профессор Владимир Степанович Иконников

Глава II. Выбор книги для перевода. Кому могла принадлежать инициатива в этом деле. Избрание Максима Грека и его назначение. Отношение к этому делу патриарха

§ I

Мы видели, какое важное значение имели в книжном деле для России Константинополь и Афон199, в особенности последний, так как здесь в большом числе жили славянские монахи и книжная деятельность в славянских переводах была гораздо значительнее. Получив начало в глубокой древности, «Афонская гора» достигла наибольшего развития именно в то время, когда другие монастырские пункты, вследствие тяжелых внешних условий, начали терять свое значение, т. е. в к. XII и нач. ХШ в. Расположенная вдали от бурных событий времени, она начала приобретать славу главного центра византийской монастырской жизни. К этому времени уже вся гора была, покрыта монастырями и представляла как бы особое монастырское царство200. Но и для Греции Афонская гора имела важное значение, как владевшая множеством древних греческих рукописей, почему туда посылали за книгами из Константинополя, когда греки готовились на собор в Феррару, а, после падения Константинополя, она стала главным хранилищем и складом книг201.

Со времени завоевания Греции турками сообщение России с Афоном стало затруднительнее и опаснее. Так, в грамоте властей Ватопедова монастыря к вел. кн. Василию Ивановичу, об отправлении к нему инока Максима, говорится, что посол княжеский Василий Копыл, вследствие «многих и великих трудов, искушений и убытков, постигших его от безбожных агарян, едва дошел к нам смиренным здрав»202. Не смотря, однако, на трудность сообщений, настоятельная потребность в материальной поддержке греческих монастырей только изменила характер этих отношений: вместо прежних известий о переводах и списывании книг на Афоне и в Византии, чаще встречаются известия о приходе греческих монахов из разных монастырей за милостыней в Россию. Особенным же покровительством у князей пользовался Пантелеймонов монастырь, как «строение великих князей русских, начиная от Великого Владимира»203, но и прочие афонские монастыри получали «подаянье милостивно, на откуп от бусурманского царя»204, так как подвергались нападениям со стороны турок и даже обязались, во избежание того, платить оброк в 280 рублей205. Можно думать, что на старца Савву «переводчика книжново» указал великому князю кто-нибудь из афонских монахов, приходивших в Россию за подаянием, может быть Нифонт, который был в России перед посланием грамоты на Афон и через которого вел. кн. послал туда различные дары. Притом Савва, вероятно, был уже известен своими переводами, как видно из того, что в грамоте он называется «переводчиком книжным»206. С другой стороны, в сочинении Максима Грека мы находим указание, что вел. князь был побужден к вызову переводчика посторонним советом. Так, Максим, после перевода Псалтири, писал вел. князю: «и ныне Господь воистину воздвиг твою державу к переложению толкований псалмов… Царство твое…, разумом просвещенное и душою божественной ревности исполненное, сообщает немедленно совет преосвященнейшему о Господе отцу своему, господину Варлааму, митрополиту всея Руси, и, молитву от него и благословение приняв, скорейше письменами не праздными, но исполненными изобильно человеколюбия, подобно плодоносным колосьям, посылает к проту и инокам во святой горе пребывающим, призывая от честной обители Ватопеда Савву»207. А так как, по первоначальному предположению, занятие переводчика должно было состоять в переводе Псалтири с толкованиями известных церковных писателей, то ясно, что сделать этот выбор мог только человек, способный оценить все значение подобного труда, и если обратить внимание на то, что вызов переводчика стоит в связи с ересью жидовствующих и что в числе сотрудников Максима Грека по переводу находился известный Дмитрий Герасимов, который, во время борьбы с жидовствующими, заявил уже себя целым рядом литературных трудов (см. выше), – то можно думать, что ему принадлежит и указание на ту книгу, которую поручено было перевести Максиму Греку. Герасимов был близок к вел. князю, отправляя разные посольские поручения. Некоторые Герасимова считают даже греком208, но это неверно: как известно, в переводе при его посредстве Максим Грек употреблял латинский язык.

В это время сношения Москвы с Турцией значительно оживились. По словам летописи, в 1512 г. (15 дек.) вел. кн «послал Mux. Ивашева сына Алекееева в Царьград к турецкому султану Салим-Шаху (Селиму I) с грамотами о любви»209. В свою очередь, султан счел нужным отправить взаимно с Алексеевым своего посла, таким образом, в 1514 г., 28 мая, прибыл в Россию первый турецкий посол «именем Кельмалбех князь» или мангупский князь Феодорит Камал (родом грек210). Вел. князь, отпуская его в 1515 г. обратно, отправил вместе с ним два посольства: Василия Коробова в Константинополь по делам политическими, а Василия Копыла (Сиячаго) и Ивана Варавина, как сказано в летописи, с милостынею на Афон211. Из грамот властей Ватопедова монастыря к вел. князю212 и игумена того же монастыря к митрополиту Варлааму213 видно, что вел. князь посылал милостыню всем монастырям Афонской горы, что милостыню посылала и вел. княгиня Соломония, что просьбы вел. князя заключались в поминовении по афонским монастырям всех его предков в молитвах за чадородие Соломонии («и да будет моление о благовернейшей Соломониде великой княгине чадородия ради») и в присылке просфоры и святой воды. С двумя послами, отправлявшимися на Афон, была послана на имя прота Афонской горы известная уже нам грамота о присылке с ними старца Саввы, что подтверждается также двумя предыдущими грамотами.

Некоторые исследователи, касавшиеся Максима Грека, упоминают еще о грамотах вел. князя (с просьбой о присылке переводчика), посланных им к патриарху и султану. Так, Карамзин, основываясь на «сказании о Максиме иноке, святогорце Ватопедской обители», принадлежащем Троицкой лавре, говорит, что когда понадобился вел. князю человек, способный для переводов на славянский язык, то он писал в Константинополь, и, «патриарх, желая угодить вел. князю, искал такого философа в Болгарии, в Македонии, в Фессалонике…Наконец узнали, что в славянской обители Благовещения на горе Афонской, есть два инока: Савва и Максим, богословы искусные в языках греческом и славянском. Первый в изнеможении старости не мог предпринять дальнейшего путешествия в Россию, второй согласился исполнить волю патриарха и вел. князя»214. Митрополит Евгений, следуя рукописному житию библиотеки Новгородского Софийского собора, говорит, что вел. князь, для описи книг своей библиотеки, просил в Константинополе прислать ему способного к этому делу человека, и что патриарх, по долгом искании, нашел в Афонской горе двух толковых монахов – Даниила и Максима и последнего из них послал в Россию215. Преосв. Филарет, на основании «сказания о прибытии Максима в Москву», утверждает, что князь посылал грамоту к султану с просьбой прислать ему ученого грека, и что на Максима указали, как на человека самого способного исполнить поручения князя216. Но другие исследователи отрицают существование подобных грамот, полагая, что мнение о них возникло на том основании, что в летописи под 1516 г. записано: «пришел из Царьграда в Москву Василий Андреев, сын Коробова, а Копыл с Вараввиным остался в Царьграде"217. Заметим, что – весьма естественно было письменно или словесно просить у турецкого правительства разрешения отправиться переводчику вместе с русскими послами, тем более, что последние отбыли с турецким послом, который конечно, знал о их назначении, и также просто было просить у патриарха ходатайства об отпуске желательного лица. Вызов Саввы не состоялся по причине его старости и болезни («многолетен и ногами немощен»218). Тоже повторяется и в «сказании о Максиме»219, как и сам Максим Грек замечает, что он пришел вследствие старости Саввы, отказавшегося отправиться в Москву220.

§ II

 

Выбор на Максима со стороны афонской братии пал потому, что его находили «искусным божественному писанию и годным на сказание (в другой грамоте «к толкованию и переводу») всяких книг, церковных и светских (глаголемых еллинских), так как он возрос на них от самой юности, не только читая много, как другие, но глубоко изучив их»221. Но и патриарх не мог бы сделать лучшего выбора.

Как известно, константинопольские патриархи не переставали надеяться на возможность восстановления прежнего зависимого отношения русской церкви и всячески противодействовали возможному влиянию пап, которые все чаще стали обращать внимание на Восток.

В это время положение Виз. патриархата было весьма печально. Отсюда – эти постоянные просьбы о вспомоществовании и жалобы на грабеж и притеснения турок222, с которыми обращались из Константинополя в Россию. Вот что говорит Давид Хитрей о притеснении турками греческой церкви: «Немного не доставало для того, чтобы все христианские храмы в Константинополе (которых около 30, считая и в монастырях) были обращены в мечети по приказанию верховного турецкого первосвященника, называемого муфти. Когда греки, армяне и прочие христиане униженно просили о соблюдении привилегий, данных Магометом II и его преемниками, на свободное отправление обрядов христианской церкви, то дан был такой ответ: «тогда сделана была льгота по причине запустения города и по малочисленности мусульман, теперь же, при такой многолюдности поклонников пророка, нужно более мечетей; поэтому справедливость требует, чтобы христиане уступили свои храмы мусульманам»223. Бедствия церкви увеличивались поведением самих патриархов и борьбой греческих партий в Константинополе. После падения Трапезунта (1461) многие греки переселились оттуда в Константинополь, и вражда, разъединявшая целых два столетия константинопольских и трапезунтских греков, с этого времени еще более усилилась. Греческое население Константинополя теперь разделилось на две партии, из которых каждая добивалась возвести на патриарший престол кого-нибудь из своей среды. Трапезунтцы сперва одержали верх, но средство, употребленное ими в этом споре, – подкуп султана и пашей, положило начало последующим бедствиям греков. Чтобы низложить своего противника, патр. Марка, трапезунтские греки предложили султану тысячу червонцев. Магомет рассмеялся, удивляясь недальновидности греков, наконец взял деньги и положил, чтобы впредь каждый поставленный патриарх вносил в султанскую казну тысячу червонцев224. На место Марка был возведен трапезунтец Симеон, но он был сменен, по просьбе мачехи султана – гречанки, за две тысячи дукатов, и его место занял духовник ее, Дионисий м. филиппопольский225. После некоторого промежутка, в который правил снова Симеон, был возведен серб, монах Рафаил, который, по условию с пашами, обязался ежегодно вносить в султанскую казну по две тысячи дукатов. Так нарушалась все более и более охранная грамота Магомета II, освобождавшая патриархов и подвластных им архиереев от всяких податей и пошлин226. Наконец, дань патриарха была разделена на единовременный взнос «πεχήσων», и постоянный «χοράςων», которые беспрестанно увеличивались. Затем следует ряд патриархов по большей части подвергавшихся низвержению, до Иоакима, при котором митр. селибрийский, добиваясь патриаршества, обещал пашам увеличить «χοράςων» еще тысячью червонцев. Султан предложил тоже условие Иоакиму, в противном случае грозил ему низложением. Иоаким решился на последнее; но греки, предпочитая его, согласились на увеличение взноса. Однако он все-таки был удален за самовольное разрешение постройки церкви в константинопольском предместье. После Пахомия Иоаким снова был назначен патриархом, за что его приверженцы должны были дать султану пятьсот дукатов227.

Как печально было положение дел церковных, та же печально было и общественное состояние. «В войне, дома, в публичной жизни, – говорит Ранке, – греки допускались, как отступники, или как рабы. Харацом или податью с промыслов они покупали право существования. Османы постоянно вводили в сераль цвет юношества. На этом учреждении основывалась сила их и подданство греков. Торг детьми кормил турок. Так, обессиливаемые, приучались жить многие греки, стараясь угождать своим повелителям. Немногие потомки благородных константинопольских фамилий, еще ранее потерпевших притеснение в собственной земле, брали на откуп доходы султана. Кто занимался при этом еще торговлей, как некоторые греки в Москве, в Антверпене, тот обогащался в короткое время. Михаил Кантакузен в 1571 г. в состоянии был подарить султану 15 галер, когда он ехал по городу на муле, впереди его бежали шесть служителей и седьмой сзади. Эти богатые греки принимали под османским владычеством азиатские нравы, как при венецианцах – итальянские; носили их чалму, приняли их домашнее устройство, а также не отставали от них в излишестве убранства и костюмов. Жены их покрывали головы золотыми сетками, на лбу носили жемчужные диадемы, в ушах тяжелые серьги из каменьев, грудь прикрывали более золотыми цепочками, нежели тканями. Как будто они должны были торопиться наслаждаться счастьем, в котором не были уверены, пока чувствовали над собою деспотическую руку владыки. Михаил Кантакузен казался покорным, смиренным пред султаном; но султан в один день послал капиджи-баши, с приказанием повесить его на воротах его великолепного дома, построенного в Ахино, а имущество доставить в сераль. Простой народ жил в бедности и рабстве. Большая часть земли запустела, обезлюдела, сгибла до конца. И что могло родиться там, где каждый санджак хотел получить двойной доход от вверенного ему участка; где часто грабители-откупщики затаптывали поля, где каждый османлис распоряжался, как неограниченный господин»228.

Понятны после того те возбуждения, какие делались греками против турок на Западе и в России. Патриарх Феолиит не мог не воспользоваться столь удобным случаем, как приход русских послов, которые притом сами испытали бедствия от «безбожных агарян», чтобы напомнить в России о тех бедствиях, какие терпят греки. Он высказал это в послании к митр. Варлааму, отправленном вместе с лицами, назначенными для сбора милостыни: «Соборная церковь, – говорить он там, – мать православных христиан, терпит всякие нужды и обиды, как сами знаете, в которых нет ей ни откуда помощи, кроме как от Бога и потом от ближних детей своих, каковые суть архиереи и православные государи и прочие все православные христиане. Один же от ближних архиереев есть ты, священнейший! Того ради к тебе посылаем митрополита Григория зихновского229... и с ним нашего старца священнодиакона Дионисия... В твоей же власти поспешить на помощь матери нашей великой церкви и побудить наивысшего и кротчайшего царя и вел. краля всей православной земли Великой России, боголюбивых епископов и прочих великих князей, чтобы тем заслужить мзду пред Богом и похвалу, благодарение и память от нас, поскольку будет твоя помощь и поспешение, делом и словом к великой церкви Божией»230.

Нельзя думать, чтобы здесь шла речь об одной материальной помощи.

Уже на первых порах при представлении вел. князю своего перевода Псалтири, Максим Грек писал ему «Пусть узнают от нас и там пребывающие бедные христиане (т. е. в Греции), что они имеют еще царя, который не только обладает бесчисленными народами, но и всем прочим, достойным удивления, царски изобилует, который правдою и православием особенно и превысочайше более всех прославился, так что мог бы уподобиться Константину и Феодосию Великим, коим твоя держава последует. О, если бы и нам когда-либо освободиться чрез тебя от порабощения нечестивым и получить свое царство, ибо все возможно и удобоисполнимо для общего всех Владыки, который некогда, воздвигнув от нижних галлов великого в царях Константина, избавил древний Рим, сильно стесненный, от нечестивого Максентия! Так и ныне новый Рим, жестоко обуреваемый безбожными агарянами, да соизволит он освободить чрез благочестивую державу царства твоего и да явит нам от отеческого твоего престола наследника и да подаст нам бедным свет свободы тобою, милостью и щедротами своими»231.

Мысль об освобождении греков Максим Грек настойчиво проводил в России. Так, его обличения против магометанской религии давали ему удобный случай говорить о тех бедствиях, каким подвержены греки и в особенности церковь, под властью турок, чем он думал действовать на религиозное чувство русских. Вел. князя он старался побудить на освобождение Греции обещанием, что «Бог даст грекам наследника престола из его рода: от отеческих его престолов наследника покажет». Он учил, что к делам во славу божию относится и «противоополчение на тех, кто явно хочет истребить божественную веру». И когда ему не удались эти старания, он обличал русских за то, что они только думают о своих интересах («своих сии ищут), а не о том, что принадлежит Богу вышнему», и ставил им в укор, что о церкви «терзаемой измаильтянами, нет никакого попечения»232. Под влиянием несбывшихся надежд, он обращался со «словом укоризны к благоверным», в котором высказывает полнейшую безнадежность своего дела: «добро есть и спасительно нам, – говорит он, – и самому Вышнему благоугодно, чтобы мы отвергли в мыслях наших, всякое расслабление и пагубное для души отчаяние, и в особенности прельщающую нас суетную надежду, что опять устроится, как прежде, царская держава в Константинополе, чтобы воспрянуть от многолетнего сна великого нерадения и небрежения, повинуясь слову проповедника: братие, во всякой премудрости ходите, дорожа временем, потому что дни лукавы суть» (Ефес. 5:15). В самих бедствиях Греции он видел признаки «последнего времени»233, а в частной беседе даже иронизировал над опасениями вел. князя вступить в борьбу с врагом христианства234. Постоянное обращение Максима Грека к властям и те виды, какие он представлял на случай успеха вел. князю, сами собою говорят, в каких интересах действовал он в России.

Но Максим Грек сочувствовал освобождению Греции и по своим личным воззрениям. Он смотрел на это дело частью с религиозной стороны, видя в освобождении от турок избавление церкви от поганых; но он также был проникнут чувством патриотизма («грек я, – с гордостью говорил он себе, – и в греческой земле я родился и воспитан»235). Когда он представляет бедствия своего народа, то выражается: «у нас бедных греков», и с презрением отзывается о тех из них, которые из-за «даров многих и пресветлых санов» изменили своему отечеству236. В этом случае у него проявляется уже политическая идея и он говорит о восстановлении Греческого царства, во главе которого должен стать кто-нибудь из рода русских князей. Понятно, что при такой постановке этого вопроса, он должен был придавать большое значение и церковному влиянию Византии на Россию.

§ III

Известно, как патриархи распоряжались поставлением митрополитов в России. Посредством их они старались сохранять на нее свое влияние, и потому до XIV в. почти все митрополиты в России были греки, хотя случалось, что они совершенно не могли иметь непосредственного участия в делах, по незнанию русского языка237. По церковным правилам238, избирать митрополита должны были епископы той области, для которой он назначался, а патриарх только утверждал его; но в первое время для России была необходимость и в самом выборе со стороны патриарха. Эту временную меру патриархи обратили в правило, руководствуясь политическими и личными интересами. Вот почему они всегда спешили с назначением митрополитов, которое, кроме того, не обходилось без влияния императоров. Как патриархи заботились о сохранении своего влияния на Россию посредством митрополитов, лучше всего видно из последствий возведения в митрополиты Климента Смолятича без участия патриарха. Последний за то, что Нифонт, еп. новгородский, стоял за его права, ублажал его и даже причислял к святым, тогда как вновь назначенный из Константинополя митр. Константин предал в. князя Изяслава Мстиславича проклятию за желание иметь у себя самостоятельного русского митрополита239. В акте возведения в митрополиты Алексея сказано, что хотя «не дозволено назначать в митрополиты кого-нибудь не из Константинополя», но на этот раз для епископа Алексея сделано исключение в уважение свидетельства вел. князя и покойного митрополита» (1354 г.)240. Поэтому и в 1424 г., в «Исповедании православной веры», новгородский архиепископ Евонмий обещался «не желать принимать иного митрополита, кроме того, кого поставят из Царьграда, как то принято сначала»241. Патриархи старались воспрепятствовать даже всякому стремлению к разделению русской митрополии (1317 г.), руководствуясь тем, что легче было оказывать влияние через одного человека. Свой взгляд на назначение митрополитов в Россию, патриарший собор высказал, при поставлении митр. Киприана (преемн. Алексея), следующим образом: «так как светской власти в России в одном лице сосредоточить было нельзя, то святые отцы собора установили одну духовную242. Легко понять, что князьям не нравились митрополиты приставники от константинопольского двора и патриархов. Уже Андрей Боголюбский писал в Киев на собор (1168 г.) о том, чтобы рассудили, как много вреда и убытков происходит для России от власти над нею патриархов243. В послании Геннадия новгородского есть указание на то, что поставляемые митрополиты в Константинополе давали плату и посулы, что подтверждается известным делом Митяя и соборной грамотой епископов о постановлении Григория Цамвлака244. Вел. князь Василий Васильевич в послании к патриарху Митрофану удивляется, что когда посылали на поставление Иону, то в Константинополе не обратили даже внимания на просьбы и грамоты княжеские, а поставили неизвестного Исидора245. Постановление это имело политическую цель, так как тогда, в виду нападения турок, греческое правительство замышляло соединение церквей, надеясь получить помощь на Западе при участии пап. Предшественник Исидора, митр. Фотий почти всю митрополичью казну перевел в Константинополь246. Но когда Исидор возвратился с собора в Россию приверженцем папы, то вел. князь воспользовался этим случаем, чтобы получить от патриарха для русских епископов право поставления митрополита в России. В своем послании вел. князь выставлял два неудобства поставления у патриарха: опасность пути из Константинополя в Россию и то, что вел. князю приходилось советоваться с митрополитом, а с греком-митрополитом это было неудобно247. Но грамота, посланная в 1441 г., не дошла до Константинополя, и вел. князь в 1448 г. снова писал, уже на имя импер. Константина Палеолога. Здесь он извещает об избрании митр. Ионы русскими епископами, «но по великой нужде, а ни кичением, ни дерзостью», и все-таки испрашивает ему благословение от патриарха, даже считает долгом извещать его о всем248. Утверждают, что патриарх дал право русским епископам поставлять митрополита, которому притом предоставлено было первое место после патриархов249, однако это не обошлось без противодействия в самой России (дело Пафнутия Боровского250).

Власть патриархов в России ослаблялась постепенно: разделением русской митрополии, стремлением князей (в особенности московских) иметь у себя русских митрополитов, наконец, печальными обстоятельствами Греции, когда случалось, что русские князья не знали даже, «есть ли в царствующем граде святейший патриарх»251. По завоевании Константинополя султан хотел было воспользоваться правом византийских императоров и назначать в Россию митрополита, но когда в 1474 г., в Константинополе, для России, по повелению султана, был поставлен митрополит Спиридон, то его не приняли, ни литовский, ни московский вел. князь252. И потом в епископское исповедание внесено было обещание – не принимать митрополитов, поставляемых в Константинополе253, так как патриарх находится «в области турков поганого царя»254. Итак, для патриархов не оставалось более возможности оказывать влияние на Россию, а между тем турецкое владычество для них было крайне тягостно. Чтобы удержаться на патриаршем престоле, они должны были платить непомерные суммы, не будучи в состоянии выполнить своих обещаний. Так, патр. Рафаил был заточен за неуплату денег, обещанных в султанскую казну при возведении в сан255. Понятно после того, что для патриархов важным пособием были сборы с паствы, которые доставляли им верное обеспечение в их власти. Они потеряли прежнее влияние на Россию; только милостыня посылалась еще в Константинополь256; но и ее патриархи должны были часто выпрашивать, как благочестивое подаяние, а между тем именно теперь им нужна была Россия, которая казалась «вторым Ноевым ковчегом»257. Поэтому для патриархов важно было иметь во главе русской иерархии преданного человека, который мог бы постоянно заботиться и о материальных нуждах греческой церкви, и побуждать русских князей действовать против турок, когда делались приготовления на Западе. Патриарх Феолипт, представляя митр. Варлааму бедствия греческой церкви, просит его «поспешить на помощь к ней делом и словом"258. Максим Грек был верным выразителем этих желаний. Прибыв в Россию, он стал заботиться об интересах греческой иерархии. Прежде всего он старался устранить предрассудок, что от константинопольского патриарха не следует принимать митрополита, так как он находится «в области безбожных турков поганого царя»259. Чтобы убедить в том, он указывал на древнюю церковь, которая, находясь под властью гонителей, «как солнце сияла посреди нечестия»; он приводил в доказательство, что «святительство выше (может) царя, потому что патриарх венчает и утверждает на царство, а не царство святителей»; «священство больше земского царства», а без всякого сомнения «меньшее от большего благословляется». Следовательно, «хотя и изгнаны цари (греческие), но духовно царствующий не отвергнут от руки благодати божьей, и как похвально отвращаться еретичествующих (пап), так укорно и не спасительно отлучаться православно-архиерействующих»260. Максим Грек многим говорил, что «митрополит на Москве поставляется своими епископами без благословения патриарха константинопольского, но, прибавлял он, только по гордости не принимают патриаршего благословения: »ставятся собою самочинно и бесчинно«. На соборе (во время суда над ним) Максим Грек сознавался что он допытывался, почему не ставятся митрополиты русские по прежнему и по старому обычаю у патриарха царьградского? И сказали ему, что патриарх царьградский дал благословенную грамоту русским митрополитам, что поставляться им вольно своими епископами на Руси, и он много той грамоты допытывался и до сих пор не видал ее»261. В этом энергическом протесте ясно видно, как Максим Грек был проникнут интересами константинопольского патриархата. В поставлении русского митрополита епископами без участия патриарха – он видел нарушение древнего устава и обычая. Его старания по этому делу были не одним желанием доказать ложность предрассудка о непоставлении у патриарха, он еще «много» доискивался разрешительной патриаршеской грамоты, доказывал, что поставление без патриарха «дело самочинное и бесчинное"" и что должно ставиться у него, а когда ничего не добился, то готов был плакать «плачем Иеремииным». Патриарх мало знал положение дел в России: политика московских князей требовала независимости и в церковном управлении. Таким образом, Максим Грек должен был убедиться, как мало значат здесь его «древние уставы и обычаи». Учреждение в России патриаршества положило конец этим домогательствам, в Константинополе же оно опять было принято неблагоприятно. Но полемика Максима Грека в настоящем случае имела и другую цель.

Со времени падения Восточной империи, папы не переставали заботиться об изгнании турок, по этому делу они обращались и в Россию262, но с тем вместе присоединялся и вопрос религиозный – соединение церквей, который имел значение помимо стараний об освобождении Греции. Еще незадолго до вызова переводчика (1513г.), был в Москве посол короля датского Иоанна, который в числе других поручений имел назначение – склонить русскую церковь к соединению с римской263. Старания папы в этом деле дошли до того, что в 1519 г. он высказал намерение возвести русского митрополита, в патриаршеское достоинство, а вел. князю обещал дать царский венец264. Разумеется происки пап стали известны патриархам, и если они желали освобождения от турок, то не упускали из виду и стремлений пап – подчинить себе Россию в церковном отношении. Таким образом, вопрос о подчинении России папе в глазах патриарха сам собою соединялся с восстановлением его влияния. Вот почему в ряду сочинений Максима Грека, обличения, направленные против западной церкви, занимают весьма важное место. Последний и в этом отношении удовлетворял своему назначению. Он прекрасно знал церковную литературу, состоите западной церкви, политику пап, и положение дел на Западе и в Греции, на возрождение которой он так надеялся, что конечно, было оценено и на Афоне, и в Константинополе.

Для подобного дела, какое представлялось впереди Максиму Греку, не требовалось такого знания русского языка, как для переводчика. Игумен Анфимий говорил о Максиме Греке: «надеемся же, что и русскому языку скоро навыкнет»265. Зная Максима Грека, он мог быть уверенным в том. Действительно в то время, как Максим Грек писал уже сочинения на славяно-русском языке, при исправлении Триоди он «толмачам своим говорил латинскою беседою»266. Но, так как Максим Грек, по прибытии в Россию, прежде всего, должен был заняться переводом, то, можно полагать, что с этою целью вместе с ним отправили еще двух монахов: одного болгарина, другого русского (с ним был еще третий – грек)267, которые могли бы оказать ему помощь и в поручениях, возложенных на него, и в переводном деле, если окажется, что в России не найдутся свои помощники.

* * *

199

О почитании Афона свидетельствуют рус. путешественники и сказанишя об Афоне, дошедшие до нас. См. Крат. ист. зап. о рус Паетилеймон. мон. на Афоне (Чт. в Общ. ист. 1847, IV, 4–11), Сказание о святой горе Aфонской (Чт в Общ. ист., 1847–48, IV, 11–36), О соедин. болгар. Рыльского и Русск. афон. мм., архим. Леонида (1869, III); Иерус., Палестина и Афон по рус. паломникам XIV-XVII вв, его же (1871, I, 1–122), Сказ о св. горе, сост. для м. Макария в 1551 г., А. Попова (1881, II, 60–63); Истор. опис. серб. цар. лавры Хиландаря и ее отношение к ц.ц. Серб. и Рус., архим. Леонида (1867, IV, 1–138), Сказ. М.Грека, пис. для старца Вассиана (Сочин, т. III); Строев (Словарь, см. по указ.), изд. Общ. люб. древн. письм., Спб., 1883, посл. неизв. о жизни афон. монахов (Ист. В 1898 № 5, с. 689); Оп. рус. истор. (т. II, 1531–1532), А.И.Соболевский (Перевод. литер., 338–339, 388–391); Рус. благотв. афон. мон. XVI-XVII, Н.Каптерева (Чт. Общ. люб. духов. просв. 1882, №№ 2–3 и его Характ. отнош. к пр.), об Афоне, его управл. (ставропиг. и пр.), монастыр. имущ., и пр. (Герцберг, Ист. Виз. 87, 188, 276)

200

И.Соколов, Ист. виз. монаш., гл. 3-я

201

Прибавл. к Твор. св. отц., том VI, кн. 1. О снош. русск. церкви с святогор. обителями стр. 138

202

Временник, № 5, смесь, стр. 32

203

Карамзин, VI, прим 629, год 1497. О характере этих отношений см. труды Муравьева, Макария и Каптерева

204

О сочетании второго брака, Чт. Моск. общ. ист. 1847, № 8, стр. 6

205

Акты истор., I, № 103, стр. 146. По словам старца Исаии турецкому султану Афонская гора платила 140 коп. или 14000 турецких денег (Соболевский Перевод. литер., 388)

206

Времениик, № 5, стр. 32–33, в смеси. Ср. Голубинский, II, 675 О Нифонте, Макарий, VI, 162

207

Сочин. Максима Грека, II, 299

208

Прав. Собес. 1861 г., январь. Посл. Дмитр. Герасимова к архиеп. Новгород. Геннадию, стр. 100–101, прим. 1; В.И.Жмакин указание на необходимость перевода приписывает близкому к вел. князю Вассиану Патрикееву (151); Голубинский – грекам, бывшим в Москве (II, 675)

209

Полн. собр. рус. лет., VI, стр 253; ср. Карамзин, VII, пр. 105, на основании турецких дел

210

Карамзин, VII, 38 и пр. 105. По-видимому, он принял магометанство

211

Полн. собр. рус. лет., VI, 257. Подробности об этом посольстве и прибытии Копыла и Максима Грека в документах о сношениях с Турцией (Сборн. Рус. Ист. общ., т XCV, стр. 49, 122–123, 229, 244, 370–371, 426–479, 495, 620–622)

212

Временник, № 5, смесь, стр. 32

213

Акты истор., I, № 122

214

Карамзин, VII, 107; Белокуров, XXXI-XXXII. Копыл на Аaон ходил один с двумя чаушами (чиновн.), данными султаном (Сборн., 370–371, Никон. лет., VI, 205)

215

Словарь духов. писат., II, 389. Того же мнения в Ж. М. Н. Пр., 1834, июнь, проф. Ф.Клоссиус в статье: Библ в. к. Василия и царя Иоанна, и в Ж. М. Н. Пр., 1834, авг., статья А.Терещенка О трудах Максима Грека. Все сказания о Максиме Греке сведены С.А.Белокуровым (О библиотеке московских государей XVI в., прилож., I-LXXXI)

216

Москвитянин, 1842, № 11, стр. 46; ср. Белокуров, XIX

217

Прибавл. к Твор. св. отц. т. XVII, кн. 2 Максим Грек, 171, и Христ. Чтен. 1862, март, Максим Грек, Полн. собр. рус. лет., VI, 257

218

Акты историч., I, № 122; ср. Времен № 5 стр. 33

219

Карамзин, VII, 107; С.А.Белокуров, стр. VII и д.

220

Сочин. Максима Грека, II, 299

221

Акты истор. I, № 122

222

Акты истор., I, № 103, 123, 133, 297; Карамзин, VI, прим. 629, г. 1497. Лет. Нормантского во Времен., № 5, стр. 18, 106, 132, П. С. рус. лет. ХIII, 24, 278, 254, 275; Макарий, Муравьев, Каптерев

223

Архив ист. юридич. свед. о России, кн. 2. Учрежд. патриарш. в России, стр. 11. Chronicon, pag. 428, 429

224

Philippi Cyprn Magnae ecclesiae Const. protonotari chronic. Eccles Graec. p 346. (Архив, II, с. 6)

225

Там же

226

Франца, там же, 6, прим. 4

227

Chronic, 379. Архив, с. 8. Харач-харч у Арсения Суханова (Чт. в Общ. ист. 1894, II, 5)

228

Ранке, Государи и народы южн. Европы, I, 23

229

Жихна (Зихнов) город и митрополия при Босфоре

230

Акты истор, I, № 121, П. С. рус. лет. VI 261; VIII, 263

231

Сочин. Максима Грека, II, 318, по изд. (рус.) Троиц. лавры, I, 202

232

Сочин. Максима Грека, I. Слово \н (по рус. изд. т. II)

233

Сочин., II, 142–143

234

Чтен. в Общ. ист. 1847, № 7 Дело Максима Грека, 5

235

Сочнн. Максима Грека, т. I, Исповед. прав. веры, I, 36

236

Сочин. Максима Грека, т. I, слово VI, стр. 130

237

Ист. церкви, Макария, II, 161

238

Апостольск. I Никейск. Соб. 4. Антиохийск. 9. Халкидон. 28 (Ист. церк. Макария, II, прим 9). Позднейшие труды А.И.Шпакова. Госуд. и церковь в их взаимн. отношениях в Моск. госуд. К. 1907; Од. 1912, 2 ч. и И.П.Соколов, Архиереи из Византии, К. 1914

239

Ипат. лет.II, 79, 80, Никон. лет. II, 64

240

Арх. истор. юрид. свед. II. Учреждение патр., 14

241

Акты экспед. I, № 370

242

Митр. Киприан, в Прав. Собес. 1862 г, январь, 4

243

Ист. церк. Макария, III, 18 и Акт ист., I, № 39, с. 73

244

Посл. Геннадия, в Прав. Соб. 1863 г., апрель, 481; Акты Запад. России I, № 24. Дело Митяя стоило для в. князя Димитрия Ивановича больших убытков (Оп. исслед. о культ. знач. Византии, гл. VI)

245

Акты истор. I, № 39

246

Каких средств стоила эта зависимость рус. церкви от патриархов см. у Макария (V, кн. 2, с. 286; Оп иссл. о культ, знач. Византии, 288–292)

247

«Еще же и по той нужде, что и духовные дела, необходимые каждому православному христианину, и государственные распоряжения и дела нужно совершать с митрополитом, при участии молодых людей, от которых лучше что-либо сохранять в тайне, а они узнают прежде других» (Ак. ист. № 39, стр. 75: «есть что таити, и тим преже инех уведают»)

248

Акты истор., 1, № 41

249

Дополн. к истор. акт. II, № 76 Поздн. показание – заподозревается, (см. ниже)

250

Опыт русской историографии, II, 1074–1075

251

Акты истор. I, № 41

252

Карамзин VI, прим. 629; Оп. рус. ист-фии, II, 1003–1004

253

В «Исповедании» говорится: «Отрицаюся же и проклинаю Григория Цамвлакова раздрания, якож и есть проклято. Такожде отрицаюсь Исидорова к нему приобщения и ученика его Григория раздирателя и их позволения и соединения к Латинству, с ними же и Спиридона, нарицаемого Сатана, взыскавшего в Царьграде поставления (1474 г.) в области безбожных Турков поганого царя; такожде и всех тех отрицаюсь, еже по нем когда случится прийти на Киев от Рима латинскаго, или от Царьграда турецкия державы. Во всем же последую и повинуюся преосвящ. господину моему Симону митрополиту веся Руси, и еже по нем бывающим митрополитом, по повелению государя Вел. Князя Василия Ивановича всея Руси». См. Твор. св отц., т. VI, кн. 1. О сношен. рус. церк. с святогор. обит. 158 стр., примеч. Прозвище Спиридона «Сатана» дано было ему в монастыре за его веселый нрав

254

Сочин. Максима Грека, III, слово XXII

255

Chronic, pag. 364. Архив, II, 7

256

Starczewski, Hist. Ruthen. script, exteri, I, 6 (со слов русск. посла Власия)

257

Арх. ист. юрид. свед. о России. Учрежд. патриарш., стр. 4

258

Акты истор., I, № 121

259

Таким утверждением пользовались и папы для своих целей

260

Сочин. Максима Грека, III, слово XXII, стр. 154

261

Судное дело, в Чтен. Моск. общ. ист. 1847 г., № 7, стр. 13. Ср. литературу по этому вопросу у М.А.Дьяконова (Ист. Обозр., III, 72–91), подтверждающую доводы Максима Грека. Макарий принимает условно (VI, 19–23); Голубинский склоняется к сомнениям (II, 511–514)

262

Карамзин VI, 38, 198; VII, 61, 85

263

Карамзин, VII, 49, прим. 152

264

Карамзин, 61, пр. 189; также И.Григорович, Переписка пап с рос. государями, 1–17

265

Акты истор., I, № 122

266

См. его «Исповед. веры», Прав. Соб. 1859, I, Ист. церк. Платона, II, 300

267

Полн. собр. рус. лет. VI, 261, и Никонов., VI, 212


Вам может быть интересно:

1. Максим Грек и его время – Глава 3. Политические и нравственные черты византийского общества в эпоху упадка. Латинское и турецкое завоевания. Умственное... профессор Владимир Степанович Иконников

2. Преподобный Феодор Студит и его время – Глава II. Детские годы жизни преп. Феодора и его школьное образование епископ Можайский Василий (Преображенский)

3. Историческое учение об Отцах Церкви. Том II – § 159. Св. Амвросий Медиоланский. Жизнь его. святитель Филарет Черниговский (Гумилевский)

4. Житие Старца Серафима Саровской обители иеромонаха, пустынножителя и затворника – VI. Ближняя пустынь и пребывание в ней о. Серафима Николай Васильевич Елагин

5. Сборник изречений архиепископ Варфоломей (Ремов)

6. Пастырство Христа Спасителя: Часть основоположительная: Иисус Христос - основатель Христианского пастырства протоиерей Сергий Соллертинский

7. Александр I. Сфинкс на троне Сергей Петрович Мельгунов

8. О воспитании детей в духе христианского благочестия архиепископ Евсевий (Орлинский)

9. История иудейского народа по археологии Иосифа Флавия митрополит Иосиф (Петровых)

10. Женские подвиги и добродетели в живых рассказах священник Георгий Орлов

Комментарии для сайта Cackle