Много мрачного, неприглядного было в русской церковной жизни в ту эпоху, к которой относится Стоглавый собор. Тяжелое впечатление производит чтение предложенных этому собору «царских вопросов». Правда, что царь имел в виду указать собору только мрачные стороны церковной жизни, не касаясь светлых, но все же столько нестроений, беспорядков и недостатков, сколько их указывается в «царских вопросах», представляет картину церковной жизни и религиозно-нравственного состояния русского общества того времени далеко неутешительную. Невежество духовных и мирян по Стоглаву представляется всеобщим; суеверия, пороки были повсеместно и факт собрания собора свидетельствует о том, что лучшие представители из среды духовенства (митрополит Макарий, иерей Сильвестр и др.) видели всю неудовлетворительность состояния церковно-религиозной жизни русского общества и в соборе видели единственное средство исправить современные недостатки в церковной жизни и улучшить религиозно-нравственное состояние клира и мирян. Собор, созванный по инициативе этих лиц царем, выполнил свое призвание: он подробно указал как исправить богослужение, в которое вкрались разные местные прибавки, несогласные с уставом, – как упорядочить церковное управление, в котором замечалось немало отступлений от общих канонических норм, как улучшить нравы клира – особенно иноческого и мирян, так как нравственное состояние современного собору общества было далеко не удовлетворительно и представляло, по словам царя, не мало такого «чего нет даже и у иноверцев, как Бог терпит такому бесстрашию»1. Собор нашел, что все зло, которое приходилось ему исправлять, зависело от невежества, от недостатка просвещения, а в виду этого он постановил, чтобы заведены были училища, чтобы просвещение насаждалось как среди клира, так и мирян, хотя это просвещение собор понимал согласно духу времени. Этот собор, по кругу бывших на нем дел, бесспорно превосходил все до него бывшие на Руси соборы. Он вновь рассмотрел вопросы, которыми занимались соборы Владимирский (1274 г.) и Московский (1503 г.) и к этому присоединил еще массу новых, которые и разрешил удовлетворительно согласно нуждам времени. Определения его касались всех сторон русской церковной жизни, исключая вопросов догматических, и Стоглав в этом случае был для русской церкви таким же сводом русского церковного законодательства, каким для государства был «судебник» и такое значение признавалось за ним более ста лет. Распространялись списки определений этого собора, отдельные постановления его переиздавались, – позднее духовные власти делали из него обширные выписки и извлечения и вносили их в печатные церковно-богослужебные книги, а власть гражданская такие же точно выписки и извлечения помещала в своих указах и грамотах2.
Но дух времени оказал свое влияние и на отцов этого собора: недостаток просвещения и излишняя приверженность к обряду – главные недуги того времени – отразились на деятельности собора, несмотря на то, что во главе собора стояла такая крупная личность, как митр. Макарий. Его огромная начитанность, при отсутствии критического анализа и научного образования, не предохранила собор от некоторых ошибок и между многочисленными определениями, направленными ко благу церкви, правыми и достойными всякого уважения, допустила и такие, которые после послужили поводом к отделению от церкви лиц, известных под именем старообрядцев. Разумеем постановления Стоглавого собора о двуперстии, сугубой аллилуйи и о не стрижении брады и усов.3 В этом случае собор был не на высоте своего призвания: с одной стороны, он возвел простой обряд на степень догмата и отступление от этого обряда назвал ересью, которую предал анафеме, – с другой – он допустил погрешность, канонически обосновав эти свои определения на постановлениях иногда подложных и невероятных, хотя действительно существовавших тогда в славянских рукописях4. Вследствие этого, Стоглав, вместе с благотворным влиянием в исправлении и устроении русской церковной жизни, создал для русской церкви немало неприятных последствий, вместе с несомненно важным значением, какое он долгое время имел для православия, он приобрел еще более важное значение для отделившихся от православия старообрядцев. Это значение прежде всего касается истории старообрядства, развития и утверждения старообрядческих мнений. Стоглавый собор, в этом случае, оказал большую услугу старообрядству: он догматизировал указанные мнения и этим, в силу своего авторитета, способствовал их распространению и укреплению в среде духовенства и народа. До него эти мнения не имели силы обязательности, хотя и были довольно распространены. Возможно было, что эти обряды не получили бы значения догмата, а потому не получили бы и того значения, какое им приписывают старообрядцы, и самый вопрос об этом с течением времени неизвестно был ли бы решен в смысле благоприятном для старообрядства. Но раз эти мнения имели за себя авторитет целого собора, они непременно должны были столкнуться с мнениями противными, могли быть признаны за древнее, истинное православие и претендовать на господствующее значение в церковно-обрядовой жизни русского народа. Это столкновение и началось при патриархах и особенно при патр. Иосифе. Главным делом во дни патриарха Иосифа, по которому его патриаршествование доселе остается памятным в нашей церкви, было печатание книг. Оно совершалось и теперь точно так же, как при прежних патриархах, на основании одних славянских списков, – за немногими исключениями, – без сличения с греческими. Иосифовские справщики книг были люди ученые – в тогдашнем смысле слова – и замечательные для своего времени5. Они трудились с большим усердием и напечатали столько книг (36 названий), сколько не печаталось ни при одном из прежних патриархов. Однако, при всем своем усердии, эти справщики, быть может, – лучшие люди своего времени – все же были недостаточно подготовлены к своему делу, допускали ошибки, в которых и сами сознавались, прося себе прощения6. Отсюда в потребники, служебники и кормчую, исправленные и изданные Иосифовскими справщиками, были занесены мнения благоприятные старообрядцам на основании авторитета Стоглавого собора, который принимается в этих книгах за руководство для разных церковных исправлений7. Поэтому, преемникам патр. Иосифа предлежал трудный подвиг, достойный великого ума и просвещенной ревности, подвиг полного и возможно точного исправления книг посредством ученого сличения текста их с греческими подлинными списками и с древнейшими образцами славянских переводов. Этот трудный подвиг и был совершен при патр. Никоне, когда дело исправления богослужебных книг было поставлено более правильно с согласия всей церкви русской на соборах 1654 и 1655 года, и когда в основу исправления были приняты не только древнеславянские рукописи, но и греческие. Кроме того, патр. Никон, сознавая, что исправление богослужебных книг касалось постановлений целой церкви, признал необходимым совещание по этому делу с представителями восточных православных церквей: «умыслив, да не едина их воля, но да и совет вселенских патриархов оных книг о исправлении будет». Равным образом и церковно-обрядовая сторона русской церкви была сопоставлена с той же стороной церкви греческой и современный греческий обряд был признан нормой для церкви русской. Самое исправление было поручено людям ученым, хорошо знакомым, как со славянским, так и греческим языком, а не московским книжникам-справщикам, людям «Божественного писания сведущим и еллинского языка навычным, и с еллинского языка на славенскую речь перевести умеющим, и латинскую речь достаточно знающим»8. Неудивительно, поэтому, что определения Стоглава, как несогласные с современной греческой практикой, не были приняты ими и авторитет Стоглавого собора, если не был прямо, решительно отвергнут, то все же был игнорирован. При этом-то и обнаружилось во всей полноте, какие глубокие корни пустили в русском народе указанные определения Стоглава. Часть из представителей клира и народа отделилась от церкви и образовала особую партию старообрядства; отстаивала определения Стоглава, в котором видела для себя непререкаемый авторитет. В лице первых своих вождей – в их челобитных – она ссылалась на авторитет Стоглава. Никита пустосвят в своей челобитной, защищая двуперстие, говорит: «да в книге Стоглав написано: аще кто двема персты не благословляет якоже и Христос, или не воображает двема персты крестного знамения, да будет проклят, святии отцы рекоша. А тот собор писан по повелению благоверного и великого князя Иоанна Васильевича всея Русии самодержца, и всего освященного собора в лето 7059. И тое было клятвы недостоило же преступати». Поп Лазарь, при перечислении «нововводных церковных раздоров, ихже собра Никон патриарх с Арсением чернцем от разных вер», говоря о трегубой аллилуйи, в доказательство против нее приводит: «известно о сем (о сугубой аллилуйи) пишут преподобнии отцы Максим грек и Евфросин псковский и в Стоглаве глава 42». Следовательно, значение Стоглава в истории старообрядства состоит в том, что он служит базисом для развития, распространения и утверждения главных старообрядческих мнений о двоеперстии и сугубой аллилуйи, а вместе с ними и о брадобритии9.
В виду этого собор 1667-го года, состоявший не только из русских иерархов, но и из греческих, как представителей всей восточной церкви, и имевший главной своей задачей исправление церковно-богослужебных книг и вопрос о старообрядстве, не мог не обратить внимания на значение Стоглава для старообрядства и высказал свое суждение о нем, как главном основании двух важнейших старообрядческих мнений о двоеперстии и сугубой аллилуйи. Он, признав постановления Стоглава, приводимые старообрядцами в свое оправдание, недействительными, положенными «нерассудно, простотой и невежеством», отменил определения Стоглава и разрешил «неправедную и нерассудную» клятву, положенную на Стоглавом соборе, и о самом соборе произнес суждение, что «той собор, не в собор:… якоже и не бысть. Зане той Макарий митрополит, и иже с ним, мудрствоваша невежеством своим безрассудно якоже восхотеша, сами собою: не согласяся с греческими, и древними харатейными, словенскими книгами: ниже со вселенскими святейшими патриархи о том советоваша и ниже свопросишася с ними»10. Оставляя в стороне упрек собора 1677-го года Стоглавому собору в невежестве, простоте и нерассудности, должно признать, что определения Стоглавого собора после этого уже должны были потерять свое значение в русской церкви, должны были уступить место авторитету высшему, которому и должны были подчиниться все ревнители старины даже в силу того одного, что сам Стоглавый собор настойчиво требовал неуклонного и точного повиновения законному авторитету. «А вы бы все православные христиане отцев своих духовных чтили и слушали, и повиновались им о Боге; честны их имейте, занеж им от Бога дана власть над вами»11. В тех постановлениях, которые прямо служат опорой старообрядства, Стоглав прямо и решительно проводит ту мысль, что первый долг паствы повиновение иерархии, признает неотъемлемое право высшей иерархии отменять определения иерархии низшей, особенно если такие определения служат «на вред церкви и на соблазнение крестьянству», и подтверждает это право многочисленными примерами из истории церкви12. Эти свидетельства самого Стоглава достаточно показывают, что он вовсе не такая твердая опора для старообрядства, какой они считают его. Быть может, потому-то и отцы собора 1667-го года, руководясь духом кротости и христианской снисходительности к слабым, немощным и колеблющимся членам церкви, и, сознавая, что здесь идет дело не об ереси или хуле на церковь, а о простом обряде, не положили никакого прещения или клятвы на Стоглавый собор и его постановления, а только разрешили сомнения и совесть тех членов церкви, которых могли смущать постановления Стоглава, огражденные грозной анафемой, и тем самым отняли у защитников старообрядства законный повод обосновывать эти мнения на авторитете Стоглавого собора.
Однако старообрядцы, не признавая авторитета собора 1667-го года, отделились от церкви, сохраняя уважение к Стоглавому собору, как истинному собору, действовавшему под руководством Св. Духа, продолжали и продолжают считать его постановления обязательными для церкви и в своей полемике с православными ссылаются на авторитет его, укоряя православных в неповиновении собору и относя к ним строгое прещение его как к еретикам и отступникам от древле-истинной веры. В Соловецкой челобитной о вере, которая составляет как бы катехизис старообрядства и доселе пользуется особым уважением у старообрядцев, так говорится о Стоглавом соборе и его значении: «А иже при Благоверном Царе и Великом Князе Иване Васильевиче всеа Русии Преосвященный Макарий митрополит по апостольскому преданию, на освященном и богодухновенном своем соборе уложили и некрестящихся двема персты вечному проклятию предали, и они (православные) тому церковному уложению и священному собору, паче же Христову и апостольскому преданию не повинуются, да и нам тако же повиноватися не велят, и полагают то соборное проклятие ни за что. И тем своим неповиновением учинили себя под вечным проклятием, да и нас ныне грешных ведут с собою под то же проклятие»13. Следовательно, по мнению старообрядцев, Стоглавый собор есть собор священный, богодухновенный, истинный выразитель древле-церковного учения, апостольского и св. отец предания. Отсюда, по их мнению, отмена его собором 1667-го года незаконна и даже самый собор 1667 года подлежит клятве, положенной на Стоглаве на несоблюдающих его постановлений, и Стоглавый собор признается выше собора 1667-го года. Но такого значения за Стоглавым собором не может признать никто, да и сами старообрядцы не имеют ни данных, ни возможности доказать, что собор 1667-го года не был в праве отменить постановления Стоглава. Собор 1667-го года, как известно, в основание своего определения о Стоглаве, как соборе поместном, приводит, прежде всего, то, что Стоглав действовал в своих постановлениях и определениях без совета и сношения с восточными патриархами. «Бывший же зде собор оный (разумеется Стоглавый) во свидетельство (никто) да не приемлет; поне же не свидетельствован есть, ниже бо писанием ко вселенскому патриарху, и ко прочим святой восточной церкве о церковных винах возвещенный, якоже обычай имать святая церковь, по преданию св. апостол и святых отец, о всяких церковных вещех совопрашатися, ниже местоблюстителей от оных бысть кто, якоже в правилах о сем писаное видети есть»14. Однако Поморские Ответы дают такое возражение против этого определения собора 1667-го года. «Аще российстии архиереи от восточных патриархов тогда рукоположение приимаху; аще восточнии патриарси, ублажаху и похваляху бывшее в россии тогда по старопечатным книгам благочестие, – убо не бе противно восточней церкви...; и аще не покарятися древле-российстей православней церкви, тое будет непокорение древлевосточней правоверной церкви, ее же предание содержание российская церковь, и тогдашним вселенским православным патриархом, хиротонисавшим российских архиереев и хвалившим содержащееся в них благочестие». Несколько ниже там прибавлено еще: «но и поместнии святии собори, егда тое вселенских соборов утвержденное православие содержат и утверждают, тогда и кроме пяти патриархов, тыя священныя соборы похваляются и приемлются, яко же в кормчей книзе правила поместных соборов являют... Темже таковии священнии бывшии собори, утверждающие древлецерковная предания, и без пяти патриархов, приемлются и почитаются»15. Справедливо, что поместные соборы происходили и без предварительного согласия всех пяти патриархов, но их постановления и правила получили силу и обязательность для всей церкви лишь тогда, когда они были одобрены всей вселенской церковью на вселенских соборах или после них всеми патриархами. Ничего такого нельзя сказать о Стоглавом соборе. Если русские архиереи и получали рукоположение от восточных патриархов, то в этом еще не было никакого ручательства, что архиереи, согласные во всем с восточными патриархами при своем поставлении, впоследствии, если будут действовать без сношения с ними, не будут ни в чем разнствовать от них. Нужно прибавить еще, что в данном случае было допущено нарушение церковных правил, так как русская церковь была в то время еще в зависимости от восточной и потому в важных делах непременно должна была советоваться с нею. Если восточные патриархи «ублажаху и прославляху» бывшее тогда на Руси благочестие по старопечатным книгам, то это еще не значит, что они знали подробно постановления Стоглавого собора и соглашались с ними. Они, по незнанию русского языка, могли не понять этих постановлений, могли не заметить обрядовой разницы между русской и восточной церковью, даже могли не придать ей значения, как не представляющей ереси или искажения догматов. Это тем естественнее, что обрядовые постановления Стоглава резко не бросались в глаза: до времени патр. Иосифа они не были во всеобщем употреблении, не были широко распространены. А когда при патр. Иосифе эти постановления получили широкое распространение, особенно в высшем придворном кругу, то приезжавшие восточные патриархи делали замечания о разности русских обрядов с современной этим патриархам обрядовой стороной церкви восточной. Паисий, патр. Иерусалимский, в свой приезд в Москву в 1649 году, заметил разные нововведения в русской церкви и говорил об этом Никону и, нет сомнения, говорил и патр. Иосифу и самому царю Алексею Михайловичу, что эти нововведения представляют из себя отступление от обычаев и чинов церкви восточной16.
В числе недостатков Стоглавого собора собор 1667 года указал еще и то, что Стоглав действовал в своих постановлениях «не согласяся с греческими и славенскими древними харатейными списками». Так ли это было судить трудно. Несомненно лишь то, что отцы Стоглавого собора не могли пользоваться греческими списками, потому что из истории не видно, чтобы кто-либо из них знал греческий язык. Что же касается славянских списков, то нужно сказать, что эти списки были известны отцам Стоглавого собора, известно также, что им указано было, что «Божественные книги писцы пишут с неправленных переводов, а написав не правят же, опись к описи прибывает»17, и что отцы этого собора сами подтвердили неисправность церковных книг и крайнюю нужду в исправлении их «елика есть сила», указав для этого некоторые меры и способы. Меры эти, конечно, не могли простираться далее поверки новых книг по старым, а так как в старых книгах были те же недостатки, то и самое определение Стоглава исправлять книги не достигало цели. Книги, если бы и исправлялись по постановлению Стоглава, не имели никакой гарантии против погрешностей: они лишь распространяли бы то, что находилось в древнейших славянских списках без всякой поверки их греческими. Если же допустить, что переводы древних славянских списков были сделаны с греческих оригиналов, то, само собой, разумеется, что Стоглав и не мог придумать никакой иной нормы для исправления книг, кроме указанной, и не мог быть свободен от погрешностей в деле исправления книг, принимая древнеславянские списки за образец для книг современных ему.
Эти свидетельства самого Стоглава достаточно показывают, что старообрядцы не в праве опираться на постановления Стоглава, считать их непогрешимыми, а самому собору придавать исключительное значение. Это сознают и сами старообрядцы, а потому они чаще ссылаются не на иерархические права Стоглава, а на древность книги Стоглав, указывают, что составители Стоглава имели большие сведения в древле-церковной литературе, были мудры, добросовестны и даже святы, что постановления этих мужей на Стоглавом соборе не суть их измышления, а только санкция того, что было еще в отдаленнейшей древности и соблюдалось как церковный закон вплоть до патр. Никона. В Поморских Ответах и говорится об этом: «Собор, бывый при царе Иоанне Васильевиче в лето 7059, окружаем бе многочисленными чудотворцы святыми, яко пресветлыми звездами осияваем. Приношаху бо всероссийское церковное православие, прежде бывшии святии пастырие друг по друзе, Петр, Алексий, Киприан, Фотий и Иона, со многочисленными великими чудотворцы... Присутьствоваху же на оном священном соборе, и во время оно бывшии всероссийстей церкви, богопрославленнии святии, велицыи архиереи, и велицыи чудотворцы... И таковыми богосвидетельствованными святыми, украшена бе тогда российская церковь, исполнен же бе священный он собор... Не меньше же засвидетельствуется и последующими святыми тое православие содержащими, иже после оного собора в российстей церкви, мнози святии в нетленных мощех и чудесех от Бога прославилися»18.
Вполне справедливо, что св. отцы не допускали погрешностей намеренно, с каким-либо злым умыслом и в этом их никто не может укорять и упрекать. Но не менее справедливо и то, что из высших лиц иерархии, присутствовавших на Стоглавом соборе, не известно ни одного, кто бы был канонизован как святой в русской церкви. Если же в последующее время и были лица святые – очевидцы собора, – державшиеся постановлений его, то это вовсе не говорит за авторитет Стоглава. Частные мнения лиц – даже и святых, как показывает история, не всегда сходятся с общецерковным учением, и если в этих мнениях нет какой-либо ереси, важной догматической разницы, – то это отнюдь не препятствует к прославлению этих лиц как святых, хотя бы они и держались ненамеренно, по простоте и неведению обрядов не согласных с общецерковной практикой. Святость и чистота жизни человека, существа все же несовершенного, не безгрешного, не есть еще необходимое условие его мудрости и непогрешимости в учении веры и в различных обрядах. Св. Апостол Павел говорит в первом послании к Коринфянам: «Каждому дается проявление Духа на пользу. Одному дается Духом слово мудрости, другому слово знания, тем же Духом; иному вера, тем же Духом; иному дары исцелений, тем же Духом; иному чудотворения, иному пророчество, иному различие духов, иному разные языки, иному истолкование языков»19. Значит дарования бывают различны: тот, кому даны «дары исцелений» или «чудотворения», еще может не иметь «слова мудрости», и «слова знания», «истолкования языков». Вполне понятно, поэтому, что многие святые мужи, принимавшие постановления Стоглавого собора, хотя за угождение Богу своей жизнью были сподоблены от него дара исцелений и чудес, но, не имея «слова мудрости», по простоте и неведению могли держаться взглядов Стоглавого собора на те обряды, которые служат предметом пререканий между старообрядцами и православными. Преподобный Максим Грек, уважаемый и старообрядцами, так говорит об этом: «дадеся им апостоло-подражательного ради их смиренномудрия, и простоты и жития святолепного, дарование исцелений, чудес предивных, но не дадеся языкам разум и сказание»20. Как могут поступать по неведению в делах веры и богоугодные мужи, и при этом все же оставаться богоугодными – пример этому находим в древнем Прологе21. Здесь рассказывается, что «бе пресвитер свят и чист; егда же творяше службу, ангела видяше одесную себе и о левой. Бе же убо сей от еретик приял службу литургийную, яко прост сый и неискусен божественных таин и словес. Егда же литургию служаше в простыни и беззлобии, глаголаше и то, о нем же ся блазняше, и не ведяше, яко зло прия». Но когда этому пресвитеру объяснено было, какие именно слова еретические в его служебнике, он немедленно перестал произносить их, не удержавшись от этого и тем, что ангел не отступал от него и тогда, когда он ранее произносил слова еретические во время своей службы. Таким образом, ссылка старообрядцев на то, что св. мужи следовали постановлениям Стоглава вовсе не свидетельствует о непогрешимости и нерушимости постановлений Стоглава; а тщательный разбор постановлений Стоглава прямо показывает, что отцы этого собора ненамеренно допустили немало погрешностей и ошибок даже относительно самых оснований своих определений и постановлений. Многие места в Стоглаве ясно показывают, что отцы Стоглавого собора часто не умели отличить подлинных сочинений от подложных или искаженных, с одинаковой доверчивостью принимали все, что находили в рукописях. Даже слова Священного Писания Стоглавый собор иногда приводил неправильно и объяснял произвольно и неудачно22; на церковные правила ссылался большей частью неопределенно и приводил в подтверждение своих постановлений правила, которые вовсе не содержат того, в подтверждение чего приводятся23; текст правил смешивал, брал из них только по нескольку слов и выражений24; приводил иногда правила под именем св. Апостолов или соборов и писания под именем св. Отцев совершенно подложные25; равно как привел мнимые слова праведного Еноха26 и приписал27 послание цареградского патр. Нила его предшественнику Филофею28. Отсюда ясно, что старообрядцы напрасно усвояют этому собору слишком важное значение, а его постановлениям приписывают такую силу и авторитет, каких они не имеют и не могут иметь. Если Стоглавый собор допускал ошибки даже при пользовании источниками, полагал в основу своих определений и постановлений искаженный текст Св. Писания, подложные правила апостольские, соборные и Св. Отец и даже несуществующие, то вполне естественно, что он погрешал в этих своих постановлениях. Хотя нужно, в этом случае, сказать, что он заимствовал все это из древних славянских кормчих, а потому вина этого собора значительно смягчается. Главная вина этого собора не в том, что он признал те или другие обряды православными, но преимущественно и главным образом в том, что эти самые обряды он возвел в догмат, обосновал их канонически, возвел к истинному и ненарушимому апостольскому и св. отец преданию и за отступление от них произнес анафему. Эта вина Стоглава не может быть смягчена даже и тем, что недостаток образования, отсутствие самых способов к просвещению, охлаждение к церкви восточной, выразившееся в клятве не принимать рукоположения от патр. Константинопольского29, ослабили связь русской церкви с греческой и тем значительно понизили образование у нас в России, привив в тο же время русским, как подозрение в православии самих греков, так и чувство горделивого сознания, что благочестие процветает только в одном московском царстве. Но если недостаток образования русского общества 16-го века препятствовал религиозному просвещению и русские, по необходимости, сосредоточивали свое внимание на внешней, обрядовой стороне христианства и придавали ей иногда догматическое значение, все же целому собору русских иерархов, как бы ни низка была их степень образования, было непростительно признать за обрядом догматическую важность и за отступление от обряда покарать анафемой. Поэтому Стоглавый собор мало говорит в пользу старообрядства, не может служить в своих постановлениях опорой для обрядов уважаемых старообрядцами. Если православная церковь в лице отцов собора 1667-го года указала строгое различие между обрядом и догматом, учила, что двуперстие и троеперстие, как и всякий другой обряд, не составляют собою догмата веры и не повреждают православия30, а в настоящее время – в лице единоверия31 – даже допустила эти обряды для употребления приверженных к ним, то для старообрядцев нет никаких оснований искать себе опоры в Стоглавом соборе. Этот собор представляет для них столь малое значение, такую незначительную опору, что отказаться от его авторитета и соединиться в союзе мира и любви под кровом единой святой, соборной и апостольской церкви для них нет никаких препятствий.
Обращаясь к выяснению вопроса о значении Стоглавого собора в истории русской церкви, прежде всего, следует заметить, что не должно смотреть на него как на защитника старины. Как ни были тесны рамки религиозной жизни русского народа по Стоглаву, все же в его постановлениях можно заметить новый голос, новый путь направления жизни. Ничего не значит, что старина слышится в его постановлениях, в формах устроения церковно-религиозной жизни и в невыработанности церковноправового начала: это только показывает, что в церковно-гражданской жизни народа нельзя провести такой черты, которая бы оборвала все нити прошлого и сразу дала новое, органически не связанное со старым. В постановлениях Стоглава, поэтому, можно уже наблюдать, что хотя старое подчас и проявляет еще большую живучесть, а новое является неуверенно, но торжество этого молодого и нового лишь вопрос времени. Авторитет восточной церкви, на которую привыкли смотреть как на наставника, на руководителя, слепо доверяясь ей, для русских был подорван еще Флорентийской унией, и русская церковь получила о себе новые представления. Религиозное чувство народа уже подсказывало представителям церкви, что среди православных нет другого народа кроме русского, который бы мог быть представителем православия – этой лучшей и высокой идеи – и представители церкви русской не могли не чувствовать своего возвышения, своей силы в ряду других православных христианских церквей. Это мнение о высшем достоинстве иерархии русской церкви, сложившееся еще ранее, укрепилось сознанием, что падение Константинополя есть божественное наказание грекам за измену православию32, что, неповрежденное православие сохранилось только на Москве, которая и должна теперь явиться хранительницей этой высокой идеи, утраченной, по мнению русских, греками. Сами представители греческой иерархии, приезжавшие в Россию за сбором подаяний, искали теперь поддержки и защиты у церкви русской, льстили народному самолюбию своими отзывами о русском благочестии33, а это еще более способствовало усилению значения русской церкви, привило ей сознание, что только одна она столп и опора православия, что она одна может осуществить, выполнить и сохранить в чистоте и неповрежденности учение христианское. Отсюда-то и происходит то любопытное явление влияния на деяния Стоглавого собора предшествующего им церковного законодательства русского, с одной стороны, и развитие внимательное и осторожное, опираясь на предшествующие постановления, начала самостоятельности в области русской каноники – с другой. В этом случае мы находим в нем две стороны: одну сторону консервативную, осторожности, внимания в сложившемуся порядку церковной жизни и опасения нарушить ее основы, – другую сторону – прогресса, поступания вперед, потребности улучшить и исправить свое. Стоглавый собор сознавал, что в малолетство царя беспорядки государственные принесли много вреда благоустройству церкви, что она испытывала и внешние и внутренние бедствия, вследствие слабости и своеволия правителей, и в ней накопилось много важных упущений и беспорядков в собственной, внутренней жизни церкви. «Многие священные обычаи в церкви поисшаталися, многое в ней сделано по самовластию, своевольно, многие законы и предания нарушены; многое происходило вопреки древним священным установлениям; в понятиях о вере и уставах церковных открывалось разгласие»34... Поэтому, Стоглаву предстояла нелегкая задача устранить все эти недостатки и в собственной жизни церкви и в жизни народной, не отступая резко от старых начал русской жизни и привнося в нее новое, здравое, способное устранить недостатки. Между этими крайними пределами определения Стоглава проходят весьма осторожно. При всяком вопросе он старается, прежде всего, ввести вперед общецерковные постановления восточной церкви. Там, где вопрос чисто русский и общецерковных оснований прямо для него нет, или где такие основания уже прежде приспособлены иерархами в русской жизни, Стоглав опирается на эти русские постановления. После или даже наряду с правилами церкви вселенской и церковно-гражданскими узаконениями греческих царей – в основание соборных определений 1551-го года нередко кладутся церковные законы русские, начиная с уставов Владимира и Ярослава и продолжая определениями митрополитов, особенно как по времени, так и по идеям, близких ХVІ-му веку, каковы: св. Петр, Киприан, Фотий и др. Отсюда уже в Стоглаве всегда почти ясно видно, как слагались его определения, именно, как то или другое учреждение ХVІ-го столетия, начинаясь от общецерковного вселенского основания, проходило разные степени местного раскрытия и приложения к жизни и являлось уже русским учреждением ХVІ-го века. Стоит только внимательно просмотреть, напр., на чем основаны были определения Стоглавого собора о святительском суде35, чтобы видеть, что где эти определения, организуя суд по местным русским условиям и нуждам, соглашали эту организацию с вышеуказанными церковными основаниями, и где основания общецерковные, постановления канонические не противоречили, или где они совсем не представляли ответа на возникавшие вопросы, там Стоглав придавал главное значение силе родного обычая. Стоит также обратить внимание и на то, что Стоглав везде стремится достигнуть своими постановлениями важных и реальных целей, устраняя все недостатки, какие представлялись его взору в церковно-религиозной жизни клира и мирян. Он выставлял на первый план богослужение и обряды, потому что неисправность их прежде всего бросалась в глаза, поражала своим беспорядком, а потому первой заботой собора было устранить этот недостаток. И действительно, собор в целом ряде своих постановлений изыскивает радикальные средства против этого зла36 и средства эти обосновывает на основании правил св. Апостол, Отец и Соборов. Потом Стоглав переходит к больному месту русской жизни ХVІ-го столетия суду и управлению. От суда не мало приходилось терпеть духовным лицам, а потому собор постарался выделить духовенство из подсудности светской власти и установил свой порядок суда, схожий со светским управлением, причем дела духовенства подлежали суду епархиальной власти и лишь в некоторых только случаях сместному суду: духовной и гражданской власти. Вместе с упорядочением суда Стоглав принимает меры и к упорядочению церковного управления, изыскивает способы устранить недостатки в жизни белого и черного духовенства, придумывает средства к содержанию его и, несмотря на трудную задачу, разрешает эти вопросы весьма практично и умело37. После всего этого Стоглав переходит к рассуждению об общественных нравах и обычаях, которые представляли ко времени собора печальную картину: брань, ослабление целомудрия и полный произвол в жизни нравственной – были общи38. И здесь собор совершенно спокойно, здраво и обдуманно, до мельчайших черт исчерпывает эти недостатки и указывает самые верные способы для устранения их. Он обстоятельно разбирает все, руководится действительным состоянием общества, ясно раскрывает корень зла, врачует не угрозами, а поучением и наставлением. Он не пользуется предоставленной ему административной властью, так как считает неуместной и неприличной для себя. Стоглав строго разграничивает права церковные от прав остального общества и царя: своим орудием он считает слово и совет, что, при суровости тогдашних нравов, представляет поразительную черту39. Таким образом, в соборных деяниях главная цель везде достигнута: указаны в обилии правила для порядка жизни во всех ее сферах, приведены средства исправления, обличены и предоставлены наказаниям уклонения, причем, во всем этом нет злорадства обличительных сочинений того времени, что и не свойственно собору, призванному исправить все, что поисшаталось; но беспристрастие и спокойствие, дающее верную картину жизни современной собору, и готовность по мере сил все восстановить и исправить. Во всех определениях Стоглава чувствуется сила, указывающая возможность подняться от порчи и искажения, сила, не боящаяся обличать и упрекать царя и его близких, если и они оказываются виновными. Стоглав в своих определениях не старается найти против зла новые меры: он всегда ищет мер старых, бывших уже в жизни и на опыте доказавших свою пригодность, и только после этого рекомендует свои, и этим приемом сообщает своим узаконениям авторитет жизненности, древности и нравственных качеств законодателей, что в законах черта немаловажная.
Итак, краткий перечень тех предметов, какими занимался Стоглавый собор, уже показывает, что он не мог пройти бесследно в истории русской церкви и имел для нее важное значение. Прежде всего, Стоглав, показывая действительное состояние древнерусской церкви и изображая разные стороны религиозной жизни русского народа до самых мельчайших ее проявлений, выставлял на вид потребность обновления, но обновления не в смысле какой-нибудь внешней реформы, а в смысле нравственного подъема сил русской жизни, затрагивал такие вопросы жизни, которые касались существенных сторон умственного, нравственного и религиозного состояния тогдашнего общества, старался исправить все, что поисшаталось в нем путем нравственного обновления, путем подъема сил духовных. На первых порах, когда еще не выяснено было определенно желаемое, попытки не могли, конечно, увенчаться полным успехом; но самая благонамеренность желания, самое стремление к обновлению, даже простое сознание крайней неудовлетворительности общего положения дел церковных и общественных, – что составляет главное достоинство Стоглава, – уже тогда принесли пользу. По крайней мере, положили начало крутому повороту общественного сознания от обрядового отношения к высоким предметам веры и нравственности, – к более живой деятельности, к обращению внимания на такие вопросы, которые бы вызывали к деятельности христиански-богословскую мысль, к стремлению выйти как-нибудь из тесных и узких рамок, в которых заключена была общественная и церковная жизнь, положить конец тому ослаблению и нравственной распущенности, которые парализовали жизнь в самом ее корне и болезненно отзывались на всех сторонах общественного строя. Конечно, это было достоянием меньшинства; рядом с этим отрадным направлением шла и развивалась оппозиция этим стремлениям, выразившаяся чрез столетие в виде старообрядства, желание удержать неприкосновенными самые заблуждения и неправильности, когда-то вкравшиеся в церковную жизнь. Отношение этих двух направлений еще не могло определиться вполне и вражды еще в собственном смысле не существовало. Последующие обстоятельства затенили на несколько времени всю серьезность и силу, всю живучесть этого направления; но после это стремление к обновлению, к лучшему стало высказываться смелее и настоятельнее. В этом смысле можно утвердительно сказать, что Стоглав достиг своей цели, хотя, по-видимому, его стремления не осуществились в ближайшее к нему время. Он решительно выдвинул вопрос об обновлении церковной жизни, и этот вопрос в последующее время не мог уже исчезнуть без следа, так как от него постепенно развивались новые вопросы, постоянно затрагивавшие важные стороны иерархической, дисциплинарной, богослужебной и общественной жизни. Все это постепенно накоплялось, зрело и ускоряло достижение цели, – намеченной Стоглавом, – обновить и поднять нравственные и духовные силы русского общества. Недостатки русского общества всех сословий, замеченные Стоглавом, вызвали огромное число определений со стороны этого собора по разным сторонам церковно-общественной жизни и сами собою свидетельствовали о своей особенной важности. А то обстоятельство, что эти определения, за исключением немногих, сохраняли очень долгое время – даже до последнего патриарха1299 – свою каноническую важность и обязательность в практике русской церкви, показывает, что Стоглавый собор сумел подметить существеннейшие недостатки тогдашней жизни и определить нормальную сторону с более жизненным значением. Очищая и устраняя эти недостатки, устрояя иерархию и возвышая ее – выделением из общей подсудности гражданской власти – и давая ей возможность иметь нравственное влияние на народ, определения Стоглавого собора подготовляли переворот в жизни русской церкви, который совершился много позднее и дал церкви тот новый образ жизни и развития, какие примечаются в последующие времена. В своих определениях, касавшихся русской жизни, Стоглавый собор руководствовался теми же самыми началами, какие употребляла восточная церковь. Здесь мы видим, что в основание доказательств полагалось указание на Священное Писание, на правила соборные и отеческие и на светские источники права; высказана даже мысль о постепенном продолжающемся развитии установлений церковных сообразно тем местным и временным условиям, какие, конечно, всегда присущи местной церкви, так что можно, не преувеличивая, сказать, что на Стоглавом соборе раннейшая попытка сделать русскую церковь независимой от церкви греческой была повторена и сделан был новый шаг осуществить это желание русской церкви.
Не меньшее значение имеет в истории русской церкви созидательный, положительный характер Стоглава, обнаруживающийся в его церковно-правительственных распоряжениях. Указание нравственных язв и беспорядков русской жизни – в нем дело второстепенное: сущность его – есть составление нового положительного церковного узаконения из старых, разрозненных материалов. В него вошли все те стороны русского общества, какие только, по существу церковного права, могут подлежать влиянию церкви и посредством которых она соприкасается с государством. Сюда относятся: церковный суд, обряды, богослужение и разные случаи церковной дисциплины. В Стоглаве нет ни одного пропуска касательно этих сторон: все, – что здесь неисправно, – исправляется, но не строгостью, а здравым смыслом и мерами нравственными, указанием на добрую сторону дела. Везде в Стоглаве добро представляется сильным, уважается стремление общества изгонять проникающее в него зло, и верится, что светлые образы добра сильны совершить это очищение, не дожидаясь посторонней помощи. Влияние постановлений Стоглава было сильно именно тем, что оно одинаково действовало и на семью, и общину и государство в целях образования из них орудий к развитию в народе религиозно-нравственного образования, – и этим-то путем Стоглав указывал правительственной власти те меры, какие способны были поднять религиозно-нравственное образование, и какие проводились, как указано ранее, то в царских грамотах и наказах, то в правительственных актах и законодательных памятниках. Отсюда, царь воспрещал и наказывал то, что было воспрещено церковью, и требовал от народа исполнения тех христианских обязанностей, которые были внушены народу, общине и семье церковью. Так религиозность и нравственность из учения церкви переходили в дело совести и чувства; из области совести и убеждения мало-помалу переносились в область права и закона. Весьма любопытно и поучительно в этом случае лишь то, как действовал Стоглав на юридический быт русской жизни. Отсюда обнаруживается, что он, оставляя светское наказание на волю царя, не говорит ничего о нем; но вместе с тем не оставляет безнаказанными действия противные правилам веры и нравственности, определяя против них свои духовные меры – отлучение от церкви и епитимию. Стоглав не предписывает суровых мер, но старается даже и наказания Византийского законодательства заменить духовными или же обычным правом тогдашнего общества, основываясь на священных правилах, а из этого можно усматривать смягчающее влияние Стоглава на русское законодательство.
Рассуждая беспристрастно, нужно согласиться, что несколько частных постановлений Стоглава, вызванных естественной, национальной и самомненной гордостью хвалить только свое, согласно духу времени, заслуживают осуждения, но осуждения справедливого и беспристрастного, привыкшего рассматривать исторические события в связи со временем, в какое они появились, и раскрывать настоящее их место и значение, не отвергая в истории всякий самостоятельный разум событий; а вместе нужно согласиться и с тем, что Стоглавый собор имеет большее значение в истории русской церкви, чем в истории старообрядства. Быть твердой опорой для старообрядства он не может уже потому, что сам говорит против него; в истории же русской церкви он оставил глубокий след: сознание, присущее отцам этого собора, потребности исправления церковной жизни и упорядочения церковного управления и суда не прошло бесследно: оно, хотя и в более позднее время, отразилось в истории русской церкви и дало возможность совершить то, к чему стремился Стоглавый собор.
* * *
Примечания
Стоглав. Изд. проф. Н. И. Субботина, Стр. 51–52. 48. 63. 66–67. 58–59. 70–71. 185–194. 225–247. 355–376–378. М., 1890.
Смот. в подтвержд. сказанного: Рукопись Троице-Сергиевой Лавры № 741 лл. 100–108. Описание рукоп. графа Ф.А. Толстого Отд. II, № 402, стр. 539. Акты Археогр. Экспед. т. III, № 290, стр. 432–433; № 306, стр. 453–454; т. IV, № 327, стр. 487–488; № 335, стр. 499. Описание старопеч. книг гр. Ф.А. Толстого и купца Η.Н. Царского П. Строева. № 79, стр. 131–133. Рукоп. Румянцевского Музея № 381, лл. 95–116. Рукоп. Б-ки Импер. Общ. Ист. и Древ. Росс. Отд. I, 257. Требник, печат. при патр. Иосифе 1649 г. лл. 91–104. Никоновская Скрижаль, стр. 51. Служебник 1653 г. л. 8-й. Кириллова книга, лл. 3 и 251. Потребник иноческий, л. 230.
Стоглав. Изд. Проф. Н. И. Субботина. Главы: 31. 40. 42.
Вопрос о происхождении старообрядческих мнений разработан в следующих сочинениях, к которым мы и отсылаем желающего ознакомиться с ним более подробно: «Патриарх Никон» Проф. Η.Ф. Каптерева. М., 1887. Стр. 25. 58–91. «К нашей полемике со старообрядцами» Проф. E.Е. Голубинского – в «Богословском Вестнике» за 1892 г. т. I, стр. 51–57, 498–499. II, 34–72, 199–223. «К истории споров об аллилуия» Г. Николаевского – в «Христ. Чтен.» за 1884 г. Матер. для Истор. Русск. церкви – в «Чтен. Общ. Люб. Дух. Просв.» за 1875 г., стр. 66–78. «О перстосложении» – в «Правосл. Собесед.» за 1869 г. ч. II, стр. 201–224. Преосв. Никанора «о перстосложении для крестного знамения». СПБ., 1890 стр. 235–292. Проф. Нильского – отзыв о происхождении двуперстия – в «Проток. СПБ. Дух. Акад.» за 1887–89 г., стр. 391.
Митр. Макарий. «История Русской Церкви», т. XI, стр. 118, 127 и дал. Срав. Его же. «Патриарх Никон в деле исправления церковных книг и обрядов». Прибавл. к тв. св. отцев. Ч. XXIX, стр. 9. – Проф. E. Е. Голубинский. «К нашей полемике со старообрядцами». «Богословский Вестник» 1892 г. т. I, стр. 304. Н. Благовещенский. «О происхождении раскола в Русской церкви». Труды К. Д. А. 1886 г. т. I, стр. 507.
См. послесловие к Кирилловой книге 1644 года. – Впрочем, следует прибавить, что в конце патриаршества Иосифа, исправление церковных книг приняло заметный поворот к лучшему, благодаря прибытию киевских ученых; но взгляд на этих новых справщиков у русских – в Москве был неодинаков. Одни заметно склонились на сторону киевских ученых, а другие отнеслись к ним с большим недоверием и в науке, принесенной этими учеными, увидели страшную опасность для веры. Все же киевские ученые еще при патр. Иосифе в 1650 году сличили уже напечатанную книгу Шестоднев с греческим текстом и в конце ее припечатали исправления, дабы не перепечатывать ее всю.
См. предисл. к поименов. книгам.
Полн. Собр. Росс. Законов, т. I, № 7. стр. 166.
Последнее определение Стоглава, при первоначальном возникновении старообрядства, не входило в содержание его особенностей. Это постановление Стоглава, вызванное, можно думать, страшным и безнравственным пороком – содомии, на что указывают наказы митр. Макария во Владимир и Каргополь (наказные списки Стоглава. Изд. Ил. Беляевым. Стр. 29. Снеси. Москвитянин, 1842 г. т. II, стр. 80–81), сделалось преимущественной старообрядческой особенностью только при Петре I. Обычай ношения бороды и усов до Петра I был общим обычаем, возведенным Стоглавом на степень догмата лишь в предупреждение скверного греха, для которого брадобритие служило тайной или даже явной вывеской.
Деяния Московских соборов 1666 и 1667 годов. М., 1881 лл. 14–15. Срав. Служебник 1668 г. и Don. к Акт. Истор. т. 5, стр. 487–488.
Стоглав. Гл. 40.
Стоглав. Изд. Проф. Н.И. Субботина. М., 1890. Глава 70.
Деяния Москов. соб. 1666 и 1667 г. л. 181, гл. 10, стр. 92–93. Кормчая. 6-го Вселенского собора правило 16-е.
Поморские ответы. Напеч. в Мануиловом Никольском монастыре 1884 г. Отв. 35 стр. 127–128; 79 стр. 270–271; 87 стр. 276–277.
Собрание государственных грамот и договоров. Т. III, № 135.
Стогл., гл. 27. 28 и др. «А которые святые будут книги – Евангелия, Апостолы и Псалтыри и прочие книги в коей-ждо суть церкви обрящете неправлены и описливы, и вы б те святые книги с добрых переводов исправили соборне, занеж священные правила о том запрещают и не повелевают неправленных книг в церковь вносити, ниже по ним пети».
Отв. 5, стр. 42. 19 стр. 97. 106. 25 стр. 115. 28, стр. 117. 43 стр. 135–156. 53 стр. 217–220.
XII, 7–10.
Слово 12-е. О исправл. книг.
Под 13 числ. месяца марта.
Напр., в гл. 40-й «Бог... Моисееви рече: постризало да не взыдет на главу вашу» вместо «бритва да не взыдет на главу его» т. е. назорея. Чис.6:5.
В той же 40-й гл. Стоглав ссылается на 11-е правило VІ-го вселен. собора в подтверждение не стричь бороды, а между тем в этом правиле запрещается только общение христиан с иудеями.
Гл. 75-я правила 12-е и 13-е VІІ-го всел. собора. Гл. 90-я правила 16-е VII-го всел. собора, 50-е и 51-е Трулльского собора и 69-е Апостольское.
В 40-й гл. приводится несуществующее правило св. Апостол: «аще кто браду бреет и преставится тако, не достоит о нем служити, ни сорокоустия над ним пети, ни просфоры, ни свещи по нем в церковь принести, с неверным да причтется»; в гл. 56-й привел правило V вселен. собора, который вовсе не оставил правил.
Гл. 19-я.
Гл. 87-я.
Преосв. Макарий. «Истор. Русск. Церкви». Т. VI, стр. 233–234.
Акты Истор. изд. Арх. Ком. Т. I, стр. 71–83; срав. Максима Грека . Слово 44-е.
Что это действительно так, открывается из того, что в 26 патриаршем правиле (л. 16) собор 1667-го года повелевает и утверждает все согласно епистолии Паисия, патр. Константинопольского, в которой содержится именно та мысль, что чины и обряды существенно разнятся от догматов веры, и что «не развращается вера православная, аще един творит последование мало различное от другого в вещах, яже не суть существительная, сиречь составы веры, токмо да согласит в нужных и свойственных с соборной церковью» (Скрижаль, стр. 645 и 647 второго счета). Самая клятва собора относилась не к постановлениям Стоглавого собора и не к старообрядцам, а к духу противления со стороны старообрядцев Православной церкви, объявивших православную церковь антихристовой. Внимательное чтение соборного свитка открывает, что собор применил к старообрядцам за их противление меру Евангельскую (Мф.18:17 срав. 1Кор.5:13) и то уже после того, как старообрядцы вынудили ее своим упорством, что ясно открывается из самых деяний собора по отношению к попу Никите, диакону Феодору и протопопу Аввакуму. Подроб. об этом см. Митр. Филарета «Разъяснение о проклятии, положенном от собора 1667 года». Приб. к Твор. св отец, Ч. XIV и «О клятвах соборных 1667 года». М., 1871. «О клятве московского собора 1667 г.» Хр. Чт. 1872 г. Ч. I, стр. 1–70.
Основания для него начертаны в известных шестнадцати пунктах 1800 г. митр. Платона, а истинный взгляд на него высказан в беседе к братиям св. храма св. Николая, что в Рогожском, митр. Филарета. «Сведения о единоверческих церквах»... Изд. В. А. Сопелкина. М., 1858. л. 40–42).
Русские были так предубеждены против православия греков, что Берсень-Беклемишев выражал Максиму Греку сомнение: «Ино у вас еще Бог есть». Правосл. Собес. 1858 г. т. II, стр. 282.
П. Мельников. Исторические очерки поповщины. Ч. I, стр. 16.
Стогл., стр. 13–45.
Стогл., стр. 289–394.
Стогл., стр. 49. 64–65. 74. 100–101. 112–113. 117–122. 131–132. 169.
Стогл., стр. 48. 63. 86–87. 123–124. 216–217. 258–259. 333–336. 341–343. 354–355. 372–376. 379–380. 399. Глав. 53–56.
Стогл., стр. 67. 185–194. 381. 384–387. 393–397.
Стогл., гл. 7-я. 52-я.