Василий Дмитриевич Горбач

Память 22 октября

В 1865 г. в «Страннике» священник о. Павел Воинственский писал следующее:

В ряду народных преданий, на известной местности, переходящих из уст в уста в форме простых безыскусственных рассказов, касающихся как семейного, так и общественного быта, часто слышатся рассказы о таких личностях, которых жизнь и нравственная деятельность не лишены интереса и назидательности. О таких людях любят воспоминать современники их и справедливо замечают: «Вот был человек-то!» К числу таких достопамятных личностей, не без пользы сохранившихся в памяти моих прихожан, принадлежит и Василий Дмитриевич Сысков, по прозванию Горбач.

Лет сорок тому назад в деревне Большом Истоке, на реке Псети, существовала мукомольная мельница, принадлежащая непременному работнику Дмитрию Сыскову – отцу Василия Горбача. Мельник был мужик добрый, знавший свое дело и честно исполнявший свои обязанности на мельнице. Бывало, кто ни приехал бы к нему с помолом, всем он умел угодить, и, благодаря его расторопности, мельница его не бывала без дела, разве уже вода иногда спадет.

Итак, на Дмитриевской мельнице почти никогда: ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимою не останавливался шум и грохот жерновов. Неутомимый мельник зорко следил за снастями, чтобы как-нибудь, чрез свою оплошность, не задержать «православных» или не сделать им ущерба в их добре. С юных лет Дмитрий сам испытал докучливую бедность и крепко верил, что нелегка при бедности жизнь человеку. Потому с бедных он не брал за помол и той ничтожной платы, какую брал с достаточных; а плата у него положена была по медной гривне с возу и по лопатке муки. Несмотря, однако же, на такое ничтожное вознаграждение за свои труды, Дмитрий мог считаться мужиком достаточным и зажиточным.

Жена Димитрия мельника была также добрая старушка, отличавшаяся кротостью характера и простотой сердца. Детей у них было четыре сына и дочь. Василий, как старший из всех, был верным и постоянным помощником отцу. Прекрасные свойства души отца и матери счастливо отразились и на характере сына их Василия.

Но, к сожалению, в юности своей Василий не мог устоять против соблазнов мира. Сверстники-товарищи нередко увлекали его в шумные свои оргии и таким образом растлевали его душу. Испытав заманчивую прелесть грубых чувственных удовольствий, гибельно действующих как на тело, так и на душу, Василий, по впечатлительности своей натуры, едва не предался искушению со всем жаром неопытной юности. Умный отец, желая воспрепятствовать развитию дурных склонностей в своем сыне, поспешил женить его. К счастью, несмотря на неразумный обычай наших крестьян – выбирать невесту без ведома жениха, единственно по своему родительскому вкусу и благоусмотрению, несмотря на это зло, с незапамятных времен вкоренившееся в среде русского простонародья, Василий был счастлив со своей женой. Впрочем, молодецкая удаль все еще отзывалась в нем: лишняя чарка в кругу старых приятелей не проходила мимо его рук, но разумеется навлекало на него гнев отца и неудовольствие молодой жены. Но и этому остатку зла, по благости премудрого Промысла, не хотящего смерти грешника, суждено было исчезнуть в Василии. Он начал чувствовать болезненные припадки: ужасная боль в голове и животе часто не давали ему смыкать глаз в течение нескольких суток. Родные его, как водится в простонародье, обратились за помощью к знахаркам (которых, благодаря невежеству, везде на свете многое множество). Пошли нашёптывания над склянками с водою, которою и поили, и облипали больного. Но болезнь не поддавалась и ставила в тупик весь ареопаг деревенских знахарок. Спохватились старухи-знахарки, что надобно мужика парить в 12 банях, что у него «не слушай избушка-хороминка» лихоманка, которую не иначе можно вылечить, как наговорами при паренье в бане. Но и это средство оказалось безуспешным.

Василий поддавался всем мучениям знахарок, боясь отказом оскорбить любовь и заботливость о себе родных; но в глубине души своей сознавал, что болезнь его послана ему Богом для очищения греховной его жизни в юности, как впоследствии высказывал он это в разговорах с искренними своими друзьями. Немудрено было и родиться такой смиренной и благочестивой мысли в душе человека, который, несмотря на телесную свою немощь, охотно посещал храм Божий и внимательно слушал чтение и пение церковное. Семя слова Божия не могло не зарониться в доброе его сердце, а зародившись, не могло не принести обильного плода – за что ручается и последующая его жизнь. Василий решился сделаться нравственно другим человеком. Он нашел врачевство против своей болезни в слове Божием: «милостыня, говорит слово Божие, от смерти избавляет, и тая очищает всяк грех; творящий милостыни и правды, исполнятся жизни» (Тов.12:9). И вот Василий Горбач положил в сердце своем – быть милостивым, и с твердою верою приступить к исполнению этой добродетели, как только позволят обстоятельства и ход болезни.

Между тем родные, желая помочь его страданиям, которые сопровождались нередко лишением самосознания и умопомешательством, так что он, несмотря на зимний холод, случалось, вырывался из избы, и без всякой одежды бежал, куда глаза глядят – начали искать лекарок и знахарей в окрестных деревнях и сёлах. И вот в один теплый майский день родные проводили Василия с работником верст за 40 к какой-то пресловутой старухе, которая «зельями» вылечивала от всякой болезни. Неизвестно, долго ли Василий был ее пациентом, и какими «зельями» лечила его самоучка-лекарка, только он возвращался домой с лучшим здоровьем, чем с каким поехал к ней. Василию и в этой видимой человеческой помощи живо представлялась невидимая помощь Божия и Божие к нему милосердие. С такими мыслями продолжал он путь свой.

Между тем работник его, правивший лошадью, под влиянием теплоты майского солнца, задремал. В телеге у Василия был лишний зипун: пользуясь дремотою работника, Василий выбросил зипун на дорогу, как тайную милостыню тому, кто найдет – как первый знак своей благодарности к Богу, и может быть – первое дело милосердия, на которое он заранее решился. На вопрос проснувшегося работника о зипуне, исчезнувшем из телеги, Василий отвечал молчанием и улыбкой.

Братья его в свою очередь переженились. У Василия были уже дети. Отец, по обычаю, отделил его от земли, выстроил ему дом и наделил его всем, что в крестьянском быту необходимо. Болезненные припадки, столько беспокоившие его, с летами прошли; только на спине его вырастал и год от году увеличивался горб, который и усвоил ему прозвание Горбача.

Удрученный летами и трудами, отец Василия предоставлял было ему, как старшему в семействе, полное распоряжение мельницею; но Василий, неизвестно почему, отказался от этого предложения. В то время он, по-видимому, совершенно предался трудам земледельческим: расчищал новые полосы земли, пахал новь, устраивал все, что нужно было для домохозяина-хлебопашца, большую часть весеннего и летнего времени проводил на своей пашне, где устроена была им избушка для житья и овин. Любил он труд и уединение, но трудился всегда с молитвою, что постоянно внушал и детям своим, и всем, кому случалось быть с ним на полевой работе. Зато и Господь благословлял его труды: на его пашне всегда был лучший урожай. Ночуя один в своей полевой избушке, он не раз посещаем был несчастными скитальцами и в посещениях их находил повод к благотворительности, а потому, накормивши их, обыкновенно наделял еще одеждой или обувью и с теплым участием, христианскою любовью внушал им пользу и необходимость честного труда и повиновения властям.

Дети его рассказывали, что однажды жена его сшила ему новый зипун, но он оказался для Василия слишком длинен. Однако же Василий не просил перешить его, даже не заметил жене, что зипун ему не в пору, а взял эту обновку с собою в поле. В ту же ночь пришел к нему бездомный нищий. После первых слов привета, Василий говорит ему: «у меня вот и зипун тебе сшит; надевай-же!» И после, дома, благодарил жену, что потрафила сшить обнову на рост бедного человека.

Крепко досадовали домашние на Василия, видя в его милосердии свое разорение. Но он только улыбался на упреки родных и говорил: «молчите-ка, Бог нам вдвое пошлеть».

Раз в осеннее время родные потеряли Василия. Рано поутру уехал он со своим работником на поле, чтобы привезти домой измоченную там пшеницу; но ждут его день, два, три – все нет, как нет. Оказалось, что, приехав на поле, велел он работнику нагрести пополнее воз пшеницы, потом в этот воз запряг лучшую свою лошадь и уехал, но не домой, как полагал работник, а в город (верст 20). Там строился в то время женский монастырь, и туда-то свез он свою пшеницу, а с пшеницею отдал инокиням лошадь и телегу. Неизвестно, где был он два дня; но на третий один из жителей Н. завода нашел его лежащим под тенью березки, на болоте. Встретив там очень бедного человека, он встал и говорит: ты, добрый человек, кажется озяб? Надень-ка вот мою шубу, – и отдал ему с себя шубу, а сам остался в легкой одежде. Мастеровой рад быль подарку и, поблагодарив, пошел своей дорогой. Но так как он знал Василия Горбача за человека больного, за человека, как полагали многие, «не со всем умом», то и вздумал сходить к нему в дом и сказать про него домашним. Когда он пришел к Василию в дом был уже вечер, мать и жена тотчас узнали свою шубу. «Ведь эта шуба-то нашего Горбача?» сказали они в один голос. – «Да, он благословил ее мне». – «Где же он?» «А на болоте, под заводом, я вот пришел сказать вам о нем, здоров ли он ныне у вас?» Мать велела скорее запрячь лошадь, и со старшим внуком, сыном Василия, да с мастеровым, поехала отыскивать Горбача.

К счастью, он был еще на том месте, где оставил его мастеровой. Завидевши едущих к нему мать и сына, Василий хотел скрыться, но мать закричала: «Горбач! Куда ты? Убежишь, так не будет тебе моего благословения!»

Эти слова любимой матери остановили его. На все вопросы – о пшенице, о лошади, о телеге, он отвечал: «Все, матушка, в монастырь пожертвовал. Пусть помолятся о нас инокини Господу». Много разговаривать он не любил, на упреки отвечал молчанием и скромной улыбкой.

Покуда жил Василий в семье, с отцом и братьями, он как будто опасался, чтобы благотворениями не досадить братьям, так как тогда у них было все общее. Но когда начал он жить отдельно своим хозяйством, тогда, не стесняясь, по слову Псалмопевца, весь день миловал и взаим давал.

Во всякое время года находил Василий, кому и как помочь. Весною, когда земля скинет с себя снеговой покров и начнет одеваться в зелень бархатную, забота мужика – приготовить пашенку и засеять ее. Встретит, бывало, Василий Горбач односельчанина своего и непременно спросит: «что, брат, есть-ли у тебя пашня-то? Есть ли что посеять-то?» И если получит отрицательный ответ, то скажет: «у меня есть лишний осминничек, я тебе уступлю; да приходи ко мне – и семян-то нагребу». Давая взаймы, Василий не назначал срока платежу и не предлагал никаких условий.

Во время сенокоса бедные опять шли к нему: даст он и литовок, и горбуш. Во время жатвы – серпы Васильевы готовы к услугам каждого просителя. У него, как у Филарета Милостивого, ничего не было заветного. Случалось, что он, раздав весь свой хлеб бедным, сам вынужден был просить хлеба у отца. Сколько ни журили его и ни называли «простотой», отказа не было.

Раз пред Светлым праздником Пасхи Василий смолол на отцовой мельнице три воза пшеницы. Когда привез он муку домой – бедные хлынули к нему на двор рекою. Мешки быстро наполнялись и были уносимы; телеги опрастывались. Вместо житницы временной, Василий ссыпал свой хлеб в житницу небесную. Жена его и сноха (у него был уже сын женат) были заняты домашними хлопотами: мытьём избы, чисткой посуды и не знали, что делалось на дворе. Но случилось выйти из избы внуку его, когда Василий разделил уже остальной, третий воз хлеба. Возвратившись в избу, он объявил, что «народу полон двор, и дедушка муку отдает». Выбежали родные и вернули назад до двенадцати женщин. «Пойдите-ка, мойте хоть в избе, видишь, падки больно на дармовщину-то!», говорили огорчённые жена и сноха Василия. Но Василию не решались они высказать своего неудовольствия, а матери в живых уже не было. Настал и Светлый день Пасхи; у Василия не оказалось пшеничной муки ни на одну булку. Садясь после обедни за стол, сноха и жена роптали, что у них в такой праздник нет пшеничного хлеба. «Зато в избе-то любо глядеть – намыто, светло и хорошо», говорили сыновья. «Молчите-ка, детки», молвил Василий: «не так я хотел сделать, да видно было так Богу угодно». Дело в том, что он намерен был смолоть еще пшеницы, да мельница отказалась молоть, потому, что вода сбыла.

Милосердному Василию Горбачу Господь невидимо посылал нее, что необходимо было для жизни. Случалось ему, по приглашению одного господина, работать на розысках золота. Где бы ни начал он рыть землю, везде хорошее содержание золота, а другие рядом с ним ширфуют, ничего не находят, или весьма мало. Плату, полученную за работу, он не доносил до двора: деньги шли в руки бедных.

Один нищий из ближнего села особенно много пользовался милосердием Василия и злоупотреблял им. Василий не раз одевал его с ног до головы, даже отдал ему свою лошадь, но нищий все-таки преследовал его и просил у него чего-нибудь. Однажды Василий шел к обедне; назойливый нищий вырос, как из земли, и начал просить у него рубашку. Горбач не отказал ему в просьбе, но, зашедши к одному родственнику, влез прямо на палати и там, раздевшись, отдал последовавшему за ним просителю не только рубашку, но и исподнее платье, а сам, выпросив себе белье у родственника, пошел в церковь. В другой раз тот же нищий, пользуясь отсутствием Васильевых детей, которые нередко гоняли его из дому, пришел к Василию домой и, застав его на дворе, начал просить у него телегу. Василий Димитриевич, не спрашивая, на что ему нужна телега, тотчас начал выбирать для него телегу получше и покрепче. Сноха, вышедши из избы и заметив намерение свекра отдать нищему хорошую телегу, попробовала было отклонить его от такой щедрой милостыни, а нищего пыталась усовестить; но ни в том, ни в другом не успела. Василий запряг в телегу лошадь и, посадив с собою нищего, ухал. Но вскоре домой пришёл старший его сын и, узнав о случившемся, погнался верхом за нищим, нахально отнимающим их достояние. И действительно, как скоро нагнал он отца, нищий выпрыгнул из телеги и убежал, а отец возвратился домой, не выражая, впрочем, своего неудовольствия ни словом, ни делом.

Василий Горбач нередко уходил в город Екатеринбург и, вошедши во время службы в одну из церквей, становился на ряду с нищими у порога, как смиренный мытарь. Проходящие, принимая горбатого старичка за нищего, подавали ему милостыню. Не отказывался он от подаяния, но лишь оканчивалось Богослужение, раздавал собранное нищим, с прибавкой к тому из собственных денег.

В осеннюю пору, в тёмные ночи, он караулил ни репище не вырезанную свою репу, которой ежегодно сеял не одну десятину. Случалось, что ночью крали у него репу на глазах, он и слова не скажет, а если и скажет, так разве вот что: «дитя! там мелка репа-то, не рви ее; вот здесь крупнее, пойди сюда». Однажды заметил он, что какой-то мальчик нарвал репы огромный мешок, так что не в силах был и поднять его на плечо. Приблизившись к нему, Василий сказал: «постой, дитя, я помогу тебе». Испуганный внезапным появлением хозяина, вор не знал, что делать: бежать или оставаться и ждать хозяина, чтобы он пособил, но Василий был уже возле него и подымал ему мешок на плечи, говоря: «ну, ступай с Богом!» Но много осталось дел милосердия Василия, известных одному Богу; так как Василий знал цену тайной милостыни и боялся людской похвалы.

Отличительною чертою характера Василия Дмитриевича была также и любовь его к духовным. С особенным вниманием выслушивал он наставления священников и сам всегда просил у них наставлений, как человек «темный, неграмотный». При сборах, какие водятся по селам, он щедро награждал духовных: «полвоза насыплет хлеба, один ответит за десять домов», рассказывали очевидцы.

В последние годы своей жизни Василий чувствовал слабость сил и, часто приглашая священника, принимал от него Св. Таинства с полною верою и благоговением. Он завещал и детям своим – не забывать Бога и делиться всем с неимущими и требующими помощи.

В 1852 году 22 октября Василий почувствовал себя нехорошо и просил детей «приготовить» его в дальнюю дорогу. Был вечер. Сын привез священника, который и напутствовал его. Но Василий крайне сожалел, что дети не поняли его просьбы и не пригласили всего причта, чтобы совершить над ним таинство св. Елеосвящения. Хотя и это Таинство совершено было над ним неоднократно, но он сердечно желал и еще принять его, так сказать пред лицом самой смерти. Решено было совершить над ним таинство Елеосвящения по утру. Долга казалась ночь болящему; он не спал, но с воздыханием творил молитву мытаря: «Боже, милостив буди мне грешному!» Родные попеременно сидели у его ложа, но утомленные заснули все, и пробуждены были только стуком, происшедшим от падения Василия; чтобы не беспокоить никого, он встал со своего ложа и пошел в сени; но силы изменили, и он, отворив дверь, упал. Дети тотчас подняли его и положили па постель. Но в это время душа его, оставив бренное тело, возвратилась к Богу, Иже даде ее...

Василий Димитриевич пожил на свете 70 лет. Со смертью его осиротели не одни родные, но все бедные, получившее от него щедрую помощь. Искренними слезами оплакивали его кончину и те, и другие; все усердно молились, да помилован будет раб Божий Василий на суде Божием, как сам оказывал милость всем и каждому! 1852 года 21 октября тело его предано было земле⁴⁴.