43. Сыновство
Наряду со знанием триипостасности Божества «Символ веры» предлагает знание и переживание Богочеловеческой природы Сына Божьего360 воплотившегося. Во всех Лицах Пресвятой Троицы действует главное содержание бытия – любовь361.
«Иисуса Христа, Сына Божия, рожденна, несотворенна...» Слово «рождение», снова повторим, имеет в виду этот факт необыкновенного динамичного и постоянно действующего взаимоотношения Отца и Сына, которое определяется словосочетанием «непрекращающееся рождение».
И слово «несотворенна» включено в «Символ веры», очень закономерно, потому что несколько веков новозаветной истории прошли в борьбе Святой Церкви с ересями, которые восставали прежде всего относительно второй ипостаси Божества – Сына, Которого еретики иной раз очень тонким образом, но почти неизбежно различали как результат Божественного творения. То есть как высший результат (как у гностиков – второй эон), так или иначе как плод Божественного творчества, и тем самым унижали Сына, низводя Его в область тварного мира. Эта мысль окончательно упраздняется для истинных христиан «Символом веры» – «несотворенна». Эта мысль прямо относится к проблематике Божественного творчества, которое в рациональных формулировках окончательно понять невозможно. Здесь можно только предложить одну из главных богословских формулировок «Отец творит мир через Сына». Отец рождает Сына до сотворения Им времени, вне временного бытия. И Бог совершает Свое бытие вне временно-пространственных рамок. Бытие Бога не подчиняется вообще никаким законам, более всего не подчиняется законам временно-пространственной жизни, которые Он же и предал тварному миру. Мы, живущие в условиях времени, не можем вообразить иное, и потому у многих человеков рождается подпольная мыслишка, что и Бог живет в условиях времени. Это неправда. Не в условиях времени рождается Сын, а «прежде всех век». Это для нас здесь – века, а там все, что бывает, прежде всех век и вне всех век.
«...Единосущна Отцу, Имже вся быша». «Единосущна» – это слово, которое было одним из главных поводов великой борьбы с арианством конца III – первой половины IV в. Даже и в русском языке слова подобосущи» и единосущие различаются довольно сильно. В греческом языке они различаются одной буквой. Omousi значит «единосущный », omiusi – «подобосущный». Можно себе представить, как трудно было различить эти «омоуси» и «омиуси» простым грекам, не искушенным в философском понимании и рефлексии, да еще и не имеющим глубоко воцерковленного сознания. Одна только буква!362 «Одна буква ничего не решает!» Одна буква решала на самом деле очень много. Одна буква изменяла «единосущие» на «подобосущие», тем самым делала Вторую Ипостась не Ипостасью Божественной, а частью творения. И даже если в таком сознании это было самым высоким проявлением Божественного творчества, но все-таки лишь подобием363.
«Символ веры» дает гораздо более полное и отчетливое знание о Второй Ипостаси Божества, о Слове Божием, о Господе и Спасителе нашем Иисусе Христе, Сыне Божием, чем о Первой Ипостаси, об Отце. И это вполне понятно, потому что Евангелие, Новый Завет как раз больше всего и посвящены спасительному бытию воплощенного Слова, т. е. Иисуса Христа на земле, что и дает возможность раскрыть некоторые основные знания о Сыне, нужные для каждого верующего человека, для его понимания и переживания веры.
Некоторые положения «Символа веры» могут показаться читателям почти отвлеченными и не соотносимыми с человеческим сознанием и переживанием. Например, «Света от Света», «Рожденна, несотворенна». Эти положения представляют собой довольно богословски трудные категории, но безусловно они крайне необходимы. Помимо ясного знания, точного понимания и адекватного переживания того, что относится к доктринальной стороне вероучения, и сама жизненная сторона веры может оказаться искаженной или безжизненной. Известны некоторые глубокие рассуждения о том, как связано догматическое учение с нравственностью364. Несмотря на это, далеко не у всех находятся в верном соотношении вера как переживание верного знания о Боге и вера как жизненное переживание о своем бытии, включая его нравственную составляющую. Они идут по параллельным рельсам, не сходятся. Это беда поправимая, но только тогда, когда ставится соответствующая задача. Если задача поправления (исправления) не ставится, то чаще всего беда так и остается до последней секунды жизни неисправленной, так и идут по параллельным рельсам вера и жизнь. И это совершенно недопустимо, потому что вера должна быть единой и целостной. Иначе идут по параллельным рельсам вероучение как знание о Боге, которое предлагается Евангелием и Церковью, и понимание содержания нравственной жизни, которая должна быть выстроенной на основании воли Божией. И факт соответствующей заданности всегда надо иметь в виду. Это необходимо, иначе только для тех, у кого отсутствует внутренняя связь жизни с духовным знанием о Боге, Божественная литургия может совершаться с очень серьезными духовными ошибками, если такое знание остается теоретически отвлеченным, даже если жизнь выстраивается на хороших благочестивых и нравственных основаниях. Чаще всего, неосознаваемыми. Это можно сказать о любом факте, входящем в содержание познания Божества, которое в лаконичном виде представляется в «Символе веры», но все же дело обстоит гораздо проще о всем, что относится ко Второй Ипостаси, поскольку это знание с большой предметной содержательностью открыто в Евангелии. И здесь, через «Символ веры», перед совершением Евхаристии Евангелие напоминает основные вероучительные моменты, открывающие к духовному содержанию спасительных действий Христа.
Соотнесенность рожденности и несотворенности, о которой было сказано, оказалась трудной для понимания многих людей, склонных к рационалистическому сознанию эллинского типа или, наоборот, к крайнему мистицизму. Вместить Божество, сошедшим на землю и воплотившимся, да к тому же и распятым (Бог – распятый!), было невероятно и неприемлемо для обоих этих типов сознания: и для мистического еврейского, и для рационалистического греческого. Из таких неприемлющих и набирались первые враги христианства, враги мистические со стороны иудейского мистицизма, враги философские – со стороны эллинского рационализма. И для тех, и для других неприемлемо было сознание Бога страдающего. Эти пространства вражды против христианства и определяли начальные содержания и направления этой борьбы. Со стороны иудейства – в виде различного рода ересей, со стороны язычества – в плане готовности, да и реальности преследования христиан за их веру, гонений365.
Почти все ереси первых веков в основном относятся к ложным учениям относительно личности Иисуса, исходящим именно из того, что невозможно было принять как равного Единственному высшему Богу Того, Кто оказался земным человеком, осужденным на крест. И возникали порой довольно тонкие мистические учения, в которых разобраться было и на самом деле довольно сложно366. Так или иначе, в Церкви первых веков главные ереси имели своим содержанием бунт против знания об Иисусе Христе, того догматического знания, которое было окончательно выработано учением Святых Отцов, и потрудились в этом отношении многие лично, такие, как Афанасий Великий, такие, как Григорий Нисский, Василий Великий, Григорий Богослов (те, которых принято называть отцами-каппадокийцами). Именно в их личном духовно-умственном подвиге и было выработано и сформулировано окончательное учение и знание и о Христе, и о Духе Святом, и в целом о Троице. И не случайно поэтому, что именно соборным сознанием Церкви было выработано то знание, которое в лаконичном виде отпечатлелось в «Символе веры».
Дальнейшее свидетельство «Символа веры» о спасительном делании Иисуса Христа может отрицаться только теми, кто вовсе не принимает христианского знания о Боге и о человеке: «Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес». В рассказе о Благовещении (у апостола Луки) и о Рождестве Христовом (у апостолов Луки и Матфея) это знание полностью выявлено. Это знание веры большей, чем любое другое знание. Оно требует той окончательности веры, по которой мы без тени сомнения называем Господа Иисуса Христа (не только потому, что Он носит имя Иисус, что значит Спаситель, но и по существу всей Его жизненной миссии) Спасителем.
Это спасительное действие началось в момент Благовещения архангелом Гавриилом Пресвятой Деве о том, что Она родит сына367. Здесь открылось начало Богочеловеческой спасительной жизни Второй Ипостаси Божества в мире человеческом. Но здесь же и завершилось действие Предвечного Совета, на котором еще до начала истории было содеяно Богом «совещание» Лиц Пресвятой Троицы о необходимости совершения жертвенного спасительного действия – «истощания» Божества: сошествия Второй Ипостаси (Бога и Слова) на землю и принятия Им человеческого естества. Только это открывало возможность совершиться акту спасения, т. е. восстановления от того гибельного состояния, в котором с неизбежностью находилось человечество, отрекшееся в тайне грехопадения от тайны единства с Божеством. Восстановление единственно в явлении в мир Богочеловека и соединении его с людьми и по природе человеческой (при сохранении в Нем природы Божественной).
Все это только кажется таким легким и понятным для традиционного христианского сознания лишь в силу безмыслия, отказавшегося от энергии познавания. Но лишь через некоторое самоотчуждение совершается подвиг познания, который принимает то, что не готово было принять ни иудейство, ни эллинство. Ни рационализм, ни мистицизм. «Рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша» («Которым все сотворено»). Это требует не столько понимания, сколько согласного и радостного приятия. «Имже вся быша» – в этом загадка, которая рационалистически вообще не разгадываема, исключительно верою.
Затем «Символ веры», пропуская все остальное содержание Евангелия, не относящееся непосредственно к догматическому знанию о спасении, сразу же после рождества (воплощения, вочеловечения) переходит к крестной смерти Спасителя: «Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна». Все содержание Евангелия исключительно важно, и для нашей жизни каждое евангельское слово представляет собой чрезвычайный интерес – и для знания, и для определения основных установок нашей жизни и всех конкретностей – насколько они реализуются в духе готовности служения, приятия правды Божией, воли Божией. Но догматически-вероучительно, по существу, существенно в сотериологическом368 контексте только рождество, крест и воскресение: «И воскресшаго в третий день по Писанием. И восшедшаго на Небеса, и седяща одесную Отца». И далее: «И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца».
Обратим внимание: последнее («и паки грядущаго со славою») лишь отчасти предложено знанием евангельским, но более – апокалипсическим. Это единственный пункт «Символа веры», который имеет отношение к фактам не уже бывшим, а к фактам, только относящимся к будущему. То есть вера, запечатленная в «Символе веры», относится и к знанию будущего, спасительно необходимому, и также становится образом вероучительного спасительного знания.
Распятие. Крест. Ни о чем так много не написано христианскими мыслителями, начиная с апостола Павла, как о Кресте и Воскресении. И каждый человек может найти нечто, что может дополнительно сказать от своего крестного переживания. Но суть дела уже изложена многочастно и многообразно в опыте Церкви. И никаких лишних слов не нужно, чтобы понять, что дело Божие совершается на Кресте и завершается Воскресением Христовым. Крест есть то предельное (или, может быть, лучше сказать – беспредельное) выражение любви Божественной, которая может как вектор служить образом и любви человеческой (ибо «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя»)369. На кресте свершилась некая мистическая тайна абсолютности Божественной любви не только потому, что она включала в себя всех людей вообще, кто только готов принять это действие Божественной любви, но и потому, что этим действием люди получали возможность возведения из своего прежнего дольнего существования к Небу.
Даже если у них прежде (до пришествия Спасителя) и бывали искренние порывы к Небу, но в основном они все же продолжали свое существование, связанное с дольними, земными ценностными переживаниями, и вполне уйти от них не могли. Да и люди новозаветной истории, стяжавшие небесные ценности, могли перейти из земного состояния в состояние высшее, горнее только путем подвига, преодоления. Без подвига выйти из ценностных земных содержаний жизни в небесные просто невозможно, но и этот подвиг невозможен, помимо Креста и Воскресения Христова. Своим Крестом Он и нас призывает на подвиг, и не только потому, что Он дает образ такого подвига, но и потому, что Он создает реальность, к которой каждый может присоединиться. И христиане стремятся к этому, но обычно в очень слабой степени, потому что общая расслабленность оказывается сильней, чем живое желание участия в жизни Христовой, потому что требуется подвиг даже для начальной веры во Вторую Ипостась, сшедшую с небес и вочеловечившуюся. И для этого нужен умственный подвиг, потому что для ума – ни для прагматически-рационалистического, ни для мистического – эта вера непостижима. Ум не может сообразить, что Бог может сойти с Неба и взойти на Крест. Не может! Это возможно для ума, подвижнически преобразившегося и одержимого верою, а ум, одержимый верою, и есть результат подвига. Замечательный величественный подвиг человеческого ума – принять тайну схождения Божества с Неба и восшествия Его на Крест как тайну для себя безусловно приемлемую и единственно возможную.
«И восшедшего на Небеса». Это догматическое вероучение также открывает возможности пути из земного содержания жизни в Небесное. Начальник жизни проделывает тот путь, который таинственно и непонятно проделывают затем души всех, у кого завершается жизнь здесь, на земле, после же, при начале Страшного суда, части тел соединяются, как кости сухие, с душою и окончательно целостные личности предстают пред Лицом Бога, где обвинителем оказывается сама совесть человека, пред которой открывается возможность увидеть себя в вечном определении.
Заканчивается знание о Сыне в следующем пункте «Символа веры» понятием о Страшном суде: «И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым». Это знание в «Символе веры» для каждой личности важно больше многих других, потому что если есть жизнь вечная, то что может быть серьезней того, что в некотором акте определяется качество этой жизни. Этот акт, который окончательно решает все, и является одним из определений Церкви в «Символе веры». И те, кто уже завершил свое земное существование прежде, и те, кого «звук трубный» застал еще живущими на земле, вместе по этому зову идут на Страшный суд.
Итак, понятие о Боге Отце становится приемлемым понятием, в силу того, что в людях действуют естественные монотеистические представления, и этот вполне заурядный, довольно хороший монотеизм, по крайней мере, вполне хороший по отношению к политеистическим религиям, дает возможность ощущения некоего высшего начала, которое является Богом. И к Нему-то так легко прикладывается понимание Отца, тем более что внутреннее ощущение религиозного сознания об отечески промыслительной заботе Бога имеется в личном опыте, больше или меньше связанном с каждой человеческой жизнью, наполненной христианским содержанием. Иначе трудно даже себе представить, на каком основании можно держаться веры. Что касается Сына, здесь дело обстоит еще проще, потому что реальность Его воплощения открывает те приемлемые для осознания содержания жизни, которые опираются на евангельские описания.
* * *
Примечания
Есть опасность смешивать человеческий опыт и понятия об отцовстве и сыновстве с христианской, терминологически сходной. Эти термины выражают некоторую соотнесенность понятий – слова одни и те же. Но Отец и Сын человеческого жизненного опыта и ощущения дают очень смутную возможность понять, о чем идет речь, когда говорится об Отце рождающем и Сыне рождаемом.
«Любовь Отца – распинающая, любовь Сына – распинаемая, любовь Духа Святого – торжествующая силою крестною» (Слово святого митрополита Филарета на Великую пятницу о кресте и о любви).
Об этом в XIX в. писал с большой горечью святитель Игнатий, не называя конкретных имен: «Одно лицо, облеченное и высокими дарами, и значительным местом, которое он занимал в тогдашней иерархии, говорило: «Стоит ли вам ссориться из-за одной буквы? Что мешает тому, чтобы любовно примириться?»
Между прочим, лицо, о котором пишет святой Игнатий, признано было святым – это равноапостольный император Константин, который руководил работой Первого Вселенского собора, еще даже не будучи крещеным, и поэтому для него эти тонкости догматических различий были не очень внятными, для него гораздо более важным было сохранение церковного мира любой ценой. А тут он видит склоку в империи, да еще склоку среди людей церковных, которые безусловно были правы в своих высоких стремлениях к духовной жизни. Но что при этом какие-то мелочи? Омоуси, омиуси – можно обойтись без споров. Нет, не случайны были эти споры, не случайно окончательно победило церковное сознание. Между прочим, когда святой Григорий Богослов вошел на константинопольскую кафедру, там было всего семнадцать человек, кажется, православных, остальные все ариане. А когда он уходил с кафедры, в городе почти не осталось ариан. Действительно, борьба была серьезная и духовная, борьба была о существе правильной веры, не о мелочах.
Например, знание и учение о Пресвятой Троице дает возможность подлинного понимания сущности любви, а значит, и воплощения ее в личной жизни, потому что иначе любовь просто превращается в чувственное ощущение. Далеко не все соотносят это догматическое знание о троичности Божества с содержанием и смыслом напряженного переживания энергии любви как любви Божественной, так и любви человеческой и к Богу и к людям, но это просто говорит о несовершенстве человеческого сознания, даже и такого, которое приняло веру в Господа Иисуса Христа как безусловно для себя спасительную и необходимую.
Эта языческая ненависть представляется несколько странной, потому что язычники к этому времени настолько релятивистски относились ко всякому вероучению, что готовы были принять в свой пантеон любых богов – и принимали. И только с христианством вышла осечка – не потому, что они не готовы были принять и Христа в свой пантеон, но только они требовали и принятия христианами их богов: мы принимаем вашего Христа, но и вы принимайте наших богов. Но выполнить их требование христианами было решительно невозможно, потому что тогда это означало бы для христиан отсечься от единственности спасения во Христе Иисусе. И христиане, не отрекались. В частности, по этой причине они не допускали возможность даже формального поклонения, потому что это означало бы для них отказаться от правды Божией, которая открылась им во Христе Иисусе.
Хотелось бы не забывать то горькое сознание, по которому, если мы и живем в стороне – географически и исторически – от этих ересей, это не обязательно безусловно говорит в нашу пользу. Очевидно, «в стороне», еще и потому, что тот орган рассуждения, который должен бы быть действующим и в вопросах веры, разум, просто по-детски (что отчасти и хорошо) принимает на веру то знание, которое предлагается Церковью. Но все-таки взрослому человеку хорошо бы дать для себя отчет: почему я верю так? Чтобы это был не только общий ответ Церкви, но и его личный ответ. Иначе неискушенный в опыте борьбы против ересей любой человек может в какой-то момент очень легко отказаться от верного учения, а если и не откажется, то только потому, что в нем существует некая вялотекущая и ленивая традиция, и думать ни о чем не надо: «Есть у меня мое знание, и довольно с меня... Мне хватит моего знания и моей веры...» Это доверие вероучительному знанию, которое предлагается Святой Церковью, с одной стороны, очень хорошо, но еще и неплохо бы пускать в дело такой дар Божий, который называется разумом, для того чтобы не просто формально суметь дать все ответы на все вопросы, а для того, чтобы внутренне, для самих себя дать точный ответ на главный вопрос: почему и я с этой правдой? Почему невозможно слушать другую правду, даже если она говорит, как кажется, о Христе, «правду», которая существует помимо Церкви, помимо той традиции, того предания, которое дано Святой Церковью. В частности, оно предложено в «Символе веры», в котором и содержится предание. Это и есть то содержание, которое предложено в предании разумом Святых Отцов Первого и Второго Вселенских соборов, и с тех пор это стало знанием Церкви. Таким образом, то, что сейчас предстоит перед нашим мысленным взором – «Символ веры» – и есть предание. И нужно уметь по крайней мере себе показать, почему предание, которое для Церкви представляется таким безусловно ценным, таково и есть на деле.
Об этом не обязательно рассуждать постоянно, но один раз хотя бы рассудить неплохо: почему любое внецерковное учение и переживание, хотя бы оно говорило нечто очень похожее о Христе, но не вполне сходящееся с православным знанием, неприемлемо. Даже у католиков есть некоторый пункт преткновения – это их учение о Духе Святом (filioqe). Переживание Духа Святого в условиях земного бытия людей безусловно связано с переживанием тайны Церкви, потому что Дух Святой и содержит тайну Церкви (об этом ниже). А там, где тайны Церкви не чувствуется, но есть только собрание случайно оказавшихся рядом людей, которые живут недалеко, или приходят послушать церковное пение или проповедь, или по-приятельски пообщаться, или еще что-нибудь в этом роде, но нет в сердцах самого содержания Церкви – там, собственно, и не может быть Самого Духа Святого. Он бездействует в таких сердцах. Тем более у католиков, тем более у протестантов. Может быть, у неправославных людей относительно Иисуса Христа не еретическое учение, а относительно Духа Святого – неизвестно, что бродит в их умах. Так, собственно, и обстояло дело в учениях всех последних веков, начиная от лютеранства. Все протестантские учения, включая и российские доморощенные протестантские учения, все они, как только в них замечался некоторый внутренний отказ от связи с Единой Святой Соборной и Апостольской Церковью, так, несомненно, здесь, хотя бы и тонким образом, содержалась хула на Духа Святого.
«Днесь спасения нашего главизна» – тропарь Благовещения Пресвятой Богородицы.
Сотериология (от греч. спасение) – учение о спасении.