К.А. Аверьянов

Глава 2. Первые годы игуменства

Вопрос о главе обители. Поставление Сергия в игумены. Выяснение даты этого события. Приход в монастырь Симона, архимандрита смоленского. Возвращение в обитель старшего брата Сергия – Стефана. Причины этого. Пострижение сына Стефана. Освоение земель вокруг монастыря. Эпизод с нехваткой продовольствия в обители, определение его причин и даты. Поездка в Ростов – первая миротворческая миссия Сергия Радонежского. Участие в основании Борисоглебского монастыря. Уточнение времени его создания

После смерти Митрофана среди насельников монастыря – возникли споры, кому его возглавить. Епифаний Премудрый говорит об этом довольно обтекаемо: «въниде же некое размышлние въ братию его»229. Собравшись между собой, все сошлись на кандидатуре Сергия. Не последней причиной этого стало то, что обитель располагалась на земле, принадлежавшей его роду. Но на предложение игуменства тот отвечал отказом, мотивируя его тем, что «аз и помышлениа не имех еже хотети игуменьства, но тако желаеть душа моа скончатися и в чрънецех на месте семъ». В ответ на это братья поставили перед Сергием дилемму: «Мы же речем ти: или самъ буди игуменъ, или шед спроси нам игумена у святителя»230.

Только после долгих уговоров, во время которых братья даже пригрозили Сергию в случае его отказа уйти с Маковца, он согласился на компромисс: пойти вместе с двумя старцами к епископу Афанасию просить его дать им нового игумена. То, что преподобный направился именно к последнему, было не случайно. Поставление в игумены требовало санкции высшей церковной власти. Поскольку Радонеж территориально входил в митрополичью церковную область, где в качестве епископа выступал сам митрополит, Сергий должен был просить игумена для Троицкой обители именно у него. Но митрополита Алексея в этот момент на Руси не было (по словам Епифания, «тогда бывшу ему въ Цариграде») и Сергию необходимо было обратиться к замещавшему его епископу Афанасию Переяславскому.

Выслушав просьбу пришедших дать им игумена и «распытав» Сергия, о котором он уже был наслышан, Афанасий объявил, что именно он достоин стать настоятелем Троицкой обители. В один День он поставил его сначала в иподьяконы (т.е. в помощники дьякона), а затем в дьяконы. «Наутриа же съвръши его иерейскым саном», который давал ему право занять должность игумена. Став священником и получив право отправлять церковные службы, Сергий возглавил обитель231.

Епифаний не сообщает точной даты поставления Сергия в игумены. Но ее легко вывести из указания «Жития», что это произошло, когда «митрополиту же Алексию всеа Руси тогда бывшу ему въ Цариграде, въ граде же Переяславли повеле быта въ свое место епископу Афонасию Велыньскому»232. Тем самым становится понятным, что Сергий стал игуменом в отсутствие на Руси митрополита Алексея. По нашему расчету, это произошло в промежуток между 25 марта и осенью 1354 г., когда Алексей возвратился на Русь. По времени это совпало с утверждением последнего главой Русской Церкви.

В литературе существуют разногласия о времени поставления Сергия в игумены. Н. С. Борисов и Б. М. Клосс датируют данное событие 1354 г.233 При этом последний дал развернутую аргументацию в пользу выбора этой даты. В частности, он указал, что «по сбивчивым летописным указаниям, Алексей ездил в Константинополь дважды – в 1353–1354 и 1355–1356 гг. Время второй поездки исключается, так как согласно «Житию», Сергий уже в качестве игумена постриг 12-летнего сына своего старшего брата Стефана», родившегося, по расчету Б. М. Клосса, не позже 1342 г. Отсюда исследователь делает вывод, что «Сергий был поставлен в игумены в 1353–1354 гг. Исторические реалии определенно указывают на 1354 г. Во-первых, документально засвидетельствовано пребывание Алексея в Византии как раз в 1354 г.: подорожная грамота ордынской ханши Тайдулы на проезд в Константинополь выдана Алексею 11 февраля 1354 г.234, а поставлен Алексей в митрополиты патриархом Филофеем 30 июня 1354 г.235 Далее, по русским источникам отмечено пребывание епископа Афанасия в Переяславле также в 1354 г.: в этом году («в лето 6862») чернецом Иоанном Телешем было написано Евангелие «при великом князе Иоанне Ивановиче, при епископе Афонасии Прияславьскомь»236.

В. А. Кучкин, соглашаясь с Б. М. Клоссом, что речь должна идти о первой из указанных поездок Алексея в Константинополь, относит поставление Сергия к лету – осени 1353 г.237 Его аргументация в пользу 1353 г. сводится к следующим аргументам. В настольной грамоте Алексею, выданной ему патриархом Филофеем 30 июня 1354 г., указывается, что Алексей находился в Константинополе «в продолжении почти целого года»238. Сергия ставил переяславский епископ Афанасий, который занимал эту кафедру уже в апреле 1353 г., о чем свидетельствует духовная грамота Семена Гордого239. Поскольку Сергий стал преемником игумена Митрофана, скончавшегося, по мнению В. А. Кучкина, во время эпидемии 1353 г., то назначение Сергия игуменом надо относить не к 1354, а к 1353 г. Правда, этой датировке противоречит наличие ярлыка Тайдулы, выданного Алексею для проезда в Константинополь в феврале 1354 г. Но, на взгляд В. А. Кучкина, указание Б. М. Клосса на него «не имеет смысла, поскольку за несколько месяцев до написания этой грамоты Алексей находился в Константинополе»240.

Подобная датировка, основанная на довольно странном пренебрежении источником, заставляет вновь обратиться к обстоятельствам первой поездки Алексея в Константинополь и его поставления в митрополиты. Из летописных сообщений выясняется, что в конце 1352 г. митрополит Феогност, очевидно, предчувствуя свою близкую кончину, стал думать о своем преемнике на митрополичьей кафедре. 6 декабря 1352 г. он поставил Алексея владимирским епископом, «а по своемъ животе благословилъ его въ свое место на митрополию»241. Столь необычный на первый взгляд шаг предстоятеля Русской Церкви объяснялся весьма просто: единая русская митрополия готова была расколоться на две – владимиро-московскую и литовско-польскую, включавшую православные епархии Юго-Западной Руси. Борьба с этой тенденцией стала, пожалуй, главной задачей митрополита Феогноста. При этом он понимал необходимость опоры на светскую власть. Поэтому Феогност, по рассказу Рогожского летописца, «погадавъ съ сыномь своимъ съ княземъ великимъ Семеномъ и съ его братиею: съ княземь Иваномъ и Андреемъ и съ бояры и съ велможами», решил направить «послы въ Царьгородъ – отъ великаго князя Дементий Давидовичь да Юрьи Воробьевъ, а от митрополита – Артемий Коробьинъ да Михаило Гречинъ Щербатои»242. Московский летописный свод конца XV в. уточняет главную цель посольства к патриарху: «яко да не поставит иного митрополита на Русь, кроме сего Алексия митрополита»243. Из последующего рассказа летописца выясняется, что главную надежду в решении своей просьбы, противоречившей церковной практике, московское правительство возлагало не столько на патриарха, сколько на византийского императора Иоанна VI Кантакузина. Под следующим 1353 г. он сообщает: «Того же лета приидоша из Царягорода послове, посылании къ царю и къ патриарху великимъ князем Семеномъ и митрополитомъ Фегностомъ, и принесоша грамоты царевы и патриарши къ владыце Алексею, повелеша бо ему ити ко Царюгороду ставитися на митрополью. Он же поиде въ Царьгород»244. На основании этого свидетельства принято считать, что Алексей отправился в Константинополь летом 1353 г.

Однако целый ряд фактов свидетельствует о том, что это произошло несколькими месяцами позже. Лето 1353 г. стало одним из самых сложных периодов в истории Московского княжества. Эпидемия чумы в первой половине этого года привела к тому, что московский княжеский дом оказался практически выкошен моровым поветрием: после кончины великого князя Семена (26 апреля) и его брата Андрея (6 июня) из сыновей Калиты в живых остался лишь один – удельный звенигородский князь Иван Красный. Будучи достаточно бесцветной личностью, он и по воспитанию и по своему характеру мало подходил для занятия великокняжеского стола. Неудивительно, что в этой обстановке русские князья «сперлись» о великом княжении и для разрешения своего спора отправились в Орду. Накал борьбы был настолько велик, что даже новгородцы, обычно не участвовавшие в подобных мероприятиях, «послаша в Орду посла своего Семена Судокова ко царю, просяще великого княженья князю Коньстантину Васильевичу Суздальскому»245. Сложившейся ситуацией старался воспользоваться каждый – 22 июня 1353 г. рязанцы, пользуясь отсутствием Ивана Красного на Руси, захватили принадлежавшую москвичам волость Лопасну и пленили тамошнего наместника Михаила Александровича, одного из виднейших московских бояр246. Понятно, что в этих непростых условиях владыка Алексей никак не мог покинуть Москву.

Некоторый спад напряженности произошел лишь осенью 1353 г., когда хан утвердил великим князем Ивана Красного. Тот вернулся в Москву после Крещения, уже в самом начале 1354 г.247, и Алексей стал готовиться к поездке в Константинополь.

Помимо указанных обстоятельств Алексея задерживали и события, происходившие непосредственно в самой Византии. Именно в этот период в ней начинается острая борьба за власть между двумя императорами-соправителями. Подросший и чувствовавший себя ущемленным Иоанн V Палеолог начал открытую борьбу со своим тестем Иоанном VI Кантакузиным. Тогда последний решил сделать вместо Палеолога младшим соправителем своего сына Матфея. Этому плану воспротивился патриарх Каллист. Отказавшись короновать Матфея, он бежал из столицы к Иоанну V на остров Тенедос. Вместо него на трон «вселенского» патриарха был возведен Филофей248. Эта смена высшей церковной власти в Константинополе произошла в ноябре 1353 г.249 На Руси, несомненно, внимательно следили за перипетиями этой борьбы, и Алексей мог направиться для своего утверждения только после того, как окончательно стало ясно – какая из враждебных партий победила в столице Византийской империи.

Добраться из Москвы в Царьград можно было двояко: либо через литовские владения, либо через земли Золотой Орды. Но первый путь категорически исключался. После смерти митрополита Феогноста литовский князь Ольгерд задумал поставить на освободившуюся русскую митрополию своего ставленника Романа и для Алексея ехать через литовские владения означало бы попасть прямо в руки противников. Единственно возможной оставалась дорога через золотоордынские земли. Путь был неблизким, а самое главное – небезопасным. Поскольку Алексей для успеха дела брал с собой значительные ценности и денежные средства, он должен был озаботиться получением охранной грамоты от властей Золотой Орды. В безлюдной степи только угроза возможного ханского гнева могла хоть как-то защитить от нередких любителей поживиться за чужой счет. 10 февраля 1354 г. ханшей Тайдулой на имя Алексея был выдан соответствующий ярлык250. (По мнению А. П. Григорьева, Алексей отправился в Византию через Орду вместе с Иваном Красным. После получения последним согласия хана на занятие великокняжеского стола, Алексей остался в ханской ставке, попросил у Тайдулы охранную грамоту и после ее получения двинулся непосредственно из Орды в Константинополь251. Но при этом исследователь не учитывает того, что Алексей никак не мог сопровождать московского князя в Орду: согласно летописи, посольство из Константинополя с повелением Алексею идти ставиться на митрополию прибыло в Москву уже после того, как Иван Красный отправился в Орду).

Грамота была выдана Тайдулой в Гюлистане. В литературе его местоположение определяется по-разному. Одни утверждают, что это место находилось в низовьях Волги, близ Сарая, другие помещают его где-то в пределах города Булгара. Не берясь решать этот сложный вопрос, отметим важное для нас обстоятельство – должно было пройти какое-то время, пока ярлык был доставлен в Москву252. К тому же у нас есть четкое указание источника, что Алексей двинулся в Константинополь не ранее 25 марта 1354 г., когда во Владимире Иван Красный торжественно взошел на великокняжеский стол. Об этом свидетельствует настольная грамота патриарха Филофея, сообщающая, что одним из мнений, сыгравших положительную роль в назначении Алексея митрополитом стал отзыв о нем Ивана Красного: «теперь же и благороднейший великий князь кир Иоанн, по Господу возлюбленный и нарочитый сын нашей мерности, писал об нем к высочайшему и святому моему самодержцу и к святой Великой Церкви Божией»253. Указание на Ивана Красного как великого князя со всей очевидностью свидетельствует, что Алексей отправился в Константинополь лишь после того, как московский князь 25 марта 1354 г. официально получил великокняжеский титул. Только после этого события, обеспечив себе надежный тыл и поддержку великокняжеской власти, Алексей смог покинуть Русь.

Но как в данном случае быть с утверждением В. А. Кучкина, что Алексей к 30 июня 1354 г. проживал в Константинополе на протяжении «почти целого года»? Здесь мы снова должны упрекнуть историка в неполном цитировании. В упомянутой выше настольной грамоте патриарха Филофея, откуда якобы взято данное утверждение, дословно говорится: «...мы (т.е. патриарх. – Авт.), после надлежащего, самого тщательного испытания в продолжении почти целого года, вполне удостоверились и нашли, что он (т.е. Алексей. – Авт.) во всем оправдывает свидетельства о нем как бывших там ромеев и общей доброй и похвальной славы его имени, так и самих русских, из разных мест и в разное время сюда приходивших с добрыми о нем отзывами...»254. Из этой цитаты видно, что речь идет отнюдь не о почти годичном пребывании Алексея в Константинополе, а лишь о том, что «в продолжении почти целого года» патриарх собирал из различных источников сведения о кандидате на русскую митрополию. Это было вполне оправдано, ибо говоря о просьбе покойного митрополита Феогноста назначить выбранного им самим преемника, Филофей характеризует ее как совершенно необычную и не вполне безопасную для Церкви. Тем не менее, он соглашается выполнить ее «только ради столь достоверных похвальных свидетельств о нем и по уважению к его добродетельной и богоугодной жизни, и притом – только относительно одного кир Алексия»255.

Отсюда вытекает и наш основной вывод – Сергий был поставлен в игумены в 1354 г. (точнее, в промежуток между 25 марта и осенью 1354 г., когда Алексей возвратился на Русь). По времени это совпало с утверждением митрополита Алексея главой русской Церкви.

Н. С. Борисов в принципе согласен, что в настоятели Троицкой обители Сергий был поставлен в 1354 г., но вместе с тем сталкивается с определенной трудностью, вызванной тем, что в основу исследования им положена ошибочная хронологическая система. По его расчету, смерть Митрофана и поставление Сергия в игумены следует относить к 1344 г. Эту дату он взял из Вкладной книги Троице-Сергиева монастыря, согласно которой Сергий был игуменом 48 лет256. «Вычтя эту цифру от года его кончины (1392), получим нужную нам дату – 1344 г.» Вместе с тем, «Житие» Сергия прямо говорит, что поставлен он был в игумены лишь тогда, когда обязанности митрополита исполнял епископ Афанасий, т.е. в 1354 г. Предположить, что троицкая братия уговаривала Сергия стать игуменом целых 10 лет, весьма трудно и поэтому историк предположил, что в 1344 г. «Сергий принял игуменство лишь de facto, без формального поставления архиереем, ибо рассматривал его не как сан, а как добровольно взятое на себя послушание по обеспечению повседневного существования общины»257. Но данное логическое построение слишком сложно, для того чтобы существовать в реальности.

И в дальнейшем, на протяжении двух с лишним десятилетий судьбы этих двух церковных деятелей XIV в. – Сергия Радонежского и митрополита Алексея будут постоянно переплетаться между собой.

Первые годы игуменства Сергия не богаты внешними событиями. Особых изменений в жизни обители не произошло – ее насельники по-прежнему жили отдельно друг от друга, собираясь лишь на общую молитву. Епифаний сообщает, что в начале игуменства Сергия «беаше братиа числом два на десяте мних, кроме самого игумена, третиаго на десяте». Это число насельников оставалось неизменным на протяжении двух – трех лет, несмотря на то, что их персональный состав постоянно менялся – очевидно, некоторые из монахов умирали, другие не выдерживали трудностей монашеской жизни, третьи уходили в новые места, чтобы самостоятельно продолжать жизнь отшельников. Но на смену им приходили новые и в обители по-прежнему жило 12 монахов, не считая игумена258.

Вполне вероятно, что среди ушедших в это время из Троицкой обители был Мефодий Пешношский. Из скудных известий о последнем известно, что он, возлюбя совершенное безмолвие, с благословения Сергия Радонежского, удалился за 40 километров от Троицы и поселился в пустынном месте близ реки Яхромы, в дубовом лесу на небольшом возвышении, огражденном в то время со всех сторон непроходимыми лесами и болотами. Там, в уединенной келье отшельник беседовал наедине с Богом, угождая ему молитвой, постом и слезами. Впоследствии к нему начали стекаться ревнители иноческой жизни, а Сергий регулярно посещал их, подобно тому, как его предшественник игумен Хотьковского монастыря Митрофан окормлял окрестных отшельников. Когда же пришло время сооружения церкви, Сергий предложил Мефодию оставить прежнее место и переселиться на более удобное, к устью речки Пешноши при ее впадении в Яхрому, примерно в километре от прежнего. Мефодий, приняв совет и благословение своего наставника, начал сам трудиться в постройке церкви и келий, «пеш нося» бревна для храма через речку, отчего она и получила свое название. Деревянный храм был посвящен Николаю чудотворцу, а новая обитель стала именоваться Николо-Пешношским монастырем. Временем основания этой обители в литературе считается 1361 г. Эта дата была предложена К. Ф. Калайдовичем, который обнаружил ее на списке службы преподобному Мефодию конца XVII в.259 Ввиду того, что житие Мефодия Пешношского оказалось утраченным, мы не можем перепроверить дату возникновения этой обители, хотя, судя по всему, она оказывается достаточно близкой к реальному году основания.

Из последующей его биографии известно лишь то, что Мефодий Пешношский, согласно церковной традиции, скончался 14 июня 1392 г. Тот факт, что смерть Мефодия пришлась на 6900 год «от сотворения мира», заставляет сомневаться в достоверности года кончины. Очевидно, агиограф, не зная точного года его смерти, записал лишь цифры тысяч и сотен лет, опустив десятки и единицы. Поскольку в таком виде это читалось как «круглая» цифра 6900, позднейшие читатели восприняли ее как 1392 г. по нашему летоисчислению260.

Столь немногочисленный состав братии сохранялся в Троицком монастыре вплоть до прихода в 1356 г. нового насельника – Симона, архимандрита смоленского. О нем Епифаний сообщает следующее: «Сей убо дивный мужь Симонъ бяше архимандритъ старейши, славный, нарочитый, паче же рещи добродетельный, живый въ граде Смоленьске. И оттуду слышавъ яже о житии преподобнаго отца нашего Сергиа и ражьжегъся душею и сердцемь: оставляет архимандритию, оставляет честь и славу, оставляет славный град Смоленескъ, вкупе же с ним оставляет отечьство и другы, ужики (родных. – Авт.), ближникы, и вся знаемыа и сръдоболя; и въсприемлет смирениа образ, и произволяеть странничьствовати. И оттуду въздвижеся, от таковыа от далняа страны земля, от Смоленьска, в Московскыа пределы, еже есть в Радонежь. Прииде в монастырь къ преподобному отцу нашему игумену Сергию, и съ мнозем смирением моляше его, дабы его приалъ жити у него под крепкою рукою его в повиновании и въ послушании. Еще же и имение принесе съ собою и предасть то игумену на строение монастырю»261.

Приход архимандрита Симона в Троицкую обитель – факт не совсем обычный. В связи с этим В. А. Кучкин задает вполне оправданный вопрос: «Почему принесший с собой «имение» Симон, явно занимавший высокое положение в смоленской церковной иерархии, не захотел оставаться в Смоленске, а предпочел скромный подмосковный монастырь?» В поисках ответа на него, исследователь указал на возросший военный натиск литовцев против Смоленской земли. Под 1356 г. летописец сообщает, что «тое же осени воевалъ Олгердъ Брянескъ и Смоленескъ». Спустя три года он же «воевалъ Смольнескъ, а Мьстиславль взялъ», а в 1365 г. снова «осень всю стоялъ оу Смоленска ратию и много зла сътворивъ»262. Понятно, что все это делало пребывание в Смоленском княжестве опасным, и Симон (по предположению Е. Е. Голубинского, он был архимандритом смоленского Борисоглебского монастыря на Смядыни263) предпочел удалиться в более безопасные места. Его появление в Троицком монастыре, по мнению В. А. Кучкина, следует датировать временем после 1356 или 1359 г.264

Соглашаясь с В. А. Кучкиным, что приход в Троицкий монастырь Симона был связан с военными действиями на Смоленщине, мы относим это событие к 1356 г. Основанием для этого служит то, что сразу после рассказа о Симоне Епифаний помещает сообщение о появлении в Троицком монастыре старшего брата преподобного – Стефана. Это событие произошло в том же 1356 г.

Сразу после рассказа о Симоне Епифаний помещает известие о появлении в Троицком монастыре старшего брата преподобного – Стефана. Это событие произошло в том же 1356 г. Епифаний, говоря о приходе Стефана, сообщает, что в обители он появился вместе со своим младшим сыном Иваном. «И въшед въ церковь, имъ за руку десную сына своего, предасть его игумену Сергию, веля его пострищи въ иночьский образ». Тот не стал перечить брату и постриг племянника, «нарече имя ему въ мнишеском чину Феодоръ»265.

Историки, обращая внимание на то, что, согласно «Житию» Сергия, племяннику преподобного в момент его поселения с отцом в Троицком монастыре было 12 лет, высказывали различные версии его пострижения в столь юном возрасте.

В. А. Кучкин, определяя время прихода Стефана в Троицу, указывает, что племяннику преподобного в это время было 12 лет. Понятно, что он не мог родиться после принятия Стефаном монашеской схимы. Если сын Стефана родился в 1341 г., – делает предположение историк, – «то прийти вместе с отцом к Сергию он должен был не позднее 1353 г.» Причиной того, что Стефан оставил Москву и вместе с младшим сыном ушел к брату, исследователь называет моровое поветрие 1353 г.266

Разумеется, знаменитую эпидемию чумы 1353 г., во время которой скончались многие видные личности того времени (митрополит Феогност, великий князь Семен Гордый с сыновьями, брат последнего Андрей и др.), можно было бы счесть вполне удобным обстоятельством для того, чтобы Стефан, спасая своего младшего сына от морового поветрия, попытался укрыться от нее в лесной глуши Радонежа. Но при этом объяснении остается совершенно непонятно – зачем при этом необходимо было постригать в монахи 12-летнего ребенка? Принять доводы В. А. Кучкина мешает и другое обстоятельство, на которое указал Б. М. Клосс – согласно «Житию», Сергий постриг племянника уже в качестве игумена267. Выше уже было показано, что настоятелем обители преподобный стал в 1354 г., когда эпидемия сошла уже на нет. Отсюда становится ясным, почему В. А. Кучкин, пытаясь преодолеть это противоречие, так настойчиво пытался отнести поставление Сергия в игумены к лету ­– осени 1353 г.

Поскольку по мнению Б. М. Клосса, Феодор родился не позже 1342 г. (именно в этом году, по расчетам историка, Стефан овдовел и постригся в монахи), выходит, что Сергий постриг племянника, которому шел тринадцатый год, в 1354–1355 гг., т.е. уже после того как тот стал игуменом268. Но решив эту проблему, Б. М. Клосс столкнулся с другой – по указанию Епифания, между поставлением Сергия и приходом к нему Стефана должно было пройти не менее двух-трех лет269, а следовательно предложенную им датировку также следует отвергнуть. С другой стороны, исследователь не ответил на вопрос – что толкнуло Стефана постричь своего сына в монахи в столь юном возрасте?

Не случайно поэтому Н. С. Борисов предлагает более сложную схему событий, связанных с уходом Стефана из Москвы. Отыскивая более серьезную причину для этого решительного шага Стефана, нежели предложенное В. А. Кучкиным бегство от морового поветрия, Н. С. Борисов полагает, что «бывший великокняжеский духовник и богоявленский игумен, по-видимому, лишился своих постов в 1347 г., после совершенного втайне от митрополита третьего брака Семена Гордого. Как духовный отец князя он нес ответственность за его поступок. Возможно, Стефан был виноват и в том, что не сообщил митрополиту о намерении великого князя». Что же касается его сына Феодора, то по расчету Н. С. Борисова, «сын Стефана родился где-то в середине 30-х годов XIV в.»270. Таким образом, оказывается, что племянник Сергия принял постриг не в столь юном возрасте, а уже достаточно сформировавшимся человеком.

В подтверждение своих взглядов Н. С. Борисов указывает, что «в биографии Федора Симоновского, как она представлена в Житии Сергия, вообще много неясного». В первую очередь он обратил внимание, что у Епифания о возрасте пострижения Феодора сказано довольно неопределенно: «Неции же реша, яко десяти лет постриженъ бысть, и инии же двою на десяте лет»271. (От себя заметим, что это свидетельствует о том, что Епифаний не был очевидцем этого события, а появился в Троицкой обители уже после ухода оттуда Феодора и основания последним Симонова монастыря. Точное же определение возраста Феодора в момент пострижения – 12 лет впервые появляется у продолжателя Епифания – Пахомия Логофета272). Тем самым это может свидетельствовать о том, что данное показание Епифания возможно не соответствует действительности.

Откуда же тогда Епифаний взял известие, что Феодор был пострижен в 10 лет? По мнению Н. С. Борисова, «первый возраст (10 лет) скорее всего назван по «теоретическим» соображениям. Согласно церковным канонам (40-е правило VI Вселенского собора) именно с этого возраста разрешалось давать монашеский постриг. Агиограф, не зная точной даты пострижения Феодора, явно хотел таким образом подчеркнуть благочестие Сергиева племянника, с самых ранних лет обратившегося к иночеству. Однако так ли это было на самом деле? Еще церковные авторы прошлого столетия высказывали сомнение в точности этого необычного известия. Очевидно, здесь как и в ряде других сюжетов, агиограф, подобно иконописцу, соединил в одной композиции два совершенно разных события. Одно событие – появление племянника Сергия на Маковце. Возможно, Стефан привел сына на воспитание в Троицу в возрасте 12 лет, но пострижен он был лишь спустя несколько нет, после необходимого испытательного срока»273.

Отсюда вырисовывается достаточно стройная схема: после того как Стефан лишился игуменства в Богоявленском монастыре (в 1347 г.), он привел своего сына, которому в этот момент как раз исполнилось 12 лет, на воспитание к Сергию, который спустя несколько лет, уже став игуменом, постриг племянника в монахи. Правда, полностью исследователь в ней не уверен: «Впрочем, и такое решение Стефана выглядит довольно странно. Отцы монашества (как и древнерусские подвижники) не одобряли совместного проживания взрослых монахов с детьми или отроками. Для них предписано было создавать особые приюты вне стен монастыря. (Афанасий Афонский, например, не допускал отроков не только в своем монастыре, но и на всей Святой горе. Для их воспитания и подготовки к монашеству он отвел уединенный остров в море). Но таких приютов Троицкий монастырь, насколько известно, не имел»274.

Несмотря на оригинальность некоторых из этих версий, вопрос о времени возвращения Стефана в Троицкий монастырь остается до сих пор невыясненным. Между тем, следуя указаниям Епифания, эту дату все же можно определить. В первой главе нашего исследования мы выяснили, что жена Стефана скончалась, очевидно, от той эпидемии, о которой упоминает Рогожский летописец под 1344 г.275 Поскольку Иван (в монашестве Феодор) был младшим сыном Стефана, можно предположить, что он родился именно в этом году, а следовательно, 12 лет ему должно было исполниться в 1356 г.

Какие же события произошли в этом году? Под этой датой («въ лето 6864») Рогожский летописец помещает следующее известие: «Тое же зимы на Москве вложишеть дьяволъ межи бояръ зависть и непокорьство, дьяволимъ наоучениемь и завистью оубьенъ бысть Алексий Петровичь тысятьскии месяца февраля въ 3 день, на память святаго отца Семеона Богоприемьца и Анны пророчици, въ то время егда заоутренюю благовестять, оубиение же его дивно некако и незнаемо, аки ни оть кого же, никимь же, токмо обретеся лежа на площади»276.

Речь в данном отрывке идет о видном московском боярине Алексее Петровиче Хвосте. Историки связывают его убийство с борьбой за власть внутри столичного боярства за пост московского тысяцкого, являвшегося по сути начальником городского ополчения. Как известно, при Иване Калите московским тысяцким был Протасий Вельяминов, которого сменил на этом посту его сын Василий. Последний умер в промежуток между 1347 и 1356 г. и должность тысяцкого стала предметом борьбы, в которой Вельяминовых одолел Алексей Петрович Хвост. Однако эта победа стоила ему жизни.

«Летописцы, – отмечает академик С. Б. Веселовский, – рассказывают об этом крупном московском событии как-то сбивчиво, загадочно, с недомолвками. Одни говорят, что Алексей Петрович был убит «боярскою думою», т.е. боярским заговором, другие выражаются менее определенно: «всех общею думою... яко же Андрей Боголюбивый от Кучковичь, тако и сий от своея дружины пострада»277. Убийство было действительно «дивно», т.к. вообще у бояр было обыкновение никуда не выходить без сопровождения вооруженных слуг, а здесь был покинут своей дружиной и убит не кто иной, как главнокомандующий Москвы и Московского княжения. Явно, что Алексей Петрович был предан и убит своими слугами, подкупленными его врагами из боярской среды. Последующие события показывают, что убийство было совершено не «всех общею думою», а боярской партией, которая встретила отпор со стороны третьей партии, настолько сильной, что эта последняя не позволила заговорщикам воспользоваться плодами своего преступления и поставила их под угрозу возмездия. Если они не были наказаны немедленно, то только потому, что великий князь был в это время в Орде»278.

После известия об убийстве Алексея Хвоста Рогожский летописец продолжает: «тое же зимы по последьнемоу поути болшии бояре московьскые того ради оубииства отьехаша на Рязань съ женами и зъ детьми»279. Никоновская летопись уточняет причину этого – «бысть мятежь велий на Москве того ради убийства»280. Из сообщения Рогожского летописца, помещенного под 6866 (1357/58) г., становятся известными имена отъехавших бояр: «прииде князь велики Иванъ Ивановичъ изъ Орды, а што бояре были на Рязани Михаило, зять его Василеи Васильевичъ, а тех въ Орде принялъ»281. Речь в данном случае идет о Василии Васильевиче Вельяминове и его тесте Михаиле Александровиче. Отсюда выясняется, что в деле убийства Алексея Хвоста были замешаны Вельяминовы, не смирившиеся с тем, что важнейший пост московского тысяцкого ушел из их рода.

Во всех этих событиях для нас наиболее важным представляется то, что именно с Вельяминовыми был самым тесным образом связан Стефан. Мы помним, что Епифаний Премудрый, рассказывая о переселении родителей преподобного в Радонеж, замечает, что во многом это стало возможным благодаря родоначальнику Вельяминовых Протасию282. Дальнейшая связь семейства Кирилла с Вельяминовыми продолжалась и позднее. Московский Богоявленский монастырь, куда пришел в 1345 г. Стефан, являлся родовым богомольем этого рода.

Именно Протасий, согласно историческому введению к копийной книге Богоявленского монастыря, завершил строительство в нем первого каменного храма, начатого еще Иваном Калитой, став таким образом как бы его ктитором283. Тесные связи потомки Протасия поддерживали с монастырем и в дальнейшем. Документально фиксируются по крайней мере три вклада представителей этой фамилии на протяжении двух веков. Княгиня Евфросинья, дочь Полиевкта Васильевича и внучка последнего тысяцкого Василия Васильевича, являвшаяся женой дмитровского удельного князя Петра (сына Дмитрия Донского) отдала в монастырь крупную вотчину под Дмитровом. Два вклада (около 1543 и в 1614/15 гг.) поступили от представителен младшей линии рода284.

По прямому свидетельству агиографа, Стефан был духовным отцом Василия Васильевича Вельяминова и его брата Федора Воронца. Собственно, это обстоятельство сыграло роль в том, что он смог стать игуменом Богоявленского монастыря285. Учитывая эти обстоятельства, становится вполне понятным, что в сложившейся в феврале 1356 г. обстановке вслед за Василием Васильевичем Вельяминовым, бежавшим в Рязань, должен был покинуть Москву и духовный отец последнего Стефан. Епифаний, описывая прибытие старшего брата преподобного к Троице, сообщает, что первым делом, войдя в церковь, тот велел Сергию постричь своего малолетнего сына. Из анализа тогдашней ситуации становится понятным, что на этот поступок Стефана подвигла не столько вера, сколько страх за судьбу отпрыска, который мог пострадать в перипетиях политической борьбы того времени. Впервые мысль о том, что возвращение Стефана в Троицу и пострижение его сына были связаны с политической борьбой внутри московского боярства в середине 1350-х годов, была высказана Р. Г. Скрынниковым286.

У нас имеется возможность довольно точно определить время появления Стефана в Троицкой обители. Очевидно, что сын Стефана получил свое новое имя – Феодор – по тому святому, память которого пришлась на день его пострижения. Это подтверждает и дошедшее до нас «Житие» самого Феодора, в котором говорится следующее: «Святый Сергий постриже его месяца апреля в 20 день, на память преподобного Феодора Трихины, и наречено бысть имя его в монашеском чине Феодор; так обо тогда нарицаху имена не с имени, но в онь же день, аще котораго святаго память прилучашеся в то время, нарицаху постригающее ему имя. Бе же святый тогда возрастом 12 лет, егда прият монашеский образ...»287. Таким образом, выясняется, что после того как «большие бояре московские» покинули примерно через месяц после убийства Алексея Петровича Хвоста («по последнему» санному пути) столицу, ее вынужден был оставить и Стефан, а пострижение своего племянника Сергий провел 20 апреля 1356 г.

После рассказа о приходе в Троицкий монастырь Стефана и его сына, Епифаний делает небольшое отступление и в главке «О изобиловании потребныхъ» рассказывает, что «егда начинашеся строити место то», т.е. Троицкий монастырь, все окрестности вокруг представляли собой безлюдную местность: «не бе тогда окресть места того ни селъ близ, ни дворов». Так продолжалось, по подсчету агиографа, на протяжении примерно 15 лет: «лет, яко, мню, множае пяты на десяти»288.

Но затем ситуация резко изменилась. В середине XIV в. вместе с укреплением власти московских князей Москва приобретает значение общепризнанного политического центра Северо-Восточной Руси. Во многом это было связано с экономическими факторами. Татарское нашествие более чем на два столетия остановило расселение славян в восточном и юго-восточном направлениях. Среднее и нижнее течение Оки надолго стало тем пределом, за которым мирный труд земледельца подвергался опасности разорения со стороны кочевников. Под постоянной военной угрозой население отливало к северу от Оки, в пределы Московского княжества. Скопившееся здесь население стало заселять обойденные первыми поселенцами дремучие леса на водоразделах рек.

Это подтверждает и Епифаний: «Въ днех княжениа князя великого Ивана, сына Иваня, брата же Симионя, тогда начаша приходити христиане, и объходити сквозе вся лесы оны, и възлюбиша жити ту». Освоение прежде пустынных мест сопровождалось активной вырубкой лесов, в результате чего возникли «поля чиста многа».

Распашка новых земель в значительной мере способствовала укреплению Москвы и неудивительно, что князья, привлекая новых людей, всяческими льготами поощряли заселение пустых земель. Вслед за ними ту же политику вели и бояре, и монастыри. Не стала исключением из этого и Троицкая обитель. Нет сомнений, что решающую роль в привлечении новых поселенцев сыграли средства, принесенные в обитель Симоном и старшим братом Сергия Стефаном. Приходившие крестьяне «сътвориша» множество починков, из которых вскоре «съставиша села и дворы многы». В итоге монастырь оказался в центре обширного земледельческого района, а в обитель начал поступать постоянный доход: «и начаша посещати и учащати въ монастырь, приносяще многообразнаа и многоразличнаа потребованиа, имъ же несть числа».

Начало этого процесса агиограф относит ко времени княжения брата Семена Гордого – великого князя Ивана Красного. В. А. Кучкин, исходя из выведенной им даты основания Троицкого монастыря – 1342 г., после которой прошло 15 лет, считает, что «описанная Епифанием распашка земель под монастырем должна датироваться временем около 1357 г., во всяком случае, не ранее этого года. То действительно был период княжения в Москве второго сына Ивана Калиты – Ивана Красного (лето 1353 г. – 13 ноября 1359 г.)»289.

Однако нами было выяснено, что Троицкий монастырь был основан не в 1342 г., а тремя годами позже – в 1345 г. Прибавляя к этой дате указанные Епифанием 15 лет, получаем иную дату – 1360 г. Но к этому времени Ивана Красного уже не было в живых, а на московском столе сидел его малолетний сын Дмитрий. Почему же Епифаний называет имя его отца?

Ранее мы выяснили, что бояре, приезжая к новому сюзерену, приносили ему присягу в верности и заключали с ним крестоцеловальную запись, благодаря которой полученные им земельные владения на первых этапах жизни новых поселенцев являлись условными владениями. В случае отъезда, измены, прекращения потомства и т.п. ситуаций эти земли возвращались князю или его сыну. Очевидно, подобный документ должен был подписать и ростовский боярин Кирилл при его выезде в московские пределы. Сохранившийся в митрополичьем архиве формуляр подобной записи показывает, что присяга приносилась на имя не только князя, но и его детей: «А мне, имярек, и детей своих болших к своему государю, к великому князю имярек, привести, и к его детям»290. На основании этого можно полагать, что когда в 1341 г. Кирилл выехал в Радонеж, он принес присягу на имя Семена Гордого и его братьев.

Что же произошло дальше? В 1353 г. скончались двое из сыновей Калиты – великий князь Семен и его брат Андрей, а спустя шесть лет за ними последовал и последний из братьев – Иван Красный. Для потомков боярина Кирилла кончина 13 ноября 1359 г. Ивана Красного, последнего из лиц, которому они приносили присягу, означала, что полученные когда-то их предком земли, представлявшие до сих пор условное держание, автоматически превращались в их полную собственность. Таким образом, начиная с поздней осени 1359 г., а реально с весны 1360 г. они могли свободно распоряжаться своими владениями, в том числе и призывать на них крестьян, не опасаясь, что их собственность могут отобрать. Очевидно, именно с этого момента младший брат Сергия Петр и его племянник Климент, возможно, при денежной поддержке обители, начинают активно осваивать здешние земли. Указание на это видим в названии села Клементьевского, возникшего непосредственно у стен обители.

И хотя после появления по соседству с монастырем крестьянских дворов различного рода припасы и пожертвования в пользу братии пошли непрерывным потоком, временами и он иссякал. В этой же главке Епифаний рассказывает, что однажды троицким монахам пришлось голодать три дня. На четвертый Сергий не выдержал и чтобы хоть как-то прокормиться, пришел к жившему в обители старцу Даниилу (очевидно, имущему монаху). Известно было, что тот обратился к сельскому плотнику с просьбой пристроить ему к келье сени. Однако мастер не пришел и за дело взялся сам игумен. Исполнив заданную работу, Сергий получил за свой труд «решето хлебовъ гнилых, скрилев (сухарей. – Авт.)». Небольшая, но весьма выразительная картинка поглощения Сергием заплесневелых сухарей, которые он запивал простой водой, наглядно свидетельствует об остроте голода, постигшего обитель. Недовольство братии отсутствием провизии было настолько велико, что некоторые из монахов собирались уже покинуть монастырь. Только увещевания Сергия, а главное – привезенное «брашно» (съестные припасы) предотвратили их уход291.

Когда происходили эти события? Некоторые из историков пытались связать их с одним из голодных годов на Руси.

Так, по мнению В. А. Кучкина, «единственный за все время пребывания Сергия в Троицком монастыре голод в русских землях приходится на 1371 г., что позволяет отнести к этому времени строительство Сергием сеней Даниилу и голодный ропот среди братии»292. Рогожский летописец под этим годом записал: «Бяше же тогды жито дорого и меженина въ людехъ и оскудение брашна, дороговь велика»293. Но историк здесь явно лукавит. Стремясь втиснуть хронологию «Жития» в нужные ему даты, он специально не указывает, что голод 1371 г. не был единственным в это время. В частности, под 1364 г. летописец сообщает, что с низовьев Волги явился мор, который осенью и зимой особенно свирепствовал в Переяславле и его окрестностях. «По томъ же на другое лето (1365 г. – Авт.) к Москве... бысть моръ великъ и страшенъ, не успеваху бо живии мертвых опрятывати, везде бо бе мертвии въ градехъ и в селех, въ домех и у церквеи». К этому бедствию добавилась и «засуха велика». Более детально эти природные катаклизмы описывает Никоновская летопись: «солнце бысть аки кровь, и по немъ места чръны, и мъгла стояла съ поллета, и зной и жары бяху велицы, лесы и болота и земля горяше, и реки презхоша, иныа же места воденыа до конца исхоша; и бысть страхъ и ужасъ на всехъ человечехъ и скорбь велиа»294.

Однако Епифаний Премудрый, сообщая о привезенном в обитель «брашне», добавляет: «На другий же день такожде множество потребных (припасов. – Авт.) привезено бысть в монастырь, и ястиа, и питиа. Пакы же на третий день, от иноа страны, по тому же образу привезено бысть, яко же преди сказахом»295. Данное уточнение агиографа не слишком согласуется с картиной всеобщего голода. Очевидно, речь должна идти о том, что четырехдневное отсутствие провизии в обители было вызвано временным перерывом снабжения монастыря.

Судя по всему, причиной прекращения подвоза припасов в монастырь стала борьба русских князей за великокняжеский стол. Как известно, после смерти осенью 1359 г. московского князя Ивана Красного титул великого князя от хана Навруса получил не сын Ивана – Дмитрий (будущий Донской), а князь Дмитрий Константинович Суздальский, севший на великом княжении во Владимире 22 июня 1360 г. Но Дмитрий Константинович, занявший владимирский стол, по выражению летописцев, «не по отчине, ни по дедине», сумел удержаться на нем всего два года. Юный московский князь, а точнее его советники – митрополит Алексей и бояре – не думали уступать суздальскому князю. Этому способствовали и перемены в Орде: ханов теперь было два – Мурат и на Другой стороне Волги – Авдул, ставленник Мамая. В 1362 г. Дмитрий Иванович предъявил свои права на великое княжение и звал суздальского князя на суд хана. Киличеи обоих соперников отправились в Орду и Мурат признал великокняжеское достоинство «по отчине и дедине» за московским князем. Но Дмитрий Константинович не хотел уступать: он двинулся из Владимира и захватил Переяславль. Тогда московские бояре, взяли с собою трех юных московских княжичей (Дмитрия, его брата Ивана и двоюродного брата последних Владимира) и двинулись против суздальского князя. Однако войны не последовало: Дмитрий Константинович, реально взвесив свои силы, предпочел бежать сначала во Владимир, а затем в Суздаль. Московский князь вошел во Владимир и сел на великокняжеском столе своего отца и деда296. Тем самым становится понятным, что перерыв в снабжении обители был вызван тем, что она на короткий срок оказалась в зоне возможных военных действий, а рассказанный Епифанием эпизод следует отнести к зиме 1362/63 г., когда разворачивались описываемые события.

Еще раз следует отметить поразительную точность известий Епифания Премудрого. Выше мы упоминали, что Епифаний, говоря о привезенном в монастырь «брашне», уточняет, что его также доставили в обитель и на другой, и на третий день297. Кем же были столь щедрые жертвователи? Разгадку их имен дает московский летописный свод конца XV в., сообщающий под 1362 г., что «князь же великыи Дмитреи Иванович тоя же зимы съ своею братьею со князем Иваномъ Ивановичемъ и со княземъ Володимеромъ Андреевичемъ, събравъ воя многы по своей отчине, и поидоша къ городу к Переславлю на князя Дмитрея Костянтиновича Суздальского»298. Сопоставив эти два известия, понимаем, что припасы в Троицкую обитель были доставлены от лица трех юных московских княжичей.

Завершает текст Епифания Премудрого небольшая главка «О худости портъ Сергиевыхъ и о некоемъ поселянине». Из нее становится известным, что Сергий, хотя и стал игуменом, не изменил своих привычек. Иллюстрируя его смирение и трудолюбие, Епифаний рассказывает о некоем земледельце, который «живый на селе своем, орый плугом своим и от своего труда питаася», пришел в Троицкую обитель посмотреть на знаменитого игумена, молва о котором шла по всем окрестным землям. В это время Сергий был занят: «на лыскаре тружающуся», – уточняет Епифаний, – т.е. трудился лопатой на огороде. Поскольку грядки располагались за монастырской оградой, братья посоветовали земледельцу подождать, пока Сергий закончит свою работу. Но желание крестьянина было настолько велико, что тот не захотел ждать и решился посмотреть на преподобного сквозь щелку в ограде: «он же от многа желания не дождавъ, но приникъ скважнею». В итоге он смог увидеть игумена, но в каком виде – «в худостне портище, зело раздране и многошвене, и в поте лица тружающася». Крестьянин принял все это за насмешку: «Аз пророка видети приидох, вы же ми сироту указасте». Монахи уверяли, что земледелец видел Сергия, но тот упорно не верил им. Как раз в это время в монастырь приехал некий князь «съ многою гръдостию и славою», в окружении многочисленной свиты: «и плъку велику были округъ его, боляром же и слугам, и отрокомь его». Шедшие перед князем слуги по тогдашнему обычаю очищали дорогу своему господину и поселянина «далече отринуша». Оттуда он мог наблюдать занимательную картину: князь, увидев «сироту», еще издали поклонился ему до земли, а после взаимных приветствий они начали беседу. «Седоста два токмо (т.е. князь и Сергий. – Авт.), а всем предстоящим», – рассказывает агиограф. Только тогда земледелец убедился в своей ошибке, а после отъезда князя стал кланяться игумену, умоляя простить и благословить299.

Этот рассказ Епифания Премудрого лишен каких-либо хронологических примет. Тем не менее, ряд биографов Сергия попытался выяснить время этого эпизода. Так, В. А. Кучкин определяет не только имя князя (по его мнению, под ним «должен подразумеваться удельный князь Владимир Андреевич»), но и дату данных событий («не ранее 1372 г.»). Основанием для подобных умозаключений стало предположение историка, что «приезд князя в монастырь был возможен, как правило, в том случае, когда князь был владельцем удела, где располагалась обитель. Поэтому появление в Троице князя с многочисленной свитой следует расценивать как признак перехода Радонежа к другому владельцу» и далее, ссылаясь на факт раздела после смерти княгини Ульяны ее бывших владений между великим князем Дмитрием и его двоюродным братом Владимиром, исследователь полагает, что именно в результате этого события, произошедшего в 1373 г., Радонеж, а вместе с ним и Троицкий монастырь, перешел под власть князя Владимира300. Но еще в первой главе нашего исследования было показано, что раздел удела Ульяны не имеет к Радонежу никакого отношения, ибо эта волость принадлежала уже отцу Владимира и последний владел ею с самого рождения, а следовательно, вся аргументация исследователя по поводу датировки этого эпизода не может быть принята.

Епифаний Премудрый обрывает свое повествование буквально на полуслове – из текста «Жития» нельзя выяснить ни имени князя, ни цели его визита. Писавший после Епифания Пахомий Логофет также не указывает имени князя301. Это выглядит довольно странно, поскольку во всех других случаях Пахомий, говоря о визитах князей в Троицкий монастырь, всегда оговаривает их имена («приде же некогда князь Владимиръ», «приде князь великии в монастырь къ преподобному Сергиу»), а также цели визитов («и молит святого, да идет с ним въ отечьство его, въ град Серпохов, благословить место, иде же хощет устроити монастырь», «прииде... къ Сергию, благодать въздавая ему о добром съвещании»)302. Приведенные примеры свидетельствуют о том, что имена великого князя Дмитрия Донского и его двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского были хорошо известны агиографу, а, следовательно, речь должна идти о ком-то из других русских князей.

И все же у нас имеется возможность установить дату этого эпизода и имя князя, приехавшего к Троице. Им был ростовский князь Константин Васильевич. Он являлся сыном ростовского князя Василия Константиновича, жившего в первой четверти XIV в. Помимо Константина у того был еще один сын Федор. По свидетельству родословцев, после смерти отца между братьями произошел раздел города: Федору досталась Сретенская половина, а Константину – Борисоглебская.

Несмотря на свой формально независимый статус, ростовские князья XIV в. фактически находились на положении вассалов более сильных сородичей. Что касается Константина, то он, по сути дела, являлся «слугой» московских великих князей.

Этому способствовало то, что в 1328 г. он женился на дочери Ивана Калиты. Судя по летописным известиям, Константин принимал активное участие во многих крупных операциях московских князей: в 1339 г. он участвовал в организованном Иваном Калитой по велению хана походе к Смоленску, в следующем году вместе с Семеном Гордым дошел до Торжка в походе против новгородцев. В 1348 г. Семен Гордый вновь посылает его на Новгород с московской ратью, которую возглавил удельный звенигородский князь Иван Красный. О реальном подчинении Константина Васильевича в этот период власти московских князей свидетельствует тот факт, что когда в 1349 г. волынский князь Любарт Гедеминович задумал жениться на дочери Константина Васильевича Ростовского, он испрашивал на то разрешения не у ее отца, а у великого князя Семена Гордого303.

Ситуация резко изменилась в 1360 г., когда малолетний московский князь Дмитрий не получил ханского ярлыка на Великое княжение Владимирское. Новым великим князем стал Дмитрий Константинович Суздальский. 22 июня 1360 г. он торжественно был посажен на владимирский стол304. Эти перемены самым непосредственным образом отразились и на Ростове. Почувствовав перемену политической конъюнктуры, Константин Васильевич резко меняет свою ориентацию и переходит всецело на сторону суздальского князя. Судя по всему, решающими здесь были корыстные интересы: новый великий князь содействовал тому, чтобы в руках у Константина Васильевича оказался весь Ростов. Рогожский летописец поместил об этом лишь краткое известие («князя Костянтина весь Ростов»)305, и мы не знаем подробностей этого дела – было ли это осуществлено военным захватом, или же по ханскому ярлыку. Как бы то ни было, но этим шагом князь Константин вступил в конфронтацию с другим совладельцем Ростова – своим племянником Андреем Федоровичем.

Дмитрий Константинович Суздальский занимал великокняжеский стол во Владимире в течение двух лет и все это время его активно поддерживал князь Константин Ростовский. Но в 1362 г. Дмитрий Московский (точнее, его окружение, поскольку самому Дмитрию было тогда всего 12 лет) добился у очередного ордынского хана ярлыка на Владимирское великое княжение. Суздальский князь попытался удержать Владимир за собой силой, но был выбит оттуда московской ратью. Весной или летом 1363 г. Дмитрий Константинович с помощью татар вновь сел во Владимире, но продержался там лишь несколько дней. Москвичи «прогна его пакы съ великаго княжениа» и осадили в отчинном Суздале. Дмитрий Константинович был вынужден просить мира306.

Когда Москва окончательно взяла верх над суздальским князем, настала очередь и его ростовского союзника. Рогожский летописец после рассказа об изгнании из Владимира князя Дмитрия Константиновича добавляет: «тако же надъ ростовьскымъ княземъ»307.

В. А. Кучкин указывал, что «хотя эта фраза очень лаконична, она позволяет строить некоторые догадки относительно каких-то акций правительства Дмитрия Московского против Константина Васильевича». В частности, он указывает, что более определенные сведения на этот счет сохранились в ростовском летописании. Под тем же 1363 г. там сообщалось, что «князь Андрей Федоровичь приеха изъ Переяславля въ Ростовъ, а съ ним князь Иванъ Ржевский съ силою»308. Поскольку Ржевские, как установил А. В. Экземплярский, служили московским князьям, шедшая с князем Иваном Ржевским сила была московской ратью, данной Андрею в помощь против его дяди309. По мнению В. А. Кучкина, появление в Ростове Андрея Федоровича с московской ратью привело к политическим переменам в княжестве. Под 1364 г. в ростовском летописании сообщалось, что «того же лета поеха князь Костянтинъ Василиевичь на Устюгъ»310. Отсюда историк делает вывод, что «после успеха в 1363 г. опиравшегося на Москву князя Андрея Федоровича Ростовского в споре с Константином Васильевичем последний потерял ростовский стол и вынужден был отправиться на княжение в Устюг»311.

Однако вряд ли можно согласиться со столь категоричным выводом исследователя. Летописное известие о смерти князя Константина Васильевича в следующем 1365 г.: «Того же лета въ Ростове бысть моръ на люди силенъ, а князь Костянтинъ Ростовскыи съ княгынею и с детми преставися и владыка Петръ»312, доказывает, что умер он не в далеком Устюге, а в своем стольном Ростове и, следовательно, не терял ростовского стола.

В этих условиях князь Константин Васильевич Ростовский и поддерживавший его ростовский владыка Игнатий, оказавшись в 1363 г. в противостоянии с победившей Москвой, волей-неволей должны были искать пути примирения с московским правительством. Для этого необходим был посредник. При его выборе самой оптимальной кандидатурой оказывалась фигура Сергия Радонежского, уроженца Ростовской земли и одновременно игумена Троицкого монастыря в пределах Московского княжества. Очевидно, именно поэтому с просьбой о посредничестве князь Константин Васильевич и оказался в обители преподобного, а чуть позже Сергий появился в Ростове.

Об этом мы узнаем уже не из «Жития» Сергия Радонежского, а из другого источника – «Повести о Борисоглебском монастыре, коликих лет и како бысть ему начало».

Поскольку этот источник относится к довольно позднему времени и был создан спустя полтора столетия после кончины преподобного, в современной литературе сложилось довольно критическое отношение к нему. В этом плане довольно характерна позиция В. А. Кучкина: «Позднейшие предания приписывают Сергию создание... Борисоглебского (монастыря. – Авт.) на р. Устье близ Ростова... однако достоверность этих преданий не подкрепляется более ранними свидетельствами». Аналогичного мнения придерживается и Б. М. Клосс: «Позднейшие предания приписывают Сергию Радонежскому еще создание Борисоглебского монастыря на реке Устье близ Ростова... однако эти сведения носят слишком легендарный характер и ранними свидетельствами не подкрепляются. Вопрос нуждается в доисследовании»313.

На первый взгляд, процитированные нами исследователи правы. Наиболее ранние сведения по истории Борисоглебского монастыря дошли до нас только от XVI в. Так, в летописи он впервые упоминается лишь под 1504 г., когда «тоя же зимы, генваря, Тихонъ Ростовский оставилъ архиепископию за немошъ и соиде въ монастырь кь Борису-Глебу на Устью»314. Но означает ли это, что источники XVI в. не содержат достоверных сведений за предшествующее время, и мы не можем опираться на них для реконструкции событий XIV в.? Определенную надежду на положительное решение поставленного нами вопроса дает характеристика «Повести...», данная в свое время В. О. Ключевским: «...повесть о Борисоглебском монастыре (в 15 верстах от Ростова)... написана в самом монастыре в начале второй половины XVI в., как видно по указаниям автора и по времени одного ее списка. Рассказ в ней очень прост и сух, без всяких риторических украшений, но передает события с такой полнотой и ясностью, какая редко встречается в житиях...»315.

Обратимся к памятнику. В его начале неизвестный автор с сожалением констатирует, что «еже исперва от древних старець слышахомъ и мало писания обретох». Само же повествование начинается с того, что там, где позднее возник Борисоглебский монастырь, «лесы же бысть на сем месте изначала черныа». Именно здесь поселился пустынножитель Феодор, о котором известно лишь то, что он происходил «изъ области Великаго Новаграда» («рода ж его и отечества не обретох, и коего монастыря постриженикъ», – уточняет агиограф). Тут он прожил в одиночестве три года. По соседству с местом обитания отшельника пролегала «дорога проходна ис Каргополя, из Бела озера и из ыных градовъ къ царствоующемоу градоу Москве и к Ростовоу». При этом оживленном пути Феодор повесил сосуд из коры, «сиречь коузовъ», в который проезжающие путники, понимая, что рядом живет пустынник, по тогдашнему обычаю «начали Бога ради покладати, овогда хлеба, инии же овощиа и прочюю милостыню». Об этом узнали нищие из многих соседних деревень и вскоре стали специально приходить «на место сие милостыня ради». Феодор их не гнал и, более того, находя в коробе продукты, делился с ними. Позднее к Феодору пришел брат, именем Павел316.

Интересующие нас сведения о Сергии Радонежском содержатся в главке «О начале обители», в которой говорится, что «въ дни благочьстиваго великаго князя Димитрея Ивановича всеа Роуси, в четвертое лето государьства его, при священном митрополите Алексие всея Роуси, при ростовском князе Константине, и при епископе Игнатии Ростовском приход творящоу преподобному Сергию в Ростовь къ Пречистеи и къ чюдотворцем помолитися». Узнав о его приходе, Феодор и Павел направились в Ростов просить князя и епископа разрешить им воздвигнуть церковь и устроить монастырь. С этой же просьбой они обратились к Сергию, «дабы посмотрилъ места, где им поставити церковь и место благословилъ». Преподобный не отказал им и «прииде с ними на место сие и много походивъ по пустыни сеи». Отшельники показали ему несколько возможных мест для устройства монастыря, и Сергий, выбрав одно из них, благословил Феодора и Павла «поставити храм великых страстотрьпець Бориса и Глеба», а затем «отъиде в путь свои». «И начаша събирати къ ним братия и мирскаа чадь древодели в помощь делу». Вскоре здесь возникла обитель, первым игуменом которой стал Феодор317.

Таково известие о начале Борисоглебского монастыря. В литературе, посвященной ему, годом основания обители называется 1363 г. Основой для этой датировки является точное указание «Повести...», что монастырь был основан в «четвертое лето государьства» Дмитрия Донского318. Но насколько верна эта дата? Проверить ее позволяет выяснение времени жизни митрополита Алексея, ростовского князя Константина и ростовского епископа Игнатия, при которых, согласно свидетельству «Повести», и была основана обитель.

Посмотрим, когда жили указанные лица. Митрополит Алексей был главой русской церкви с 1354 г. вплоть до своей кончины 12 февраля 1378 г.319 Ростовский князь Константин Васильевич, согласно известию летописцев, скончался во время морового поветрия в 1365 г.320 Относительно пребывания на ростовской кафедре епископа Игнатия известно, что он получил ее в 1356 г. Под этим годом летописец записал: «преставися Иванъ, епископъ Ростовъскыи, что былъ преже архимандрить у святого Спаса на Москве. Того же лета поставленъ бысть Игнатеи епископомъ Ростову»321. К сожалению, дата его кончины не известна. Согласно летописному списку ростовских владык, а также перечню епископов, поставленных митрополитом Алексеем, следующим после Игнатия ростовским епископом являлся Петр.322 Последний умер в один год с ростовским князем Константином от эпидемии 1365 г.323 Отсутствие в летописях известия о времени поставления Петра в епископы косвенно свидетельствует о том, что кафедру он занимал весьма непродолжительное время. Поскольку «четвертое лето» княжения Дмитрия Донского приходилось именно на 1363 г. (его отец Иван Красный умер в 1359 г.), становится ясным, что Ростовский Борисоглебский монастырь действительно был основан в 1363 г., как говорит об этом «Повесть...».

И хотя формальным поводом для поездки Сергия Радонежского в Ростов, как сообщает «Повесть...», стало желание троицкого настоятеля «помолитися чюдотворцем», нет сомнения, что он вел переговоры о примирении Москвы с ростовским князем. Их результатом стал компромисс, в результате которого князю Константину Васильевичу удалось сохранить свои ростовские владения. Именно во время этого визита на свою родину Сергий принял участие в закладке Ростовского Борисоглебского монастыря. Новая обитель стала символом примирения Москвы и ростовского князя.

Все вышесказанное подтверждает сообщение «Повести о Борисоглебском монастыре, коликих лет и како бысть ему начало» об основании этой обители в 1363 г. Именно этим годом мы должны датировать эпизод главы «О худости портъ Сергиевыхъ и о некоемъ поселянине» о приезде князя к Сергию Радонежскому, которым завершается текст Епифания Премудрого. Обо всех последующих событиях биографии преподобного нам становится известным уже из сочинения продолжателя Епифания – Пахомия Логофета и сообщений русских летописей.

Агиограф оставляет своего героя накануне первой, но далеко не последней из его поездок, призванных мирить враждовавших между собой русских князей. На повестку дня остро вставала проблема освобождения страны от иноземного ига. Но решить ее можно было, только сплотив все русские земли. В эти годы постоянных княжеских усобиц Сергий прилагал все усилия, чтобы Русь стала единой. Эти старания не пропали даром, – менее чем через два десятилетия вооруженные рати практически всех русских княжеств вышли плечом к плечу на Куликово поле, чтобы дать отпор ненавистному врагу. И в том, что это наконец произошло, была и частица заслуг Сергия Радонежского.

* * *

229

Клосс Б. М. Избранные труды. Т. 1. Житие Сергия Радонежского. М., 1998. С. 322.

230

Там же. С. 322–323.

231

Там же. С. 323–325.

232

Там же. С. 324.

233

Борисов Н. С. Сергий Радонежский. М., 2002. С. 290; Клосс Б. М. Указ. соч. С. 33.

234

Ярлыки татарских ханов московским митрополитам (краткое собрание) // Памятники русского права / под ред. Л. B. Черепнина. Вып. 3. Памятники права периода образования Русского централизованного государства. М., 1955. С. 470. См. также: Русский феодальный архив XIV – первой трети XVI в. Вып. III. М., 1987. С. 593.

235

Русская историческая библиотека. 2-е изд. T. VI. (Памятники древне­русского канонического права. Ч. I.) СПб., 1908. Приложения. № 9. Стб. 41–52. (Далее: РИБ).

236

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 33. См.: Столярова Л. B. Свод записей писцов, художников и переплетчиков древнерусских пергаменных кодексов XI–XIV вв. М., 2000. № 267. С. 277–279.

237

Кучкин В. А. Сергий Радонежский // Вопросы истории. 1992. № 10. С. 78.

238

РИБ. T. VI. Приложения. № 9. Стб. 44.

239

Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв. М.; Л., 1950. № 3. С. 14.

240

Кучкин В. А. Антиклоссицизм // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2002. № 3 (9). С. 126. Прим. 31.

241

Полное собрание русских летописей. T. XV. Вып. 1. Пг., 1922. Стб. 62 (Далее: ПСРЛ).

242

Там же. Стб. 62.

243

Там же. T. XXV. М.; Л., 1949. С. 179.

244

Там же. (Выделено нами. – Авт.). Ср.: Там же. T. XV. Вып. 1. Стб. 63.

245

Там же. T. XXV. С. 179.

246

Там же. T. XV. Вып. 1. Стб. 63.

247

Там же. T. XXV. С. 179.

248

Прохоров Г. М. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. Повесть о Митяе. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 2000. С. 34–35.

249

Кучкин В. А. Сергий Радонежский. С. 80.

250

Ярлыки татарских ханов... С. 440.

251

Григорьев А. П. Сборник ханских ярлыков русским митрополитам. Источниковедческий анализ золотоордынских документов. СПб., 2004. С. 67–68, 121–127.

252

Ярлыки татарских ханов... С. 480; Григорьев А. П. Указ. соч. С. 70.

253

РИБ. T. VI. Приложения. № 9. Стб. 44, 46.

254

Там же. Стб. 44.

255

Там же. Стб. 46.

256

Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. М., 1987. С. 15.

257

Борисов Н. С. Указ. соч. С. 59–61, 67.

258

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 328.

259

Калайдович К. Ф. Историческое и топографическое описание мужеского общежительного монастыря святого чудотворца Николая, что на Пешноше, с присовокуплением устава его и чиноположения. М., 1837. С. 7–9; О Николо-Пешношском монастыре см. также: Николаевский Пешношский монастырь (Московской губернии, Дмитровского уезда). М., 1893; Пешношский патерик. Подвижники благочестия Николаевского Пешношского монастыря. М., 1998 (репринт издания: Цветник Пешношский. Подвижники благочестия Николаевского Пешношского монастыря. М., 1898); Руднев В. Строитель иеромонах Максим, настоятель Николаевского Пешношского монастыря. М., 1871.

260

О Мефодии Пешношском: Руднев В., священник. Преподобный Мефодий, игумен пешношский, чудотворец. Житие преподобного составлено к торжеству 500-летия со дня блаженной кончины его (1393–1893 гг.). М., 1893; Преподобный Мефодий игумен, пешношский чудотворец. М., 1893.

261

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 328.

262

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. Стб. 65, 68, 79.

263

Голубинский Е. Е. Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая лавра. 2-е изд., испр. и доп. М., 1909. С. 33. Прим. 1.

264

Кучкин В. А. Сергий Радонежский. С. 78–79.

265

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 329.

266

Кучкин В. А. Сергий Радонежский. С. 79.

267

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 33.

268

Там же.

269

Там же. С. 328.

270

Борисов Н. С. Указ. соч. С. 115, 123.

271

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 329.

272

Там же. С. 352.

273

Борисов Н. С. Указ. соч. С. 288.

274

Там же.

275

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. Стб. 55.

276

Там же. Стб. 65.

277

Там же. T. X. СПб., 1885. С. 229.

278

Веселовский С. Б. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969. С. 213–214.

279

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. Стб. 65.

280

Там же. T. X. С. 229.

281

Там же. T. XV. Вып. 1. Стб. 66.

282

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 304.

283

Акты московских монастырей и соборов 1509–1609 гг. из архивов Успенского собора и Богоявленского монастыря. Вып. 1. М., 1984. С. 229.

284

Там же. Вып. 2. С. 272–273.

285

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 308.

286

Скрынников Р. Г. Митрополит Алексий и Сергий Радонежский. М., 1990. С. 41–42.

287

Житие св. Феодора, архиепископа ростовского (печатается по синодальному списку 1723 г. № 580). Сообщил архимандрит Леонид // Душеполезное чтение. Ежемесячное издание духовного содержания. 1892. № 5. С. 9.

288

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 332.

289

Кучкин В. А. Сергий Радонежский. С. 79.

290

Русский феодальный архив XIV – первой трети XVI в. Ч. 1. М., 1986. № 46. С. 175.

291

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 333–335.

292

Кучкин В. А. Сергий Радонежский. С. 79.

293

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. Стб. 97.

294

Там же. T. XXV. С. 182–183; T. XI. СПб., 1897. С. 4.

295

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 337.

296

ПСРЛ. T. X. С. 233–234.

297

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 337.

298

ПСРЛ. T. XXV. С. 181.

299

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 337–341.

300

Кучкин В. А. Сергий Радонежский. С. 80.

301

Клосс Б. М. Указ. соч. С. 360.

302

Там же. С. 367, 369, 404, 410.

303

ПСРЛ. T. X. С. 211, 212, 215, 220, 221.

304

Там же. T. XV. Вып. 1. Стб. 69; T. XVIII. СПб., 1913. С. 100.

305

Там же. T. XV. Вып. 1. Стб. 69.

306

Там же. Стб. 74.

307

Там же (под 6871 г.).

308

Там же. T. V. СПб., 1851. С. 229; T. IV. Ч. 1. Пг., 1915. Вып. 1. С. 290.

309

Экземплярский A. B. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г.. T. II. СПб., 1890. С. 50.

310

ПСРЛ. T. V. С. 230, T. IV. Ч. 1. Вып. 1. С. 291, T. I. Стб. 533.

311

Кучкин В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в X–XIV вв. М., 1984. С. 270, 279.

312

ПСРЛ. T. XV. Вып. 1. Стб. 79.

313

Кучкин В. А. Сергий Радонежский. С. 88–89; Клосс Б. М. Указ. соч. С. 59–60.

314

ПСРЛ. T. XII. СПб., 1901. С. 257.

315

Ключевский В. О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1988. С. 281.

316

Повесть о Борисоглебском монастыре (около Ростова) XVI в. Сообщение X. Лопарева. СПб., 1892. С. 5–6. (Памятники древней письменности. Вып. LXXXVI); Издано также: Повесть о преподобных отцах Феодоре и Павле, первоначальницех и строителях обители Борисоглебской, что на реке Устье и о начале Борисоглебской ярмарки 2-го мая. Ярославль, 1875. (2-е изд.: Ярославль, 1884).

317

Повесть о Борисоглебском монастыре... С. 6–8.

318

О Борисоглебском монастыре: Ростовский второклассный Борисоглебский монастырь и его основатели преподобные старцы Феодор и Павел. Ярославль, 1907; Титов A. A. Вкладные и кормовые книги Ростовского Борисоглебского монастыря в XV, XVI, XVII и XVIII столетиях. Ярославль, 1881; Амфилохий, архимандрит. Краткая жизнь Ростовского Борисогебского монастыря, что на Устье реке, чтеца Алексея Стефановича. М., 1863; Лествицын В. Сапега в Ростовском Борисоглебском монастыре. Ярославль, 1884; Кривоносое В. Т., Макаров Б. А. Архитектурный ансамбль Борисоглебского монастыря. М., 1987; Мельник Л. Ю. К истории Борисоглебского музея // Сообщения Ростовского музея. Вып. I. Ростов, 1991. С. 120–131; Мельник А. Г. О звоннице Борисоглебского монастыря // Там же. Вып. VII. Ярославль, 1995. С. 215–226; Мельник Л. Ю. История колоколов Борисоглебского монастыря // Там же. С. 227–239; Лапшина С. А. О колоколах Борисоглебского музея // Там же. С. 239–246; Матюхин В. Монастырский сад // Любитель природы. Ежегодный экологический сборник. Рыбинск, 1998. С. 318–323; Мельник А. Г. Интерьер Предтеченской церкви Ростовского Борисоглебского монастыря // Монастыри в жизни России. Калуга; Боровск, 1997. С. 145–149.

319

ПСРЛ. T. XXV. С. 194.

320

Там же. T. XI. С. 4.

321

ПСРЛ. T. XVIII. С. 99.

322

Там же. T. XXV. С. 195, 226.

323

Там же. T. XV. Вып. 1. Стб. 79.



Источник: Аверьянов К.А. Сергий Радонежский. Личность и эпоха. – М.: Энциклопедия российских деревень, 2006. – 444 с.

Комментарии для сайта Cackle

Открыта запись на православный интернет-курс