О православии греческой церкви (против раскольников)

Как скоро восточная церковь, в лице Константинопольского патриарха Паисия, Антиохийского Макария и других греческих пастырей выразила полное сочувствие к предприятию патриарха Никона исправить погрешности в российских церковных книгах и обрядах, приверженцы мнимой старины, недовольные этим предприятием, стали гласно проповедовать, будто церковь восточная утратила древнее православие и благочестие, уклонилась в латинство и другие ереси, и потому согласие Восточных патриархов не может служить оправданием для Никона, и править славянские книги по греческим значит не исправлять их, а портить. – Никита, один из первых расколоучителей, в своей челобитной царю Алексею Михайловичу именно писал о греческих книгах, что они печатаются растленно в трех латинских градех – в Риме, Париже и Венеции¹. Ещё смелее раскольники стали выражать свои клеветы на православную восточную церковь после собора 1667 г., на котором два восточные патриарха вместе с другими присутствовавшими на соборе святителями произнесли решительный суд над расколом. На самом соборе протопоп Аввакум, по свидетельству соборного свитка, дерзнул «укорить в лице весь освященный собор, вся неправославными нарицая»², и именно обращаясь к вселенским патриархам, сказал им, как сам признаётся с наглой откровенностью, что у них в Греции «православие пестро стало от насилия турецкого магомета»³. О Никите в том же соборном свитке замечено, что он «от патриарха Никона обрати жезл свой еже хулити и прочия святейшия четыри патриархи греческия, и иныя от них поставленныя архиереи же и иереи, паче же и весь греческий народ, глаголя их не имущия быти святаго крещения, писания же их и вся священныя книги поведает быти полны различных ересей и развращения». В знаменитой Соловецкой челобитной уже пространно раскрывается мысль об отступлении современных греков от чистоты древнего православия: «а им, Государь, грекам», между прочим писали челобитчики царю Алексею Михайловичу – «православная христианская вера, по се время истребить не дивно, понеже живут яко овцы посреде волков, толико множество лет посреди безбожных поганых турок, во всяком озлоблении и неволи, и православную веру держат дни своя окупующе... А которые, Государь, старыя книги у них греков ныне еще есть, и те книги от еретик многия испорченныя, насеянны много худых плевел»⁴. С течением времени раскольники стали приводить различные доказательства в защиту своих толков о мнимом неправославии церкви восточной, искажая при этом и толкуя по-своему некоторые исторические свидетельства о состоянии Греции под властью турок⁵, или же утверждаясь на свидетельствах, вовсе не заслуживающих доверия⁶, или, наконец, составляя собственные ложные сказания о греках⁷.

Когда именно последовало отпадение греческой церкви от древняго православия? – На вопрос этот раскольничьи писатели отвечают неодинаково. В «поморских ответах» время отступления греков от православия определяется следующим образом. Вселенские патриархи – Иеремия Цареградский и Феофан Иерусалимский, бывшие в России при царях Феодоре Иоанновиче и Михаиле Феодоровиче, «вельми похвалиша и ублажиша Российскую тогда церковь, в православии зело сияющую». Незадолго до них «премудрый, святопросвещенный учитель Максим Грек двоеперстное сложение и сугубое аллилуиа апостольское предание и святоцерковное содержание именоваше. И преподобный Евфросин Псковский, сам слыша и научен от восточныя церкви, сугубое аллилуиа пети». Отсюда «яве, заключает составитель поморских ответов, яко вси вкупе тогда восточнии и российстии архиереи безраздорно в православных догмагех пребываху». – «Егда же», продолжает он, в лето 7157, по указу Великаго Государя царя Алексея Михайловича и по благословению святейшаго патриарха Иосифа послан бе в восточныя страны Сергиева монастыря старец Арсений Суханов для смотрения греческих чинов, и за верою крестнаго целования велено ему писати вся праведно: откуду познавается, не без помышления Российстии пастыри начинаху тогда быти о восточных, понеже за таковою верою описывати чины их повелеша». Описание же Арсения, именуемое проскинитарий, по словам поморских ответов, действительно показывает, что в то время у греков началось уже отступление от православия, ибо он нашёл у них обливательное крещение и многие другие неправославные обычаи, нашёл также, что аллилуия у них поётся в некоторых местах потрижды, хотя во многих церквах еще по древнему-сугубо, перстосложение же для крестного знамения употребляется троеперстное, а не двуперстное, как было во времена преподобного Ефросина, Максима, Феофана и Иеремии, о чём Арсений и прение имел с Паисием патриархом Цареградским. «Откуду», опять заключает составитель поморских ответов, «яве показуется, яко внове тогда, пред Арсениевым бытием в грецех, яко тройственное аллилуия, тако триперстное сложение начинаше вводитися; еще и обливаемое крещение и прочая нехранения апостольских и соборных правил и отеческих уставов в них тогда нововводствовашася. Чесо ради о восточных онаго времени сомнение подавается нам. Но вящшее сомнение о восточных патриарсех», прибавляет он, «от времен Никона патриарха подавается нам», ибо тогда «на древнецерковное содержание (двуперстное сложение, сугубое аллилуия и проч.) святыми в России содержанное и греческими первыми патриархи не зазираемое жесточайшия клятвы неразсмотренно положиша⁸». Итак, по мнению составителя поморских ответов, восточная церковь до времён царя Михаила Феодоровича, когда был в Москве патриарх Иерусалимский Феофан, пребывала ещё в православии, – при царе же Алексее Михайловиче, когда странствовал на восток Арсений Суханов, заметно уже от него уклонилась, а спустя не более пяти лет, в царствование того же государя, при патриархе Никоне, и совершенно отступила от чистоты древняго православия.

В приведенном мнении, при всей неосновательности выводов, нетрудно однако же заметить с одной стороны желание сочинителя утвердить его на прочных основаниях, с другой ту особенную осторожность и уклончивость от выражения действительной мысли раскольников, с какою составители «с поморских ответов» обыкновенно решали такого рода вопросы, на которые отвечать откровенно считали для себя опасным. Посему мнения «поморских ответов» о времени отступления греков от православия нельзя признать общим, господствующим мнением у раскольников. Обыкновенно в раскольничьих сочинениях вопрос этот решается иначе – гораздо смелее, нежели в ответах поморских расколоучителей. Раскольники признают отступившей от православия церковь греческую времён Иеремии, Феофана и преподобного Максима Грека, и, что особенно замечательно, думают так на основании тех же свидетельств Иеремии, Феофана и Максима о православии Русской Церкви, из которых поморские ответы выводят, как мы видели, противоположное заключение. И поскольку главной причиной мнимого отпадения восточной церкви от православия во всех раскольничьих сочинениях поставляется бедственное состояние Востока под игом нехристианских властителей, то можно с решительностью утверждать, что время порабощения Востока сарацинами, или по крайней мере время завоевания Константинополя, раскольникии признают временем первоначального уклонения греческой церкви в неправославие.

Рассмотрим теперь доказательства, которыми раскольники думают оправдать своё ложное учение греческой церкви.

Главным основанием для него, как мы сказали, служит печальное положение Востока под турецким владычеством: «Им грекам Православная Христова вера истребить не дивно, понеже живут яко овцы посреде волков, посреде поганых безбожных турок во всяком озлоблении и неволе»⁹. Говоря таким образом, раскольники впадают в явные противоречия со свидетельствами слова Божия, святых отцов и истории христианства о непоколебимости Церкви Христовой среди всех внешних бедствии и гонений, равно как со свидетельствами уважаемых самими раскольниками писателей о неизменном православии Востока во времена самого тяжкого угнетения. Созижду церковь мою, и врата адова не одолеют ей (Матф. 16, 18): сказал Господь. Как же могут одолеть её временные страдания, внешние преследования? Вера есть достояние души; а враги могут убить только тело, души же коснуться не могут. Православие есть внутреннее достояние, есть, так сказать, душа церкви; внешние враги только извне и могут преследовать церковь, сокращать её пределы, стеснять её права, и т. п.; но не в их власти коснуться её души, истребить православие. – Греки живут как овцы посреде волков, говорят раскольники. И Господь, посылая апостолов на проповедь, говорил: се аз посылаю вас яко овцы посреде волков (Мф.10:16). Что же, потерпели ли апостолы какое-либо зло, когда, исполняя повеление своего божественного Учителя, ходили на проповедь Евангелия? Никакого; напротив, тогда-то особенно и бдел над ними Его попечительный промысл. Отче, ихже дал еси мне, сохраних, и никтоже от них погибе (Ин.17:12). впоследствии, по вознесении Господа на небо, мир вооружился на апостолов; но кто дерзнет сказать, что они среди преследований утратили чистоту веры? Напротив, мученической смертью они только полнее и торжественнее запечатлели истину и чистоту своей веры. То же самое должно сказать и о церкви. – Когда члены её преследуемы и гонимы, живут как овцы посреде волков, тогда бдительнее бодрствует над ними и промысл Божий; страдания же только очищают их веру, как злато в горниле. Так именно понимали значение внешних бедствий для Церкви Вселенские учители. «Колики рати на церковь воздвижени быша, говорит Св. Златоуст, и воинства многа приготовлена быша.... Но обаче от сих ничтоже возможе разрушити церковь»¹⁰. И в другом месте: «Церкви ничтоже есть равно.... Церковь никогда же стареет... Церкви ни бесове преодолевают... Колицы ратоваша церковь, и ратовавшии погибоша, тая же выше небес взыде. Таково бо имать величество церкви: ратуема побеждает, наветуема одолевает, досаждаема светлейши устрояется; приемлет язвы, но не низпадает от язв; волнуется, но не погружается; обуревается, но потопления неподъемлет; борима есть, но не побеждается; пореваема, но не соодолеваема. И чесо ради попусти (Бог) брань? Яко да покажет светлейшу победу»¹¹. История церкви свидетельствует то же самое, что говорят слово Божие и писания Св. Отцев, – именно, что страдания церкви всегда способствовали очищению и укреплению веры в её членах. Достаточно указать на первые времена христианства. Это были времена мученичества, когда церковь терпела самые жестокие преследования, когда христиане умирали тысячами среди страшных истязаний и однако ж это были времена самого светлого и торжественного проявления веры Христовой в человечестве и самого быстрого и победоносного её распространения. Как можно после этого утверждать, будто преследования и гонения погубляют чистоту веры, будто греки утратили православие, потому что «живут посреде безбожных поганых турок, во всяком озлоблении и неволи»?

Составитель уважаемой раскольниками «книги о вере», изобразив цветущее состояние православия на востоке в древние времена, говорит: «аще речет сопротивляяйся, яко тако бяше от начала, а ныне обдержащу вся та святые места поганину и вся уже попрана быша: на сия словеса с пророком Исаиею ответ творю: за гнев мой поразих тя и милости ради возлюбих тя... погибели ради мирския власти церковь и святые места не погибоша... Сего ради да всяк весть о сем, яко иже ныне не приобщается Сионскому исповеданию и сродных в Иерусалиме в вере не имать, таковый неподобен будет и небесного имети»¹². Не есть ли это прямой ответ на толки раскольников о мнимом неправославии греческой церкви? В другом месте тот же писатель ещё сильнее выражает мысль о сохранении православия на востоке, во всей неизменной чистоте его: «Святая восточная в грецех обретенная церковь, правым царским путем, аще и тесным, но обаче от И. Христа, Бога и Спаса нашего и истинных Его наследников утлаченным, ни на право, ни на лево с пути не совращаяся, к горнему Иерусалиму сыны своя препровождает, в поданном от Господа Бога крестном терпении, и ни в чесом установления Спасителя своего и блаженных Его ученик и Св. Отец предания и седьми вселенских соборов, Духом Св. собранных, устав не нарушает, ни отменяет, и в малейшей части не отступает, не прибавливая, ни отнимая что, но яко солнце единакою лучею правды всегда, аще в неволе пребывая, светится правою верою… Ничесо же бо Турцы от веры и от церковных чинов отнимают, точию дань грошовую от греков приемлют, а о делех духовных и благоговенстве ни мало належат и не вступают в то. И яко же людие Божии, егда в работе египетской были, веры не отпадоша, и первии христиане в триста лет в тяжкой неволе будучи веры не погубиша: темже образом и в нынешнее время, в неволе турецкой, христиане веру православную целу соблюдают»¹³. Так сильно и решительно говорил о православии греческой церкви уважаемый раскольниками писатель незадолго до открытого восстания раскола; и потому напрасно некоторые из раскольников, сознавая силу его обличения, утверждают, будто он говорил о греческой церкви прежнего времени ранее собора 1666 года¹⁴: ибо могла ли она так упасть в течение каких-нибудь двадцати лет от издания книги о вере до большого Московского собора, когда не могли изменить её бедствия нескольких столетий, протекших от порабощения Востока Турками до того времени, когда жил писатель книги о вере? Между тем раскольники, несмотря на противоречие столь ясным свидетельствам слова Божия, отцов церкви и писателей, по преимуществу ими самими уважаемых, усиливаются утвердить своё неправое учение о греческой церкви на некоторых ложных или ложно понимаемых свидетельствах.

Они ссылаются, во-первых, на известную повесть о белом клобуке, в которой особенно важное значение придают следующим словам, сказанным будто бы напою Сильвестром в ночном видении патриаху Филофею: «В царствующем сем Константине-граде по неколицех временех обладати имут Агаряне, за умножение грех человеческих, и вся святая осквернят и истребят. Ветхий бо Рим отпаде от Христовы веры гордостию и своею волею, в новом же сем Риме еже есть в Константине граде, насильствием агарянским такоже христианская вера погибнет. На третием же Риме, еже есть на русской земли, благодать Св. Духа возсия; и да веси Филофие, яко вся христианския царства придут в конец и снидутся в едино царство русское православия ради». И далее: «якоже от Рима благодать, слава и честь православия отъята бысть, такоже и от царствующаго сего града благодать Св. Духа отъимется в пленение агарянское и вся святая предана будут от Бога велицей русстей земли». Свидетельство это, действительно, вполне благоприятствует раскольничьему мнению о греческой церкви: здесь предсказывается, что в Греции христианская вера погибнет насильствием агарянским, что от нее отнимется благодать Св. Духа именно в пленение агарянское; и такое предсказание дано притом Св. папою Сильвестром, явившимся во сне патриарху Константинопольскому Филофею в сопровождении равноапостольного царя Константина: казалось бы, нужны ли свидетели более достойные доверия? Потому-то раскольники и указывают на их свидетельство¹⁵ с такой решительной уверенностью. Но в сущности дела свидетельство это не имеет никакого значения и, как вся повесть о белом клобуке, не заслуживает ни малейшого доверия. Собор 1667 г. сделал о ней следующий отзыв: «Повелеваем и писание, еже писано есть из Рима ко Геннадию Новгородскому архиепископу от Димитрия Толмача о белом клобуке и о прочих, да никтоже писанию сему веру имет, зане лживо и неправо есть и писа от ветра главы своея»¹⁶. Внимательно вникнув в содержание повести о белом клобуке, каждый благомыслящий сам легко поймет, как справедлив этот, сделанный об ней на соборе, отзыв.

И в соборном деянии, и в конце самой повести говорится, что она написана известным Димитрием Герасимовым в Риме для Новгородского архиепископа Геннадия. Нелегко согласиться, чтобы муж по своему времени столь просвещённый, каков был архиепископ Геннадий, знаменитый обличитель жидовствующих, собиратель священных книг, горько жаловавшийся на невежественность современного ему духовенства, чтоб он мог сочувствовать произведению такого рода, как повесть о белом клобуке и награждать за неё разными дарами сочинителя, как говорится об этом в приложении к повести. Нелегко верится и тому, чтоб мог написать такую странную повесть Димитрий, человек, получивший значительное по своему времени образование, сотрудник преподобного Максима в переводах книг с греческого языка, сам сделавший несколько полезных переводов с латинского, деятельный помощник архиепископа Геннадия в составлении полного списка Библии. И в самой повести мы действительно находим основание думать, что она, по крайней мере в том виде, в каком принимается с таким уважением раскольниками, есть произведение более позднего времени, – явилась даже не ранее учреждения в России патриаршества, и принадлежит кому-либо из лжесловесников, любивших, по свидетельству Курбского, составлять при помощи собственной фантазии «развращенныя повести» и выдавать их за произведения уважаемых писателей¹⁷. Если же первоначальное составление повести о белом клобуке и можно приписать Димитрию Толмачу, то не иначе, как в том сокращенном её виде, в каком она известна по некоторым спискам и представляется не столь нелепой по содержанию, как в обширнейшей, уважаемой раскольниками редакции: в ней мы не встречаем большей части тех несообразностей, которыми изобилует эта последняя, и, что особенно замечательно, в ней не находим мы и того свидетельства об истреблении православия в греческой церкви, которым так дорожат раскольники в повести о белом клобуке. В это краткое сказание, быть может, действительно составленное известным Дмитрием Толмачём, какой-нибудь книжник позднейшого времени, как надобно думать, и внёс разные нелепые подробности о похождениях белого клобука, заимствуя их, по справедливому выражению соборного свитка, от ветра главы своея, внёс и некоторые неправильные мнения, распространявшиеся в его время между русскими грамотниками, к числу которых принадлежало и мнение об оскудении веры и благочестия у греков под влиянием магометанского ига и о русской земле, как единственной хранительнице православия. Впрочем, для нас важен здесь не столько составитель повести о белом клобуке, кто бы он ни был, сколько самое содержание этого пресловутого сочинения. Нет нужды однакоже входить в подробное изложение его содержания; достаточно припомнить расказ о происхождении белого клобука, – о том, как зиждущий устроиша его чудно, как изошло из него благоухание велие, когда он принесен был к царю Константину, как царь дивился устроению его и благочинию; – довольно припомнить чудесные похождения этого неветшающего клобука со времени царя Константина до патриарха Филофея и архиепископа Геннадия включительно, – скольких знамений, чудесных явлений, казней и т. п. событий был он причиною, чтобы понять всю странность и нелепость этого сочинения, чтобы видеть, что оно, по выражению того же соборного свитка, лживо и не право есть; не говорим уже о грубом и диком изображении некоторых лиц, враждующих против белого клобука, каковы особенно поганые и окаянные папы, не говорим также, как нечестиво и дерзко судьбы православия ставить в неразрывной связи с столь простой, хотя отчасти священной вещью, каков белый клобук. Нет сомнения, что в настоящее время благоразумнейшие и более беспристрастные из самих старообрядцев хорошо понимают странность и нелепость столь уважаемой у них повести о белом клобуке, и как неосновательно утверждать на её свидетельстве мысль о неправославии греческой церкви.

Затем, первый по времени из писателей, у которых раскольники думают найти подтверждение своих мнений о церкви греческой – преподобный Максим Грек, блаженную память которого так оскорбляют они, стараясь представить его поборником их заблуждений. И особенно оскорбляют они безукоризненную память этого знаменитого в нашей истории мужа, когда в его сочинениях думают находить именно свидетельства об отступлении современной ему Греции от православия, Греции, – его отечества, которое так горячо любил он, о котором так тосковал он во все время своего злополучного пребывания в России. Такие свидетельства раскольники указывают в тех местах сочинений Максима Грека, где он говорит о современном ему бедственном состоянии восточной церкви. Так, указывают на следующие слова его: «Когда чаем видети или слышати отступление, сиречь преложение язык от непорочныя правыя христианския веры на различныя богомерзския ереси и на христоборное безверие Агарян, паче нынешняго? Идеже бо аще вселенные простреши мысленное око души, тамо всяко обрящеши множащуся и омрачающу тьму нечестия христианоборцов-измаильтян. Где ныне, яже во благочестии и честности благолепней возсиявшая красота вкупе и слава бывших верных в Иерусалимех, в Александрии, в Египте, и Ливии и Антиохии? Где теплота она и ревность божественная возсиявших в посте – в Ските, и в горе Фиваиде, и в различных странах и горах, богоносных и равноангельных отец наших? Где яже в благоверии возрастшая высота пресловутая и похвала всех западных язык, святая, глоголю, соборная и апостольская церковь ветхого Рима? Не сия ли вся видим ныне, ова убо обладана бывша, ова же запустела от безбожных агарян, ова же охудена и непотребна бывша до конца различными богомерзкими ересьми, ихже начальник есть тойже пресветлый, преименитый во всяком благоверии и житии честном и премудрости, древний Рим и яже о нем прочая Италия? Иди мысленным души оком в Индию, и Ефиопию в последних концех вселенныя: и тамо обрящеши всяко безобразие и гнушение всяческих ересей... Где различныя, восточныя верныя языки, от нихже свет благоверия начен сияти при божественных апостолех? Не сия ли вся без мала агарянская нечестивая тьма ова убо к себе уже преложи, ова же непотребствова и от злобы растлила есть душевне и растлевает всегда всяким образом. И что не глаголю больше всех бывших на земли слышаний же и ведений: где высота безмерная и слава – елика в области и премудрости и всякой добродетели и благозаконии и православней вере и царствия православных христианских царей, царствовавших во всеславнем граде Константина великаго? Где всемирный он свет благоверия, иже подобне солнцу осиявающь вселенную всю архиерействовавшими в нем равноангельными святители? Не сия ли вся, леты уже довольны, работна суть и подручна исмаильтяном, и не откуда же избавления несть»¹⁸… В этом отрывке есть, конечно, выражения слишком сильные; состояние всего христианского востока представлено в крайне безотрадном виде, тем не менее, однако ж в нём не находится того, что думают находить раскольники. Максим не выражает здесь мысли, будто порабощённый турками Восток изменил православию, утратил чистоту самого учения веры; в самых резких выражениях говорится не более как только то, что при повсеместном распространении владычества турок на востоке заметно в людях ослабление веры и нравственности, в сравнении с древними временами процветания их на востоке. Весь приведенный отрывок есть не что иное, как горький плач о миновании этих славных в истории христианства времён, плач, внушённый горячею любовью к бедствующей отчизне; резкий контраст, в каком представляет Максим современное ему печальное состояние Востока и прежнее цветущее верою и благочестием, этот контраст и сообщает его выражениям слишком большую силу.

Итак, приведённый отрывок из сочинений Максима не заключает в себе мысли о мнимом отступлении греческой церкви от православия. А если бы старообрядцы обратили внимание на другие его сочинения, в которых с большею ясностью говорится о современном состоянии восточной церкви, то увидели бы, что пр. Максим не только сам не почитал её чуждой православия, но и сильно вооружался против тех, которые, подобно нынешним раскольникам, и в его уже время дерзали высказывать подобную мысль. Между его сочинениями есть одно, которое озаглавливается: «Сказание отрицающимся на поставление, еже не приимати ставлений на митрополию и на владычество от Римскаго папы латинския веры и от царе-градского патриарха в области безбожных Турок поганаго царя». Поводом к составлению этого сочинения служили – частью совершившееся ещё до падения Константинополя прекращение древнего иерархического союза церкви Русской с Константинопольской, в силу которого митрополит всея Руси был избираем и поставляем патриархом Константинопольским, особенно же неосторожные толки некоторых о причине такого разрыва, – толки, будто неприлично православному митрополиту получать посвящение от патриарха, который находится в рабстве у неверных и которого самое православие поэтому может внушать некоторые сомнения. Максима глубоко огорчало и это иерархическое отделение России от Греции, – тогда как для последней, в её бедственном состоянии, весьма много значил бы прежний, тесный союз с Россией, – и ещё более это подозрение некоторых касательно православия Константинопольского патриарха: он решился, в упомянутом сочинении, защитить и законность прежде существовавших иерархических отношений между двумя церквами и неизменную чистоту православия церкви Константинопольской при всей злополучности её внешнего положения; в особенности он старался показать, как несправедливо поступают некоторые, сопоставляя Константинопольского патриарха с Римским папой. Здесь именно со всей ясностью выразил он ту мысль, что церковь Константинопольская, несмотря на порабощение империи, пребывает такой же верной блюстительницей православной веры, как была и прежде. «Римскаго убо папы», пишет он, «ясно отпавшаго лика православных архиереев, рукоположения отвращатися и отметати достойно и праведно есть и нужно зело. А Константиноградского вселенскаго патриарха, во всяком православии и благозаконии Божиею благодатию даже и доселе сохраняемаго, рукоположения к ея ради вины отметаешися, о пречудный! да еще предобещався своим рукописанием блюсти опасно священные законы святых апостол и седмих соборов вселенских! Где от них учим бывавши, отнюдь отлучитися своего патриарха, дóндеже православне предстоит святей Божией церкви? Аще ли, понеже Божиим праведным судом отгнашася грех их ради правовернии царие и вместо их попустишася безвернии мучители и христианогонители, сего ради гнушаешися Константиноградского рукоположения? Первее убо учися, яко святая николиже скверна бывают областию нечестивых»... «Потом да научится, продолжает он, преподобие твое, яко святительство и царя может и венчевает и утвержает, а не царство святителех... Темже аще и изгнашася Божиим судом мирски царствующей, но духовне царствуяй не отриновен бысть от руки Божия и благодати, но пребывает и утвердится сохраняем Божиею благодатию во всяком православии посреди нечестивых»¹⁹. Вообще в этом сочинении Максим так смело защищал права и честь кафедры Константинопольской, что впоследствии, когда собирали против него обвинения, и оно было поставлено в вину учёному пришельцу Греции как слишком оскорбительное для русского духовенства. В другом сочинении под заглавием «Сказание о том, яко не оскверняются святая николиже, аще и многа лета обладаемы суть градове от поганых» Максим вооружается с не меньшей силой против тех, которые утверждали в его время, будто старый Иерусалим сделался непотребен, «занежь многа лета обладается от нечестивых Сарацын». Как же можно после этого указывать на преподобного Максима как на свидетеля, подтверждающего будто бы мнение о неправославии Греческой Церкви? Не оскорбление ли эго для памяти человека, который был в свое время жарким обличителем людей, выражавших подобную странную мысль?

С не меньшим также оскорблением памяти преподобного Максима раскольники думают находить у него свидетельство об истреблении всех древних православных греческих книг и о повреждении ныне существующих. «Книги у них, у Греков», говорит Соловецкая челобитная «кои прежняго благочестиваго исправления были, после цареградскаго взятия, отняли Римляне и перепечатали у себе по своему латынскому обычаю: и те им свои латинские языки раздали, а греческия книги все огнем сожгли. О сем свидетельствует в книге своей блаженный Максим Грек»²⁰. Ни в одной книге блаженного Максима Грека не обретается такого свидетельства и как бы ни старались отыскивать его раскольники – не найдут и не могут указать; а есть нечто подобное ему в сказании о житии Максима, которое принадлежит неизвестному списателю, и должно заметить, заключает в себе немало невероятностей. Списатель жития приводит слова Максима Грека, которые будто бы говорил он царю Василию Ивановичу: «Егда убо безбожны Турцы обладаша царствующим градом, тогда нецыи благочестивые взяша много множество греческих книг, хотяще соблюсти благочестие веры, да не до конца угаснет светило. Греческое православие, от безбожных богомерзких Турок. И тако отплыша морем в Рим и Латинстии людие, тщеславны людие зело, и от многих лет желаху восточных учителей списания видети: но Гречестии цари не изволиша сему быти, ради отступления их от православия. Егда же улучиша время, принесенные убо от Грек книги в свой Римский язык преложиша и Греческия же книги отнюдь все огнем сожгоша. И тако конечно оскуде от Грек философия»²¹. Не говоря уже о том, как неосновательно приведённые слова неизвестного писателя усвоять преподобному Максиму, обладавшему обширными библиографическими сведениями относительно греческой и латинской литературы его времени, заметим только, что слова эти сами по себе говорят гораздо менее, нежели сколько видит в них челобитная: в них говорится не о всех греческих книгах, как утверждает челобитная, а о тех только, которые, после взятия Константинополя турками, принесены были в Рим некоторыми из греков. А чтобы римляне, переведя на латинский язык принесённые к ним греческие книги, потом все их сожгли, – как утверждает мнимый Максим и вслед за ним челобитная, это так противно и здравому смыслу, и существу дела, что не заслуживает опровержения. Мог ли особенно говорить такие несообразности Преподобный Максим Грек, который, во время продолжительного пребывания своего в Италии в тамошних библиотеках видел тщательно сохраняемые собрания драгоценных греческих рукописей, перенесённых на Запад крестоносцами после взятия Константинополя (если в некоторых из этих рукописей были искажения, то в местах, касавшихся только спорных вопросов между Восточною и Западною Церквами), – а на родном ему Афоне видел и знал столько – неповреждённых сокровищ духовной греческой литературы?

После преподобного Максима Грека, в защиту своего мнения о неправославии Греческой Церкви раскольничьи писатели ссылаются на мнимые свидетельства вселенских патриархов Иеремии Цареградского и Феофана Иерусалимского, из которых первый приходил в Россию в 1588 г. и поставил в Москве первого российского патриарха Иова, а другой – в 1619 и рукоположил патриарха Филарета. Но между этими двумя святителями напрасно они не поминают ещё об одном, у которого также находится свидетельство о состоянии православия в бедствующей Церкви восточной: это Мелетий патриарх Александрийский, в 1597 году написавший в Россию послание, в котором между прочим именно говорил о состоянии веры на востоке. Забвение об этом патриархе, который так хорошо мог бы дополнить свидетельства двух других – Константинопольского и Иерусалимского, тем непростительнее со стороны раскольников, что об нём напоминает им уважаемый ими сочинитель книги о вере. Этот последний именно пишет: «Прилагаю зде слова, от послания святыя памяти Мелетия патриарха Александрийского, до границ наших в лето 1597-е писанныя, который такову о постановлении нынешнем Церкве Божией, в Греции будущей, ведомость истинную сими словесы свидетельствует: или не имате удивлятися сему, яко на Востоце, аще и царство опровержено есть, обаче же вера православная волею Божиею стоит и пребывает нерушима; веруем бо, яко Бог милосердый николиже оставляет раб своих, наипаче же светлейте и яснейше сияет благочестие христианское, и наипаче во искушениях без царства распространяется, коли благодать Божия совершено господствует, посреде безбожных мучителей, и яко крин процветает между тернием, силу приемля не человеческою мудростию, якоже ухищряя утверждают, не богатствы, ни силою укреплена, но самою рукою Божиею защищена. Или не достойна удивлению сия превеликая вещь видится вам? До зде словеса Мелетия патриарха», прибавляет сочинитель книги о вере: «Ихже сего ради зде приложихом, чтобы правовернии христиане видели, с яковым умыслом, с каким смирением и благодарением, той терпения крест истиннии хвалебницы Божии, в Греции сущии, на раменах носят». Итак, вот свидетельство ещё одного вселенского патриарха о состоянии веры в порабощённой турками Церкви восточной: но оно так решительно говорит против учения раскольников, так ясно утверждает, что при всём угнетении от неверных, православие в Греции стоит и пребывает ненарушимо, что для них это свидетельство как будто не существует, – что они как будто и не знают о нём, хотя оно находится в уважаемой ими книге о вере, которую они так любят читать и на которую столь охотно ссылаются в некоторых случаях.

Но посмотрим, в чём состоят и столь драгоценные для раскольников свидетельства патриархов Иеремии и Феофана. В их свидетельствах раскольники находят два одинаково приятные для них отзыва – самый выгодный о современном сим патриархам состоянии веры в России и самый невыгодный о состоянии православия на Востоке. «Еще же, государь», писали Соловецкие челобитчики, «Вселенский патриарси прежде бывший у нас Иеремия Цареградский и Феофан Иерусалимский и иные многия палестинския власти о нашей православней истинней вере свидетельствуют еще: понеже в Цареграде и Иерусалиме конечное разорение православные веры греческого закона от Агарянского насилия и погублены и Церквам Божиим запустение и разорение, но точию ты един во всей вселенней владыка и блюститель непорочные веры христианския, самодержавный великий государь благословением всех превзыде и вся благочестивые в твое государство едино царство собрашася и третий Рим благочестия ради твоего государева Московское царство именоваша»... «Поистине те прежние Вселенские патриархи и Иеремия и Феофан писали о Греках, что не цела православная вера у них, от насилия поган Турок до конца изсякла… а у нас в Российской земли благочестивое истинное православие свидетельствовали и похваляли». Итак, по мнению раскольников, патриархи Иеремия и Феофан признали православие на Востоке до конца иссякшим и одну только Россию в своё время почитали страной неизменно православной. Рассмотрим свидетельства того и другого, чтобы видеть, правильно ли понимают их раскольничьи учители.

Вот как читается в Кормчей то место из речи патриарха Иеремии царю Феодору Ивановичу, на которое ссылается челобитная: «Понеже убо ветхий Рим падеся аполлинариевою ересию; вторый же Рим, иже есть Константинополь, Агарянскими внуцы от безбожных Турок обладаем. Твое же, о благочестивый царю, великое Российское царствие, третий Рим, благочестием всех превзыде и вся благочестивыя в твое царствие во едино собрашася и ты един под небесем христианский царь именуешися во всей вселенней, во всех христианех»²². Вот подлинные слова и патриарха Иерусалимского Феофана: «Аз смиренный Феофан патриарх... егда бех во святем граде Иерусалиме с преждебывшим мене патриархом святейшим Кир Софронием, видех на востоце и на полудне от поганых агарян святым Божиим церквам запустение и православным христианом святаго Греческаго закона великое насилие и погубление, и утешения ни откуду несть, точию слух благочестиваго христианского царя, яко той един на вселенней владыка и блюститель непорочныя веры Христовы. Прочие же вси, аще нецыи именем и христиане нарицахуся, но далече от истины отпадоша и горше окаянных Турок в православной вере гонители быша; и никое же упование в там сущих странах! Наипаче же во святом граде Иерусалиме, идеже спасительныя страсти и воскресение и еже на небеса вознесение Господом Богом и Спасителем нашим содеяшася; точию надеждею веселяхуся благочестивых и Богом венчанных и святопомазанных царей Российских…»²³ Таковы подлинные слова обоих патриархов. Очевидно, челобитная приводит их не буквально; мало того, находится ли в них та мысль, какую находит челобитная? Правда, оба патриарха в безотрадном виде представляют состояние христианского Востока под владычеством турок; но ни тот, ни другой не говорит, будто вера у греков до конца иссякла от насилия «поган Турок», а свидетельствуют только о разорении церквей и насилии христианам святого греческого языка от неверных поработителей. Правда, оба патриарха с великой похвалой отзываются о состоянии веры православной в России; но ни тот, ни другой не сказал, что в одной лишь России осталось и процветает православие, напротив они говорят только, что царь русский – один во всём мире царь православный, и что под его благочестивым покровительством благоденствует Церковь русская, что на него же питает надежды и бедствующая Церковь Греческая. Совершенно понятна в словах патриархов и некоторая восторженность, замечаемая в их похвалах православному Русскому царю и Церкви Русской. Ожидая от России вспомоществования, они всегда, так сказать, заискивали немного в русском царе и народе (патриарх Феофан именно и приезжал за милостыней для Церкви Иерусалимской). Притом, самая тишина и безопасность, встреченные ими в пределах России, должны были производить на них чрезвычайно сильное впечатление, после того угнетения и порабощения, какое они сами испытали и видели на всём протяжении пути в пределах Турецких владений. Такое впечатление Россия должна была произвести особенно на патриарха Феофана, путешествие которого продолжалось около трёх лет, по причине различных затруднений на пути: «многи же беды на пути постигоша мя от окаянных Агарянских оград», говорит он в своей грамоте. Не менее благоприятное впечатление должно было произвести на патриархов и состояние Церкви Русской: множество и благолепие храмов, продолжительность богослужения, усердие к Церкви и религиозность народа, всё это после того, что видели они на Востоке, представляло явление весьма отрадное. Таково бывало и вообще первое впечатление, какое производила тогда Россия на приезжавших греков; но нельзя сказать, чтобы это впечатление оставалось неизменным или усиливалось при более близком знакомстве с религиозным состоянием народа. Приведём пример близкий раскольникам – пример уважаемого ими Максима Грека. На него Россия произвела сначала точно такое же впечатление, как и на патриархов Иеремию и Феофана: под влиянием этого впечатления он написал послание к великому князю Василию Ивановичу, исполненное похвал государству и Церкви. Когда же пришелец Афонский познакомился ближе с духовенством и народом русским, он увидел, что под внешними выражениями благочестия большей частью таился недостаток живой веры и нравственности, что сущность веры и благочестия поставляли большей частью именно в этой внешней религиозности, в строгом соблюдении обрядов, в уважении к иконам, священным книгам и т п.; нашел, что русские, по его выражению, украшая обильно серебром и златом книгу словес Христовых, не хотели принимать и исполнять силу написанных в ней Его повелений, что, думая служить Богу шумом доброгласных колокол, и многоценным икон украшением и различных мир благоуханием, не старались служить Ему наипаче делами любви и милосердия. Должно думать, что и патриархи Иеремия и Феофан, при более близком знакомстве с современным религиозным состоянием народа русского, умели бы отличить, что было в нём действительно хорошего и в чём заключалась его темная сторона, и недостатки, которые им пришлось бы указать тогда, как видно это из приведённых слов Максима Грека, касались бы именно того, в чём раскольники видят сущность засвидетельствованного этими патриархами православия тогдашней Церкви Русской и в чём теперь сами они поставляют сущность православия.

Укажем, наконец, явные противоречия, в какие впадают раскольники, думая находить у патриархов Иеремии и Феофана свидетельства о неправославии современной им Греческой Церкви. Могли ли Вселенские патриархи писать о греках, что православная вера у них от насилия поганых турок до конца иссякла, как утверждает Соловецкая челобитная? Если бы они писали это, скажем, словами преосвященного Никифора, «то бы и самех себя не христианами быти показывали. Если бо православная вера у Греков изсякла; следовательно, и сами они, поскольку были Греки, небыли уже православные». Далее, если бы помянутые патриархи признали восточную Церковь, а следовательно и самих себя чуждыми православия, признали пред царём, собором пастырей и народом Русским, то как они осмелились бы совершать в России такие священнодействия, как рукоположение Всероссийского патриарха, ибо Иеремия как мы заметили выше, в бытность свою в России, рукоположил патриарха Иова, а Феофан посвятил патриарха Филарета? Как осмелились бы просить милости и вспомоществования угнетённой Церкви восточной? Как и Русская Церковь могла бы позволить, чтобы её первосвятители приняли рукоположение от предстоятелей неправославной Церкви? И стал ли бы православный царь и народ Русский в то время вспомоществовать милостынею и богатыми дарами Церкви отступившей от древняго вселенского православия? Да и самим себе раскольники не противоречат ли, когда называют патриархов Иеремию и Феофана святейшими, очевидно почитая их православными, и в тоже время признают их свидетелями неправославия Церквей, которых они были предстоятелями? Или они были в этом случае исключениями, – одни из всех греков соблюли чистоту веры? Но почему же для них именно делается это исключение? Почему подобного исключения не делают для приходивших в Россию впоследствии патриархов Паисия Иерусалимского, Макария Антиохийского, Паисия Александрийского и других? Все эти и подобные противоречия и несообразности, вероятно, хорошо видел и понимал самый умный и осторожный из раскольничьих писателей старого времени – Андрей Денисов, когда, при своем уважении к Соловецкой челобитной, в «поморских ответах» не решился вслед за Соловецкими отцами привести свидетельства патриархов Иеремии и Феофана в доказательство не православия современной им Греческой Церкви. Мало этого, он даже вывел из них заключение, совершенно противоположное тому, какое сделала челобитная: из того, что «восточнии патриарси – Иеремия и Феофан, вельми похвалиша и ублажиша Российскую тогда Церковь в православии зело сияющую», он заключает, что тогда и Греческая Церковь не менее Русской сияла в православии, «что восточная тогда Церковь вместе с Российскою равно древлеправославное святых апостол и св. отец благочестие безраздорно содержаху». Само собою разумеется, что под именем древлеправославного благочестия Денисов разумеет здесь «двуперстное сложение, сугубое аллилуиа» и проч. И если поэтому в своём заключении он является не более справедливым, чем и сама челобитная, зато, по крайней мере, более последовательным. А главное – своим примером он показал, что раскольничьи писатели, стараясь обратить в свою пользу свидетельства вселенских патриархов Иеремии и Феофана о Церкви восточной, впадают, наконец, в явные противоречия один другому. Есть у раскольников свидетель, на которого единодушно и с полным торжеством указывают все они, как на самого достоверного и неопровержимого свидетеля о неправославии греческой Церкви: это Троицкого Сергиева монастыря старец Арсений Суханов, сочинитель столь прославленного ими «Проскинитария». Известно, что в 1649 году «по указу великаго государя и великаго князя Алексея Михайловича и по благословению великаго господина, святейшаго Иосифа, патриарха московского и всея России посылан был Троицкого монастыря Сергиева Богоявленский строитель, старец Арсений Суханов в Иерусалим, описания ради св. мест и греческих церковных чинов». Арсений отправился из Москвы вместе с иерусалимским патриархом Паисием; но делам этого патриарха он два раза возвращался с дороги в Москву для вручения патриарших грамот государю; наконец уже в 1661 г. велено было ему ехать в Палестину, не дожидаясь патриарха Паисия, если последнего ещё что-либо задержит на пути. Арсений отправился сначала чрез Молдавию и Валахию в Константинополь, отсюда чрез Архипелаг и Средиземное море в Александрию и в Иерусалим. Путешествие Арсения продолжалось год и четыре месяца; в Константинополе он был недолго, по причине происходивших там смятений, ибо в то самое время умерщвлён был патриарх Парфений, и Арсений не видался даже с его преемником, патриархом Иоанникием; в Александрии он имел беседу с тамошним патриархом; большую же часть времени провёл в Иерусалиме, где наблюдал подробно чин богослужения. О своём путешествии и своих наблюдениях Арсений составил подробные записки; они состоят: 1) из статейного списка, или дневника, в котором Арсений обстоятельно описывает своё путешествие; 2) из отдельного описания св. града Иерусалима и 3) из так называемого Арсением «тактикона, еже есть чиновник, како Греки церковный чин и пение содержат». Записки свои Арсений назвал общим именем «проскинитария», или поклонника: в нём-то раскольники находят неопровержимые, по их мнению, свидетельства о неправославии греческой Церкви. «Егда в лето 7157 по указу великого государя царя Алексия Михайловича и по благословению святейшаго патриарха Иосифа, говорят поморские ответы, послан бе в восточные страны Сергиева монастыря стареце Арсений Суханов, для смотрения греческих чинов и за верою крестного целования велено ему писати вся праведно: откуду познавается не без омышления российстии пастыри начинаху тогда быти о восточных, понеже за таковою верою описывати чины их повелеша. Еже он, Арсений, описа, и описание его в России обретается и данная от него книга на Москве, именуемая проскинитарий, или поклонник св. мест, описание его засвидетельствует. И по оному его описанию в Грецех, тогда апостольским и отеческим уставом во множайших нехранение бе, и противно священным апостольским и святых соборов правилом творение беяше»²⁴.

Итак, самое посольство Арсения Суханова на Восток для смотрения греческих церковных чинов, по мнению поморских ответов, вызвано было возникшим тогда в России сомнением относительно православия греческой Церкви, а наблюдения, сделанные Арсением на Востоке и описанные в его проскинитарии, будто бы вполне оправдали это сомнение, показали, что у Греков действительно совершалось много противного «священным апостольским и св. отборов правилам».

Прежде, нежели будем рассматривать, что, по мнению раскольников, Арсений нашёл у греков противного апостольским и соборным правилам и отеческим уставам, не можем оставить без внимания замечание поморских ответов, будто самое отправление Арсения на восток служит свидетельством подозреваемого в то время Русскими неправославия греческой Церкви. Доказательство для такой мысли они заимствуют из того, что Арсению велено было «за верою крестнаго целования, писати вся праведно». Действительно в статейном списке говорится: «отпускаючи Арсения думной дьяк Михайла Волошенинов в посольском приказе, говорил ему государевым словом: чтобы будучи Арсений в греческих странах, поминая час смертный, писал бы вправду, без прикладу»²⁵. Что же это значит? То ли, действительно, что хотят видеть поморские ответы, т. е. что Царь, в самом деле, имел омышление о восточных, и затем посылал Арсепия на Восток и требовал от него с клятвой самого беспристрастного описания всего виденного, чтобы чрез сличение обрядов и чиноположений греческой Церкви с обрядами и чинами Церкви русской поверить, так сказать, православие греков, испытать, справедливо ли существующее об них «омышление»? Беспристрастная история даёт совершенно другое объяснение и побуждений, по которым Арсений послан был на Восток, и строгого наказа ему – описывать всё «вправду, без прикладу». Известно, что в то время, когда послали Арсения на Восток, в России возбуждён был вопрос о необходимости исправления церковно-богослужебных книг и обрядов; одним из лиц, указавших эту настоятельную нужду, был приезжавший в Москву иерусалимский патриарх Паисий; он именно заметил Никону, бывшему тогда ещё новгородским митрополитом, многие отступления в обрядах русской Церкви от древних, доселе неизменно соблюдаемых на Востоке. Такое замечание было слишком важно, чтобы оставить его без внимания, и по влиянию Никона, также по согласию и патриарха Иосифа, царь Алексей Михайлович решился послать на восток способного человека для обстоятельного и подробного изучения греческих чинов, чтоб иметь большую возможность сличить с ними чины и обряды Церкви русской, и именно воспользовался возвращением в Палестину самого патриарха Паисия, чтобы с ним вместе отправить Арсения, на которого пал выбор. Таким образом, обстоятельства дела показывают, что поводом к отправлению Арсения Суханова на Восток было не «омышление» относительно греков, а сомнение относительно некоторых обрядов Церкви русской, нет ли в них отступления от вселенской древности и чистоты; не для того сделано было Арсению поручение тщательно осмотреть греческие чины, чтобы поверить, православны они или нет, а для того, чтобы, сличив их с обрядами Церкви русской, определить, между этими последними все ли правильны и согласны с православной древностью. И так как поручение, данное Арсению, было великой важности, ибо касалось вопросов церковных, то понятно, почему требовали от него, чтоб он, «поминая час смертный, писал о всем вправду, без прикладу». Мы не погрешим против истины, если допустим предположение, что царь Алексей Михайлович потому так строго требовал от Арсения беспристрастия в описании греческих чинов и обрядов, что хорошо знал глубокую привязанность русских людей к обрядам именно своей Церкви, и зная это, мог опасаться, что Арсений или не скажет всего, что увидит в богослужении Церкви восточной, или не всё оценит надлежащим образом. «Проскинитарий» Арсения Суханова, как увидим ниже, показал, что такое опасение было действительно не излишним. Итак, остроумное предположение составителя «Поморских ответов», будто Арсений посылан был на Восток и обязан клятвою беспристрастно описать обряды восточной Церкви потому, что тогда возникло у Русских омышление относительно православия греческой Церкви, предположение это оказывается совершенно произвольным и противным историческим обстоятельствам дела.

Посмотрим теперь, что, по мнению составителя «Поморских ответов» и вообще по мнению раскольников, Арсений нашёл у греков противного апостольским, соборным и святых отец уставам.

В третьей части своего «Проскинитария» Арсений высказал несколько неосторожных, довольно резких отзывов о греческом духовенстве и восточной Церкви. Эти отзывы были для раскольников драгоценным приобретением, когда, вскоре же по возвращении Суханова с Востока, они подняли вопрос о православии Церкви греческой, на авторитет которой патриарх Никон ссылался в доказательство справедливости и законности начатых им исправлений в церковных русских книгах и обрядах. С торжеством указывали они на то, что говорилось у Арсения сколько-нибудь неблагоприятного о богослужении и обрядах греческой Церкви; вскоре потом они стали пользоваться «Проскинитарием» с непозволительной свободой, стали вносить в него много такого, что Арсений вовсе не говорил и не думал говорить. Множество списков «Проскинитария» с дополнениями такого рода распространено между раскольниками: таковы все списки известного поморского письма. По свидетельству одного учёного исследователя, «в них каждая граница подновлена по своему; новейшие же дополнители дошли до невероятных нелепостей»²⁶. Неудивительно после этого, что раскольники указывают в «Проскинитарии» множество мнимых отступлений греческой Церкви от правил св. апостол и соборов и от уставов св. отец. Мы будем держаться самого осторожного исчисления этих отступлений, сделанного «Поморскими ответами», и поверим их по правильному, не испорченному списку «Проскинитария».

«По объявлению Арсениеву, говорится в «Поморских ответах», не хранение правильное у Греков: еже со инославными Армены и Франки у духовных вместе в молении смешение бе; еже с теми же и с Турки у духовных в ядении общение бяше; еже со инославными Франки браком совокупление, противно соборным правилом. Такоже и в службе церковней небрежение и преступление: еже ектении и святым полиелеов не бывает: еже на повечериях канона Богородице не говорят, еже в великий пост многих земных поклонов не исполняют, еже на пении в церквах стоят в шапках и чалмах турецких, еже мнози в церквах на службах седят; еже иноцы без клобуков и мантий ходят; мнози же в монастырех и непострижени бывают. И видится тогда уже древних святопросвещенных восточных пастырей духовная чистота угасе и от лености и небрежения древлеположенные отеческие уставы не соблюдахуся»²⁷. Таковы будто бы замеченные Арсением отступления греков от церковных правил и уставов. Главные же отступления их от православия, найденные будто бы тем же Арсением, заключаются, по мнению составителя «Поморских ответов», в следующем: во-первых, «по объявлению его, Арсения, тогда в греческих церквах двояко пеша аллилуиа на псалмоглоголаниих: овы трижды, овы же дважды»; во-вторых, «той же Арсений виде в Царьграде Греков треми персты знаменующихся, о чесом с Паисиею цареградским разглогольствова»; в-третьих, «по оному же Арсения писанию в Грецех тогда противно святым апостольским правилом и богословцев святых учением обливаемое крещение творяшеся»²⁸. Наконец нельзя оставить без внимания и следующее оригинальное рассуждение «Поморских ответов». «К сим же и того ради о восточных омышление подавается нам. Понеже древние историки поведают, яко во святем граде Иерусалиме, в церкви Воскресения Христова, в день великия субботы, на гроб Господень, по вся лета схождаше с небесе огнь, паче же Дух Святый сия чудодействова и вся тамо православных кандила от того огня освещахуся. Которое Божие великочудодействие велие о христианстей вере подаваше извещение и всем противным удивление: якоже в древней книзе Страннице, бывый тамо во время благоверных князей русских, игумен Даниил повествует о сем; такоже во время царя Иоанна Васильевича, посланнии от него царя в Иерусалим Трифон Коробейников да Юрье Грек, в своем хождении повествуют, иже самовидеша, яко над гробом Господним, во святую великую субботу, от небесного огня, восточного православия кандила возжгошася; прочих же – латинское и инех вер от небесного огня тогда не возжгошася, но после, от восточных кандил всех инех вер служители огнь приимаху. Темже великое сие православные веры знамение подавашеся тогда. Ныне же от времен Никоновых того Божия великочудодействия не слышится. И самобывшие тамо исповедаша сего. Ибо и Арсений Суханов, бывый при патриархе Паисие, повествует, яко тогда не видеша снития огня небеснаго, якоже описание его являет. Чесо ради нам омышление подавается о восточных, яко негли новоположения ради и нехранения отеческих уставов такового великого чудодействия ныне тамо несодевается»²⁹.

Остановимся прежде всего на этом последнем замечании «Поморских ответов», так как оно по своему характеру совершенно отличается от всех остальных. Составитель ответов заметил справедливо, что явление чудесного огня на гробе Господнем по молитве патриарха иерусалимского, составляет «великое православныя веры знамение»; для бедствующей Церкви восточной это знамение составляет притом великое утешение среди бедствий и угнетений. Но совершенно несправедливо утверждает он, будто Арсений во время своего странствия не видал уже этого чудесного явления, а со времён Никона и совершенно прекратилось схождение божественного огня в храме Воскресения в Палестине, по свидетельству «самобывших тамо»: это совершенная клевета и на церковь Иерусалимскую и на русских паломников. Все русские поклонники святых мест, проводившие Пасху в Иерусалиме, начиная с первого русского паломника, игумена Даниила до старца Арсения Суханова, и от Суханова до наших современников, с большей или меньшей полнотой, хотя не в одинаковом виде передают подробности этого замечательного явления. Арсений же Суханов описал его даже с особенной подробностью, и составитель «Поморских ответов», утверждая, будто при Арсении не было в Иерусалиме сошествия чудесного огня, которое видели в своё время и описали игумен Даниил и Трифон Коробейников, сказал таким образом совершенную ложь, тем более дерзкую и непростительную, что сделанное Арсением описание имеет замечательное сходство именно с рассказом Коробейникова, что каждый может поверить, сличив сказания того и другого паломника о сошествии чудесного огня в Иерусалимском храме Воскресения.

Посмотрим теперь, насколько деииствительный, неиспорченный «Проскинитарий» подтверждает исчисленные «Поморскими ответами» мнимые отступления греков от церковных правил и от учения святых богословцев.

Надобно заметить предварительно, что в «Проскинитарии» Суханова есть действительно такие свидетельства о греках, которые с точки зрения раскольников могут служить поводом к обвинению греков в отступлении от «древняго благочестия». В нём упоминается действительно о тех недостатках в образе жизни и отправлении церковного богослужения, которые составителю «Поморских ответов» дали повод заключить о неуважении современных Арсению Греков к «древлеположенным отеческим уставам». Надобно прибавить также, что, говоря об этих недостатках, и сам Арсений Суханов заметно разделяет тот неблагоприятный взгляд на них, какой впоследствии установили окончательно раскольники, и потому-то, конечно, сделался для этих последних столь любимым авторитетом.

«Поморские ответы», как мы видели, указывают явные признаки оскудения у греков православия в том, что по свидетельству Арсения «со инославными Армени и Франки у духовных вместе в молении смешение бе, и еже с теми же и с Турки у духовных в ядении общение бяше». Положение иерусалимского патриарха во времена Арсения, как и ныне, было таково, что он должен был по необходимости входить в тесное общение с армянами и римскими католиками, и тогда имевшими сильное влияние на Востоке. Не говорим уже о полной его зависимости от турецкого правительства, с которым необходимо было патриарху поддерживать дружеские отношения. И Арсений, во время шестимесячного пребывания своего в Палестине, действительно, имел случай видеть эту, непозволительную с раскольничьей точки зрения, дружественную близость иерусалимского патриарха и вообще православных греков с христианами иных исповеданий и даже с магометанами. Арсений подробно описывает, например, как патриарх Паисий, после праздника Рождества Христова, в Вифлееме, посещал церкви армян и франков: он был сам свидетелем этого посещения, ибо патриарх по особенной внимательности к Арсению брал и его с собою³⁰. Кроме того, Арсений имел особенный, очень счастливый случай наблюдать отношения патриарха иерусалимского к армянам: в бытность его в Иерусалиме приезжал гуда католикос Эчмиадзинский Филипп, который имел неоднократно свидания с патриархом Паисием. Эти свидания Арсений описал очень обстоятельно: с мельчайшими подробностями передаёт он, как встречали католикоса в патриархии, какими яствами и как угощали за обедом, также какую встречу и какое пиршество устроил в свою очередь католикос армянский для патриарха³¹. Из всех этих подробностей, правда, мы видим только, что патриарх иерусалимский находился в добрых отношениях к предстоятелям церквей: армянской и римско-католической, нисколько, впрочем, не в ущерб достоинству православного патриарха; напротив, христиане обеих церквей относились к нему с полным уважением, какое прилично патриарху, предстоятелю Церкви иерусалимской. Католики, например, встретили его, когда он посетил их монастырь, с знаками самого глубокого уважения; нельзя не заметить также великого различия в почестях, какие оказывал патриарх иерусалимский Эчмиадзинскому католикосу и с каким потом принимали его самого армяне: сам католикос с крестом и хоругвями встречал его у ворот монастыря, провожал в церковь и здесь умыл ему ноги; армяне не смели сидеть при нём в трапезе и служили ему в мантиях и камилавках, несмотря на то, что на Востоке это составляет немалый подвиг. Если даже не брать во внимание особенного положения, в каком находился патриарх иерусалимский, живя среди людей различных вероисповеданий, если всё, что Арсений говорит здесь об отношениях его к армянам и франкам, рассматривать безотносительно, и только с истинно православной точки зрения, ничего не найдётся в них противного требованиям православия: общение с христианами иных исповеданий в молитве и трапезе не может служить свидетельством согласия с ними и в спорных вопросах веры и учения. Такое значение в древности придавалось только общению в таинстве Евхаристии; ревнители православия, например, и после Флорентийского соединения не хотели участвовать с западными христианами в таинстве Причащения. Но совершенно иначе смотрят на дело раскольники: для них, с их точки зрения, свидетельство Арсения о том, что «Греки с Армены и Франки общение имели в молитве и трапезе», служит ясным свидетельством их отступления от чистоты самого православия, – общения с ними в вере и учении³². Кроме того, есть у Арсения рассказы, что греки не гнушались разделять трапезу даже с турками; он подробно описал, как приходил в гости к патриарху паша иерусалимский и как угощал его патриарх³³. Правда сам Арсений заметил при этом, что для патриарха были приготовлены особые постные блюда, и что всё это угощение вынуждено было крайнею необходимостью, но раскольники, разумеется, не обращают на всё это ни малейшего внимания; они видят одно, – что православные греки и сам патриарх, по свидетельству Арсения, возлежали за трапезою вместе с магометанами. Итак, у Арсения в «Проскинитарии», действительно, имеются столь приятные для раскольников свидетельства о том, что у Греков «с инославными Армены и Франки в молении смешение бе и с теми же и с Турки в ядении общение бяше», – свидетельства³⁴, которые в сущности, как мы сказали, вовсе не могут служить доказательством мнимого неправославия греков и с строго христианской точки зрения не представляют ничего предосудительного.

Во-вторых, «Поморские ответы» говорят, что по объявлению Арсениеву, у греков было в службе церковной небрежение и преступление, как например, в пении в церквах стоят в шапках и чалмах турецких, мнози в церквах на службах седят, иноцы без клобуков и мантий ходят, ектении и святым полиелеев не бывает и проч. В «Проскинитарии» Арсения и особенно в последней его части, где говорится, как греки церковный чин и пение содержат, действительно излагаются некоторые отступления греческого духовенства от строгого исполнения устава церковного; Арсений не щадил греков и охотно записывал все, что ему казалось неправильным или неприличным в их действиях во время богослужения³⁵. Люди, занимавшиеся поверкой сказаний Арсения, находят, что в его «Проскинитарии» многое сказано несправедливо о греках и их богослужении, что многого, что он видел будто бы у греков, на самом деле нет у них³⁶. Нельзя не согласиться, что некоторые замечания Арсения действительно не могут быть признаны вполне достоверными; но, с другой стороны, нельзя также безусловно поверять его наблюдения наблюдениями позднейших путешественников: что было в его время, того могло не быть при них; что видел он, того могли не видать они, и наоборот. Но всяком случае мы не можем допустить, чтоб Арсений в состоянии был взводить намеренно какую-либо клевету на греков. Если он вообще был строг в своих отзывах о греках, если иногда был даже несправедлив к ним, это было следствием особенных личных условий, в которых он находился, говоря яснее, это зависело от того, что на всё, что видел в Палестине, смотрел он глазами православного русского человека того времени, когда сущность веры и православия не различали строго от исполнения обрядов в мельчайшей их подробности и самому точному исполнению церковного устава усвояли существенное значение в деле веры. Беседы Арсения с патриархом александрийским достаточно показывают, каким вопросам придавал он особенно важное значение, – именно показывают в нём человека с тем характером религиозности, который был господствующим тогда в русском народе. И когда человек с таким направлением, привыкший в русских храмах видеть строгое исполнение всех обрядов богослужения и придававший им существенное значение в деле веры, нашёл, что в Палестине, у греков многие обряды или не строго исполняются при богослужении, или и вовсе оставлены – это открытие беспорядка в стране, из которой и в Россию проник свет православия, не могло не поразить его, не могло не внушить ему некоторой недоверчивости и подозрения относительно греков, тем больше, что зачатки такой недоверчивости существовали уже в русском обществе, – не могло с другой стороны не внушить и приятного чувства, проистекающего из сознания, что в его отечественной стороне православие соблюдается во всей неповрежденной чистоте его, – чувства, которое опять было сильно развито в русском человеке того времени. Арсений не хотел и частью не в состоянии был понять, что не каждый обряд существенно необходим в богослужении, и что вовсе не одно и то же устав и исполнение устава, что при всём уважении к уставу, нет иногда возможности исполнять его в надлежащей полноте; не хотел или не мог он понять и того, что греки находятся именно в таком горестном положении; он не думал оправдывать их ни климатическими и другими местными условиями, ни особенно их зависимым положением под властью нехристианского правительства. В своем «Проскинитарии» (и это замечательно) он даже вовсе не говорит о бедственном положении Востока. Напротив, нисколько и ничем не оправдывая греков, он подробно, иногда с заметным даже услаждением и торжеством рассказывает о беспорядках, какие видел в Палестине. Вот как произошли те неблагоприятные, иногда несправедливые даже, отзывы о греках и их богослужении, которые встречаем мы в «Проскинитарии». Приведём для примера один отрывок. Арсений рассказывает о совершении литургии в праздник Воскресения Христова, когда, как известно, Иерусалим бывает наполнен бесчисленными поклонниками. «На литургии причащались много телу и крови Христовой, и нечестно и неведомо кто, мужи и жены со младенцы, друг на друга давятся, в царския двери угнетахуся, и митрополит вифлеемской отворотил было с потиром и царские двери затворил, чтобы не дать; понеже безстрашно и нечестно емлют, – давятся. И они зашумели, криком великим, с грозами. И пришел назаретский митрополит к вифлеемскому; велел давать. И вифлеемской, в северныя двери стал давать. Ино и тут давления меж себя пошли; сами бабы в алтарь во все двери, и причащались в алтаре; а митрополит, прижався к жертвеннику, подавал; а и не знает кому дает, исповедывался или ни, верной или неверной, крещен или некрещен, еретик или православной, – токмо они емлют, а он подает, и неведомо кому, мужи и жены, и девки, и младенцы; а все из разных мест, из дальних и из деревень, которые живут с Турками вместе и у Турок, а церкви и попа у них нету, токмо на Пасху приходят в Иерусалим и ту причащаются, а и не знают их; только называет себя христианином»³⁷. Итак, вместо того, чтобы даже с умилением видеть, как все христиане, собравшиеся из разных стран, лишённые свободы и образования, стремились в великий праздник принять св. причастие, и в самом беспорядке, с каким теснились к алтарю, обнаруживали только опасение лишиться великого духовного утешения, – вместо этого Арсений обратил здесь внимание только на отсутствие должного благоприличия в священнодействии и винит в нём духовенство, хотя сам же свидетельствует, что оно при всех усилиях не могло восстановить порядка в храме. Подозрительность, с какой Арсений наблюдал за всем, что делалось в Иерусалиме, не могла даже укрыться от греков; да и сам он, как видно, не скрывал от них своих неудовольствий и резких отзывов о том, что находил у них неприличного по его мнению. Патриарх, который был очень внимателен к Арсению и держал себя в отношении к нему с совершенной откровенностью, был весьма огорчён его поведением и сделался очень осторожен с ним. Сам Арсений рассказывает об этом по поводу истории о сахаре. Мы приведем здесь этот отрывок. «В пяток вторыя недели поста», пишет Арсений, «вынесли коливо с сахаром, и патриарх приказал, впредь сахару не велел класть. И говорил: я де по се время не ведал, ажно де сказывают, тут яйца кладут и то де ныне я сведал. И тою кутью старцы сели с сахаром после патриарха. И то говорил нароком при Арсение, чтоб он то ведал; а до тех мест в среду, и в пяток и в пост шербет пивал с сахаром – патриарх, да и все пьют власти с сахаром. А для того говорил, что слух ему прошол, что Арсений все пишет, что они не делают, и будто на Москве его тем сахаром оглашал Арсений». Потом в субботу, когда принесли шербет, «патриарх спросил нет ли тут сахару, и сказали: нету». И патриарх говорил: я де право топере сведал, что с яицы; сказывал мне Египтянин, как де варят сахар, ино в кошель тысячу яиц положат. И то все он нароком так говорил, отводя тот стыд от себя, что ел напред того; а перестанет ли пить с ним, или нет, неведомо, а то ведомо, что все едят и пьют. Такоже и Назаретской говорил, нет де скороми; те де яица, как де варят, и те яица всплывают на верх и тогда их снимают. Тогоже дня диакон сказывал, слышал де он, как говорил чашник, Арсений де сидит в келье, все пишет про нас чернцов и ту де книгу хочет царю подать; добро бы де патриарх те его книги взяв да сожег»³⁸. В этом простодушном рассказе чрезвычайно любопытны и эта мелочная разборчивость, с какой Арсений усвоял великую важность употреблению сахара в великий пост, – разборчивость вполне характеризующая Арсения, и с другой – это желание патриарха оправдаться пред подозрительным московским гостем; рассказ Арсения убеждает и в том, что патриарх был недоволен его взыскательностью к грекам и сделался гораздо осторожнее в обращении с ним. Известно, что впоследствии патриарх даже писал к царю Алексею Михайловичу жалобу на Арсения за его слишком резкие и несправедливые отзывы о греках. И таких резких отзывов Арсения о состоянии Церкви восточной нельзя считать вполне беспристрастными, – по крайней мере не все они могут быть признаны такими. Но для раскольников, повторяем, его замечания были драгоценным приобретением.

В чём, однако же, состоят указанные Арсением отступления греков от строгости церковного устава в богослужении? По исчислению самого раскольничьего писателя – в том, что греки оставили некоторые ектении, полиелеи, каноны, что не кладут земных поклонов, сидят во время службы, монахи ходят без мантий и клобуков, и т. п. Согласимся, что всё это неприлично, неблагочестиво, даже противозаконно, и не может быть оправдано самыми местными условиями (хотя и не следует так строго судить) жизни; но всё это, однакоже, может ли служить решительным признаком нечестия греков и особенно неправославия всей Церкви восточной? Сам раскольничий писатель, пользующийся таким авторитетом между своими единоверцами, не решился вывести такого заключения из указанных в «Проскинитарии» беспорядков греческого богослужения; по поводу их он только заметил, что «видится тогда уже древних святопросвещенных восточных пастырей теплота угасе и от лености и небрежения древлеположенные отеческия уставы не соблюдахуся».

Мы указали теперь, что есть в «Проскинитарии» Арсения Суханова сколько-нибудь благоприятствующего раскольникам в их учении о греческой Церкви, хотя, как заметили выше, и этим благоприятным свидетельствам усвояют они гораздо более значения, нежели сколько принадлежит им на самом деле. Но раскольники находят в «Проскинитарии» Суханова и много такого, чего в нём вовсе не находится, опуская в тоже время из внимания многое, что говорится прямо против них и служит обличением их несправедливых суждений о греческой Церкви. Нет нужды исчислять здесь все искажения, какие внесли они в «Проскинитарий», равно как те места, в которых содержится обличение их неправды. Достаточно заметить, что самые главные обвинения их против греков, основанные будто бы на свидетельстве Арсения и, по мнению раскольников, решительно обличающие греков в неправославии, – они-то и не находят себе подтверждения в «Проскинитарии»: это обвинения в обливательном крещении, троении аллилуиа и троеперстии. Поморские ответы утверждают, будто у греков, по свидетельству Арсения, «противно священным апостольским правилам и богословцев святым учением обливаемое крещение творяшеся». Но в «Проскинитарии» Арсения решительно не находится такого свидетельства. О крещении Арсений имел только следующий разговор с патриархом Александрийским. Он спрашивал патриарха: «Егда где купели не случится в церкви, или в дому, можно ли крестити обливанием, или и покроплением, если будет иноземец болен, или младенец, а поднять к погружению нельзя?» Патриарх отвечал: «Можно и в доме крестити и без купели, аще в церковь не можно внести». И потом на другой вопрос: следует ли после такого крещения, если крещённый через обливание выздоровеет, снова крестить его через погружение? Патриарх отвечал: «Аще и оздравеет, тое есть крещение право, а изнова крестити не подобает»³⁹. Итак, патриарх допустил крещение чрез обливание только в виде исключения в самых крайних случаях, и как крещение истинное, на основании соборных правил, признал неповторяемым. Следует ли отсюда, что у греков принято обливательное крещение вместо крещения через погружение? – Надобно заметить, впрочем, что в настоящее время сами раскольники, в большей их половине, отказались от этого несправедливого обвинения греков в исключительном употреблении обливательного крещения, стали, напротив, доказывать, что у греков всегда крестили, и крестят доселе, через погружение, и, что особенно любопытно, в доказательство этого приводят между прочим «Проскинитарий Суханова». Такая решительная перемена относительно одного из наиболее важных и распространённых раскольничьих мнений последовала в 1846 г., в то самое время, когда учреждалась белокриницкая иерархия и раскольники приняли к себе первоначальника этой иерархии митрополита Амвросия. Самым сильным изветом против Амвросия, по которому многие даже из заграничных поповцев не хотели принять его и многие доселе ещё не приемлют происшедшее от него священство, служило именно то, что Амвросий, как грек, якобы крещён обливательным крещением. Учредителям и защитникам новой раскольничьей иерархии нужно было поэтому доказать, что Амвросий получил правильное, трехпогружательное крещение и что вообще у греков обливательное крещение вовсе не в употреблении. И вот начинаются самые тщательные разыскания, как в самом деле принято крестить в Эносе (родине Амвросия) и вообще в греческих странах; собираются свидетельства древности о существовании трехпогружательного крещения у греков, причём стали доказывать даже, что Греки несравненно строже смотрят на крещение обливательное, нежели сами православные россияне; – тогда-то пришло время и «Проскинитарию» Арсения послужить для раскольников свидетелем в подтверждение древности существующего у греков обычая крестить чрез погружение: стали доказывать, что распространённый в поморских списках «Проскинитария» разговор Арсения с греками, в котором сказано о повсеместном употреблении обливательного крещения в греческой церкви, есть чистая ложь, измышлённая беспоповцами, и что в подлинном, неискаженном «Проскинитарии» говорится совершенно противное этому⁴⁰. Изменив таким образом по требованию обстоятельств одно из главных мнений своих о церкви греческой, существовавшее около двух столетий, наши глаголемые старообрядцы перешли, конечно, от ложного учения к истинному; но приведённый Факт тем не менее не теряет своего очень невыгодного для характеристики раскольников значения: таковы они всегда и во всём касающемся веры! – по требованию обстоятельств, в интересах раскола, для поддержания какого-нибудь более драгоценного и выгодного лжеучения, готовы они скоро отказаться, пожалуй, и от некоторых любимых своих заблуждений! Нет надобности объяснять действительное значение таких корыстных жертв, приносимых истине, но не во имя самой истины.

Возвратимся к разбору раскольничьих указаний на свидетельства «Проскинитария» в защиту главных старообрядческих мнений. Об аллилуия Арсений спрашивал того же патриарха александрийского, с которым имел беседу и о поливательном крещении: «Аллилуиа коликожды достоит говорити, двоити или троити?» Патриарх отвечал: «Трижды достоит говорити: аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа, слава тебе Боже»⁴¹. Равным образом Арсений повсюду на востоке нашёл в употреблении троеперстное сложение для крестного знамения. Правда, в этом-то раскольники и видят решительное доказательство отпадения греков от православия, что у них в бытность Арсения и по его свидетельству аллилуиа говорили по трижды и для крестного знамения употребляли троеперстное сложение. Но на каком же основании? Сам Арсений вовсе не причислял этих, издревле содержимых, обычаев к тем отступлениям от строгости церковного устава, о которых писал так неравнодушно: напротив, он совершенно беспрекословно и без всякого возражения принял ответы патриарха александрийского об аллилуиа и перстосложении. Раскольники чувствовали нужду в настоящем случае опереться именно на авторитет Арсения, представить его самого не разделявшим мнения современных ему греков об аллилуиа и перстосложении. Поэтому они сочинили целый разговор его с Константинопольским патриархом о крестном знамении, разговор, которого совсем не было и не могло быть⁴². О разговоре этом говорится в Поморских ответах: «Той же Арсений видя в Царьграде Греков треми персты знаменающихся, о чесом с Паисием патриархом цареградским разглагольствова. И патриарх аще похваляше треперстное сложение, обаче от писаний древних святых учителей восточных не приведе никого в свидетельство». Здесь неправда обличает сама себя, и Арсений сам оправдывает себя от взводимой на него клеветы, будто он защищал двуперстие пред константинопольским патриархом. В статейном списке он рассказывает, что был весьма недолго в Константинополе и к патриарху не являлся, потому что приехал туда в смутное время, когда убит был патриарх Парфений, и на его кафедру ещё только избран был Иоанникий (а не Паисий). «И архимандрит Амфилохий говорил: патриарха де Парфения убили, а ныне Иоанникий и являться патриарху не велел Арсению: теперь де еще не укрепился»⁴³.

Наконец остаётся заметить, что если рассматривать «Проскинитарий» в целом его составе, а не одни только те места, где он говорит о недостатках в богослужении греков, если иметь в виду, так сказать, самый дух «Проскинитария», то нельзя не заметить, что он составляет для раскольников ненадёжную защиту в их учении о состоянии православия в греческой церкви: из «Проскинитария» нетрудно видеть, что Арсений, не довольный частными недостатками, какие встретил на востоке, тем не менее однако ж почитал чистым и неповреждённым православие восточных церквей и ни разу не выразил своего сомнения относительно вероисповедания греков. Приведём в заключение отзыв о «Проскинитарии» с этой именно стороны, сделанный позднейшим путешественником. «Арсений, говорит он, привыкший видеть церковь православную во всем ея блеске в столице русской при царе Алексие, когда отечество наше уже отдохнуло от всех долговременных крамол, его потрясавших, и посланный единственно для наблюдения и сравнения чина церковнаго русского с греческим, слишком строго судил иногда недостатки и безпорядки, вкравшиеся от ига турецкаго в наружные обряды. Чрез 180 лет, они и на меня, позднейшаго поклонника, произвели столь же неприятное впечатление и ввели в тоже искушение. Однако же мы оба должны бы сознать себя виновными, если бы, отклонясь на время от наружных недостатков, более углубились в чистоту догматов веры и в непоколебимость всех постановлений церковных, которые свято соблюли восточные православные церкви, в течение стольких веков рабства, а в Иерусалиме собственно, посреди смешения различных вероисповеданий, заключенных в одном храме. Приятно на разстоянии двух столетий двукратно сличать Церковь благоденствующую Российскую с Церковию бедствующею Греческою, и оба раза убеждаться, что одна в своем величии, другая в убожестве, сохранили неразрывный между собою союз, основанный на совершенном единстве духа и на совершенном сходстве постановлений» (Мур. стр. IV). К такому заключению приводит внимательное рассмотрение «Проскинитария» в общем его духе и целом составе, – заключению, совершенно противоположному тем понятиям раскольников о церкви греческой, которые они хотят основать главным образом на хождении старца Арсения Суханова.

Н. Субботин