не застал его в Петербурге.

Отдав последний долг жене своей, о. Матфей оставался еще несколько времени в Ржеве, и в последних числах апреля отправился снова в Петербург. По прибытии на место, он, за отсутствием Т. Б. Потемкиной, не мог иметь квартиры в ее доме и приглашен был в дом графини Μ. В. Адлерберг, где также в домовой ее церкви занимался отправлением богослужения, а по временам приглашаем был и в другие церкви для совершения Божественной литургии.

Между тем, дела по миссионерству клонились уже к концу. Священники, вызванные для сего предмета, в июле месяце 1854 года назначены были в разные места России, наполненные раскольниками. На долю о. Матфея достался опять Ржев. Итак, прожив в Петербурге около семи месяцев, он должен был отправиться к месту своего назначения. Но память о нем в Петербурге осталась надолго у многих уважавших его особ. Всегда ровный, всегда строгий сам к себе, он, и живя в столице, не изменил тем мудрым правилам, которые начертал для себя в бытность свою еще в деревне. Между всеми сотоварищами своими по миссии был в особенном уважении, частью за свою духовную жизнь, частью за опытность в деле состязания с раскольниками и обращения их к православной Церкви.

О. Матфей не был безвестен и в древней Русской столице; слава о строгой и благочестивой его жизни дошла и до Москвы. И здесь для многих особ он был наставником и руководителем в духовной жизни. Здесь, в Москве, познакомился о. Матфей и с некоторыми литераторами и имел с ними беседы. Между ними Η.В. Гоголь питал к нему особенное уважение, самые простые, по-видимому, рассказы и беседы о. Матфея приводили его в восхищение.

Блеск, который видел он в роскошной Петербургской жизни, не мог развлечь его духа и отвлечь его от самоуглубления. Во всем этом он видел одну суету и опасность для души, а, следовательно, все подобное не могло произвести на его чувства вредного впечатления. Привыкши услаждаться представлением и внутренним созерцанием красот духовных, мог ли он очароваться каким-нибудь блеском мира, способным действовать только на внешние чувства?

Между тем дни многотрудной жизни о. Матфея клонились уже к концу. Последние пять месяцев 1856 года и первые три месяца 1857 года были последним временем трудов этого подвижника в мире. Осень 1856 года была для него последнею осенью. С октября здоровье его заметно стало ослабевать; телесная храмина начинала уже разрушаться. О. Матфей чаще прежнего стал чувствовать стеснение в груди, и особенно в ночное время. Но дух его был бодр и еще долго торжествовал над плотью. Он не только никому не жаловался на свою болезнь, но старался, кажется, и сам не замечать ее.

В декабре опухоль начала постепенно увеличиваться, ноги в коленях не сгибались, обыкновенные сапоги были уже тесны. Когда надлежало взойти на лестницу, его нужно было поддерживать, и в то же время поднимать ему ноги. К этому присоединилась и прежняя болезнь в груди, которая но ночам нисколько не давала ему покоя.

Декабря 28-го дня он едва не умер во время отправления утрени, и потому тотчас по окончании богослужения послал за духовником, чтобы в таинстве покаяния очистить себя от грехов и тем приготовить себя к бесстрашному сретению смерти. Марта 12 исповедался и приобщался св. Таин, в этот же день духовник его с соборными некоторыми священниками и другими, совершил над больным таинство св. елеосвящения. О. Матфей уже не мог стоять и, сидя, выслушивал все молитвы. С сего времени и до самой смерти он не принимал никакой пищи, но приходящих к нему не переставал назидать словом. 14 апреля в 10 часов он лег – еще первый раз с тех пор, как заболел; но это было и в последний раз; он лег, потому что под ним было ложе смерти, но лицо его все еще было обращено к св. иконам, дыхание его было тихое, но чаще обыкновенного. Спустя несколько времени он оправился, тяжело вздохнул – и этот вздох был последний; с этим вздохом вылетела его душа. Это было в половине одиннадцатого часа ночи. Ровно в одиннадцать часов большой соборный колокол понес по городу горестную весть о смерти приснопамятного протоиерея Матфея.

Погребение тела его происходило чрез пять дней, 20-го апреля. О. Матфей, согласно просьбе граждан, утвержденной преосвященным Филофеем, епископом Тверским, имел быть погребен в самом храме. Никогда при жизни покойного соборный храм не наполнялся таким множеством народа, как в этот достопамятный день, всюду теснился народ: внутри храма и вне его – все, сколько-нибудь знавшие о. Матфея, спешили отдать ему последний долг. Не говоря о жителях собственно Ржева, многие приходили и приезжали из дальних мест, чтобы проститься со своим наставником и руководителем в духовной жизни. Замечательно, что в этот день во всем городе была только одна литургия, в Ржевском соборе – литургия в полном смысле соборная, потому что совершена была соборне тринадцатью священниками, литургия за упокой души протоиерея Матфея, и вслед за литургией столь же торжественно происходило отпевание тела его. После торжественно поразительного обнесения гроб с драгоценными останками почившего снова внесен был в церковь, и уже окончательно опущен в устроенный для сего каменный склеп в правой стороне холодного собора, в приделе святителя Арсения, против местной иконы Спасителя. С тех пор в Ржевском соборе постоянно на заупокойных ектеньях стало совершаться признательными священнослужителями поминовение об упокоении души почившего протоиерея Матфея.

Смерть о. Матфея сопровождалась разными замечательными явлениями, бывшими с разными лицами. В 1855 году в мае месяце, следовательно, почти за два года до смерти о. Матфея, дочь его, находящаяся в замужестве за священником Покровской церкви в Твери, в самый полдень видела своего отца явно у себя в доме и разговаривала с ним, тогда как о. Матфей был в это время в Ржеве. Это было так. Дочь сидела на диване и думала о том, как бы ей съездить в Ржев и повидаться со своим бесценным отцом. Когда она думала таким образом, вдруг слышит, что кто-то прошел к ним в ворота и твердыми шагами входит на крыльцо. Надеясь увидеть кого-нибудь из своих знакомых, она чрезвычайно удивилась, когда увидела перед собою своего отца, который подошел к ней и сел возле дивана на стуле. О. Матфей был в любимой своей голубой рясе; на груди висел пресвитерский крест. Дочь смутилась, зная, что это только привидение, впрочем, невольно вступила в разговор. Первый вопрос ее был, как он попал к ним? О. Матфей отвечал, что он был у Михаила Благоверного и оттуда зашел посетить их, потом начал делать наставление, чтобы она и все его дети после его смерти жили между собою в мире, любви и согласии. Выслушивая это наставление, дочь в сердце своем подумала, не от врага ли это ей видение?

Тогда о. Матфей, как бы обличая ложную ее мысль, говорит: «нет, это не от врага, враг не может советовать мира, а это мой дух». Дочь, ободрившись таким ответом, спрашивает его: «папенька, разве вы скоро умрете?» – «Скоро», был ответ. Дочь снова спросила: «а скоро ли я умру»? О. Матфей ответил: «не будь так любопытна, этого я тебе не скажу». Дочь обратилась в сторону, чтобы позвать мужа, который в это время спал в другой комнате. В это мгновение явившийся о. Матфей вдруг сделался невидим, и видение кончилось.

14 апреля 1857 года в самый день и час смерти о, Матфея, сын и дочь его, жившие в Твери, во сне были извещены о смерти отца. Проснувшись на другой день, сын спешил сообщить сестре своей неприятный сон, а та в свою очередь рассказала брату свой сон одинакового содержания. Сновидения их оправдались.

Погоста Итомли Ржевского уезда, священник Иоанн Итомлинский, знавший о. Матфея лично и неоднократно имевший с ним духовные беседы, уже по прошествии многих месяцев после его смерти, находясь в бодрственном состоянии, видел о. Матфея замечательным образом. Дело было в один из дней Великого поста, ночью, около того времени, когда в деревне обыкновенно ложатся спать. Огонь в комнате был погашен. Священник, отправляясь ко сну, думал об о. Матфее, и именно о том, награжден ли он в той жизни за свою святую и благочестивую жизнь. Не успел он еще закрыть глаз, как вдруг в его доме сделался необыкновенный свет, его открытым глазам представился необыкновенной красоты алтарь, среди которого был поставлен великолепный престол, и пред престолом стоял священник в белых ризах, лицо которого обращено было в противную от него сторону. Когда видевший это обратился, чтобы посмотреть ему в лицо, то, к чрезвычайному удивлению своему, увидел, что это был о. Матфей. Священник хотел позвать жену, чтобы показать и ей, что он видит, но дыхание его стеснилось, и он, при всем напряжении, не мог произнести никакого звука. В это время явившийся свет стал исчезать, алтарь как будто свиваться, и через несколько мгновений в доме водворилась прежняя темнота²¹.