Путешественник по св. местам Аврамий Сергеевич Норов

Память 22 октября

Л. С. Норов родился 22 октября 1795 года в деревне Ключи, Саратовской губернии. Родители его принадлежали к старинному дворянскому роду, бывшему в родстве с многими знаменитыми фамилиями. В числе родственников была между прочими и знаменитая княгиня Дашкова. Отец Аврамия Сергеевича служил сперва в военной службе, потом перешел в бывшую коллегию иностранных дел, где, впрочем, оставался недолго, а остальное время своей жизни провел в Москве, посвятив его исключительно семейству. И если справедливо, что лучшая школа нравственности есть добрая семья, влияющая на все существо человека, не скоро забываемыми словами, а неизгладимыми и неотразимыми впечатлениями дел и всей вообще жизни, то нельзя не признать, что в этом отношении, для развития нравственной жизни, обстоятельства особенно благоприятствовали Аврамию Сергеевичу.

Из семейного круга, руководимого умным, честным и любящим отцом и достойною его матерью, Аврамий Сергеевич вынес те зачатки всего христиански-нравственно прекрасного, того идеального, можно сказать, даже несколько оптимистического взгляда на жизнь, которые впоследствии так ярко развились и выразились в его характере и деятельности, как общественной, так и частной, и нередко вызывали со стороны близоруких прогрессистов упреки ему в ханжестве и обскурантизме.

После предварительного домашнего учения Аврамий Сергеевич был отдан в благородный университетский пансион в Москве, но, по неизвестным причинам, еще до окончания курса был взят оттуда и определён, после экзамена в военных науках, юнкером в гвардейскую артиллерию в С.-Петербурге. Это было в 1810 году, так сказать, накануне великой отечественной войны, когда грозные тучи отовсюду надвигались на Россию, и ей предстояло выдержать борьбу с большею частью Европы. С определением в военную службу для Аврамия Сергеевича начался, так сказать, новый период внутреннего развития: отделённый от семейного круга, он вступил теперь, благодаря своему роду, в круг петербургской аристократической жизни. В Петербурге он жил у княгини В. В. Голицыной (супруги генерала, командовавшего тогда обсервационной армией в Галиции), в доме которой собиралось высшее петербургское общество: Строгановы, Румянцевы, Долгорукие, Вяземские, Кочубеи, Юсуповы, Гурьевы, Нарышкины, Толстые и др.

Петербургское общество развило в молодом артиллеристе Норове, получившем в декабре 1811 года первый офицерский чин (прапорщика), сильное чувство любви к отечеству, с готовностью жертвовать для него всем. Вскоре после производства в офицеры мы видим его уже в действующей армии. В июне месяце, в письме из Смоленска, извещая, между прочим, родителей своих о соединении обеих наших армии – Барклая-де-Толли и Багратиона, он выражает сетование на то, что ему досталось на этот раз с отрядом своим быть свидетелем, а не участником битв, сопровождавших это знаменитое в военной истории движение. Патриотическому его желанию суждено было вскоре исполниться: в великий день Бородина он воспринял огненное крещение.

Норов, будучи, после раны, перенесен на перевязочный пункт, заметил возле себя сопровождавшего бомбардира Козлова и попросил его остаться при нем, пока прибудут из обоза люди: «я попрошу, ваше благородие», – отвечал бомбардир: – «чтобы здесь покамест вас поберегли, а мне позвольте вернуться на батарею: людей много бьет, всякий человек там нужен».

Геройство дорого обошлось Аврамию Сергеевичу: 26 августа, в самый разгар Бородинской битвы, он командовал 11-м и 12-м орудиями гвардейской артиллерии во второй легкой роте, расположенной в левом фланге армии. Около полудня Наполеон, утешенный некоторым успехом, направил на этот фланг Мюрата с кавалерийскими корпусами Нансути и Латур-Мобура, чтобы доконать его. Две попытки неприятелей были безуспешны. Французская кавалерия, прикрывая собою артиллерию, третий раз бросилась в атаку. На расстоянии не далее 150 саженей от батареи, где был Норов, кавалерия эта развернулась и показала скрытую за нею легкую конную батарею, уже снявшуюся с передков. Одновременно с обеих сторон раздались выстрелы. Неминуемая сумятица не могла не произойти на батарее при столь близкой посылке картечи. «Я успел еще», – рассказывает Норов – «послать картечь из моего флангового орудия. Это был мой последний салют неприятелю. Я вдруг почувствовал электрическое сотрясение, упал возле орудия и увидел, что моя левая нога раздроблена вдребезги».

С кое-как перевязанною в суматохе на поле битвы, под градом ядер, страшною раною, страдавший и изнеможенный от боли и потери крови, Аврамий Сергеевич вместе с другими ранеными был отправлен в Можайск, и оттуда в Москву.

«При въезде в Москву», – рассказывал Норов – «нас обступил народ; женщины бросали нам деньги в (больничную) карету, и мы с трудом могли их убедить, что деньги нам не нужны, тем более, что тяжелые пятаки могли нас зашибить». В Москве Норов остановился прежде в частном доме отца своего товарища по службе – сенатора Баранова, но, за неимением в оставленном хозяевами доме медицинских пособий, переехал потом в Голицинскую больницу. Тут к физическим страданиям присоединились еще и душевные. На другой день по поступлении Аврамия Сергеевича в больницу, явился к нему какой-то крестьянин и подал адресованную на его имя записку, писанную карандашом. Эта записка была от его друга штабс-капитана Ладыгина, следующего содержания: «Пишу тебе, мой друг, на пушке; мы оставляем Москву; неприятель вступает за нами; спасайся, если можешь, и заяви товарищам». – «Больно», говорит Аврамий Сергеевич, «легли мне на сердце слова: «Мы оставляем Москву!», но истина являлась во всей наготе. Спастись не было возможности, – нигде не нашли лошадей, пришлось остаться и ждать, что будет.

Прошла ночь, страшное пожарное зарево освещало комнаты, – бывшие при Аврамии Сергеевиче люди и больничная женщина исчезли, он весь день был один. На другой день вошел в комнату кавалерист: это был уже французский мародер; он начал шарить по всей комнате, подошел к нему, безжалостно раскрыл, шарил под подушками и тюфяком и ушел в другие комнаты, пробормотав: «итак, ничего нет». Вскоре стали появляться в больницу и раненые французы, медики которых весьма обрадовались, найдя госпиталь с нужными принадлежностями. Нельзя здесь не заметить, что французские врачи с полнейшею готовностью и внимательностью относились к русским больным; в особенности же Аврамий Сергеевич с искреннею благодарностью вспоминал о высшей степени добром и благородном генерале – штаб-докторе Наполеона бароне Ларрее. «В мою комнату» – говорил Норов – вошёл со свитою некто почтенных уже лет, в генеральском мундире, остриженный спереди, как стриглись прежде наши кучера, прямо под гребенку, но со спущенными до плеч волосами. Это был Ларрей, знаменитый генерал-штаб-доктор Наполеона, находившийся при армии со времени Итальянской и Египетской кампаний. Он подошел прямо ко мне. Узнав из короткого разговора, что рана еще не оперирована, он пожал плечами и, обернувшись, сказал что-то стоящему возле него доктору, взял стул, сел подле моей кровати и начал расспрашивать окружающих о положении, в каком найден госпиталь. Минут через десять внесли ящик с инструментами, тазы, рукомойники, бинты, корпию и пр. Ларрей встал, сбросив с себя мундир, засучил рукава, и, приближаясь ко мне, сказал: «Ну, молодой человек, теперь я вами займусь». Около получаса провозился он со мною и несколько помучил меня – на ране был уже антонов огонь – сам перевязал меня, и, передавая помогавшему ему доктору, сказал: «Г.· Бофис, вы мне ответите за жизнь этого молодого человека». И не одному Норову Ларрей делал операции, он помогал всем, кому мог. «Я был тронут до глубины души», замечает Аврамий Сергеевич, рассказывая о поступке Ларрея – «и высказал все, что только мог нежного, этому великодушному человеку. Недаром Наполеон прозвал его: добродетельный Ларрей». Как известно, он и в последние дни своей жизни не забывал этой великодушной помощи чужого ему человека и даже врага, и, как бы желая отблагодарить его, он, следуя его примеру, с величайшею внимательностью отзывался на нужды всякого иностранца – особенно француза, – страдавшего на чужбине.

Недолго, как известно, длилось пребывание Наполеона в Москве; он понял, что здесь бесцельно и бесполезно погребена его слава и, после неудачных переговоров о мире, поторопился уйти. В это время нашим пленным раненым предлагали вернуться в армию, если они для формы дадут расписку, что в продолжение кампании не поступят опять в ряды; но никто не согласился дать такую расписку, как бы инстинктивно чувствуя, что дорогая свобода и без того близка... И действительно, вскоре слухи о выступлении французов начали распространяться, а 7 октябри наши больные из окон своего госпиталя видели уже и самый отъезд Наполеона, который, уезжая, приказал взорвать Кремль и предать пламени остатки Москвы. При виде выступления французов, была радость неописанная, потому что она гласила о победы и свободе; но немало еще пришлось испытать раненым и грустных, тяжелых чувств, пока наступила для них действительная радость свободы. В ночь с 10 на 11-ое октября все были пробуждены страшным громом; оконные стекла в соседней комнате посыпались. Это был взрыв Кремля... Но ни что не могло сравниться с теми ужасными картинами, которые представляла в это время вся Москва.

«Нельзя вообразить себе», – говорит Аврамий Сергеевич, «те ужасные картины, которые развертывались перед нами по мере того, как мы подъезжали от Калужских ворот к Москве реке. Один только наш квартал от Калужской заставы до Калужских ворот уцелел от пожара (но не совсем от грабежа), и конечно, благодаря графу Лористону (бывший французский посол в Петербурге и, заметим кстати, очень много помогавший Аврамию Сергеевичу, когда последний лежал в Голиц. госпитале), занимавшему дом графини Орловой. Таким образом, был пощажен Донской монастырь. Все, что было видно перед нами, сколь мог обнять глаз, – было черно: высокие трубы домов торчали из груд развалин; полизанные пламенем дома, закопченные снизу до верху высокие церкви были как бы подернуты крепом, и лики святых, написанные на стенах, проглядывали со своими золотыми венцами из-за черных полос дыма; несколько трупов людских и лошадиных были разбросаны по сторонам.

Замоскворечье было нам мало знакомо; но тяжкое впечатление такого зрелища навело на всех нас глубокое молчание, и, проезжая мимо поруганных святых церквей, мы творили крестное знамение. В некоторых церквах, несколько уцелевших, двери были раскрыты настежь, и груды хлама и разных снадобий и мебели наполняли их. Но как выразить то чувство, которое объяло нас при виде Кремля? Когда мы въехали на Каменный мост, картина разрушения представилась нам во всем ужасе. Мы всплеснули руками: Иван Великий без креста, как бы с размозжённою золотою главою стоял одинок, не как храм, а как столп, потому что вся его великолепная боковая пристройка, с двумя куполами и с огромными колоколами, была взорвана и лежала в груде. Когда мы проезжали ближе, то видели с набережной, у подошвы его, там, где он соединялся с пристройкой, глубокую продольную трещину. Башня с Боровицкими воротами была взорвана; средина Кремлевской стены также, и мы едва могли пробраться среди груд развалин. Грановитая палата, пожранная пламенем, стояла без крыши, с закоптелыми стенами и с полосами дыма, выходящими из окон. На куполах соборов многие листы были оторваны. Огибая Кремль, на дороге к Василию Блаженному, мы увидели, что угловая башня со стеною были взорваны. Спасские ворота с башнею уцелели. Башня Никольских ворот, от верха вплоть до образного киота, наискось, была обрушена, но самый киот с образом Николая Чудотворца, и даже со стеклом, – что мы ясно видели, – остались невредимы. Угловая стена, примыкавшая к этой башне, и арсенал, обращенный к бульвару, что теперь Кремлёвский сад, были взорваны. С теми же чувствами, как Неемия после плена Вавилонского объезжал вокруг обрушенных стен Иерусалима, обозревали наши герои обрушенные стены Кремля и одетые в женские ваточные салопы и, вместо плащей, в фланелевые одеяла, на ветхой бричке с исхудалыми лошаденками, помолясь, двинулись в путь, в родные места».

Хотя общее состояние здоровья Аврамия Сергеевича было сохранено, но, лишившись ноги, он не мог и думать об участии в подвигах наших войск 1813 и 1814 годом, и должен был провести это время в деревне, до полного восстановления сил.

Нет худа без добра – говорит наша русская пословица, и это вполне подтвердилось в судьбе Аврамия Сергеевича. Хотя, конечно, странно было бы гадать о том, кем и чем был бы он, если бы не лишился ноги, но во всяком случае, – факт, не подлежащий сомнению, что физическое страдание, оторвавшее его от физической деятельности, обратило его к деятельности духовной, а плодом этого рода его деятельности были те великие его дела, которые снискали ему всеобщее уважение и благодарность. Не будь физического лишения, быть может, не было бы и духовной деятельности, – быть может, он был бы увлечен тем же потоком жизни, который раньше увлек его из стен Московского университетского пансиона, не дозволив тем окончить умственное образование.

Принужденный необходимостью для излечения поселиться в деревне, он, в тиши уединения, вдали от всяких внешних развлечений, вполне предался занятиям наукою и литературою, и тем положил начало тому беспрерывному ревностному учению, которым запечатлена вся его жизнь, и которое привело к таким громадным результатам, что человек, не получивший полного, методически научного образования, успел стать в уровень с требованиями времени и науки.

С этого времени Аврамий Сергеевич учился ревностно и беспрерывно. Сам собою, при помощи книг, на приобретение которых, особенно редких, он никогда не щадил своих довольно скромных доходов, а также в союзе с людьми мысли и науки, общества и дружбы которых он всегда искал, он достиг, благодаря своей серьезной любознательности, основательного знания не только литературы английской, итальянской, немецкой и отчасти испанской, не говоря об отечественной, но затем, по источникам литератур классических – латинской и греческой, и наконец, приобрёл знакомство со священным языком Библии, по крайней мере, настолько, что мог при пособии глосс и справок с некоторыми переводами читать ее в подлиннике, на еврейском языке. Подобных примеров самообразования, должно признаться, очень немного.

Ко времени лечения и ближайшим за ним годам относятся первые литературные опыты Аврамия Сергеевича. Благодаря богатству жизненных сил, которые, как известно, в юношеском возрасте просясь как бы наружу, производят какое-то поэтическое настроение, а отчасти быть может благодаря обычаю начинать литературное поприще поэтически, – причем обыкновенно многими рифмованные стихи принимались без дальних рассуждений за поэзию – первые опыты Аврамия Сергеевича явились в поэтической форме. Из них прежде всего появились в свет отрывки из дидактической поэмы об астрономии, напечатанные в 1818 году в журнале «Благонамеренный», издаваемом Измайловым. Потом мы находим его стихотворения в разных повременных изданиях двадцатых годов: в «Соревнователе просвещения и благотворения», в «Литературных прибавлениях к Русскому Инвалиду», в «Вестнике Европы» и «Сыне Отечества». Замечательны отрывки из его переводов Дантовой Divina comedia, из Петрарки, несколько подражаний древним, особенно Горацию. Впоследствии, достаточно ознакомившись с греческим языком, он перевел почти всего Анакреона, но перевод этот не издан.

Аврамий Сергеевич, по отзывам знатоков, не обладал тем, что называется поэтическим творчеством, но он в высокой степени был одарен тонким и нежным чувством прекрасного, которое выражал с простотой и скромностью, доказывавшими, что оно было в его натуре, а не в одном желании казаться поэтом. Общий тон его поэтических произведений служил проявлением всей его личности, всего его, так сказать, внутреннего мира. А в этом отношении он принадлежал к тем редким, счастливым, можно даже сказать, избранным натурам, которые одарены способностью видеть преимущественно светлую сторону вещей. Все грозное, мрачное, безотрадное в природе, истории и общественной жизни находится как бы вне сферы воззрений таких людей, а перед ними выступают одни образы, соотношения и действия, возбуждающие доверие к судьбам жизни и примирительное чувство к ее противоречиям и превратностям. Аврамий Сергеевич во всю свою жизнь сохранял это нравственное настроение. И хотя не раз его любящее, доброе сердце было поражаемо зрелищем великих бедствий человеческих, великих заблуждений и преступлений, однако, эти суровые опыты и уроки не изменяли его миросозерцания, внушённого глубокою и твердою верою в Провидение. Этим-то любящим и глубоко верующим христианским чувством проникнуты его произведены в стихотворной форме, и, благодаря этому, они, несмотря на отсутствие поэтического таланта, имеют цену. Особенно замечательны в этом отношении упомянутые выше отрывки из Divina comedia Данта, к произведениям которого Аврамий Сергеевич относился всегда с самым теплым сочувствием.

Когда силы Аврамия Сергеевича несколько укрепились, он снова решился продолжать военную службу среди уцелевших сподвижников своей боевой жизни. Но увечье, однако, так сильно мешало ему в отправлении обязанностей военного звания, что, произведенный в полковники, он в 1823 г. перешел в гражданскую службу с чином статского советника. Но, прежде чем начать действительную служебную деятельность, ему хотелось к кабинетному изучению предметов истории, искусства, древностей и нравов присоединить ничем незаменимое изучение посредством личного наблюдения, и для этого он решился посетить хоть некоторые страны Европы.

В 1821 г. он обозрел часть Германии и Франции, но преимущественно внимание его привлекала Италия, замечательная и красотами природы, и богатством художественных произведений и памятников, и судьбами своей истории, и он посвятил ей большую часть своего времени. Из Италии он переехал в Сицилию, очаровавшую его прелестями природы, которая как бы по какой-то неизъяснимой прихоти соединяет в себе все, что есть в силах естественных разрушительного и гибельного для человека, и все, что обещает ему безмятежное счастье золотого века. При этом, конечно, его привлекали туда развалины и прах красноречивой некогда богатой и образованной гражданственности Сиракуз, Агригента, Сегесты и др. Он не только осматривал, но и изучал все достопримечательное в этой любопытной стране. Плодом этого путешествия в литературном отношении были помещённые в одном из наших литературных сборников письма из Рима, в которых он между прочим рассказывает подробности своего свидания с живою знаменитостью того времени – Летицией, матерью Наполеона I, и известным кардиналом Фешем, и еще сочинение о Сицилии (в двух частях, изданное в 1822 г.), в котором изящные изображения природы сменяются историческими воспоминаниями, основанными на свидетельствах древних и новейших писателей.

По возвращении из-за границы, служебная деятельность Аврамия Сергеевича на довольно долгое время получила определённое направление. В 1827 г. он был назначен чиновником для особых поручений при министерстве внутренних дел, и вскоре затем прикомандирован для такой же обязанности к начальнику эскадры в Балтийском море, адмиралу Сенявину. Во время пребывания Сенявина у берегов Англии и сношений с разными государственными лицами этой страны, на Аврамия Сергеевича была возложена переписка на английском языке. В 1830 г. он возвратился опять к прежней своей службе в министерство внутренних дел, участвовал в разных временных комиссиях, созываемых по разным вопросам управления, и, между прочим, по поручению министра графа Закревского, составил историческую записку о составе и занятиях министерства внутренних дел с самого его учреждения (с 1802 г.) – труд, задуманный по весьма обширному плану, и требовавший не только положительного исторического изложения по подлинным документам и делам архива, но и объяснения причин и обстоятельств, по которым принимались министерством те или другие административные меры. Записка эта доведена была до 1820 г. и снискала одобрение и благодарность составителю.

Но служебная деятельность, как бы ни поэтизировать ее благими намерениями и целями, в самом существа своем представляет слишком много прозаического, если не сказать мрачного, независимо уже от того, так сказать, крепостнического формализма, который господствовал во всех тогдашних административных сферах. Понятно поэтому, что эта деятельность не только не могла сосредоточить, замкнуть в себе все стремления такого человека, каким был Аврамий Сергеевич, человека, решавшего вопросы жизни по преимуществу в чувстве, а чувство руководившего высшими идеалами человеческого назначения, но, напротив, могла лишь заронить в его душу внутреннее беспокойство, сделать его больным душою. Не забудем при этом, что и жизнь европейского общества во всех ее сферах, в сферах и мысли, и чувства, и деятельности, в то время представляла собою далеко невеселую картину: это было грозное затишье после бури, предвещавшее еще более сильную и грозную бурю.

Но там, где бессильны старания человека, на помощь ему является Провидение. В религиозных началах, в началах веры в премудрость и благость Божию, все великие умы спешили укрепить свою мысль – там, где она угрожает порваться и запутаться в собственных смятениях, и всегда находили необуреваемое прибежище. Эта великая и утешительная истина не могла не быть известна Аврамию Сергеевичу, и вот в минуту душевной невзгоды в нем окончательно созрела уже давно таившаяся мысль посетить те святые места, где впервые были признаны и возвещены человеку права, свобода и высший жребий его духа, и поставлены под назидание и охранение всеобъемлющей, бесконечной премудрости и благости.

В 1834 году он предпринял свое путешествие в Святую Землю, продолжавшееся два года и обнимавшее собою путешествие по Египту и Нубии, как введение к путешествию по Святой Земле, и – путешествие к семи Церквам, упоминаемым в Апокалипсисе, как заключение.

Вот как он сам описывает свое душевное настроение, побудившее к этому путешествию: «Пройдя половину жизни», – говорит он в предисловии к первому изданию путешествия по Святой земле (2-го тома, 1838 года): «я узнал, что значит быть больным душою. Волнуемый каким-то внутренним беспокойством, я искал душевного приюта, ждал утешений, нигде их не находил и был в положении человека, потерявшего путь и бродящего ощупью в темноте леса. Мысль о путешествии в Святую Землю давно таилась во мне; я не чужд был любопытства видеть блестящий Восток, но Иерусалим утвердил мою решимость: утешение лобызать следы Спасителя мира на тех самых местах, где Он совершил тайну искупления человечества, заставило меня превозмочь многие препятствия.

Но, при всем том, Аврамий Сергеевич не прямо отправился в Святую Землю, а начал путешествие свое с Египта, при имени которого, по его выражению, предстает воображению колоссальный образ Моисея, с распростертыми дланями над народом Израильским.

История этой страны имеет непосредственную связь с историей ветхозаветной и новозаветной Церкви, и изучение ее необходимо для основательного понимания церковной истории, и этим объясняется желание Аврамия Сергеевича начать путешествие с Египта. Впрочем, без сомнения, его влекли в Египет еще и любознательность научная и политическая, так как с одной стороны, после известной экспедиции Наполеона I, он сделался предметом усиленных научных исследований, а с другой стороны, там в это время действовал Магмет-Али, один из тех необыкновенных людей, которые сплою своего ума и воли из элементов, по-видимому ни к чему не пригодных, стремятся воздвигнуть общественное здание, на основах, выработанных цивилизацией.

Аврамий Сергеевич желал личным наблюдением ознакомиться с новыми открытиями науки в этой стране достопримечательного из народов древности, а вместе с тем, с установленным там новым строем общественной жизни. Связь истории Египта с ветхозаветной и новозаветной церковной историей окончательно определила это желание. Благодаря личному знакомству с Магметом-Али, при его содействии, Аврамий Сергеевич старался самым тщательным образом ознакомиться с этнографией, топографией, историей и общественным строем Египта, не упуская из виду ничего сколько-нибудь замечательного. Для этого он изъездил Египет вдоль и поперёк, всматриваясь в быт народа и мероприятия правительства, отыскивая древности, изучая памятники Фив, Карнака и Луксора, восходя, несмотря на физические страдания от боли в ноге и удушливого воздуха, на высочайшие из пирамид и спускаясь в катакомбы мумий – в царство смерти, где человек думал в своем трупе оспаривать у всепожирающего тления его законную добычу.

Притом, признавая, что «единственный светоч в истории первобытной есть Библия», он «старался постоянно руководствоваться ее указаниями и читать исполнение боговдохновенных пророчеств по лицу земли фараонов», хотя не упустил из виду и исследований Юнгов, Шамполионов, Росселини, Вилькпнсонов, много уяснивших первоначальную историю этой страны. К этому он присоединил в изданном в 1840 году описании путешествия положительные сведения и личные соображения о тогдашнем состоянии этой страны. И если статистические данные и замечания о состоянии Египта при Магмет-Али теперь устарели, то во всяком случае, представленные в его книге исторические, топографические и этнографические сведения имеют свое несомненное достоинство и в наше время, когда изучение Египта, особенно с прорытием Суэцкого канала, подвинулись так далеко. Особенно дорога его книга для тех, которые изучают Библию и желают в исторических судьбах народов найти подтверждение истинности божественных писаний по сходству заключающихся в них сведений со сведениями, добытыми долговременными научными изысканиями, и по исполнению пророчеств в судьбах народов и стран. Второе издание путешествия по Египту и Нубии в 1834–1835 г. вышло в 2-х частях, в 1853 году в полном собрании «Путешествий А. С. Норова» т. 1 и 2.

Из Египта Аврамий Сергеевич направил свой путь через Суэцкий перешеек в Палестину, куда его «так давно влекло сердце». Он посетил все места Палестины сколько-нибудь замечательные в священно-историческом отношении. Но и взоры, и помышления его преимущественно устремлены были к тому месту, где учил и учение Свое запечатлел кровью Своею Тот, Кому мир обязан своим возрождением. Иерусалиму и его окрестностям – этому священнейшему месту земного шара, где всякий шаг, всякая точка, точка земли даже в самом запустении своём, так выразительно говорят о великих преданиях и великих чаяниях человечества – Аврамий Сергеевич посвятил большую часть своего пребывания в Палестине. Книга, заключающая в себе изображение того, что видел, чувствовал и изучал он в этой избранной стране, составляет драгоценнейшее приобретение для нашей литературы и нашего общества. По совершенно справедливому замечанию академика Никитенко, она представляет редкое соединение чистейшей христианской назидательности с научным достоинством.

Описывая в своих путевых заметках настоящее, то, что представляется взору путешественника, он переносится к прошедшему, к тем великим в судьбах человечества событиям, которые происходили в этих местах, и к тем предопределениям божественного Промысла, которые были касательно их изречены боговдохновенными пророками. Есть что-то особенно умилительное в простоте и искренности религиозного чувства, которым одушевлены и согреты каждая мысль, каждое слово автора при встрече с памятниками священных событий – автора, остающегося при этом на высоте воззрений и убеждений, которая свойственна истинно-образованному человеку.

Книга Аврамия Сергеевича о Святой Земле имеет не одно только нравственно-назидательное значение – она не менее важна и в чисто научном отношении. Путешествуя по Снятой Земле, он имел в виду религиозно-научную цель: научно объяснить и утвердить на основании исторических и топографических данных географию Палестины, в применении к тексту Священного Писания, или так называемую библейскую географию. И действительно, в этом отношении им сделано весьма многое. В его книге мы находим почти о всех местах Палестины, упоминаемых в Библии, более или менее полные и обстоятельные сведения исторические и топографические, так что эту книгу его можно бы вполне справедливо назвать историко-топографическим описанием библейских мест Палестины. Для этого он тщательно изучил все более замечательные сочинения древних и новейших писателей об этой стране, между прочим и путешествие нашего русского игумена Даниила в XII столетии. Но пользовался их указаниями тогда только, когда находил на месте их показания согласными с текстом Библии, так что Библия, изученная им в подлиннике, служила для него главнейшим, если не единственным руководителем в путешествии; с Библией в руках он изучал предания народов, их нравы и обычаи, и самые перевороты природы. Позднейшие ученые путешественники и исследователи подтвердили сделанные им изыскания и признали несомненное ученое достоинство его книги.

Из Палестины Аврамий Сергеевич отправился в Малую Азию, куда влекло его желание «посетить ту страну, которой принадлежат несколько страниц Божественного Откровения Иоанна – той священной книги, которая указывает нам на новый, небесный Иерусалим и на светлую для надежд верующих вечность». Впрочем, он не ограничился при этом посещением местностей семи апокалипсических Церквей, а побывал и в других смежных и замечательных в церковно-историческом отношении, как то: в Кипре, Аталии, Колоссах и др.

Результатом этого путешествия было упомянутое выше «Путешествие к семи Церквам, упоминаемым в Апокалипсисе», к которому во втором издании (1854 г.) присоединены, в виде отдельной статьи, обстоятельные «Исследования об Атлантиде», составлявшие в первом издании вторую главу самого сочинения, но впоследствии значительно дополненные и исправленные на основании новых ученых изысканий. Достоинства этого сочинения те же, что и других упомянутых выше: те же благочестивые чувства и та же высокая ученость руководили им и в этом путешествии, как и в путешествии по Египту и Святой Земле. Этим завершилось первое путешествие Аврамия Сергеевича по Востоку, или вернее сказать, по святым местам Востока.

Вернувшись в отечество, Аврамий Сергеевич продолжал свою служебную деятельность. Вот краткий формуляр его службы: по возвращении с Востока, он до 1839 г. оставался в министерстве внутренних дел. Затем в 1839 году занял место правителя дел в комиссии принятия прошений на Высочайшее имя, и вскоре был назначен членом оной, причём, за отсутствием статс-секретаря – председателя комиссии, неоднократно исполнял его должность. В 1849 году он был назначен членом Императорского человеколюбивого общества и помощником попечителя этого общества и, в том же году, ему Высочайше повелено присутствовать в Правительствующем Сенате.

В 1850 году он был назначен товарищем министра народного просвещения. В 1851 году Императорская Академия Наук, в засвидетельствование своего уважения к его ученым трудам, избрала его в действительные свои члены по отделению русского языка и словесности. В этом же году он·назначен председателем археографической комиссии. В 1854 году назначен министром народного просвещения и в этой должности оставался до 1858 года, когда был назначен членом Государственного Совета, с увольнением от прочих должностей, исключая председательства в археографической комиссии, в которой трудился до конца своей жизни.

Аврамий Сергеевич с вверенною ему важною отраслью государственного управления был связан не одною только формою, не одними только узами административных требований и условий, но лучшими своими чувствованиями и стремлениями. Наука, просвещение были жизнью его натуры, они же составляли и составляют одну из главных потребностей отечества, которое он любил с истинной сыновнею нежностью, и потому, когда с назначением на должность министра народного просвещения, ему открылось обширное поприще содействовать развитию и распространению науки, мог ли он не отдаться этому делу всеми силами своей души? И если не все его мысли получили осуществление на деле, если даже он не сделал всего того, что можно было от него ожидать, и, наконец, если он иногда и заблуждался в своих действиях или предначертаниях, то во всяком случае тем, что он успел сделать, общим характером своих стремлений, своею полною готовностью всеми силами служить науке и отечеству, он вполне заслужил право на вечную благодарность потомства!

Первою обязанностью министра народного просвещения он считал поднять, ободрить дух людей науки и воспитателей молодого поколения, обеспечив по возможности их нравственный и материальный быт, и затем открыть самой науке возможность шире распространять свое влияние, и для этого свободно, не стесняясь задними, чуждыми целями, высказывать свои мысли. Для этого он:

1) исходатайствовал пансион деятелям народного воспитания и образования, до него уничтоженный;

2) испросил Высочайшее соизволение на увеличение числа студентов в университетах и на отправление за границу, по выбору самих университетов, молодых людей, выдержавших предварительно магистерский экзамен, для приготовления к профессорским должностям в университетах и других высших учебных заведениях;

3) заведуя цензурным комитетом, входившим в состав вверенного ему министерства, он всеми силами заботился о расширении разумной свободы печати, так как в свободе печати он видел не только средство к усилению самостоятельного научного движения в отечестве, к возбуждению талантов, но и необходимое условие для того, чтобы общество с помощью обмена мыслей, их взаимодействия могло успешно совершать процессы своего исторического развития. И хотя ему не суждено было видеть скорое осуществление его проектов, но все-таки своими представлениями он добился, по крайней мере, того, что комитет 2 апреля, учрежденный для наблюдения над книгопечатанием, вскоре был закрыт, к общей радости всех мыслящих людей;

4) испросил у Государя Императора соизволение представлять в известное время на Высочайшее усмотрение о всех замечательных произведениях по части науки и литературы, причём отличнейшие из них были удостаиваемы знаков Монаршего внимания. Ему, между прочим, принадлежит мысль о необходимости поднять преподавание древних языков, начавшее приходить в упадок.

На высоте его общественного положения обращение его со всеми, по единодушному свидетельству лиц, близко знавших его, было столько же просто, безыскусственно, полно доброжелательства и добродушия, как и во всех других обстоятельствах его жизни. В человеке он прежде всего уважал человека, и внешним отличиям никогда не давал предпочтения перед внутренними. Еженедельно, в определённый день, у него собиралось многочисленное общество, в котором, между высшими сановниками, всегда занимали почетное место люди, известные своими дарованиями, люди мысли и науки; в беседе с ними он по преимуществу любил проводить время. Понятно, как благотворно действовало это и н ученых, и на него самого – на его деятельность. В этих простых, не стеснённых никакими формальностями, беседах, где всякий, зная просвещенное уважение хозяина ко всякому честно и свободно выраженному убеждению, высказывал свои мысли и взгляды напрямик, министр узнавал много такого, что не могло доходить до него официальным путем, и что, однако, вовсе не было излишним иметь в виду для успешного хода вверенного ему дела. А собеседники министра в этих же беседах почерпали силы к честному труду на общую пользу. Одно только изменяло его всегда ровный тон и было в состоянии возмутить его мягкую, добрую натуру – это то, когда кто-либо из собеседников позволял себе легкомысленно относиться к вопросам веры и нравственности христианской. Уважая всякое честное убеждение, он не мог равнодушно слышать необдуманные речи о таких священных предметах, хотя вполне допускал разумную, честную критику; и в таких случаях он высказывал правду, нисколько не стесняясь лицами.

В 1858 году Аврамий Сергеевич был уволен от должности министра народного просвещения, с назначением членом Государственного Совета. Вместе с тем за ним была сохранена и занимаемая им с 1851 года должность председателя археографической комиссии.

С увольнением от должности министра, Аврамий Сергеевич всецело предался трудам по комиссии, посвящая им все остававшееся от занятий в Государственном Совете время. Его усилиям комиссия обязана увеличением материальных своих средств (при вступлении Аврамия Сергеевича она получала на свое содержание 1572 руб. 17 к. сер, эта сумма по его старанию увеличена до 10572 р.), и еще больше тем образцовым и почти беспримерным у нас единодушием и рвением к труду, каким в последнее время заявили себя почтенные ее члены. Аврамий Сергеевич с необыкновенным тактом умел привлечь в комиссию лучшие силы общества (каковы, например, H. П. Костомаров, М. О. Коялович, П. И. Савваитов, А. Н. Бычков и др.), направить их к одной цели и воодушевить своим примером, своим благородством, отсутствием всяких личных, своекорыстных побуждений, уважением к труду, и ко всякому честному убеждению своих сотрудников.

Впрочем, перечень трудов комиссии под его председательством лучше всего свидетельствует о ходе дела. При нем изданы: 1) пять томов продолжения полного собрания русских летописей, с указателем ко всем томам этого собрания; 2) пять томов дополнения к историческим актам; 3) пятый том актов, относящихся к истории Западной России; 4) пять томов таких же актов по части истории Южной и Западной России; 5) два тома, относящиеся до юридического быта древней России; 6) собрание грамот, объясняющих сношения Северо-Западной России с Ригой и Ганзейскими городами; 7) три тома Новгородских писцовых книг; 8) первый том писцовых книг Ижорский земли; 9) второе издание сочинения Котошихина; 10) Русско-Ливонские акты, собранные Напьерским; 11) документы, объясняющие историю Западно-Русского края и его отношения к России и Польше, 12) первые четыре выпуска летописи занятий археографической комиссии; 13) два тома иностранных писателей о России, и, наконец, 14) треть сентября месяца Великих Макарьевских Четьих-Миней, что составляет начало громадного труда, начатого по непосредственному указанию Аврамия Сергеевича и под его личным наблюдением.

Но занятиями в археографической комиссии не ограничивались ученые труды Аврамия Сергеевича. Результатом его трудов были «Замечания на путешествие игумена Даниила в XII веке», помещённые при его собственном путешествии по Святой Земле. Но этим он не удовольствовался. Убедившись путём тщательного изучения в научном достоинстве путешествия игумена Даниила, в число немногих и лучших источников для познанья топографии страны и разных исторических данных ее, Аврамий Сергеевич решился представить ученому миру сочинение Даниила в таком виде, какой был бы вполне его достоин. И это он исполнил с таким достоинством, какого только можно ожидать от специалиста.

Текст путешествия игумена Даниила, путем сличения всевозможных списков и тщательных исследований исторических, филологических и географических, очищенный от вставок приписчиков и ошибок переписчиков, снабжен в его издании обстоятельными учеными примечаниями, оправдывающими чтение и объясняющими всякое непонятное или сомнительное выражение текста. Переведенное на иностранные языки издание это было встречено иностранными учеными с лестным для издателя и комментатора одобрением.

С конца пятидесятых годов, как известно, в европейском обществе вопрос о соединении Церквей приобрёл особенную силу. Аврамию Сергеевичу, так горячо преданному православной церкви, не мог быть чужд этот важный вопрос. И вот он, отыскав в рукописях Парижской библиотеки окружное послание знаменитого поборника православия Марка, митрополита Ефесского, и надгробное слово ему Георгия Схолария, бывшего впоследствии Константинопольским патриархом, решился их издать в подлиннике (греческом) вместе с русским переводом и предисловием. Чтобы видеть, какое важное значение имеют эти – окружное послание и надгробное слово, мы считаем достаточным напомнить, что Марк Ефесский был деятелем Флорентийского собора 1439 года, созванного императором греческим Иоанном VII Палеологом и папою Евгением IV для решения вопроса о соединении Церквей, – деятелем до того важным, авторитетным, что папа, увидев, что соборный акт, определивший подчинение папе восточной Церкви, подписанный всеми бывшими на соборе греческими епископами, не подписан Марком, с унынием сказал: «итак, мы ничего не сделали!» Этим окружным посланием преосвященный Марк, по возвращении в свою епархию, протестовал против всех незаконных деяний Флорентийского собора, на котором православные епископы всевозможными незаконными, возмутительными мерами были принуждаемы к соглашению с латинянами. Понятно поэтому, какое важное значение имеет это послание в настоящую пору разглагольствований о воссоединении Церквей. Надгробное слово Георгия Схолария еще усиливает значение этого послания, указывая на согласие с митрополитом Марком Ефесским всей вселенской православной Церкви. Это окружное послание и надгробное слово изданы Аврамием Сергеевичем на греческом и русском языках, с предисловием, в Париже, 1859 года, под заглавием: «Μάρκου τού Έφεσώ καί Γεοργίου τού Σχολάριου ’Ανέκδοτα Марка Ефесского и Георгия Схолария, неизданные сочинения)».

В 1860 году Аврамия Сергеевича постигло горе, могшее всякого другого, менее его проникнутого религиозными чувствами, повергнуть в то томительное состояние, где угасает всякая бодрость: он лишился нежно любимой им супруги, смертью своею как бы завершившей страдания, причинённые его нежному сердцу смертью в раннем возрасте троих детей. Оставшись на закате дней своих совершенно одиноким, без утешений и радостей семейных, которые смягчают скорби старости, Аврамий Сергеевич поник убелённою от лет головою перед великостью постигшего его злополучия. Но душою он вполне вверился воле миродержавного Промысла и решился в благочестивых упованиях христианина искать помощи и утешений, которых не могли ему оказать жизнь и мир. На гробе жены (в Сергиевской пустыни, близ С.-Петербурга) проводил он всякую неделю день ее смерти (четверг), молясь о блаженном упокоении дорогих его сердцу существ и готовясь к переходу от сладостной привычки – чувствовать, действовать, к таинственному сну смерти.

Находя единственное утешение скорби в слове Божием, в Божественном учении Спасителя, сказавшего верующим: «Аз с вами есмь до скончания века» (Мф.28:20), он хотел этот неиссякаемый источник утешения сделать более доступным для всех православных, и, вместе с тем, этим же воздвигнуть не подлежащий уничтожению памятник своей подруге жизни. С этою целью он, при содействии П. И. Савваитова, начал в 1860 году, в день святой великомученицы Варвары, в память Варвары Георгиевны Норовой, урожденной Паниной, великолепное и в ученом, и типографском отношении издание Нового Завета на греческом и славянском языках, с подробным указателем церковных чтений из Евангелия и Апостола, украшенное превосходными хромолитографическими изображениями Нерукотворного образа Спасителя с изображениями св. Евангелистов по углам, Вознесения Иисуса Христа на небо, апокалипсического видения евангелиста Иоанна Богослова и св. великомученицы Варвары. Издание это окончено печатанием: Четвероевангелие в 1861 году, а Деяния и Послания Апостольские и Апокалипсис – в 1866 году.

Но этим благочестивым делом не могла успокоиться наболевшая душа Аврамия Сергеевича, и в 1861 году, несмотря на свои преклонные лета и начавшие удручать его недуги, он вторично отправился в Святую Землю, чтобы искать утешения там, где всякое личное горе и тревога должны умолкнуть в живом воспоминании величайшего из всемирных событий. По давно знакомым местам, пройденным в цвете мужеского возраста, шел он теперь грустно, согбенный старостью, неся на себе бремя скорбей, чтобы сложить его у Гроба Господня. Но стремление к научным занятиям было у него еще так сильно, что и в это путешествие он не переставал трудиться над изысканиями, относящимися к истории, древностям и географии Палестины. Между прочим, он в настоящий раз в монастыре св. Саввы занимался разбором богатого собрания рукописных памятников, посетил Синай (чего ему не удалось сделать в первое путешествие) и сделал многочисленные снимки видов замечательных мест Святой Земли. В это же путешествие он завязал деятельные сношения с главными духовными властями Палестины с целью способствовать улучшению положения православных христиан вообще, и в особенности русских поклонников, и это его участие оказалось небесплодным.

Последним литературным трудом Аврамия Сергеевича были замечания на произведение графа Л. Н. Толстого: «Война и Мир», направленные против тех неправд и легкости, с которыми автор «Войны и Мира» отнесся к некоторым эпизодам этой достославной в истории России эпохе. Отдавая полную справедливость художественному достоинству произведений графа Толстого – разнообразию, пластичности, блеску, движению, игре жизни, выведенных им на сцену образов, и вообще мастерскому изложению, Аврамий Сергеевич в своей заметке фактическими данными, из собственных воспоминаний и сочинений русских и иностранных, (в том числе и французских) военных историков, доказывает неверность исторического рассказа автора. Эти замечания были помещены в №11 «Военного Сборника» за 1868 год, и затем в том же году изданы отдельно.

Но, несмотря на то, что силы все более и более ослабевали, и все сильней и сильней чувствовалось приближение смерти, Аврамий Сергеевич не переставал трудиться. Так, между прочим, в последнее время он принимал деятельное участие в предпринятом братством Русского на Афоне Пантелеймоновского монастыря издании «Сказание о земной жизни Пресвятой Богородицы», давал издателям советы и передал для помещения в этой книге снятые им собственноручно виды святых мест Палестины, имеющих отношение к житию Богоматери. И вообще, в самое близкое к его кончине время, его видели постоянно погруженным в обычные его занятия. Болезнь, по-видимому неопасная, не могла отвлечь его от них. Скоро, однако же, обнаружились зловещие признаки, и немного дней провел он в ожидании последнего часа, который начал быстро к нему близиться. 23-го января, Аврамий Сергеевич, поблагодарив за внимание окружающих и особенно – горячо любимого им Государя, приславшего узнать о состоянии его здоровья, с полным сознанием и невозмутимым спокойствием предал Богу дух свой, обращая угасающие взоры свои ко кресту Спасителя, где сосредоточивались лучшие помышления его прошедшего и чаяния будущего⁴³.