Человек в поисках бессмертия

Самое достоверное, что мы знаем о нашей земной жизни, – она завершится. Нам всем (кроме того поколения, которое застанет возвращение Господа) предстоит умереть – рано или поздно, внезапно или, как пишут в некрологах, «после тяжелой и продолжительной болезни».

Смерть – неотъемлемая часть биологической жизни, какой мы её знаем.

Множество печальных стихов и песен говорят об осознании этой реальности: я умру, уйду, перестану существовать, а этот мир останется, он продолжит своё круговращение так, как если бы меня в нём никогда и не было. Солнце будет восходить и заходить, времена года сменять друг друга, люди заниматься своими делами, но меня уже не будет. Как поётся в песне:

Не для меня цветут сады,

В долине роща расцветает,

Там соловей весну встречает,

Он будет петь не для меня.

Пушкин выражает то же самое переживание в своем хрестоматийном стихотворении «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»:

Гляжу ль на дуб уединенный,

Я мыслю: патриарх лесов

Переживет мой век забвенный,

Как пережил он век отцов.

Младенца ль милого ласкаю,

Уже я думаю: прости!

Тебе я место уступаю:

Мне время тлеть, тебе цвести.

Мы можем вспомнить и знаменитое стихотворение Марины Цветаевой, которое выражает то же настроение:

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверстую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось.

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос.

И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет все – как будто бы под небом

И не было меня!

Как правило, смерть вызывает ужас, отвращение, тоску и протест. Это не просто животный ужас зверя в капкане; это неприятие того, что всё кончится ничем, что мы обнулимся, вернёмся в ничто, как если бы нас никогда не было. Бессмысленность и несправедливость смерти вызывают негодование. Праведники и злодеи, палачи и жертвы одинаково обратятся в пустоту.

Уже древнейший сохранившийся памятник мировой литературы – шумерский эпос «Песнь о Гильгамеше» – посвящён теме поисков бессмертия.

Герой и полубог Гильгамеш вместе со своим другом Энкиду вступает в схватку с огромным чудовищем – Небесным Быком. Они одолевают быка, но Энкиду оказывается ранен и через тринадцать дней умирает на руках у Гильгамеша.

«Энкиду, друг мой, которого я так любил, с которым мы все труды делили, – его постигла судьба человека!» – восклицает Гильгамеш. Переживая глубокую скорбь о смерти товарища, он с ужасом осознает и свою смертность.

Он отправляется на поиски бессмертия и находит Утнапиштима – шумерского Ноя, который спасся во время древнего потопа. Утнапиштим и его жена наделены бессмертием, но они не могут его ни с кем разделить. Однако он указывает Гильгамешу на другой путь добраться до вечной жизни – для этого нужно достать особое растение со дна моря. Гильгамешу это удаётся, но, пока он в изнеможении отдыхает на берегу, растение похищает и съедает змея. Человеческий поиск бессмертия оканчивается трагическим провалом.

Однако человек не может с этим смириться. Как отмечает психолог Эрнст Беккер: «Идея смерти, её страх, преследует человеческий род как ничто другое. Это движущая сила его жизнедеятельности – той самой, что имеет своей целью избавить человека от смерти, преодолеть её, отрицая тот факт, что смерть в каком-то смысле является последним человеческим предназначением».

Психологи, исследующие переживание смерти, говорят, что тот страх и горечь, которые она у нас вызывает, связаны с проблемой смысла.

Смерть обнажает неподлинность жизни, которую проводил человек.

Исследования американского психолога Джона Хинтона с участием пациентов в терминальной стадии рака продемонстрировали, что «когда жизнь воспринимается как удовлетворительная, умирать не столь неприятно <...>. Меньшая удовлетворенность прошедшей жизнью сопровождалась более тяжелым взглядом на болезнь и её исход».

Казалось бы, чем лучшую жизнь прожил человек, тем труднее ему будет из неё уходить, но в действительности страх и горечь смерти усиливается сознанием упущенной жизни. Как сказал австрийский психолог Альфрид Лэнгле: «Отчего смерть становится ужасом жизни? Что делает смерть врагом и не позволяет нам принять её? Это упущенная жизнь. Это упущенные многочисленные возможности: возможность любить, действовать и страдать».

Иначе говоря, вопрос о смерти тесно связан с вопросом о смысле: на что я потратил свою жизнь? А стоило ли её на это тратить?

Как-то я наткнулся на обсуждение, где люди жаловались друг другу на впустую потраченные годы. «Я ничего не помню из того, что было между 18 и 25 годами. Я просто сидел дома, играл в какие-то игры, ел, спал и просто существовал, и ничего особенного не происходило». «Я выбрал карьеру в области, которая мне не подходит». «Я всегда думала, что уже слишком стара: „Мне 25, я слишком стара для многого”». «Слишком много времени проводил за просмотром телевизора/фильмов и проводил время наедине с собой. В свои 30 с небольшим тратил слишком много времени и денег на алкоголь. Ах да, и смотрел слишком много порно». «Я утонул в горе и накурился. Когда вышел из дурмана, то понял, что мне уже под 40». Конечно, эти люди еще не умирают, но они понимают, что жизнь ускользает сквозь пальцы и ускользнет окончательно. А когда человек оказывается перед лицом смерти, он понимает, что это уже произошло.

Это никоим образом не новая проблема – в глубокой древности люди переживали ту же горечь жизни, прошедшей впустую. Еще Экклезиаст писал: «Как вышел он нагим из утробы матери своей, таким и отходит, каким пришел, и ничего не возьмет от труда своего, что мог бы он понести в руке своей. И это тяжкий недуг: каким пришел он, таким и отходит. Какая же польза ему, что он трудился на ветер? А он во все дни свои ел впотьмах, в большом раздражении, в огорчении и досаде» (Еккл.5:14–16).

При этом ужас и отвращение, которые у нас вызывает смерть, невозможно свести к инстинкту самосохранения. Да, «животный ужас», который заставляет панически шарахаться от опасности, вполне можно объяснить биологически. Но горечь бессмысленности – нет.

Как нам реагировать на непреложный факт нашей смертности?

Некоторые из неверующих авторов пытаются убедить нас, что смерть – это естественная и неизбежная часть жизни. Тот протест против неё, который мы проявляем со времен по крайней мере Гильгамеша, лишен смысла. Бессмысленно спорить с неизбежным. Наше существование конечно, и разговоры о бессмертии никуда не ведут.

Так уж получилось: слепой и безличный процесс развития материи на каком-то своем этапе породил существ, обладающих сознанием, которые из-за этого сомнительного приобретения понимают, что им предстоит вернуться в небытие.

Как сказал известный атеистический публицист Кристофер Хитченс, когда ему диагностировали смертельную форму рака: «На дурацкий вопрос „а почему меня?” мироздание едва утруждает себя ответом „а почему нет?”».

Это, как утверждается, просто нужно принять. Как проповедовал (тогда уже смертельно больной) основатель компании Apple Стив Джобс: «Даже люди, которые хотят попасть на небеса, не хотят умирать. И всё равно: смерть – пункт назначения для всех нас. Так и должно быть, потому что Смерть, наверное, лучшее изобретение Жизни. Она – причина перемен. Она очищает старое, чтобы открыть дорогу новому. Сейчас новое – это вы, но когда-то (не очень-то и долго осталось) вы станете старым и вас очистят. Простите за такой драматизм, но это правда».

Проблема в таком случае видится не в самой смерти, а в бессмысленном протесте против нее. Такой подход проявлялся уже в древности. Практически любой разговор о смерти в светском контексте упоминает античного мыслителя Эпикура и его знаменитый короткий текст «Письмо к Менекею».

Слово «эпикуреец» довольно быстро стало означать прожигателя жизни и искателя наслаждений, но это несправедливо. Сам Эпикур сказал: «Когда мы говорим, что наслаждение есть конечная цель, то мы разумеем отнюдь не наслаждения распутства или чувственности, как полагают те, кто не знают, не разделяют или плохо понимают наше учение, – нет, мы разумеем свободу от страданий тела и от смятений души».

Иначе говоря, пьянство и разврат не принесут вам ничего, кроме головной боли – буквальной и метафорической, – а мудрый человек ищет здоровья и покоя.

Эпикур не отрицал богов: «Да, боги существуют, ибо знание о них – очевидность; но они не таковы, какими их полагает толпа», – но при этом полагал, что богам нет дела до людей, они не собираются ни награждать добрых, ни наказывать злых, ни, тем более, даровать людям вечную жизнь.

Поэтому он исходит из того, что смерть означает прекращение личного бытия – и с этим фактом остается только смириться, избавив себя от ненужных тягостных переживаний по этому поводу. Желая невозможного – бессмертия, – мы только напрасно себя мучаем:

«Привыкай думать, что смерть для нас – ничто: ведь всё и хорошее, и дурное заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений. Поэтому если держаться правильного знания, что смерть для нас – ничто, то смертность жизни станет для нас отрадна: не оттого, что к ней прибавится бесконечность времени, а оттого, что от неё отнимется жажда бессмертия. Поэтому ничего нет страшного в жизни тому, кто по-настоящему понял, что нет ничего страшного в не-жизни».

А затем он произносит знаменитые слова, которые потом цитируют тысячелетиями:

«Стало быть, самое ужасное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти ещё нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Таким образом, смерть не существует ни для живых, ни для мёртвых, так как для одних она сама не существует, а другие для неё сами не существуют».

В самом деле, если смерть есть полное исчезновение, то мертвые не испытывают ни малейшего дискомфорта из-за того, что они мертвы. Они вообще ничего не испытывают – их просто нет. А пока мы живы – мы находимся вне области смерти.

Почему такие остроумные слова Эпикура не исцелили людей от страха смерти? Потому что они ошибочны: смерть очень даже имеет отношение к нам, пока мы живы. Она отбрасывает свою тень на каждый день нашей жизни.

Ирвин Ялом, отвечая на предложение знаменитого психиатра Адольфа Мейера говорить о смерти только с умирающими, заметил: «Смерть – первичный источник тревоги и, тем самым, имеет фундаментальное значение как причина психопатологии... Невозможно оставить смерть умирающим... [т.е. делать вид, что она не имеет значения для обычной жизни]. Биологическая граница между жизнью и смертью относительно четка, но психологически они переходят друг в друга. Смерть – это факт жизни; нам достаточно минуты размышления, чтобы понять: смерть – не просто последний момент жизни. „Уже рождаясь, мы находимся в процессе умирания; и в начале присутствует конец” (Манилий). Монтень в своем глубочайшем эссе о смерти вопрошает: „Почему вы боитесь своего последнего дня? Он приближает вас к смерти не больше, чем любой другой день вашей жизни. Не последний шаг создает усталость: он лишь обнаруживает её”».

Смерть, таким образом, не просто то, что произойдет когда-то. Она постоянно присутствует в нашей жизни, как надоедливый кредитор. Время заберет у нас сначала юность, потом красоту, потом здоровье, потом ясность ума, потом жизнь. Такова траектория, которую проходит каждая человеческая жизнь (если не будет прервана еще раньше) – зачатие, рождение, детство, юность, короткий расцвет, потом неизбежный постепенный упадок и конец.

Люди часто склонны прятаться от этого – но иногда их охватывает желание заглянуть в лицо реальности. В искусстве барокко хорошо известен такой жанр как vanitas (суета). Слово отсылает к книге Экклезиаста: «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?» (Еккл.1:2,3).

Обычно произведение в стиле vanitas – это аллегорический натюрморт или иная композиция, центром которой чаще всего является человеческий череп и такие предметы, как песочные часы, глобус, горящая свеча, старинный фолиант, либо другие аллегорические указания на смерть и бренность человеческой жизни.

Одним из известных произведений этого жанра является картина Бернардо Строцци «Аллегория бренности» (также известная как «Старая кокетка»). Пожилая женщина прихорашивается перед зеркалом, как будто в упор не замечая, что ей это уже не нужно. Две молодые служанки помогают ей, с трудом подавляя насмешку и как будто не зная, что их собственная молодость быстротечна и они вскоре будут выглядеть так же, как их госпожа. А мы, глядя на эту картину, понимаем, что все, кто на ней изображены, уже очень давно умерли.

Присутствие увядания, распада, бессилия, болезни и, наконец, смерти, в нашей жизни настолько подавляюще неоспоримо, что убеждать себя, будто «смерть не имеет к нам никакого отношения», не получается при всём желании. Реакция на это может быть различной.

Есть известная песня 1980-х годов – «Навсегда молодым... я хочу остаться навсегда молодым». Она, в целом, довольно печальная, но сами слова о «вечной молодости» отражают постоянную человеческую мечту. Ах, если бы биологические часы можно было остановить и развернуть вспять! Навсегда остаться в возрасте, когда мы достигли пика своей физической формы!

Во многих культурах ценились старость и мудрость, когда юношеские страсти угасают, семейные обязательства исполнены, и люди входят в пору духовных поисков. В современном обществе дело обстоит наоборот. В нём царит культ молодости и привлекательности. Этому есть несколько причин.

Во-первых, утрата веры в вечную жизнь и та сосредоточенность на «земных радостях», которую так праздновали секуляристы, привели к тому, что у людей не осталось других радостей, кроме радостей плоти, – а это удел молодых, здоровых и полных сил. Всем остальным нечего делать на этом празднике жизни.

Во-вторых, именно эти радости легко сделать предметом коммерческой эксплуатации. Скажем, автомобильные шины, которые рекламируют красотки, продаются гораздо лучше, чем те же шины, которые рекламируют инженеры, способные объяснить их преимущества.

Побочный эффект такого восприятия жизни – обостренный ужас перед естественной сменой сезонов, нежелание признавать неизбежное старение.

Хорошо известен «кризис середины жизни», когда человек около сорока внезапно осознаёт, что ему никогда уже не будет двадцать. В юности жизнь кажется бесконечной, человек верит, что всё еще сбудется. Но постепенно к нему приходит понимание, что это не так. Те планы, которые он строил, уже не осуществятся. А те, что сбылись, не сделали его счастливым.

Люди реагируют на это осознание по-разному. Кто-то покупает мощный мотоцикл и носится по улицам, как буйный отрок. Кто-то заводит юных любовниц, чтобы доказать себе, что он еще мужчина хоть куда. Современная индустрия развлечений культивирует образ «вечного подростка», который отказывается признавать тот факт, что его юность окончательно прошла.

Кто-то пускается в «биохакинг»: различные ухищрения, которые должны развернуть вспять биологические часы организма. Мощная индустрия «здорового образа жизни» помогает людям быть более подтянутыми и чувствовать себя лучше. Косметика и пластическая хирургия предлагают замаскировать неизбежные следы, оставленные старением.

Но всё это, даже если и работает какое-то время, может только оттянуть (или прикрыть) неизбежное. Наша биологическая жизнь необратимо движется к закату. Тень смерти становится всё более длинной.

Люди в самых разных культурах искали возможности избежать старости и смерти.

Цинь Шихуанди (259–210 гг. до н. э.), первый император объединенного Китая, известен прежде всего своей «терракотовой армией» – огромным собранием глиняных солдат, колесниц и лошадей в натуральную величину, которая была похоронена вместе с ним, чтобы защитить его в загробной жизни и символизировать его непреходящее могущество.

Его власть и в самом деле была огромна: он мог распоряжаться людскими и материальными ресурсами, которые превосходили все, до тех пор известные в истории. Но у него, однако, не было власти над тем, что уравнивало его с последним из его крестьян – смертью. И он отправлял экспедицию за экспедицией на поиски эликсира жизни. В 219 г. до н. э. он отправил алхимика Сюй Фу с сотнями помощников на поиски священных островов Пэнлай, где, по слухам, обитали бессмертные. Сюй Фу не вернулся: по легенде, он достиг Японии и провозгласил себя царем.

Другая экспедиция отправилась на запад, к мифической горе Куньлунь в 221 году до нашей эры. По печальной иронии Цинь Шихуанди умер от отравления «эликсиром бессмертия», который содержал ртуть и был на самом деле очень токсичен.

Другой китайским император, У-ди (156–87 гг. до н. э.), тоже был поглощен поисками бессмертия. При своем дворе он собирал магов и алхимиков, многих из которых, когда их постигала неудача, казнил как шарлатанов.

Китайский опыт уникален тем, что поиски бессмертия носили характер государственной политики. Это были систематические (хотя и неудачные) попытки технологического решения проблемы смерти.

«Частным порядком» поисками технологического бессмертия занимались китайские даосы. С одной стороны, они практиковали «внешнюю алхимию» (вай дань, 外丹). Это были поиски «эликсира бессмертия» который пытались приготовить из минералов и металлов – киновари (сульфид ртути), слюды, золота, серебра, агата, нефрита. Считалось, что эти вещества, будучи «вечными» (металлы не гниют, ртуть не разлагается), способны передать свою нетленность человеческому телу. Увы, как показывает пример Цинь Шихуанди, в реальности эти вещества только сокращали жизнь человека.

С другой стороны, даосы практиковали «внутреннюю алхимию» (нэй дань, 內丹). Это был путь психофизической трансформации. Вместо того чтобы смешивать минералы в тигле, адепт «смешивал энергии» внутри собственного тела. Цель – «вырастить» внутри себя бессмертный зародыш, который должен был постепенно заместить смертное тело.

Как мы знаем, все эти масштабные усилия не кончились ничем, кроме отравлений, но сама идея обретения бессмертия своими собственными знаниями и усилиями оказалась очень привлекательной и обрела новую жизнь в XXI веке с ростом популярности такого движения, как трансгуманизм.

Как пишут на сайте «Российского Трансгуманистического Общества»: «Общей для всех этих мыслителей древности является вера в то, что могут быть использованы физические, а не духовные методы, чтобы наделить человека вечной жизнью (или, хотя бы – очень длинной жизнью)».

Действительно, «физические, а не духовные методы» – характерная особенность трансгуманизма. Человек должен выступить в качестве бога-спасителя для самого себя.

Трансгуманизм связан с мировоззрением, уже завоевавшим прочные позиции в современном мире, – сциентизмом. Сциентизм – это, с одной стороны, философская позиция, постулирующая науку как единственный источник истины, с другой – определенное мировоззренческое, даже можно сказать квазирелигиозное переживание, которое видит в науке источник добра, смысла и надежды на спасение, в том числе от смерти.

В самом деле – наука уже спасла человечество от голода, сделав сельское хозяйство гораздо более эффективным; научилась лечить многие болезни, так что эпидемии, время от времени выкашивавшие половину населения, ушли в прошлое; существенно повысила среднюю продолжительность жизни. Почему бы ей заодно не избавить нас и от смерти?

Время от времени в новостных лентах мелькают сообщения об изобретении того или иного «лекарства от старости», о том, что уже практически на подходе чудесные нано-роботы, которые будут чинить человеческий организм изнутри, о том, что выходящие из строя органы можно будет заменять на искусственные, превращая человека в бессмертного киборга.

Некоторые рассуждают о пересадке сознания в суперкомпьютер, так что в случае несчастного случая его можно будет восстановить из бэкапа, как мы восстанавливаем утраченные файлы.

Научная фантастика приучила нас к тому, что, если пока наука может и не всё, в будущем она обязательно достигнет всемогущества, и род людской, овладев всеми силами природы, сможет сам наделить себя жизнью вечной и блаженной.

Что же, развитие медицинских технологий действительно увеличило продолжительность жизни – и, вполне вероятно, увеличит еще более. Но нет ни малейших признаков того, что они покончат с фундаментальным фактом нашей смертности. Серьезные ученые обычно отзываются о перспективах искусственного бессмертия откровенно скептически.

Как, например, сказал российский вирусолог, профессор Городского университета Гонконга Петр Лидский на научной конференции «День Бластима 2026» в Московском государственном университете: «Библейские 120 лет остаются самой известной цифрой в дискуссии о человеческом долголетии… Реальность при этом выглядит куда жестче: люди старше 110 лет встречаются крайне редко, а каждый подтвержденный случай сверхдолголетия становится предметом углубленного исследования».

Другую реакцию на нашу смертность предлагают коллективистские идеологии. Персонаж романа Генриха Манна «Верноподданный», призванный в немецкую армию студент, одновременно испытывает желание сбежать от тягот и лишений службы и странный «восторг самоуничижения».

«За столиком солдатского трактира, в задушевном разговоре с начальником, Дидерих заявлял, что он в восторге от армейской жизни.

– Растворяться в великом целом! – говорил он. Ничего на свете он так не желал бы, как на всю жизнь остаться в армии».

Люди могут искать суррогатного бессмертия через подобное растворение, через принадлежность к какому-нибудь «священному коллективу». Это может быть нация, партия или корпорация. Человек исходит из того, что лично он необратимо и безнадежно смертен, слаб, порочен, немощен и эфемерен – и с этим ничего не поделаешь. Но он может прилепиться к чему-то в его глазах великому, славному и бессмертному – партии, или нации, или империи, или расе.

Такая поглощенность коллективом, когда личная смертность перестает переживаться так остро, восходит к глубокой древности – когда человек не отделял себя от рода и племени. Но она особенно расцвела в великих тоталитарных идеологиях ХХ века.

Именно этот «священный коллектив» и становится источником символического бессмертия, мощи, смысла, оправдания и единства, предметом высшей и абсолютной преданности и поклонения, которому должна быть посвящена вся жизнь (и смерть) человека. Человек стремится утопить свою личную немощь, смертность и слабость в мощном и сокрушительном коллективном потоке.

Не случайно «бессмертие» – это один из главных терминов любой идеологической пропаганды, в том числе в рамках идеологий, отвергавших всякую жизнь после смерти.

Этот восторг растворения в коллективе описан во множестве произведений, в том числе литературно талантливых.

Как, например, в стихах Маяковского:

«Партия –

спинной хребет рабочего класса.

Партия –

бессмертие нашего дела».

В советские годы была популярна пафосная цитата из романа Н. А. Островского «Как закалялась сталь»: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Этот роман показателен как пример обретения суррогатного бессмертия через слияние с коллективом.

Павел Корчагин полностью отождествляет себя с революцией и коммунистической партией: личное здоровье, счастье, даже любовь для него вторичны по сравнению со «служением делу» и «классу». Как пишет Островский: «Павел потерял ощущение отдельной личности. Все эти дни были напоены жаркими схватками. Он, Корчагин, растаял в массе и, как каждый из бойцов, как бы забыл слово „я”, осталось лишь „мы”: наш полк, наш эскадрон, наша бригада».

В сцене партийного съезда автор очень ярко описывает экстатическое переживание поглощенности «великим делом», в котором теряются все личные тревоги и заботы: «Еще несколько минут – и тяжелый бархат занавеса медленно раздвинется, секретарь ЦК начнет, волнуясь, теряя на миг самообладание перед несказанной торжественностью минуты:

– Шестой съезд Российского коммунистического союза молодежи считаю открытым.

Никогда более ярко, более глубоко не чувствовал Корчагин величия и мощи революции, той необъяснимой словами гордости и неповторимой радости, что дала ему жизнь, приведшая его как бойца и строителя сюда, на это победное торжество молодой гвардии большевизма».

В одном из своих писем Н. А. Островский говорит: «Если бы кто-нибудь спросил меня, в чём наибольшее счастье человека, я ответил бы: это счастье работать в нашей великой Советской стране, бороться за дело социализма, быть в передовых рядах комсомола, в рядах партии Ленина – Сталина».

Те из нас, кто еще застал СССР, хорошо помнят лозунги: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!», «Ленин – всегда живой, Ленин – всегда с тобой!». Никто не сомневался, что физически Ленин мертв, и его тело лежит в мавзолее. Но метафорически он был «бессмертен» – как и другие люди, посвятившие свою жизнь революции.

Ярким примером поисков бессмертия через слияние с коллективом является и идеология китайской «культурной революции». Её лозунги провозглашали «бессмертие и нетление» председателя Мао: «Великий вождь и учитель председатель Мао Цзэдун навеки пребудет нетленным (бессмертным)!» или «Следуй за председателем Мао, и вечно поднимай революцию!». Лозунг подчеркивал «вечность» революции как политического проекта. Партия понимались как продолжающееся «большее Я», к которому смертные индивиды как «малые я» присоединяются и через которое участвуют в вечном и нетленном деле революции.

Различные формы национализма также предлагают растворение в коллективном и, предположительно, бессмертном, «большом Я».

Французский Пантеон – это, пожалуй, самый наглядный пример перехода от религиозного бессмертия к национальному. Изначально Пантеон задумывался как церковь Святой Женевьевы. Король Людовик XV, тяжело заболев в 1744 году, дал обет восстановить обветшавшую церковь, если выздоровеет. Здание начали строить в 1758 году, но закончили только к 1790 году.

Радикальное переосмысление предназначения этого здания произошло в 1791 году. Революционная Национальная ассамблея решила, что новое здание больше не будет принадлежать Богу. Оно становится «Храмом человеческой славы» и усыпальницей «великих людей». Вместо святых, которые обрели вечную жизнь в Боге, Пантеон прославлял героев, которые послужили нации – и тем самым обрели символическое бессмертие в её памяти. Уже не Бог наделял вечной жизнью Своих верных – но французская нация наделяла вечной славой тех, кто верно послужил ей.

В немецкой философии XIX–XX веков (и особенно в её нацистской интерпретации) бессмертие достигалось через биологическую общность. Индивид мыслился лишь как временный проводник «народной души» (Volk). Пока существует цепочка предков и потомков (кровь), и пока народ укоренен в своей исконной земле (почва), человек преодолевает смерть. Смысл бытия личного «я» сводился к тому, чтобы быть звеном в бесконечной цепи национальной жизни. Отдельный человек обретал символическое бессмертие в теле национального сверхорганизма.

Эта идея – нация как священный сверхорганизм, придающий смысл каждой отдельной личности, – была подхвачена националистическими движениями по всей Европе, и не только.

Коллективистские идеологии оказались чрезвычайно разрушительными. «Священный коллектив», будь то партия или нация, требовал масштабных человеческих жертвоприношений – и получал их.

Но что еще важно заметить: такое бессмертие с самого начала было суррогатным. Конкретному человеку, с его лицом, именем, надеждами и страхами, воспоминаниями и мечтами, предстояло навсегда исчезнуть – и отождествление с «бессмертным» «священным коллективом» этого никак не отменяло. Да и сам коллектив мог прекратить свое существование или трансформироваться во что-то совершенно другое.

Тем не менее, поиски суррогатного бессмертия через отождествление с тем или иным «священным коллективом» продолжают оставаться для многих людей привлекательными на каком-то инстинктивном, до-сознательном уровне. Вовлеченность во что-то большее, могучее и (как люди верят) праведное помогает снять страх смерти и сознание своей личной несостоятельности.

В наши дни популярна еще одна стратегия преодоления страха смерти. В пантеистических верованиях, восходящих к индуизму, индивид растворяется не в коллективе, а в безличной мировой божественности, которая в индуизме называется «брахман».

Для New Age характерно представление, что «душа» человека проходит через множество воплощений, и человеку следует осознать, что он не «эго», то есть конкретный человек, который живет здесь и сейчас и через какое-то время умрет, а «сверх-Я», которое бессмертно, неуничтожимо и проживает свою нынешнюю жизнь аналогично тому, как человек проживает сон или киносеанс – приятный или пугающий. В конце концов, он проснется, поймет, что все это было только сном, рассмеется, и заснет опять, чтобы увидеть другой сон.

Вот как это сравнение проводится, например, в классическом для New Age тексте Ричарда Баха «Мессия»:

«Мы – задорные и озорные существа, веселые дети Вселенной. Мы не можем умереть, и нам, как и иллюзиям на экране, ничто не может повредить. Но мы можем поверить в то, что нам очень плохо, и представить то в самых ужасающих и мучительных подробностях, на какие только способны. Мы можем поверить в то, что мы жертвы, что нас убивают, или что мы сами кого-то убиваем, и что мы – лишь пешки в борьбе Милостивой Судьбы и Злого рока».

Человеческая смертность, таким образом, объявляется просто иллюзией, плодом невежества.

Важно отметить, что «Высшее Я» – это не вы, хотя бы и прокачанный, мудрый и вечно живой. Это «сознание», но без личности, то есть без всего того, что родилось и неизбежно умрет.

Ваше обычное «я» (эго, личность) воспринимается как набор ролей (отец, начальник, специалист), привычек, страхов, желаний и воспоминаний. Это то, что вы называете «собой». Благодаря «эго» личность воспринимает себя как отдельную от всего остального. Эго считается «механизмом идентификации»: оно создаёт ощущение уникальной, изолированной личности. Эта структура смертна, потому что она является продуктом вашего мозга и социального опыта.

А вот «высшее Я» – это чистый наблюдатель, точка сознания, искра «божественного источника». У него нет имени, возраста, пола или биографии. Оно не рождалось, потому что существовало всегда. Оно бессмертно по определению и всегда было и будет.

«Высшее Я» – это кукловод, который отправляет в земной мир множество маленьких «актеров» (ваши предыдущие и будущие жизни). Цель каждого воплощения – получить уникальный опыт: научиться прощать, любить, преодолевать страх.

После смерти «эго» растворяется (не всегда сразу, но в итоге), а весь накопленный опыт впитывается в «Высшее Я», делая его богаче и мудрее.

Парадокс человеческого существования с точки зрения New Age в том, что «Высшее Я» вечно и бессмертно, но оно намеренно забывает об этом, когда воплощается.

Зачем? Чтобы игра была настоящей. Если вы знаете, что вы бессмертны и всесильны, то сможете ли вы искренне испугаться, полюбить, потерять? Нет. Поэтому духовный путь (медитации, практики) – это путь припоминания.

Считается, что когда человек устанавливает связь со своим «Высшим Я», он переживает это знание не как теорию, а как прямой опыт: «Я не это тело и не этот ум. Я – нечто гораздо большее». Предполагается, что этот опыт должен убирать страх смерти.

«Высшее Я» решает, в каких условиях и с какими задачами воплотится снова, чтобы пройти следующий «урок».

При всех несомненных отличиях этой картины от идеологического бессмертия через «растворение в священном коллективе» явное сходство состоит в том, что единственное реальное «я» человека – с его личной историей, именем, воспоминаниями, привязанностями, мечтами и надеждами – оказывается чем- то незначительным, даже прямо иллюзорным. И в любом случае – смертным.

«Высшее Я» – это точно не тот человек, которого знают ваши близкие, и даже не тот, кого знаете вы сами. Но тогда в каком смысле вообще это «Высшее Я» является вами и в каком смысле его предполагаемое бессмертие было бы вашим?

Ваше реальное «я» в рамках таких представлений оказывается не просто смертным – оно оказывается марионеткой «сверх-Я», о существовании которого вы большую часть времени и не догадываетесь.

Христианское восприятие смерти основано прежде всего на том, как мы, христиане, видим творение.

В наши дни многие люди привыкли воспринимать как само собой разумеющийся тот взгляд на происхождение мира и человека, который выражает, например, известный французский ученый (и атеист) Жак Моно:

«Чистая случайность, абсолютно свободная, но слепая лежит у самых корней величественного здания эволюции, и в результате человек, наконец, знает, что он одинок в бесчувственных глубинах вселенной. Жизнь вообще и человек в частности – явление уникальное, единственное творение необъятной Вселенной, возникшее вопреки планам природы... Человек должен наконец пробудиться от тысячелетнего сна, и, пробудившись, он окажется в полном одиночестве, в абсолютной изоляции. Лишь тогда он наконец осознает, что, подобно цыгану, живет на краю чуждого ему мира. Мира, глухого к его музыке, безразличного к его чаяниям, равно как и к его страданиям или преступлениям... Человек наконец сознает свое одиночество в равнодушной бескрайности Вселенной, из которой он возник по воле случая».

Христианский взгляд на наше происхождение прямо противоположен. Как говорит псалмопевец: «Воскликните Господу, вся земля! Служите Господу с веселием; идите пред лице Его с восклицанием! Познайте, что Господь есть Бог, что Он сотворил нас, и мы – Его, Его народ и овцы паствы Его. Входите во врата Его со славословием, во дворы Его – с хвалою. Славьте Его, благословляйте имя Его, ибо благ Господь: милость Его вовек, и истина Его в род и род» (Пс.99:1–5).

Мы – не продукт развития каких-то слепых и безличных сил, которые не желали (и не могли желать) нашего появления, как верят атеисты. И не волны на поверхности океана безличной божественности, как полагают пантеисты.

Мы существуем, потому что Бог захотел, чтобы мы были. Такова была Его воля, чтобы мы явились на свет. Причем это желание Бога простирается не только на вселенную в целом, но и на каждого из нас отдельно. Мы не сходим с какого-то биологического конвейера. Каждый из нас сотворен Богом по Его воле и замыслу. Как сказано в 138 псалме: «Ибо Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознает это. Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был во глубине утробы. Зародыш мой видели очи Твои; в Твоей книге записаны все дни, для меня назначенные, когда ни одного из них еще не было» (Пс.138:13–16).

Никто из нас не появляется на свет случайно и никто не является нежеланным. Мы, конечно, можем быть нежеланны для других людей, – но если бы Бог не хотел нашего бытия, нас бы просто не было.

У язычников были представления о том, что боги создают людей для того, чтобы восполнить какие-то свои нужды. Чтобы люди работали на них, или приносили им жертвы, без которых боги реально оголодают.

Библия отвергает такие представления: «Не приму тельца из дома твоего, ни козлов из дворов твоих, ибо Мои все звери в лесу, и скот на тысяче гор, знаю всех птиц на горах, и животные на полях предо Мною. Если бы Я взалкал, то не сказал бы тебе, ибо Моя вселенная и все, что наполняет ее. Ем ли Я мясо волов и пью ли кровь козлов?» (Пс.49:9–14).

Бог ни в чём не нуждается, Он полностью самодостаточен. Святая Троица, Отец, Сын и Святой Дух, вечно обладают полнотой жизни, любви и радости.

Зачем же Бог творит? Из чистой щедрости. Мы созданы для того, чтобы познать Бога и возрадоваться Ему вовеки. Мы созданы для бессмертия, причем не метафорического или суррогатного, когда человек ищет раствориться в чём-то, что кажется ему вечным – в партии, нации или «сверх-Я», а именно личного. Для бессмертия созданы не все эти абстракции, а именно люди: вы, я, наши ближние. Таким образом, христианская вера говорит о том, что наше возмущение против смерти совершенно уместно и оправдано.

В повествовании о воскрешении Лазаря говорится о реакции Господа на смерть Его друга и скорбь его ближних: «Иисус, когда увидел ее плачущую и пришедших с нею Иудеев плачущих, Сам восскорбел духом и возмутился» (Ин.11:33). Греческое слово, которое в нашем переводе передается как «восскорбел» можно перевести как «вознегодовал».

Смерть возмутительна. Мы созданы для бессмертия. Смерти не должно быть. Смерть вовсе не «лучшее изобретение жизни». Это результат катастрофы, постигшей человеческий род на заре его существования. Как сказано в книге Премудрости: «Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего; но завистью диавола вошла в мир смерть, и испытывают её принадлежащие к уделу его» (Прем. 2:23–24).

Но нам стоит подробнее рассмотреть, в чём особенность христианского взгляда на смерть.

В наше время о смерти привыкли говорить как об уничтожении, как будто умерший перестает существовать. Его, как говорят, «не стало». Убитых людей «уничтожили». Это можно понять: мертвый больше не действует (по крайней мере, явным образом) в мире живых. Не говорит, не ходит, не может до нас дотронуться. Он пребывал среди нас, и это его присутствие закончилось.

Материализм полагает, что личность – это что-то вроде набора программ, которые действуют в мозгу, как в компьютере. Компьютер сломался, его экран навсегда погас, процессы, которые в нём происходили, навсегда прекратились.

Как сказал знаменитый космолог Стивен Хокинг: «Для поломанных компьютеров нет рая или жизни после смерти; это просто детская сказка для людей, которые боятся темноты».

Но такое представление нехарактерно для большей части человеческих культур на протяжении большей части истории. Смерть обычно воспринималась не как уничтожение, а как уход куда-то. Еще неандертальцы погребали своих умерших, помещая в могилы инструменты и пищу, – как будто им предстоял какой-то путь.

В большинстве культур мира умершие воспринимались как живые, чувствующие и даже активные. Слова поэта: «Наши мертвые нас не оставят в беде», – являются метафорой, но во многих архаических культурах они воспринимались бы совершенно буквально.

Тело умершего не подаёт признаков жизни, оно коченеет, потом разлагается, – но его дух отделился от него и переместился куда-то, в загробный мир. Исторически люди интуитивно склонны воспринимать смерть как отделение души от тела. В частности, это связано с тем, что иногда люди переживают так называемый «внетелесный опыт» – временный выход из тела, после которого человек еще может вернуться и рассказать, что видел свое тело со стороны.

Библейское Откровение подтверждает в этом общечеловеческую интуицию: умирая, мы не угасаем как личности, наши души покидают наши тела и продолжают жить.

Если вернуться к стихотворению Цветаевой, то, что «пело и боролось, сияло и рвалось» (личность человека), продолжает существовать, даже когда «нежный голос» умолк, а «зелень глаз и золото волос» обратились в прах.

Во многих языческих доктринах, в частности тех, которые были популярны в древнем мире во время проповеди апостолов, отделение души от тела рассматривалось как благо. Тело считалось темницей души, то обстоятельство, что наши души пребывают в материальных телах, – результатом того, что творение пошло как-то не так.

Людей, которые так полагали, отчасти можно понять – у нас масса проблем с нашими телами. В молодости нас донимают желания, в старости – болезни. Только философ собирается вознестись умом к основаниям вселенной, как его настигает приступ зубной боли. Поэтому жизнь без тела могла казаться людям более привлекательной.

Но библейское откровение говорит о материальном творении вообще и человеческом теле в особенности совершенно иначе. Бог сотворил всё «хорошо весьма», а люди, мужчины и женщины, – это Его лучшее творение.

Мы страдаем, наши тела постепенно разваливаются, и наконец наши души разделяются с ними вовсе не потому, что тело есть темница. Ни в коем случае. Трагическое разделение тела и души – результат другого, гораздо более трагического разделения: человека и Бога. Бог есть источник Жизни. Он «единый имеющий бессмертие» (1Тим.6:16). Человек может обрести вечную и блаженную жизнь только в Нём, и, удаляясь от Него, обрекает себя на гибель.

По словам святителя Григория Паламы: «Как отделение души от тела есть смерть тела, так отделение Бога от души есть смерть души».

Эта разделенность с Богом как истинной Жизнью в Писании часто называется «мертвостью». В этом отношении люди, еще живые физически, могут быть духовно мертвы. По слову апостола Павла, человек, живущий во грехе и не имеющий живой связи с Богом, «заживо умер» (1Тим. 5:6). А апостол Иоанн говорит о том, что «не любящий брата пребывает в смерти» (1Ин.3:14).

Как сказал святой Иоанн Златоуст: «Есть смерть телесная, есть и духовная. Подвергнуться первой – не грешно и не страшно, потому что это – дело природы, а не доброй воли; явившись вследствие первого грехопадения, смерть телесная потом сделалась необходимой для нашей природы, хотя и она скоро упразднится. Другая же смерть – духовная, – так как происходит от доброй воли, подвергает ответственности и не имеет никакого извинения».

Преподобный Симеон Новый Богослов дает емкое определение: «Удаление души от Бога есть смерть для неё».

В повествовании о грехопадении Бог предостерегает Адама: «А от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт.2:17). Физически Адам не умирает в ту же минуту, как он нарушает заповедь, – но духовно грех отчуждает его от Бога, Подателя вечной жизни, а за этой духовной смертью следует и физическая.

Хотя смерть противна Богу и вошла в мир в результате противления Его воле, Его промысл обращает даже её ко благу: смерть обуздывает и ограничивает зло, которое человек может причинить себе и другим.

Как говорит святитель Григорий Нисский: «По сей причине, дабы не увековечилось поселившееся в нас зло, сосуд на время разрушается смертью, чтобы, по истечении зла, преобразовалось человеческое естество и, чистое от зла, восстановилось в первоначальное состояние».

Смерть ограничивает возрастание человека во зле. Философы, рассуждающие о том, как на человеческую жизнь мог бы повлиять гипотетический «эликсир бессмертия», часто указывают, что первыми бы им воспользовались люди, у которых есть для этого финансовые или властные ресурсы, то есть в лучшем случае главы правительств и корпораций, в худшем – наркобароны и тому подобные персонажи.

«Бессмертная элита», оторванная от прочих людей уже и на биологическом уровне, могла бы сделать жизнь всех остальных гораздо хуже. Этот сюжет уже обыгран в ряде художественных произведений.

Что было бы, если бы великие диктаторы ХХ века стали «бессмертны» не на метафорическом, а на вполне буквальном уровне? Что было бы, обладай, скажем, знаменитый наркобарон Пабло Эскобар бессмертием? Всепопирающая воля к власти и мучительству, которая отличает таких людей, в реальном мире находит свое естественное ограничение в смерти. Что было бы, если убрать это ограничение?

В антиутопии Джорджа Оруэлла «1984» О'Брайен говорит: «Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека – вечно. И помните, что это – навечно. Лицо для растаптывания всегда найдется. Всегда найдется еретик, враг общества, для того чтобы его снова и снова побеждали и унижали. Всё, что вы перенесли с тех пор, как попали к нам в руки, – всё это будет продолжаться, только хуже. Никогда не прекратятся шпионство, предательства, аресты, пытки, казни, исчезновения. Это будет мир террора – в такой же степени, как мир торжества. Чем могущественнее будет партия, тем она будет нетерпимее; чем слабее сопротивление, тем суровее деспотизм».

Но в нашем мире нельзя сказать «вечно»: попирающий сапог и попираемое лицо будут неизбежно разъединены смертью. Смерть не дает мучителям бесконечно возрастать во зле, смерть ограничивает страдания, которые они могут причинить другим.

Но что если смерть устранена, а гордыня, воля к власти и мучительству никуда не делась? Не получим ли мы уже готовый ад на земле?

Более того, гордыня и воля к власти – черта не одних только тиранов и главарей организованной преступности. Просто у них оказалось больше бесстрашия, упорства, изобретательности, воли, везения, и они в реальности добились того, о чём другие только мечтали. Гордыня и яростная воля к самоутверждению – общая черта падшего человеческого рода. Если мы решимся внимательно присмотреться к самим себе, мы найдем её и в своем сердце.

Эта гордыня неизбежно видит в ближнем конкурента, а в Боге – величайшую угрозу. Гордыня не может вынести превосходства другого; а Бог превосходит нас бесконечно. Как блестяще выразил это яростный атеист Фридрих Ницше: «Если бы Бог существовал, как бы я вынес, что я – не Бог? Следовательно, нет никакого Бога!»

И вот горькая пилюля осознания своей смертности пробуждает нас от горделивых мечтаний. Я, слава Богу, не бог. Я бессилен перед лицом смерти. Я нуждаюсь в доброй воле своих ближних, а более всего – в милости Бога.

Смерть побуждает нас осознать, что мы глубоко не в порядке – мы пали и нуждаемся в спасении. Она делает нас способными это спасение воспринять.

Главный церковный праздник – Пасха; мы приветствует друг друга словами «Христос Воскресе!» и отвечаем «Воистину Воскресе!».

Что они означают?

Прежде всего, определенный исторический факт. Иисус Христос воскрес. Он жив сейчас.

Не в том смысле, в котором мы привыкли слышать это о политических лидерах, героях или мыслителях, когда всем понятно, что человек мертв, но его пример или его идеи продолжают вдохновлять людей, а его дело продолжают его верные последователи.

Когда мы говорим о Воскресении Христа, мы имеем в виду не что-то метафорическое. Не поэтический образ и не глубокую притчу. Мы, вслед за апостолами, провозглашаем, что Иисус из Назарета, Который был предан страшной смерти на Кресте, а потом погребен, буквально, телесно, физически восстал из мертвых. Его гробница пуста. Он явился Своим ученикам. Евангелисты подчеркивают, что это было не видение, не смутный образ – Воскресший был среди них «в продолжении сорока дней», учил их, разделял с ними трапезу:

«Когда они говорили о сем, Сам Иисус стал посреди них и сказал им: мир вам. Они, смутившись и испугавшись, подумали, что видят духа. Но Он сказал им: что смущаетесь, и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня. И, сказав это, показал им руки и ноги. Когда же они от радости еще не верили и дивились, Он сказал им: есть ли у вас здесь какая пища? Они подали Ему часть печеной рыбы и сотового меда. И, взяв, ел пред ними» (Лк.24:36–43).

До него можно было, протянув руку, дотронуться. Как пишет святой апостол Иоанн:

«О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, – ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам» (1Ин.1:1,2).

Его тело преобразилось – Он, например, мог проходить через запертые двери, – но оно оставалось вполне материальным. Он носил на себе раны от гвоздей и копья.

Бог уникальным образом вмешался в человеческую историю. То, что выглядело как полный провал и поражение – унизительная и страшная смерть на Кресте, – Бог превратил в окончательную Победу.

Чудом Воскресения была подтверждена истинность учения, преподанного Господом Иисусом Христом: «Если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша» (1Кор.15:14)

Нередко люди под «учением Иисуса» понимают Его нравственную проповедь – и такая проповедь в Евангелиях, конечно, есть. Но её невозможно отделить от другого – от свидетельства Иисуса о Нём самом, о Его Личности и миссии.

В Евангелиях Он говорит о том, что был с Отцом прежде бытия мира (Ин.17:5), что Он сошел с небес (Ин.3:13), что Он будет судить все народы в последний день (Мф.25.31).

Ветхозаветные Пророки провозглашали: «Так говорит Господь!» – и эти слова вызывали благоговейный трепет. Пророки передавали слова всемогущего Бога, Творца неба и земли. Но в речи Иисуса мы постоянно видим другой оборот – «Я говорю вам».

Иисус говорил о том, что ветхозаветные пророчества о Мессии говорят о Нём. Он утверждал, что цель, с которой Он пришел, – «послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мк.10:45).

Постоянно, прямо и косвенно, Иисус говорит о Себе как о Боге, Судии и Спасителе. Он обещает тем, кто поверит в Него и последует за Ним, вечную жизнь. «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня имеет жизнь вечную» (Ин.6:47).

Ему можно было поверить – и поклониться Ему как Богу. Или не поверить – и тогда объявить Его слова чудовищным, неслыханным обманом и богохульством. Противники Иисуса обвинили Его в богохульстве и, перед лицом римского наместника, в мятеже, и добились Его распятия.

И вот Воскресение показало – они заблуждались. Воскресение Господа нашего Иисуса Христа из мертвых подчеркивает реальность личного бессмертия. Христос живет не в «памяти потомков». Он жив лично, более того, телесно.

И таким же (личным и телесным) будет и воскресение всех, кто доверится Ему и последует за Ним. Причем речь идет не о суррогатном бессмертии через растворение в чем-то, предположительно, вечном, будь то партия, нация или «высшее Я». Библейское Откровение говорит о том, что именно вы как уникальная личность, с вашей уникальной историей, характером, воспоминаниями и надеждами, продолжите свое бытие.

Воскресение Христово (это важно подчеркнуть) – это не просто возвращение к жизни. В наши дни медицина достигла больших успехов. Даже человека, сердце которого уже остановилось, иногда можно вернуть к жизни, сердце запустить снова – это называется реанимацией. Это замечательное достижение, но это не победа над смертью; это её отсрочка. Человек может прожить еще годы, даже десятилетия, но в конце концов неизбежно умрет.

Но Воскресением Христа из мертвых смерть была не отодвинута – а побеждена навсегда. Как говорит святой апостол Павел: «Христос, воскреснув из мертвых, уже не умирает: смерть уже не имеет над Ним власти» (Рим.6:9). Это, в частности, означает, что Христос жив сейчас. Его Воскресение – не событие далекого прошлого. Один исследователь Нового Завета писал о том, что для ранних христиан было характерно живое переживание того, что Иисус «могущественно жив». Его можно встретить.

Ближе к нашему времени эту Встречу описывает митрополит Сурожский Антоний (Блум):

«Я сидел, читал, и между началом первой и началом третьей главы Евангелия от Марка, которое я читал медленно, потому что язык был непривычный, я вдруг почувствовал, что по ту сторону стола, тут, стоит Христос. И это чувство было настолько разительное, что мне пришлось остановиться, перестать читать и посмотреть. Я смотрел долго; ничего не видел, не слышал, чувствами ничего не ощущал. Но даже когда я смотрел прямо перед собой на то место, где никого не было, у меня было яркое сознание, что тут несомненно стоит Христос. Помню, я тогда откинулся и подумал: если Христос живой стоит тут – значит, это воскресший Христос; значит я достоверно знаю лично, в пределах моего личного, собственного опыта, что Христос воскрес и, значит, все, что о Нем говорится, – правда».

Воскресший Христос жив сейчас, и к Нему можно прийти, Ему можно покориться и довериться, Ему можно вверить свою жизнь. С Ним можно вступить в Завет. Само это слово часто передают как «союз» или «договор», но это не совсем точно. У нас слово «договор» звучит сухо и официально. Библейский «завет» – это отношения доверия и преданности, которые могут существовать, например, между государем и его ближайшими, доверенными помощниками. «Заветом» в Библии называется также и брак – когда люди разделяют жизнь друг друга.

Завет со Христом означает, что мы решаемся принять Его как нашего Господа, Которому мы будем искренне служить, и довериться Ему как Спасителю, Который освободит нас от греха и смерти и введет в жизнь вечную и блаженную.

Как мы входим в этот Завет? Через веру и крещение. В Крещении совершается наше соединение со смертью и Воскресением Христа (Рим.6:3–5). Оно указывает на нашу смерть для прежней жизни и воскресение к новой, где мы будем жить в общении с Ним.

Мы пребываем в Завете со Христом через таинство Евхаристии, которое постоянно совершается в Церкви. Приступая к нему, мы исповедуем нашу веру в то, что «Христос Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый» (1Тим.1:15).

Правая вера всегда проявляется в хранении заповедей Божиих. Как сказал Господь Иисус: «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди» (Ин.14:15).

Если мы покаянием и верой пребываем в этом завете со Христом, то мы входим в Его победу над смертью. Наступит день, и Бог воскресит нас из мертвых в нетленных, то есть не подверженных страданию и смерти прекрасных телах, мы увидим «новое небо и новую землю» (Откр.21:1), свободную от греха и смерти и пронизанную славой Божией.

Как пишет святой апостол Павел: «Но Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших. Ибо, как смерть через человека, [так] через человека и воскресение мертвых. Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут, каждый в своем порядке: первенец Христос, потом Христовы, в пришествие Его. А затем конец, когда Он предаст Царство Богу и Отцу, когда упразднит всякое начальство и всякую власть и силу. Ибо Ему надлежит царствовать, доколе низложит всех врагов под ноги Свои. Последний же враг истребится – смерть... Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие. Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа?» (1Кор.15:53–55, 20–26).

Воскресением нашего Господа смерть побеждена навеки. Все, кто доверятся Ему и последуют за Ним, обретут вечную блаженную жизнь.

Итак, как говорит наша вера, человек создан для бессмертия – причем личного и буквального. Именно вы и я пребудем навсегда, когда земная история завершится, все партии, нации или державы прекратят свое существование. Более того, мы долговечнее всего – многовековых деревьев, скал, самой планеты, Солнца. Мы продолжим существовать, когда звезды погаснут. Физическая смерть, разлучение души и тела может стать для нас переходом к чему-то несравненно лучшему – и этапом на пути к блаженному воскресению.

Святой апостол Павел, постоянно сталкиваясь с враждебностью и преследованиями и предвидя свою мученическую кончину, ожидает смерти с трепетной радостью: «Влечет меня то и другое: имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас» (Флп.1:23,24).

Его вера преодолевает и саму смерть, и то чувство бессмысленности, которое делает эту смерть особенно горькой. Он говорит: «Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный; и не только мне, но и всем, возлюбившим явление Его» (2Тим.4:7,8).

Его жизнь не была потрачена впустую. Напротив, он отдал её самому важному, ценному и осмысленному, что только может быть, – служению Богу, проповеди Благой Вести о вечном спасении. Он видит перед собой не небытие, но переселение в несравненно лучшее место, на небеса, где он окажется в непосредственном и явном присутствии Христа, Которому верно послужил.

Трудности и страдания земного пути обернутся вечной радостью, и мы исполнимся благодарности за то, что Бог вёл нас именно этим путем – и привел именно сюда. Как говорит апостол: «Нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас» (Рим.8:18).

«Праведники воссияют, как солнце, в Царстве Отца их» (Мф.13:43), – обещает Христос.

Страшно умереть в неверии и противлении. Что же касается смерти верных христиан, то это есть переселение к несравненно лучшему.

Как утешает во время эпидемии свою паству святитель Киприан Карфагенский: «И приятно же оставаться надолго здесь, среди мечей диавольских, когда, при быстро распространяющейся смерти, следовало бы тем с большею охотою и желанием спешить ко Христу, Который говорит в наставление наше: Истинно, истинно говорю вам: вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет» (Ин.16:20).

Кто не желал бы избавиться от печали? Кто не поспешил бы насладиться радостью? Господь же Сам объясняет условия, при которых печаль наша обратится в радость; Он говорит: Так и вы теперь имеете печаль; но Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас (Ин.16:22).

Итак, если видеть Христа – значит радоваться; если не может быть для нас радости без лицезрения Христова: то какая же это слепота ума, какое бессмыслие – любить тяготы, скорби и горести мирские и не спешить к радости, которой никто отнять от нас не может?...

Христос, показывает всю пользу исшествия из века сего; ученикам, которые опечалены были вестию о скорой разлуке с Ним, Он сказал: Если бы вы любили Меня, то возрадовались бы, что Я сказал: иду к Отцу; ибо Отец Мой более Меня (Ин.14:28), – научая тем и показывая, что мы должны более радоваться, чем скорбеть, когда лица, любимые нами, исходят из века сего. Памятуя о том, блаженный апостол Павел так выражается в своем Послании: Ибо для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение (Флп.1:21) то есть он считает величайшим для себя приобретением – не быть уже удерживаему сетями мира, не быть подвержену никаким плотским грехам и порокам, избавиться от тяжких скорбей, освободиться от ядовитых челюстей диавольских и, по зову Христа, стремиться к радости вечного спасения».

Очень глубокую мысль высказывает митрополит Сурожский Антоний (Блум):

«Смерть есть смерть со всем её трагическим уродством и чудовищностью, и всё же, в конечном счете, смерть – единственное, что дает нам надежду. С одной стороны, мы жаждем жить; с другой стороны, если мы в достаточной мере жаждем жить, мы жаждем умереть, потому что в этом ограниченном мире полнота жизни невозможна».

Мы не можем не испытывать боль утраты, когда от нас уходят близкие люди; нас может удручать приближение нашей собственной смерти. Это естественно. Но бесконечно длительная жизнь в том падшем состоянии, в котором мы находимся, превратилась бы в невыносимую тяготу. Собственно, она такой нередко и становится – когда люди, иногда даже довольно молодые и физически здоровые, не в состоянии нести бремя жизни.

Мы нуждаемся не просто в бесконечной, но в качественно иной жизни – той, о которой Христос говорит: «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин.17:3).

Когда мы пребываем в вере и служении Господу, мы имеем добрую надежду, что за вратами смерти нас ожидает Христос – и та истинная, блаженная жизнь, которую Он нам уготовил.

И уже здесь и сейчас мы живем не в тени смерти, как раньше, а в свете грядущего воскресения.