10. Храм
Движение Божественной литургии привело к дальнейшей конкретизации. Как всякая конкретизация, она, с одной стороны, умаляет отвлеченность, но, с другой стороны, и несколько снижает уровень, что на самом деле должно бы быть не совсем так, и на самом деле может быть и не совсем так, потому что конкретизация есть предметное выявление более общего устройства бытия. Когда в следующем прошении мы молимся «о святем храме сем и с верою, благоговением и страхом Божиим входящих в онь», мы сознаем, что это прошение продолжает и выявляет общий смысл предшествующего прошения «о благостоянии Церквей и соединении всех».
Итак, «о святем храме сем». Здесь дело подходит гораздо больше к человеческому фактору; и прежде, когда мы говорили о Церкви, мы больше всего и имели в виду этот человеческий фактор. Здесь же непосредственно, предметно и вполне конкретно речь идет о людях – «и с верою, благоговением и страхом Божиим входящих в онь».
«О святем храме сем». Необходимость бытия храма, не просто как пространственного разрешения возможности церковной жизни, но и как внутренне содержательной возможности полного единения в тех качествах жизни, которые необходимы для единства и любви, т. е. Евхаристии, значение храма в этом отношении неоспоримо. Именно поэтому было бы не совсем правильно говорить о понижении уровня молитвы, когда речь идет «о святем храме сем», во-первых, потому что храм святой, и, во-вторых, потому что в нем здесь и сейчас, когда мы молимся, когда мы произносим эти слова во время Божественной литургии, святость совершается. Дело литургии началось в том направлении движения, которое в конце концов выйдет к Евхаристии и к Причастию Святых Христовых Тайн. И таким образом здесь святость Церкви почти манифестационно находит окончательное проявление. Святость Церкви – это прежде всего святость не человеческого фактора, а святость бытия Бога в Церкви, бытия Бога как главы Церкви, Телом которого сама Церковь и является. Это и есть возможность, необходимость и неизбежность выявления святости.
Храм как пространство литургической жизни необходим еще и потому, что наиболее органичным образом собирает всех в единство любви. От этого можно отказываться, но те, кто здесь находится в момент совершения литургии, они находятся в этом единстве, даже если психологически и этически этого не происходит с ними. И даже если духовный луч любви Божественной почему-то не касается их непосредственно на видимом для них психологическом уровне, с ними происходит нечто таинственное (т. е. таинство их касается), и они выйдут из храма с удивительным непознаваемым и сверхпознаваемым светом Христовым в душе либо с мрачным бесовским злом74. Да и все верующие об этом знают, потому что не без веры воспринимают слова «да не в суд и не в осуждение будет мне причащение Святых Тайн», а если в суд и осуждение, то значит – для продолжения жизни в собственном мраке.
Но Церковь открывает возможность отступить от собственного мрака, и начало этого отступления совершается еще на пороге храма. Начинается в том сердечном ощущении (или не начинается – ·это уж у кого как получается), в котором переступается порог храма. Это сердечное ощущение еще не гарантирует с непререкаемостью дальнейшее верное, чистое и сердечное пребывание в храме всех двух часов Божественной литургии, но дает верный тон, который может быть и удержан все это время. Это и есть то качество, которое именуется двумя разными словами, но, по существу, означающее почти одно и то же качество в несколько различных нюансах: «с благоговением и страхом Божиим входящих в онь». Благоговение и страх Божий – вот те предваряющие качества души, которые даже у того, кто входит в храм первый раз, и то опытно могут быть изведаны в некоем тонком чувстве, что он проникает в то помещение, где, как он предощущает, совершается нечто, пусть им пока неизведанное, но особенное, выводящее из профанного круга обычных представлений, жизненных ценностей и явлений. Тем более дело происходит таким образом, когда речь идет о человеке, уже опытно испытавшем это75. Именно для того, чтобы эти качества души были непреходящими, нелишним будет и напоминание о том, с чем нужно переступать порог храма – о благоговении и страхе Божием.
Страх Божий есть некое трудно описуемое качество души. В некотором отношении переживание страха противоположно переживанию надежды, но и в том и в другом есть нечто общее, а именно ожидание. В надежде – ожидание исполнения каких–либо желаемых и добрых осуществлений собственных решений либо случающихся помимо личной воли; в страхе – предчувствие отрицательной надежды, что может случиться нечто недоброе76. Итак, в страхе и в надежде есть ожидание. В обычном человеческом страхе есть ожидание неприятного, а с другой стороны, надежда, что, может быть, «пронесет», но в целом господствует момент неприятного ожидания. И это выражается в каком–то особом ощущении души, для которого трудно найти подходящее слово (может быть, трепет?77), и такой страх совсем необязательно связан с конкретными исполнениями ожидаемого. Страх может быть и лишенным какого-то основания. Он похож именно на трепетное ощущение значимости лица ли, события или места, и это чувство трепета психологически есть то самое качество души, содержание которого описывается в словах «благоговение и страх Божий».
Страх сам по себе имеет более всего психологическое содержание. Нострах Божий (как и благоговение) определяется не только этим психологическим ощущением, хотя оно хорошее и даже необходимое условие этого высшего страха, потому что нельзя к Богу относиться с либерально-демократической фамильярностью. Страх Божий имеет некоторые специфические характеристики. Некоторые из духовных писателей говорили о том (и это даже отчасти въелось в православное сознание, хотя это правильно лишь частично), что страх Божий – это просто страх оскорбить Бога каким-то своим действием, или отношением, или переживанием, грехом, совершить поступок, от которого, говоря по-человечески, Богу было бы больно. В реальности отношений человека с Богом нечто подобное может иметь место. И потому хорошо бояться совершать такие поступки, чтобы с Богом не произошел разрыв. Но все же главное здесь – это то духовно-этическое содержание, которое далее ведет к гораздо более высоким и значимым качествам (много более существенным, чем просто психологические), а именно поклонение, восхваление, прославление. Но начальным этапом неизбежно оказывается тот страх Божий, то качество души, которое затем органично вынуждает относиться к Божеству с трепетным сознанием высоты Божественного бытия и значимости всего, что соприкосновенно с этим бытием (и вообще всего, что сотворено Богом).
Слово благоговение, кажется, включает дополнительный оттенок. Он указывает на некоторое личное качество в переживании некой жизненной реальности или при готовности какого-либо делания в духовном измерении жизни. Распространяясь, как и страх Божий, на все бытие (но прежде всего созерцая мир святости: Ангелов, святых, святые мощи, иконы и вообще любые святыни), благоговение открывает возможность особенно умиленного, доброго, радостного и любовного отношения к Богу и ко всему, что с Ним соотносится, включая и природный мир. Здесь, несомненно, следует отличать пантеизм, с его чувством автономной радости природного бытия, от христианского взгляда, которым умиленно видит в природе замечательный результат Божественного творчества. Тогда Благоговение может стать отчасти сродни такому пантеизму, и одновременно можно видеть глубокую пропасть между религиозным благоговением и пантеизмом, который сливает Божественную и природную жизнь в некоторое единое содержание бытия.
Благоговение, кроме практического опыта, имеет дополнительный оттенок к страху Божию; в нем слышится ощущение личного отношения к святому, к святости, к всякому бытию. Различить его со страхом Божиим довольно трудно, но всегда хорошо, когда есть возможность свои переживания, чувства нюансировать так, чтобы они становились глубже, богаче. Два эти слова, стоящие рядом, делают насыщенней литургическое ощущение того, о чем мы молимся: «о святем храме сем». Но поскольку храм есть не только здание, но прежде всего человеческий состав, то все, кто к этому человеческому составу становится причастным через вход в это пространство, «со страхом Божиим», мы и молимся о том, чтобы их чувства и переживания соответствовали тем, что ищут от них (от нас) Бог и Святая Церковь.
* * *
Примечания
В Патерике рассказывается о том, как некий монах наблюдал, как из храма после литургии и причастия выходили другие монахи, и одни, по его видению, светились небесным светом, другие же были черными, как головешки.
Так ли получается во второй и третий раз, а тем более в двадцать пятый? Это большой вопрос: не уходит ли то благоговение и страх Божий, с которым совершался первый сознательный, неслучайный вход в храм? Возможно, что многим в ответ на этот вопрос придется покаянно давать своей совести печальный ответ. Во всяком случае, многие священники с горечью и печалью вспоминали свой первый вход в алтарь – какой страх и благоговение ощущали они тогда! Привычка вообще есть доброе психологическое качество, если это не привычка неадекватно бесстрашного отношения к святыне. Это та привычка, которой святыня профанируется в сознании и переживании, уходит ее точный, глубокий и святой смысл. Не по существу, разумеется, а психологически для конкретного человека, и тогда для него наступает беда. Не окончательно, может быть, и не навсегда, но беда, от которой нужно освобождаться.
Например, когда заходишь в темный подъезд или темным двором идешь поздним вечером и даже когда при этом никогда не случается явно ничего особенного, страх сам собою начинает сочиняться.
Некто рассказывал, что когда он работал в одном крупном государственном учреждении, его кабинетик находился в том же коридоре, что и приемная руководителя этого учреждения, только в другом конце, и поэтому они часто встречались. Руководитель отвечал приветливо-равнодушным кивком головы на приветствие рассказчика, и более ничего не происходило. Никаких оснований для страха не было. Но рассказчик утверждал, что у него всегда при этих встречах возникало чувство некоторого трепета что ли, от понимания и ощущения чего-то более значимого, что оказывается рядом с ним.