епископ Вениамин (Платонов)

Истинное достоинство человека

«Вся слава дщери царевы внутри» (Псал. 44:11).

Сквозь ряд веков, по особенному озарению от Духа Божия, прозрел в отдалении времен один из могущественнейших и славнейших царей избранного народа Божия живую отрасль своего рода – чудную деву, – и вот она представляется ему без всякой наружной пышности, без всякого царского величия, в самой скромной доле, какую суждено нести самому простому и совсем незамечательному в обществе людей человеку; но в тоже время он видит ее сияющею особенным блеском души, украшенною всеми добродетелями, которые заменяли для нею порфиру, золото и драгоценные камни; почему и сказал о ней: вся слава дщери царевы внутри.

Нам христианам известно это таинственное лицо, удостоившееся задолго до времени своего явления на свет быть показанного самим Духом Божиим, как лицо необыкновенное в ряду других людей; мы знаем, кто эта дщерь царева, слава и величие которой внутри её. Это та, лучше и превосходнее которой не нашлось пред взором Божиим во всем множестве дщерей человеческих; – это та, которая избрана в судьбах Божиих к вышеестественной чести быть матерью Господа; – это преблагословенная Дева Мария. Она есть дщерь царева по своей особенной, недомыслимой близости к Богу – Царю небесному; она есть дщерь царева по своему происхождению от царственного племени Давидова. Ей, по преимуществу пред всеми людьми, принадлежит внутренняя слава добродетелей, за что она удостоилась величайшего избрания Божия, возвысилась паче всякой твари, сделалась царицею земли и неба.

Внутренняя слава дщери царевой доставила ей несравненное величие. Как же стяжала она сию чудную, внутреннюю славу? Внутреннею, сокровенною жизнью. Отринувши все видимое – земное, предавшись всецело невидимому – небесному, она этим сокровенным, незримым для смертного взора путем востекла на высоту, неудобозримую и ангельскими очима! Первою ступенью ее к этой высоте было вступление в храм Господень, куда представлена она была родителями своими после трехлетнего ее возраста для воспитания, и где всецело она посвятила себя на служение Богу. С этой-то ранней поры, исполняя священный обет своих родителей, она оставляет общество людей, уединяется от мира, забывает дом родительский, по предсказанию о ней пророка царя, слыши, дщи, и виждь, и приклони, ухо твое, забуди люди твоя и дом отца твоего, и возжелает Царь доброты твои (Псал. 44:11). Оставив, забыв всех, она водворяется в дому Божием и начинает здесь свою таинственную жизнь для Господа, в священной тишине которой развивает сия чудная красота ее души, привлекшей к себе всю полноту любви Божией.

Если и каждому из нас прирождено стремление к величию и славе, если и мы желаем украшаться какими-нибудь истинными, а не мнимыми достоинствами, и иметь прямое значение человеческое не пред людьми только, но и пред Богом: то и нам возможен не иной какой-либо путь к достижению такого своего желания, как путь внутренней и сокровенной жизни, обращенной к Богу, с которою соединяются все достолюбезные качества души, привлекающие внимание и возбуждающие удивление всех. Чтобы расположить свое сердце ко вступлению на путь сей, остановимся своим вниманием и мыслию на превосходстве внутренней и сокровенной жизни для Бога пред жизнью внешнею для мира.

Жизнь людей имеет два направления: одно в наружность для мира; другое внутрь – в глубину своего духа для Бога. Есть люди, которые желали бы все свои совершенства открыть миру, представить их на показ, дабы от всех собрать дань удивления и прославления. Если они лишены совершенств по своей природе: то стараются придать себе совершенства отвне, не принадлежащие к их природе и зависящие от одного искусства – от одного изобретения человеческого. Если они и этого не могут сделать по недостатку средств и способов, то по крайней мере занимают себя сладкими мыслями, воображая себя тем, чем они быть желали бы на самом деле. Жизнь таких людей вся обращена к миру – в наружность. Есть и другой род людей, которые хотят быть незамеченными между другими – хотят оставаться в неизвестности для мира; они стараются скрывать свои совершенства от взоров и внимания мира. Если же их совершенства как-нибудь просияют сквозь покров неизвестности и являются свету сами собою, подобно лучам солнца: то они всячески стараются уклониться от удивления и человеческих. Кому из этого двоякого рода людей надобно отдать предпочтение? Кто из них возвышеннее и достойнее?

Нельзя думать, что бы кто-нибудь, удерживая здравый смысл и уважая голос истины, осмелился явно говорить о превосходстве жизни внешней пред внутреннею и стал бы восхвалять блага видимые и временные пред невидимыми и вечными, земные пред небесными. Поэтому, кажется, и нет необходимости защищать сии последние пред первыми. Но останавливаясь вниманием на внутреннейшем расположении людей, вникая в самое стремление их духа и направление жизни, нельзя не видеть, что большая часть из них отдает предпочтение благам внешним – мирским пред внутренними и духовными. Кто из нас может сказать о себе, что бы он был совершенно свободен от влечения к миру и его красотам? Кто из нас не останавливается своим сердцем на этой видимости мира и не занят его более, или менее? Иной до того поработился внешности мирской, что в ней вращаются все его мысли и желания, ею определяются все его удовольствия и радости, от нее зависят все его скорби и печали. Что же это показывает? То, что у многих из нас не достает внутреннейшего убеждения в превосходстве жизни сокровенной пред наружною, не достает ясного воззрения на красоты и совершенства духа, превосходящие всякую красоту наружную. Отселе можно видеть не только всю важность избранного нами предмета, но и всю трудность в раскрытии его. Ибо что значит раскрыть тайну жизни духовной, представить пред взоры всех несравненную ее славу, за ставить возлюбить ее, так, чтобы к ней направлены были умы и сердца людей? Это значить поколебать в своем основании жизнь мира, потрясти его обычаи и правила, упразднить удовольствия и радости, произвести всеобщий перелом в занятиях и деятельности людей настоящего века. Возможное ли это дело? – Видим все могущество повелителя, против которого направляется наше слово, знаем неотразимое его на всех и каждого, и не удерживаемся от своего намерения говорить против его обладания. Чем более владычествует мир над сердцами людей: тем бо́льшая настоит нужда обличать его насилие; – чем более утопающих в волнах пристрастий мира: тем сильнейшая чувствуется жалость о несчастных жертвах его потопления, тем горячайшее рождается желание оказывать погибающим помощь – помощь, если не всегда и не для всех решительно верную и полезную, то по крайней мере иногда для кого-нибудь очень благовременную и благопотребную.

Сильно и неотразимо действует на нас мир; глубоко и неудержимо к нему наше влечение: однако мы не можем не сознавать всю тщету такого направления своего духа, не можем не ублажать разумом тех, которые столько возымели разума и мудрости, что отвергли эту блистательную и шумную видимость мира, и посвятили себя тишине и безмолвию жизни духовной, от всех сокровенной. Жизнь сокровенная, обращенная внутрь себя, превосходить наружную тем, что в ней есть высокое достоинство, и она ведет человека к истинному величию. Истинное величие нашей природы не в наружности, а в духе; наружность имеет свою цену потолику, поколику проявляется в ней глубина духа. Без этого внешность, хотя бы была самая блистательная и величественная, есть не более, как одна заманчивая пустота, которая скоро теряет свой блеск и занимательность пред взором нашим, скоро перестает удивлять нас собою; ибо только дух имеет в себе всегдашнюю, никогда неистощимую привлекательность для нашего сознания и чувства. Истинное величие нашего духа имеет цель само в себе; почему оно не имеет нужды являться на показ, вовсе не ищет внимания других: ибо само в себе заключает блаженство великое. То достоинство, которое обращено на вид и внимание других и поддерживается мнением людей, удивлением света, есть ложное и пустое; ибо само в себе ничто, и существует только для взоров посторонних. Истинное величие всегда окружает себя сокровенностию, которая потому встречается даже и в мире видимом; ибо и здесь все великое и чудное таится под покровом непроницаемости. Мы, например, видим в природе жизнь, ее разнообразные явления, чудные красоты и необъятное богатство даров; но самое исходище всего этого и хранилище утаено от нас. Не видим, где сосредоточены эти силы, в какой уединенной храмине они совершают свои чудные работы; не постигаем, откуда выходят поражающие нас чудеса природы, которыми окружены мы со всех сторон? Посмотрите, не в глубоком ли для нас уединении приготовляется то, что пленяет наш взор и радует чувство весною и летом? Юная, исполненная всех красот весенняя природа, является нам в своем великолепии и убранстве из таинственного зимнего уединения, и, увеселяя днем собою взор наш, не перестает, однако же, в обычную ей пору скрываться от нас в ночном уединении. Как бы недовольная взорами любителей ее красот, устремленными на нее при сиянии солнечного света, она спешит, после своего дневного торжества, предаться таинственному безмолвно ночи, из которого потом возвращается в лучшем и привлекательнейшем виде. – Если и совершенства мира внешнего покрываются и оберегаются таинственностью: то, что сказать о совершенствах мира духовного? Сокровенность есть главный их закон. Дух, обращенный во внешность, уже отпал от своего величия; он не приобретает, а только расточает свои совершенства и дары, – опустевает и истощается. И на это представляет нам живой пример природа. Посмотрите, что бывает с нею, когда она все свое богатство износит из своего таинственного лона, когда она разоблачается пред всеми в своих совершенствах и являет на вид то, что прежде в себе скрывала? Она лишается своего богатства; красота ее отпадает и теряется. Почему она опять должна сойти в свое зимнее уединение, чтобы вновь приготовить для себя красоту и богатство. Не то ли это означает, что дух наш, хотя бы имел в себе высокие качества и великие совершенства, как скоро он являет их на вид другим: то уже лишается своего достояния, утрачивает свое богатство, расточивши которое вне себя, он опять должен углубиться в самого себя, чтобы приобрести какое-нибудь чистое сокровище. Истинное величие само в себе всегда таинственно и открывается в наружности по необходимости, поелику не вмещается в пределах сокровенности; слава необходимо следуете за ним, но оно вовсе не ищет славы. Следовательно те, которые потеряли направление внутрь своего духа, а между тем хотят казаться чем-то великим и славным от вне, не тоже ли делают, как если бы кто, ничего не посеяв на поле, захотел бы пожинать обильные плоды? Нужно прежде насадить величие в тайне своего духа; тогда возрастет и созреет плод славы вовне. Потому-то прославляемые нами святые Божии, отвергнув все внешнее, вели жизнь таинственную, от всех сокровенную. Этим путем пришли они к истинному величию.

Жизнь сокровенная, обращенная внутрь себя, лучше и предпочтительнее той, которая направлена во внешность: ибо в ней тайна нашего освящения, источник чистоты и святости. Что такое чистота и святость в человеке? Мы усваиваем чистоту какой-нибудь вещи тогда, когда она сохраняет всю целость своей природы, когда к ней не примешивается что-нибудь чуждое и несродное ее свойствам: в противном случае природа вещи лишается своей чистоты и представляет собою некоторое смешение. И чистота человека состоит в сохранении его духа от всякой примеси чуждой и несродной его природе. Природа нашего духа может смешиваться с вещами земными чрез привязанность к ним. Дух человека, влекущийся долу, как бы и сам оземленяется, грубеет и помрачается, имея постоянно в своих мыслях образы мира. Напротив, кто возвысился над этим миром, отверг его прельщения и возлюбил красоту внутреннюю, тот пребывает в чистоте духа. Чистота приводит дух наш к другому высшему совершенству – святости. Святость есть не только отрицание всего мирского и земного, но и воспринятое небесного и божественного. Возвышаясь над земным, мы влечемся к небесному, соединяемся с святейшим Богом, воспринимаем Его качества, освящающая наше существо. Таково достояние людей, отклонившихся от видимого и чувственного к невидимому и духовному! В них воображаются свойства Существа вечного, напечатлевается великий Его образ, к ним снисходит и в них вселяется Его Дух, сообщающий им свою жизнь. По какому образу развивает себя душа человека, занятого видимости мира, в чем состоит его жизнь? В нем теснятся нечистые образы земные; в нем живет и царствует грех со всеми своими обольщениями и приманками. Как велико это несчастие для нашего духа, чувствует наша совесть, постигает наше сознание. Возымев привязанность к чему либо земному, мы очень ясно понимаем свое нравственное унижение, когда стараемся скрыть от других тайну своего увлечения, не смеем объявить кому-либо то, что возобладало нами, и всегда хотим казаться свободными. – Есть, конечно, и такие, которые, потеряв чувство нравственной чистоты и совершенства, смотрят на свои пристрастия, как на что-то естественное и законное. Рассуждение таких людей в этом случае самое, по-видимому, основательное и верное, особенно когда они хотят показаться благоприличными в своих мыслях и не выступают из границ людей благонамеренных. Что говорят они в защиту своих влечений и привязанностей к мирским предметам? «Мир есть прекрасное произведение Божие, отражающее в себе великие свойства совершеннейшего своего художника. Можно ли не любить его, и какое в этом зло

Но в таком рассуждении людей недостает различия между миром Божиим и не Божиим. Мир суеты, лести и душевного растления, царствующий над людьми, не должно смешивать с миром Божиим, носящим на себе совершенства своего творца. Мир, как дело рук Божиих, не отвлекает нашего сердца от Бога, а возвышает нас к Нему. Мир, влекущий нас долу и удерживающий наше стремление в высоту, не Божий; ибо, если бы он был Божий, то как он мог бы отвлекать нас от Бога и вооружать против Него? Слышим, что говорить св. апостол: любы мира сего вражда Богу есть: иже бо восхощет друг быти миру, враг Божий бывает (Иак. 4:4 ). И точно, связавшийся пристрастием к миру соделался уже врагом Богу; ибо он не может мыслить о божественном и неспособен к воспринятию его; все святое и небесное тяготить его душу; он не хотел бы и слышать об этом! Мир Божий не приводить человека к такому враждебному чувству против Бога. Нет, что бы ни говорили поклонники мира в защиту своих пристрастий к нему, но мир, восхваляемый ими и увлекший дух их в свою область, лишен святой печати совершенств божественных; на нем лежит другая печать греха и душевного растления. Если бы они вошли в самих себя и беспристраснее взглянули на то основание, на котором держится их любовь к миру: то увидели бы непременно, что это основание есть или удовольствие плоти, ласкаемой чувственным наслаждением, или приятность взоров, увеселяемых заманчивыми видениями, или угождение своему самолюбию, стремящемуся к превозношению над другими и обладанию ими; т. е. это основание определено божественным словом св. апостола Иоанна, который сказал: не любите мира, ни яже в мире; яко все, еже в мире, похоть плотская, и похоть очес, и гордость житейская (1Ин. 2:15). Все в мире похоть, нечистота, грех! Как Бог есть неизмеримое море чистоты и святости: так мир есть неизследимая пучина зла и омрачения. Потому-то теперь чем удаленнее человек от мира, тем он чище и светлее духом. Наклонность являться на вид других и заниматься тем, что подлежит зрению и удивлению их, есть уже признак душевного повреждения и порчи сердца, жаждущего греховной сладости.

Жизнь сокровенная, совершающаяся в тайне духа, выше и превосходнее наружной, обращенной к миру; ибо она к себе привлекает, и на ней почивает, благоволительный взор Божий. Не призирает Бог ни на что внешнее; Он смотрит на одно внутреннее. Если бы кто для своего украшения собрал все светлости и драгоценности мира; – если бы кто взошел на самый верх земного величия так, что в целом мире казался бы как один над всеми; – если бы кто постиг всякую внешнюю премудрость так, что не оставалось бы для него ни одной тайны во всей подсолнечной; – если бы кто обладал таким могуществом, что мог бы повелевать морями и переставлять горы с места на место: то и все это было бы ничто пред Богом! Он смотрит с высоты своего величия на тех, которые ищут Его всем сердцем своим, не увлекаются ничем земным, хранят в чистоте своего духа сокровище небесное, т. е. ту истину, в которой открыл Он людям свою мысль о них и волю. И нетрудно понять, почему Бог отличает этих людей от всех прочих, живущих на земли, и останавливается на них взором своей любви и благоволения. Причина этого заключается в несравненной высоте небесного пред земным, к чему стремится и чего вожделевает для себя душа человека, обращая это в цель своей жизни. Непонятным здесь представляется самый образ жизни людей, посвятивших себя Богу и заключившихся в глубине своего духа от всего внешнего. Как возможно жить в мире и оставаться среди его, как среди уединенной пустыни? Человек не создан быть одиноким; он предназначен для общества; почему жизнь его неполна сама по себе; ее ценность и сладость поддерживается единением и общением с другими; отчуждение ничего не представляет нам собою, кроме пустоты тягостной и невыносимой для сердца. Как может держать себя человек в таком отчуждении духа от всего, и что питается его сердце в этой страшной пустыни? Тяжесть, чувствуемая нами в отвержении мира и удалении от всех его прельщений, проистекает от привязанности нашего сердца к миру. Кто не нажил ее и свободен от нее, тот может и не чувствовать скуки в разлучении с тем, что вовсе не пленяет его и не мило ему. Чтобы приблизить к своему уразумению глубокую тайну сердец, не желающих являться миру и делиться с ним своим чувством, вообразим себе какого-нибудь путника, проходящего дикие и отдаленные страны. Станет ли он являть на вид диких обитателей этих стран то, что имеет у себя? Будет ли искать внимания чуземцев? Увлечется ли взорами тех, с которыми он постоянно встречается и разлучается, совершая путь свой? Что такое этот видимый нами мир, как не дикая страна нашего земного путешествия? Что такое люди, живущие с нами, как не загадочные лица, представляющиеся нашим очам па жизненном пути? Не знаем, кто эти лица, которых мы видим пред собою; знаем только то, что все они грешны и виновны пред Богом, и которым потому неизбежно предстоит смерть, суд и безвестность будущего воздаяния. Что значит внимание, похвала и удивление этих людей? Но эти представления еще не сильны удержать наше влечение к миру и уничтожить скорбь нашего сердца о лишении его утешений. Источник, изливающий из себя обильную и сладкую струю в душу, отклонившуюся от мира, есть сам Бог. Он дает любящим своим ощущать свою к ним близость, соприкасается их сердцу; отчего они наполняются небесным восторгом. И этот недомыслимый восторг есть только предчувствие тех радостей, которые ожидают их в будущем веке; душа их полна беспредельности небесного упования; почему она не только не скорбит о своем уклонении от всего земного, но чудится своему благодатному состоянию, недоумевает, откуда и как примяла она такую благодать, что расторгла все свои связи с миром и живет в единении с Богом? В людях, предавшихся Богу, возможна скорбь и сожаление разве о тех, которые увлечены обольщениями мира, не знают сладости жить для Господа; они оплакивают иногда от всей глубины души бедственную участь таких людей; ибо видят их отпадшими от радостей чистейших и высших, видят их связанными земными пристрастиями, скрывающими в себе глубокую бездну величайших для них страданий. Такая-то скорбь и такой-то плач объемлет иногда сердца, предавшиеся Господу! Но эта скорбь блаженнее всех радостей земных – эти слезы вожделение всякого мирского увеселения.

Жизнь, обращенная в сокровенность духа, выше и превосходнее той, которая направлена на внешность: ибо с нею соединятся в свое время все выгоды и преимущества внешние. Внутренняя слава человека просияет некогда в наружности и придет в явность; она преобразит и самое тело нашего смирения, сделав его нетленным, крепким, чистым и светоносным. Всегда ли пребудут с человеком наружные его преимущества, которыми теперь занято все его сердце? Нет; они часто изменяют нам и при жизни, но непременно оставят нас по смерти; потому что не составляют существенного достояния нашего и являются как одна внешняя принадлежность, которая может отходить от нас и отниматься. В древние времена угрожал Господь своему народу, уклонившемуся от чистоты духа к благолепию наружному. отнятием всей его славы и оставлением его при одном своем безобразии и помрачении. Так сказал Господь устами своего пророка: «поелику вознеслись дщери Сиона, и ходят с поднятою вверх головою, и помавая своими очами, ступают великоважно и делают себе всякаго рода украшения: то поэтому поразит Господь дщерей Сиона и откроет их стыд. В то время отнимет Господь все убранства и прикрасы, узорчатыя изделия и всякий блеск, тонкия ткани, золотыя цепи и привески, головные уборы с покрывалами, занавесы и все утонченный изысканности, кольца и ожерелья, и весь прибора изящных одежд, и зеркала и блестящие покровы, и обвития и тончайшия изобретения. И будет вместо благовония смрад, и вместо препоясания – раздрание, вместо драгоценнейших нарядов – нагота, вместо блестящаго убора – рубище, вместо красоты – исчезновение» (Ис. 4:16–24 ) Такие угрозы Божественного негодования часто совершаются в глазах наших над счастливцами земли. Если счастье некоторых остается с ними на всю жизнь: то верно примет оно свой конец в могиле. Нужно только поставить себя на том невеликом и уединенном пространстве земли, которое служит последним приютом для бедных странников жизни настоящей, окончивших свое временное течение, чтобы видеть во всей поразительности, что такое земные преимущества наши и какой их конец? Иной, при жизни, удивлял других красотою, пленял живостью своих очей, приятностью речи, увлекательностью движений; но вот он истлел и скрылся во прахе, в котором нет никакого различия между красотою и безобразием. Иной отличался силою и мужеством; но вот бездушный прах его лежит неподвижно наравне с теми, которые, при жизни своей, считались слабыми и немощными. Иной возвышался над другими достоинствами и со властью повелевал ими; но вот рассыпавшаяся плоть его смешалась с перстию тех, над которыми он возвышался. Иной украшался светлыми одеждами, владел великими сокровищами; но вот он в земной утробе ничего не имеет лишнего и особенного пред теми, у которых едва доставало рубища для покровения своего тела. Иной ласкал свою плоть вкусными снедями и не знал меры своему пресыщению; но вот его рассыпавшиеся кости так же голы и сухи, как и последнего страдальца, истаевавшего от голода. В могиле конец всем преимуществам земным; здесь гаснет и теряется все величие мира! Потому-то блистающие одною славою внешнею подобны тем обманчивым звездам, которые сияют пред глазами в высоте, но вдруг падают и исчезают во мраке.

Так мала и ничтожна жизнь наружная для мира пред жизнью внутреннего для Бога, ничтожна при всех выгодах и благах, какие только могут быть соединены с нею. А что сказать о тех жалких поклонниках мира, которые служат ему всеми силами своего духа и за такое служение свое не получают желаемого воздаяния? Ибо разве нет таких, которые, предавшись всецело земным видам, не достигают цели своих желаний, остаются при одной тщете и бедности? Что бедственнее и плачевнее жребия этих людей? По благодати и милосердия Господа, все мы призваны к жизни внутренней духа, требуемой от нас нашею святейшею верою. С какой радостью сердца, с каким благодарением Богу, мы должны вступить на спасительную стезю жизни Божией! С какой готовностью должны отвернуться от всего, что есть драгоценнейшего для нас в мире и обратиться всем существом своим к тайнам мира духовного! По отношению к миру внешнему мы должны вести себя так, как бы вовсе его для нас не было. Почему, по заповеди апостола, и имущии жены должны быть аки не имущии; и плачущиися, якоже не плачущии; и радуюищися, якоже не радующеся; и купующи, яко не содержаще; и требующи мира сего, якоже не требующе (1Кор. 7:29–31). Никто ничем земным не должен связывать своего сердца, глубина которого должна быть посвящена Господу. Поелику не все имеют такое расположение духа, поелику многие самою глубиною своей души привязаны к миру и соединены с ним теснейшим союзом: то здесь скрывается тайна нашего порабощения мирской внешности. Мир потому владычествует над нами, что у нас есть свои тайные с ним связи есть свой внутренний завет сердца. Следовательно, чтобы свергнуть с себя постыдное рабство миру, нужно расторгнуть с ним единение в самой глубине своей души, отвергнуть всякое желание быть чем-нибудь между другими и иметь какое-нибудь значение в кругу их; т. е. нужно умереть для сообщества с светом, мертвым для жизни духовной: тогда разом рушатся все наши бесчисленные попечения житейские, и наша жизнь примет совсем иное направление.

«Не могу, говоришь ты, сделать себе такого принуждения; я не в силах отстать от сообщества с светом, к которому влекусь своею душой ». – Не можешь отстать от света: можешь войти здравыми разумом в рассуждение о своих влечениях к нему, дабы видеть, что такое они в нашем сердце и к чему ведут нас? Вникни в самого себя и рассмотри, что влечет тебя в этот заманчивый свет? Желай или себя утешить светом, или свет утешить собою. И то и другое есть ложь – обольщение!

1) Ложно мы думаем найти свое утешение в шумном свете. Свет действительно много представляет собою увеселительных развлечений для нашего чувства; но эти развлечения для нас суть тоже, что чуждые нам пришельцы, которые были и пошли; а мы все же должны остаться с собою с своею скукою и бедностью сердца. Чтобы не встречаться с тайными крушениями своего духа, можно отдать всю жизнь в жертву развлечений мира; но это значит погубить без пользы время жизни и придти к вечной бедности духа: ибо рано, или поздно нужно же будет расстаться со всеми прелестями земными и остаться при своем покинутом нами и забытом внутреннем мире. Вообрази себя на последнем пределе своей земной жизни, представь себе, что число дней твоих исполнилось, уже наступил для тебя последний час прейти отселе: что тогда восчувствуешь в своем сердце? Будешь ли жалеть о минувших радостях своих? Нет; тогда восскорбишь всей своей душой о жизни, убитой на пустые радости, возжелаешь иметь несколько драгоценного времени, которое мог бы употребить на что-нибудь полезное и благое для души своей. Тогда с удовольствием откажешься от всех утех и забав света, чтобы остаться с собою и подумать о том, что существенно принадлежит нам.

2) Ложны наши мысли, влекущие нас в свет ради удовольствия других, которое можем доставить им собою. Есть такие счастливцы, которыми утешаются другие, и которые служат как бы одушевлением общества: но это не более, как один приятный обман. Мир еще не имел такого любимца, которого он не мог бы забыть, или без которого не мог бы обойтись. Кажется, что нами утешаются другие и мы для них как будто необходимы: но это лесть, играющая нами, как детскими забавами. Придет время, когда нас не будет, свет о нас забудет; на сцене его явятся новые любимцы – иные действующие лица, а наш прах будить попирать без внимания; над нашими могилами будут сыпаться цветы веселостей для обольщения новых жертв суеты, которых ожидает тот же конец. Итак, помысли, что уже нет тебя на свете, ты давно зарыт в землю и забыт в памяти людей, одно дикое растение возвышается над твоим прахом, оставленным всеми: и ты почувствуешь охлаждение к этому ложному свету, ощутишь в душе своей всю необходимость жить для одного Господа. Точно, если мы живем: то благодарение Богу; это великий дар Его любви к нам. Но наша жизнь могла бы пресечься за несколько лет прежде: и теперь мы действительно были бы забытыми для света. Потому-то, когда повлечете тебя в свой вихрь свет, то представь себя давно сошедшим в земную утробу, из которой уже не выходят не являются на сцену света, и имей жизнь в сокровенности своего духа для Господа.

«Но что же тогда было бы со светом, спросит кто-либо, если бы все приняли такое направление и стали бы жить для одного духа? Неужели этот мир должен превратиться в пустыню, а все живущие в нем в отшельников»? Оставь свое попечение о свете, и не спрашивай, что будет с ним, когда ты его оставишь: подумай лучше о том, что будет с тобою, когда ты его не оставишь, когда пребудешь в рабственном ему служении? Видишь, каким подвергаешься ты злам чрез свое пристрастие к миру: ты отпадаешь от своего истинного величия, помрачаешь красоту своей души греховною нечистотою, делаешься недостойным любви Божией, и незаметным образом приближаешься к последнему пределу, за которым отлетят от тебя и самые ложные призраки, увеселяющие теперь твою душу; вот о чем должно помыслить нам! Что было бы тогда со светом, когда все изменили бы свой образ жизни – земной и чувственный на небесный и духовный? Тогда открылось бы на земле царство Божие, мы увидели бы новый, преестественный мир людей, мир любви, единодушия, боголюбезной чистоты и святости; тогда исчезли бы с лица земли все соблазны, мы не поставляли бы один другому преткновений и сетей на пути к жизни вечной, а созидали бы друг друга в вере и благочестии; содействовали один другому в достижении совершенств духа; тогда не было бы и надобности отделяться от такого общества: ибо все были бы единомысленны, единожелательны и единодейственны, все составляли бы одну родственную семью, основанную на любви Божией, которая каждого из своих членов одуховляла бы, укрепляла и воскрыляла в таинственную область существ вечно блаженных и святых. Жизнь наша вовсе не предполагает какой-нибудь необходимости подчиняться требованиям и влиянию века настоящего; потому что образ действий, основанный на правилах этого века и управляемый его духом, ничем не может быть оправдан.

«Но что же мне делать,говорит человек, поставляющий свое оправдание не в правде Божией, а в лукавстве этого века; что мне делать, когда нахожусь в этом мире зла? Хорошо бы жить в общества святом, боголюбезном: но чем же я виноват, что связан с этим ложным светом, который имеет свои правила, законы, обычаи, нравы, требования, жизнь, дух, влияние, необходимость? Как возможно находиться среди его, и не подчиняться ему, жить в нем, и не относиться к нему? Куда убежать, чтобы не разделять зла мира, сохранить свою верность Богу»? – Оставайся среди этого самого мира, но не живи для него; никуда не убегай от него, но и не примешивайся к нему. Что бы ты ни делал, что бы ни предпринимал, имей всегда в виду Бога, Его святую волю, свою блаженную вечность – этого и довольно для тебя, чтобы жить в мире и не принадлежать ему! Неужели и это трудно для тебя? Бедные и жалкие мы существа! Тогда, как одни от рода нашего, подобные нам люди, носящие на себе всю тяжесть этой плоти и составляющее малую часть сынов Божиих, со всей неутомимостью, со всем рвением своего благоговейного духа, устремляются к Отцу света, осияваются Его лучами и восходят от славы в славу, от совершенства к совершенству, мы еще колеблемся, или даже и не колеблемся в том, чтобы вступить на путь Божий, а выйти из своей темной и нечистой области, с которого жаль нам расстаться! Мы остаемся еще в пределах ложного века, лукавого света, богопротивного мира, и следовательно еще не сделали ни одного шага к жизни вечной! Что же? Неужели мы обрекли себя на вечное лишение ее? Неужели вступили в завет со смертью и адом? Неужели отказываемся от славы и блаженства принадлежать Богу; или надеемся быть Божиими, оставаясь в сообществе врагов Божиих? Горе нам! Неисцельна болезнь наша! Связавшись духом с этим миром, уязвивши им смертельно свое сердце, мы даже не знаем, как отстать от него, чтобы единственно принадлежать Богу! Мы не дошли до крайнего нечестия, не восстаем прямо и открыто против Бога и Его требований, мы еще помним свои обязанности молиться Отцу небесному и просить Его милосердие о прощении нам согрешений наших. Но если мы внутренне погружены в нечистую любовь к миру, если мы тайно привязаны к нему своим сердцем, то что значат при этом все наши молитвенные вопли и обращения к Отцу небесному? О чем будем молить Его? Что вопиеши, глаголет Господь; неисцельна болезнь твоя (Иер. 30:15)? О чем вопиять к Богу тому, кто не хочет отстать от земного, кто не согрет любовью к небесному? Станем по крайней мере вопиять к Богу о том, чтобы получить силу и мужество отстать от всего, что видим в этом веке, дабы потом в чистоте духа, в мире и спокойствии исцеленного сердца стремиться к совершенствам и красотам духа; ибо для Господа легко и удобно исцелить нас от всех наших язв и недугов, когда будем искать этого исцеления: яко обяжу язву твою, и от рань твоих уврачую тя, рече Господь (Иер. 30:17).

Высоко стоят и великое дело совершают те, которые заживо предали себя погребению для мира отречением от него и отвержением суетных его удовольствий! Эти люди в тайне своего духа, созревая и благоукрашаясь для Господа, уподобляются сокровенной невесте, которая в потаенной храмине приготовляется на брак с своим женихом. Мы ожидаем великого в мире события, когда явится на земле сам Господь со всем множеством небесных сил, когда восстанут и соберутся вкупе, все, от века почившие люди . Тогда откроется торжество всемирное, необъятное: тогда потребуется слава и достоинство от каждого, чтобы не посрамиться пред лицом земли и неба; многие восчувствуют тогда всю необходимость светлого одеяния, и должны будут остаться при всем ужасе наготы своей!