Майкл Флайер. «Мономахов трон» Ивана Грозного в пространстве перед иконостасом

Аꙁъ же поставленъ есмь царь ѿ Негѡ

над Сїѡномъ, горою свѧтою егѡ.

Пс.2:6

В центре настоящей работы, касающейся как архитектуры, так и проблем группового самосознания и самоутверждения, находится архитектурная конструкция так называемого Мономахова трона – одного из наиболее значительных культурных памятников эпохи Ивана Грозного. Всякий трон, благодаря его связи с восседающим на нем правителем, состоит в непосредственном значимом отношении с помещением, в котором он находится, придавая этому помещению особый статус, особым образом «перераспределяя» его пространство и создавая границы семиотического напряжения между правителем и прочими присутствующими. Кроме того, трон подсказывает ассоциативные сопоставления с другими тронами в других помещениях, где правитель предстает с той или иной целью перед элитным кругом своих подданных. Поскольку архитектурные атрибуты в известной степени иллюстрируют разновидности группового самосознания, государев трон заслуживает внимания как важнейший символ власти и как значимый объект, указывающий на роль и обязанности как самого правителя, так и его подчиненных.

В середине XVI столетия, в эпоху правления царя Ивана Васильевича, в Москве было три главных царских трона. Все три находились в зданиях, расположенных на Соборной площади Кремля, где в основном проходили наиболее важные церемонии и шествия с участием глав церкви и государства. Подобно церковному, государев трон помещался в восточном конце тронного зала, вблизи от его юго-восточного угла. В Золотой палате Кремля трон являл монарха во время аудиенций сидящим лицом к своей знати и к почетным гостям из- за границы. Здесь просящие, так сказать, «предполагали», а царь «располагал»; активная роль последнего подчеркивалась расположением его трона в центре поля зрения присутствующих, посреди иконографических и политических символов, обозначавших военную мощь, царскую власть и божественную мудрость. В Грановитой же палате, находящейся в непосредственной близости от Золотой, царь возглавлял пышные пиршества, лично наблюдая за сменой блюд, питьем тостов и ходом увеселений, предназначенных для тех, кто удостаивался его гостеприимства.

Пожалуй, по-своему симптоматично, что самый знаменитый «трон» средневековой Руси – «Мономахов» – вовсе не был, строго говоря, троном и никогда не принадлежал великому князю Владимиру Мономаху. По дошедшим до нас немногочисленным свидетельствам, «трон» этот на самом деле не служил даже сидением, а попросту являлся царским местом – демаркационной вехой в храме, где царь стоял во время службы (ил. 1). «Трон» этот был освящен в кафедральном Успенском соборе Кремля, по всей видимости, в пятый год правления Ивана IV, а именно 1 сентября 1551 г. (т.е. на православный Новый год). Здесь, в области духовной власти митрополита – главы русской православной церкви, Мономахов трон как бы «обращал вспять» некоторые из характерных черт, присущих тронам Золотой и Грановитой палат. Хотя он тоже находился именно в юго-восточном окончании нефа, он был обращен лицом прочь от собравшихся прихожан, помещая таким образом царя в первый ряд паствы, чье внимание, однако, было сосредоточено не на нем, а на элементах священной истории, изображенных на иконостасе, – Вочеловечении и обещании Страшного суда и вечного спасения. «Трон» был предназначен не для сидения, а для стояния¹⁶⁹⁰. В таком контексте царь выступает уже в качестве пассивного, а не активного участника, хотя и остается заметно выделенным из числа прихожан, предстоящих перед Богом с мольбой о спасении.

Рассмотрению Мономахова трона и выяснению его функций следует предпослать некоторые общие исторические сведения. Зигмунд фон Герберштейн в своих «Записках о Московии» 1549 г. упоминает, что ему дважды (в 1517 и 1526 гг.) довелось присутствовать в Успенском соборе на праздновании Успения Богородицы 15 августа. «Там я видел государя Василия III, стоявшего с непокрытой головой у стены направо от двери [т.е. южной], в которую он вошел, и опиравшегося на палку,– посох, как они ее называют...»¹⁶⁹¹

Поскольку во время православной храмовой службы присутствующие и участники, как правило, стоят, в приведенном описании нет ничего необычного, за исключением указания на местоположение монарха. По традиции, великий князь стоял во время службы на хорах, надстроенных над основной частью нефа, над головами паствы, что прямо отражало его господствующее положение в общественной иерархии. Действительно, в новом проекте Успенского собора, выполненном Кривцовым и Мышкиным, было отведено место таким хорам¹⁶⁹². Тем не менее, когда приглашенному Иваном ІІІ итальянскому архитектору Аристотелю Фиораванти было поручено перестроить рухнувший собор, ему было позволено отдать предпочтение эстетической форме перед «общественно-политическими» соображениями и изменить структуру нефа в соответствии с ренессансными представлениями об архитектурном пространстве¹⁶⁹³. Он отказался от хоров, предпочтя им идею широкого внутреннего пространства, расчлененного только узкими колоннами и высоким иконостасом, отделяющим центральную часть нефа от святилища. Однако с церемониальной точки зрения этот подход столкнулся с новой проблемой: где же стоять великому князю?

Ответ на этот вопрос отчасти определялся устоявшейся практикой. Как русские, так и иностранные источники¹⁶⁹⁴ указывают на то, что Иван III, несомненно, знал о расположении трона константинопольской Софии вблизи юго-восточного угла южного придела (по-видимому, за перегородкой). Более того, в Успенском соборе Москвы юго-восточный угол нефа был наиболее приемлемым местом для великого князя, так как примыкал к южному входу, который соединял собор непосредственно с Соборной площадью и имел особый, торжественный статус, поскольку, как правило, использовался правителями, участвующими в праздничных шествиях. Тем не менее, следует отметить, что в то время как византийский император действительно восседал на троне в Айя-Софии, московский великий князь лишь стоял у трона, вблизи южного входа в Успенский собор.

Освящение перестроенного Успенского собора состоялось в 1479 г. В передней части нефа, с южной стороны, находилось встроенное в колонну «митрополичье место» (или «трон»), воссоздававшее, по всей вероятности, так называемую кафедру (или «горнее место»), которая помещалась в центральной части стены основной апсиды, посреди «синтрона» – изогнутого ряда сидений. Кафедра изначально предназначалась для епископа с пресвитерами по бокам как для церковных представителей Христа и Апостолов (ил.2:3) и служила, таким образом, атрибутом высочайшего церковного чина и символом его власти. Точная дата появления митрополичьего места неизвестна; многие специалисты без достаточных оснований относят его ко времени завершения постройки собора в 1479 г¹⁶⁹⁵. Однако с большей вероятностью можно связать возникновение митрополичьего места с завершением иконостаса Дионисием и его помощниками приблизительно в середине 1480-х годов. Несмотря на то, что иконостас содержал всего три яруса – деисусный, праздничный и пророческий, можно утверждать, что он загородил алтарную кафедру от находящихся в нефе, вызвав тем самым потребность в аналогичном сооружении, находящемся в поле зрения паствы. Место, предназначавшееся митрополиту, тоже могло поначалу иметь вид кафедры – плоской поверхности, вырезанной в колонне. Снегирев выдвигает предположение, что ее нынешнее сооружение с балдахином было построено вскоре после введения патриаршества в XVI в¹⁶⁹⁶. Не исключено, однако, что закрепленное за главным иерархом каменное сооружение, упоминающееся в источниках XVI столетия, и является настоящей конструкцией. Митрополичье место было чрезвычайно почетным и обозначало пространство, отводимое высочайшему владыке в те моменты церковного ритуала, когда он играл не активную, а пассивную роль, как бы будучи «явленным» всей пастве в качестве главы русской церкви.

Само наличие митрополичьего места в Успенском соборе наделяло пространство перед иконостасом особыми функциями, как бы диктуя местонахождение главы церковной иерархии и (в особых случаях) высочайших членов правящей семьи во время службы. Там же располагались временные места для присутствующих при венчании царевича Дмитрия («Внука») в 1498 г. и Ивана IV в 1547 г. (ил. 4)¹⁶⁹⁷. Учреждение последним постоянного царского места или «трона» в середине XVI в., бесспорно, опиралось на особо почетное положение, уже закрепленное за этим пространством.

Это царское место было возведено в эпоху реформ, последовавших за венчанием Ивана Грозного на царство и отражавших тесное сотрудничество между царем, митрополитом и их советниками (переустройство тронного зала Золотой палаты, составление нового Судебника 1550 г., принятие постановлений Стоглавого собора 1551 г.). Мы не знаем, кто был автором этого сооружения и чем мотивирован его конкретный облик. Как ни странно, в основных исторических источниках данного периода (Никоновской летописи и других) оно вообще не упоминается, а известно лишь из источников второстепенных. Тем не менее, схематические наброски «трона» присутствуют в миниатюрах Лицевого летописного свода (л. 532) и Царственной книги (л. 285). Пискаревский летописец, содержащий тексты конца XVI – начала XVII в., датирует сооружение «трона» 1552 г¹⁶⁹⁸.

Другим источником для датировки царского места является содержащийся в погодинском собрании текстов XVI в. рукописный «Отрывок о венчании на Царство Всероссийское» (далее именуемый попросту «Отрывок»)¹⁶⁹⁹, где полностью воспроизводится текст резной надписи на надзоре сооружения и на его передней двойной двери, за которым следует пространное описание исторических обстоятельств его возведения. Не исключено, что это описание само является воспроизведением надписи, тоже вырезанной где-либо поблизости, но впоследствии утраченной¹⁷⁰⁰. Речь здесь идет о богожеланном венчании Ивана IV на царство в Успенском соборе и его помазании митрополитом Макарием 20 января 7055 г. от сотворения мира (1547г.), после чего следует упоминание о царском месте: «Се же Царьское мѣсто. еже есть престолъ, устроен высть в лето  () месяца Сентевря в  день в пятое лето державы Царства и государства его»¹⁷⁰¹.

По форме сооружение представляет собой полый куб, увенчанный балдахином или островерхим навесом на четырех опорах и покоящийся на спинах скульптурных изображений четырех приникших к полу животных с изогнутыми телами (ил. 1). Балдахин (ил. 5) состоит из восьмигранной навесной башенки, увенчанной куполом и двуглавым орлом. Вершину куба составляют 36 кокошников – по девять с каждой стороны. Три ряда кокошников различной формы восходят, увеличиваясь в высоте, к центру башенки. В первом ряду кокошники стрельчатой формы, во втором трехлистные, а в третьем – треугольные. Проемы между кокошниками первого ряда заняты большими розетками, и первые два ряда украшены замысловатыми резными лозами. Одним из самых замечательных мотивов, украшающих балдахин, являются кубкообразные фигуры, несущие пирамидально уложенные сферические формы. Всего этих «кубков» двенадцать: четыре по углам и восемь над заостренными верхушками стрельчатых кокошников первого ряда.

В «Отрывке» XVI в. из собрания Погодина четыре животных в основании куба фигурируют под разными наименованиями. Первое из животных (находящееся в юго-восточном углу) упомянуто как левъ, лютой и скимент (т.е. львенок: ср. греч. σκυμηος=, львенок)¹⁷⁰²; второе животное (в юго-западном углу) как уена (т.е. гиена); третье и четвертое животные (в северо-восточном и северо-западном углах) оба названы оскроганъ (значение этого термина пока не установлено). Слово орелъ, хотя оно и встречается в одном ряду с наименованиями зверей в основании куба, по всей вероятности, относится к двуглавому орлу на вершине купола. Пока еще никто из специалистов не предпринял попытки объяснить ни выбор видов зверей, ни их конкретное положение в конструкции «трона»¹⁷⁰³. Все сооружение изготовлено из ореховой древесины и первоначально было позолоченным – за исключением отдельных посеребренных участков, голубого фона ниши и пурпурных очертаний архитектурной структуры «трона»¹⁷⁰⁴.

На северной, западной и южной сторонах куба находится по четыре барельефных панно, каждое из которых сопровождает резная надпись, описывающая содержание изображения (ил. 6). В целом эти панно передают повествование о победе Владимира Мономаха над византийцами во Фракии и передачу ему византийских регалий: сначала верхние панно читаются слева направо, а затем нижние¹⁷⁰⁵.

Северная сторона

1. Благовѣрный Великй Князь Владимеръ Кевскй

Манамахъ советъ творяше со Князми своими и Боляры,

повѣдая мъ храбрость прародитель своихъ, како имали

дань с Царяграда.

2. Благоверный Князь Великй Владимеръ збираетъ воеводы

искусны и благорасудны и поставляетъ чиноначальникы,

тысущники, сотники, пятдесятники, елика войскому искусу

по.... [потребно?

3. Великаго Князя Владимера войска едутъ во области

Фракнсти.

4. Великаго Князя Владимера воеводы приступиша къ

Фракйскоу граду.

Западная сторона

5. Великаго Князя Владимера воеводы пленивше веси

Фракйскя,

6.  взвратишася со многимъ богатествомъ.

7. Тогда бѣ въ Цариградѣ благочестивый Царь

Констянтинъ Манамахъ и в то время брань мѣя с

Персы и Латыною.

8. Благвѣрный Царь Констянтинъ Манамахъ составляєть

совѣтъ мудрый и Царьскй и отряжаетъ послы своя к

Великому Князю Владимеру Всеволодичу в Кевъ.

Неофита Митрополита отъ Аса Єеськаго и съ нимъ два

Епископа Мелетиньска и Митулинска  стратига

Антохйскаго Игумена Іерусалимъскаго Іеромафя и ныхъ

своихъ.

Южная сторона

9. Благвѣрный Царь Констянтинъ даетъ честныя дары

Митрополиту Неофиту  Єпископомъ и посланникомъ, 

отпусти хъ из Царяграда в Кевъ къ Великому Князю

Владимеру Всеволодичу.

10. Отпущеннымъ же имъ, бывшимъ Неофиту

Митрополиту со Єпископы  съ предреченными посланники

из Коньстянтина града, внидоша в корабь, пловуще к

Кеву

11. Прндоша посланники отъ Царяграда во градъ Кевъ ко

Князю Владимеру Всеволодовичу и принесоша к нему

Царьске честные и ины многи дары и прошаху у него

мира.

12. Вѣнчалъ бѣ благоврнаго Великаго Князя Владимера

Всеволодовича Манамаха Святый Митрополитъ

Неофитъ.

Как видим, данное повествование распадается на три тематических части: поход русского войска (северные панно); капитуляция византийцев (западные панно); передача атрибутов императорской власти (южные панно). Нынешнее расположение трона почти впритык к южной стене явно не совпадает с его изначальным положением, поскольку оно делает невидимыми южные панно – тематически самые важные. Можно с уверенностью утверждать, что первоначально трон находился ближе к основной части нефа: это подтверждается схематичным наброском, изображающим венчание на царство Михаила Федоровича в документе XVII в. (ил. 6)¹⁷⁰⁶.

Восточная часть трона, обращенная к алтарю, имеет две дверных створки, на каждой из которых имеется по два круглых медальона с надписями, касающимися тех же исторических событий, которым посвящены и панно. Текст надписей на медальонах взят из «Сказания о князьях владимирских» – произведения XVI в., возводящего генеалогию русских великих князей к Цезарю Августу¹⁷⁰⁷. Надпись на правой дверной створке (если стоять лицом к трону) завершается обращением митрополита Неофита к Владимиру Мономаху с просьбой принять высочайшие регалии от императора Константина Мономаха: «...да нарицаешись отселе Боговенчанный Царь! Венчанъ симъ Царьскымъ венцемъ рукою Святѣйшаго Митрополита Кръ Неофита и со Єпископы, и отъ того времени Князь ВлаДимиръ Всеволодичъ наречется Манамахъ  Царь Великя Роса, и пребысть съ Царемъ Констянтиномъ прочее время в миру и любви и оттоле  донынѣ тѣмъ венцемъ Царьскимъ венчаются велицын Князи Владимерсти»¹⁷⁰⁸.

Автор текста не утруждает себя упоминанием о том факте, что Константин Мономах умер в январе 1055 г., за 58 лет до принятия Владимиром Мономахом великого княжения в апреле 1113 г. Примечателен ярко выраженный «корпоративный» аспект изображаемого: оба правителя – и византийский император, и киевский великий князь – выступают на панно как монархи, исполняющие Богом возложенные на них высочайшие обязанности в тесном сотрудничестве с военно-аристократической элитой. Таким образом не только утверждалась безупречная родословная царя, но и подчеркивалось то обстоятельство, что в Московском государстве для боярских родов всегда отводится важное место на самом высоком уровне государственной жизни, при всей ее жесткой иерархичности и высокой степени централизации. Как видим, архитектурная символика Мономахова трона содержит образы сословия, чья поддержка была совершенно необходима как для эффективности государственного управления, так и для успеха в делах военных. В этом отношении Мономахов трон перекликается с аналогичными образами, встречающимися в главных соборах и приемных залах Московского Кремля. Подобно этим гораздо более грандиозным архитектурным памятникам, данный трон был призван вызывать ощущение политической стабильности и незыблемости установленного порядка управления¹⁷⁰⁹.

Сюжет о Владимире Мономахе, отображенный на боковых панно, побудил авторов XIX столетия дать трону название «Мономахов» и рассматривать его как одно из многих выражений представления о Москве как о «третьем Риме»¹⁷¹⁰. Вряд ли подлежит сомнению тот факт, что Иван IV, бывший самым могущественным правителем своего времени в православном мире, придавал большое значение генеалогической версии, возводившей его великокняжеский род через Владимира Мономаха к самому императору Августу. Большие фрески напротив трона в Золотой палате Кремля повествовали, наряду с Мономаховым троном, о переносе византийских регалий на Русь. Но притязания Москвы шли гораздо дальше мирского желания сравняться с древним Римом богатством и властью; об этом свидетельствовали, например, аллегорические и эсхатологические живописные образы на сводах и потолке тронного зала Золотой палаты, как бы вознесенные над изображениями исторических событий внизу. В самом деле, в культурной символике эпохи Ивана Грозного образ Иерусалима играл гораздо более важную роль, чем образы Рима и Константинополя.

Своеобразная, поразительная икона «Благословенно воинство Небесного Царя», датируемая приблизительно 1552 г. (взятие Казани русским войском) и висевшая на южной стене Успенского собора, вблизи от царского места¹⁷¹¹, изображает грандиозную фигуру Владимира Мономаха верхом на коне во главе трех колонн победоносного русского войска, шествующего прочь от объятого пожаром города в сторону другого города, стоящего на холме и хранимого Богоматерью с младенцем. В традиционной интерпретации эти два города отождествляются буквально с Казанью и Москвой, а аллегорически – с Содомом и Иерусалимом. Отметим также, что ежегодный обряд Вербного воскресенья (один из самых торжественных и пышных, в котором принимали участие митрополит и царь) воспроизводит триумфальное вхождение Христа в Иерусалим. К 1561 г. это ритуальное шествие стало выходить за пределы кремлевской стены, достигая только что построенного в честь победы над Казанью Покровского собора, что на Рву, который впоследствии стал известен как храм Василия Блаженного. Этот возвышающийся на краю Красной площади мини-Иерусалим, с его характерными луковичными куполами, служил одной из важнейших вех на пути шествия. Находящееся неподалеку круглое возвышение именуется «лобным местом», т.е. «местом черепа», так как оно символизирует Голгофу. Митрополит и царь участвовали также в праздновании Крещения 6 января каждого года; при этом во льду Москвы-реки делалась прорубь для обряда, который назывался «Иордань». Таким образом, Мономахов трон Успенского собора следует рассматривать как элемент целой системы семиотических ассоциаций, связанных с образом Иерусалима. Надстройка балдахина над троном, несомненно, позволила с большей легкостью задействовать иерусалимскую символику.

Пирамидальная восьмигранная навесная башенка и кокошники Мономахова трона условно воспроизводят шатер над нефом церкви Вознесения, построенной в 1530 г. Василием III в царской усадьбе Коломенское в честь рождения наследного царевича. – Ивана IV. Влиянием структуры этой столпообразной церкви отчасти объясняются архитектурные особенности Покровского собора на Красной площади, строительство которого было завершено в 1561 г. Таким образом, балдахин в виде башенки архитектонически соотносит церковь, увековечивающую память о рождении Ивана Грозного, храм, прославляющий его самую значительную с военной точки зрения и одновременно самую «христианскую» победу, и Мономахов трон, отводящий ему особое место в кафедральном соборе Московского Кремля.

Несмотря на то, что Мономахов трон является важным архитектурным памятником русского средневековья, в научной литературе ему, как ни странно, уделено довольно мало внимания¹⁷¹². Ввиду уникальности трона напрашивается вопрос о его возможных прототипах. Г.Н. Бочаров указывает на ряд аналогичных западноевропейских епископских тронов, в особенности – на троны итальянских епископов, относящиеся к XI–XII вв. и описанные Грабаром¹⁷¹³. Некоторые из них тоже опираются на спины скульптурных изображений животных. Упоминает Г.Н. Бочаров и об архетипическом прообразе всех христианских тронов – о троне Соломона¹⁷¹⁴. «И сотвори царь престол из костей велй,  позлат его златом искушеным. Шесть степеней престолы,  образы тельцов престола создад, и верхъ престола кругл бѣ созади его,  руцоѣ сюда  сюда на престол сѣдалища.  два льва стояща при рядах,  дванадєсть львы стояще те на шести степенех сюдя  сюдя. Не вящє тако во всякомъ царств» (3Цар.10:18–20).

Однако представляется, что данное описание имеет куда большее отношение к трону из слоновой кости – так называемому костяному стулу, привезенному из Западной Европы для Ивана IV (или Ивана III) в XVI (или XV) в., нежели к царскому месту в Успенском соборе. Поэтому прав В. Щепкин, указывающий, что основные стилистические влияния следует усматривать в мотиве балдахина, или кивория, встречающегося на византийских и западноевропейских алтарях¹⁷¹⁵. Христианская практика с ранней поры стала воздвигать кивории над мощами и над различными сакральными предметами, а потом также над сиденьями, тронами и другими атрибутами церковных владык и светской знати¹⁷¹⁶. Объем настоящей работы не позволяет нам вдаваться по этому вопросу в подробности. Замечу, однако, что поскольку «Мономахов трон» не был настоящим троном, предназначенным для сидения, можно ожидать, что не троны, а другие виды сооружений оказали на него наибольшее влияние. Поэтому догадки В. Щепкина по поводу кивориев представляются мне потенциально более плодотворными.

В православных храмах навесы, или «шатры», как правило, сооружаются над алтарем и являются условным воспроизведением куполообразной конструкции, именуемой aedicula, над гробницей Христа в иерусалимском храме Гроба Господня (церкви Воскресения). Алтарь Успенского собора увенчан ребристым пирамидальным шатром, который по форме напоминает балдахин над митрополичьим местом. Устройство же Мономахова трона, видимо, связано с изготовленным в 1486 г. Малым сионом Успенского собора. Малый сион наделен тремя рядами округленных кокошников по балдахину и имеет надпись вокруг карниза (ил. 8)¹⁷¹⁷. Всякий сосуд такого типа, так называемый иерусалим, изображал храм Гроба Господня и, судя по всему, использовался соответственно – как вместилище для хлеба, приготавливаемого для отправления Евхаристии. После усложнения проскомидии в XII в. с этой целью стал использоваться плоский дискос, но иерусалим по-прежнему фигурировал – хотя теперь уже чисто символически – в церемонии Великого Входа. Судя по письменным источникам, иерусалим символизировал совокупность иерусалимских святых мест, включая Храм Соломона и Святая Святых с Ковчегом завета¹⁷¹⁸. Не исключено, что именно контаминацией символических значений объясняется, почему начиная с XVII в. иерусалимы стали называться сионами, ведь Сион – название горы, примыкающей к Храму Соломона (Божьему дому), а не название местности, где расположен храм Гроба Господня, построенный вблизи Голгофы, за стенами старого города.

Символическая соотнесенность царского места с Храмом Соломона подтверждается еще одним наблюдением, до сих пор не высказывавшимся в научной литературе: Мономахов трон начисто лишен каких бы то ни было общехристианских символов – несмотря на его церковное применение и его принадлежность самому могущественному христианскому царю, что, казалось бы, должно было сделать наличие таких символов закономерным. На троне нет ни крестов, ни образов Христа, Богоматери или святых, но зато используется животная и растительная символика и встречаются знаковые и текстуальные отсылки к Ветхому Завету и к параллелям в русской истории. На новгородском же царском месте, сооруженном всего на 20 лет позже, можно видеть многочисленные изображения святых, а также изображение с внутренней стороны навеса¹⁷¹⁹.

Если нижняя, кубическая часть трона посвящена триумфам русского прошлого, обосновывающим текущие притязания Московского государства на особый светский и религиозный авторитет в христианском мире, то его верхняя, пирамидальная часть касается различных тем из Ветхого Завета, имеющих аллегорическое отношение к жизни и деятельности Ивана Грозного и к притязаниям Московии на статус нового Иерусалима и обиталища богоизбранного народа.

Ключ к пониманию значения как балдахина, так и всего Мономахова трона в целом, содержится в надписи на надзоре, которую все комментаторы, следуя замечанию историка И.И. Забелина в 1850 г., характеризуют попросту как «слова из библейского текста»: «Ре(че) Г(оспод)ь, азъ избрах тя Царя, взяхъ тя за десницу твою  устрон тебе обладати людми моими во вся дни живота твое( го). Аще ходиши по заповѣдем моимъ  твориши волю мою, дамъ тебѣ сердце смысленно  мудрость и будеши, яко нѣ бы тако ни єди(нъ) в царѣхъ преж тебе и по тебѣ не будетъ, и аще твориши судъ и правду посредѣ земля и слышиши воздыхане и слезы сущих в скорбѣ имать и управлеіе створиши имъ, вскорѣ умножю лѣть живота твоего и дам тобѣ одолѣне на враги и дамъ тоби на земли на умножене плодовъ земныхъ и возставлю семя твое и устрою царство ваше и престолъ вашъ до вѣка и буду вамъ во отца и вы будете ми в сыны. К сим же еж... и не просиши у мене, дамъ ти славу и богатство и покорятси языци. Аще прндетъ неправда ваша, накажу васъ, милости моея неотъму от васъ».

Однако данная надпись, по форме представляющая собой прямое обращение Бога к самому правителю, представляет собой не простую цитату из Библии, но сведение воедино божественных наставлений царям Давиду и Соломону с некоторой примесью фраз из Агапета, произносимых во время самой церемонии венчания¹⁷²⁰. Похоже, что начало надписи соединяет элементы венчального чина, основанного на Агапете, а именно: «...глть бо гсь бгъ пророкомъ, азъ воздвигох тя с правдою цря и приях тя за руку, и укрѣпих тя...»¹⁷²¹, с библейским описанием пророка Нафана, побуждающего Давида возглавить избранный народ: « И нынѣ сня речеши рабу моему Давиду сице глаголетъ гдь вседержитель (2Цар. 7:8) ...И будет егда исполнятся дние твои и уснеши со отцы твоими. и возставлю сѣмя твое по тебе иже будет от чрева твоего и уготовлю царство єго. Той созиждетъ домъ имени моему и управлю престолъ єго до вѣка. Азъ буду ему во отца, и той будет ми въ сына. и аще приидет неправда его и обличу его жезлом мужей, и язвами сынов человѣческихъ: милости же моея не отставлю от него якоже отставихъ от лица моего и вѣрен будетъ домъ его и царство его до вѣка предо мною: и престолъ его будет исправленъ во вѣкъ» (2Цар. 7:12–16).

Последующие же наставления были явлены Соломону во сне: «Се, сотворих во глаголу твоему, се, дахъ ти сердце смыслено и мудро: якоже ты, не бысть мужъ прежде тебе и по тебѣ, не востанетъ подобен тебѣ: и яже не просилъ еси, дахъ тебѣ, и богатство и славу, якоже ты, не бысть мужъ подобен тебе въ царехъ во вся дни твоя: и ще поидеши путемъ моимъ сохранити заповѣди моя и повелѣння, якоже хождаше давид отец твой, и умножу дни твоя.» (3Цар.3:12–14).

Аллюзии к божественным наставлениям Давиду и Соломону созвучны прямому упоминанию Давида в чине царского венчания Ивана IV¹⁷²². Тема боговдохновенной мудрости Соломона раскрывается в новом оформлении Золотой палаты при Иване IV. Следует отметить, что именно в середине XVI столетия пророческий и праотеческий ярусы были добавлены к иконостасу кремлевского Благовещенского собора дворцовой церкви русских царей. В центре пророческого ряда находится образ Богоматери, держащей на коленях младенца Христа: слева от нее стоит Давид, держащий Ковчег завета, а справа – Соломон, держащий Храм¹⁷²³.

Отсутствие на Мономаховом троне традиционных христианских символов и обилие изображений растений, цветов, плодов и птиц на балдахине создает образ небесного рая, устроенного по образцу космического дома¹⁷²⁴. Мотив этого царства мира и гармонии, лежащего за пределами самого времени, продолжается внутри самого царского места. Восьмигранные участки, образуемые на потолке первым рядом кокошников, раскрашены в синий цвет и содержат изображения золотых лоз в цвету, над которыми, в промежутках между кокошниками, синева символического неба усеяна четырех- и восьмиконечными звездами. Самый центр потолка, заключенный в круглую деревянную раму, подразделяется деревянными ребрами на 12 участков, каждый из которых содержит условные изображения переплетенных лоз с крупными охряными листьями и мелкими красными цветками. Связь такого космического свода с фигурой государя, стоящего под ним, имеет длительную родословную, уводящую сквозь Византию и Рим в страны древнего Ближнего Востока, а также в Персию и Китай¹⁷²⁵.

Наличие этого символического райского сада в верхней части царского места, прямо над надписью о царской власти, необходимо учитывать при толковании отдельных элементов трона, включая поразительный, крайне необычный мотив кубков, о которых уже говорилось выше (ил. 5). Рассматривать эти кубки как «очаровательные», сугубо декоративные добавления, «ритмические акценты», призванные придать большее изящество балдахину (например, как сосуды, увенчанные крышками «ананасовых кубков», каковыми они являются с точки зрения Г.Н. Бочарова) – значит недооценивать их ярко выраженную числовую и тематическую соотнесенность с другими элементами трона¹⁷²⁶.

Более того, представляется, что слегка неловкое расположение кубков на шпилях первого ряда кокошников и поверх четырех углов верхней части уже само по себе придает им более существенное значение в контексте общей семантики балдахина. Такая расстановка кубков указывает на аналогию с малым сионом, так как на балдахине последнего обнаруживаются подобные же пирамидальные фигуры поверх каждого круглого кокошника. Всего этих фигур 36 – по девять на каждой из четырех сторон (ил. 9). Ни в какой литературе о малом сионе они не обсуждаются, хотя они, несомненно, придают особый статус девяти отдельным кокошникам (три ряда, в каждом из которых по три ангела), изображенным с каждой стороны балдахина, как бы связывая эти кокошники с небесными силами – в противоположность земным святым, находящимся снизу. Как и чаши кубков Мономахова трона, каждая из этих фигур покоится на широкой треугольной основе поверх соответствующего кокошника. В профиль эти фигуры, по-видимому, воспроизводят общие очертания большого купола сиона, хотя последний обнаруживает сгруппированные в перебежку ряды щитков (в противоположность ровным рядам сфер на балдахине).

Судя по всему, кубки на Мономаховом троне, несмотря на их аналогичное расположение, служат иной цели. Они выделяют первый ряд кокошников, украшенных лиственными лозами и гроздьями винограда – древними символами плодородия, изобилия и самой жизни. Эти кубки как будто бы содержат сферические предметы, аккуратно уложенные пирамидальным образом. В контексте райской семантики «нового Иерусалима» и ввиду недвусмысленной переклички с Соломоном, читающейся в надписи на надзоре («...и дамъ тоби на земли на умножене плодовъ земныхъ и возставлю семя твое и устрою царство ваше и престолъ вашъ до века и вуду вамъ во отца и вы будете ми в сыны»), представляется вероятным, что значение мотива связано с символическими плодами в Храме Соломона. Библейское описание Храма Соломона (3Цар.7:18, 20, 42) упоминает колонны, соединенные переплетенными лозообразными и лилиевидными мотивами и увенчанные сотнями декоративных гранатов – символов плодородия, вечной жизни и воскресения. Стилизованное, схематическое изображение гранатов кажется вполне приемлемым для Мономахова трона, на котором вся растительная символика тяготеет к схематизму¹⁷²⁷.

Конечно же, данная интерпретация умозрительна. Но ее правдоподобность подкрепляется тем обстоятельством, что в начале 1550-х годов вопрос о наследнике чрезвычайно волновал Ивана IV и его жену, царицу Анастасию, так как у них уже успели родиться и умереть трое детей. Как я показал в другой работе, тема непрерывности престолонаследия отразилась в наименованиях и расположении некоторых из приделов Покровского собора на Рву¹⁷²⁸. Вполне возможно и даже вероятно, что царь стремился окружить себя сакральными символами благословенного плодородия и непрерывности рода, столь прочно ассоциирующимися с Соломоном и его потомством.

Как бы то ни было, введение царского места в Успенском соборе представляется частью программной, комплексной сакрализации первого русского правителя, венчавшегося на царство. Сакральная функция Мономахова трона, расположенного перед алтарем, где совершалось таинство евхаристии, состояла в помещении царя в символический контекст, однозначно связанный с самыми священными из иерусалимских храмов – Соломона и Гроба Господня. В этой связи представляется существенным тот факт, что церковнославянское слово «престол» обозначает как трон, так и алтарь.

Я вкратце коснулся в настоящей статье тех различных семиотических уровней – исторического, иконографического и эсхатологического, посредством которых должна прочитываться символика царского места. Именно благодаря отсутствию расхожей общехристианской эмблематики, Мономахов трон (даже с большей силой и живостью, чем Золотая палата!) подчеркивает сущность русского монарха как правителя, Богом поставленного над новым богоизбранным народом, как главного светского властителя в Московском государстве, как царя, сохранность чьего рода неизменно хранима самим Богом до тех пор, пока не наступит конец истории и обещание Нового Иерусалима, символически представленного в иконостасе, не будет исполнено. В пространстве перед иконостасом Мономахов трон категорически давал понять, что именно царю предстояло привести Московское государство к реализации его духовного и политического предназначения.

1. Царское место («Мономахов трон») в Успенском соборе Московского Кремля. 1551 г.

2. Аристотель Фиораванти. Успенский собор Московского Кремля. 1475–1479 гг. Изометрическая проекция

3. Митрополичье место (ныне «патриаршее»; предположительно 1479 или 1480-е гг.) и царское место («Мономахов трон», 1551 г.) в Успенском соборе Московского Кремля

4. Иван IV и митрополит Макарий восседают на временно возведенных тронах во время церемонии венчания в Успенском соборе Москвы. Царственная книга

5. Царское место («Мономахов трон»). Деталь: балдахин

6. Царское место («Мономахов трон»). Деталь: четыре западных панно

7. Церемония венчания Михаила Федоровича Романова на царство в Успенском соборе московского Кремля. Иллюстрация из «Книги о избрании... царя... Михаила Федоровича». 1672 г.

8. Малый сион Успенского собора. Москва, 1486 г. Копия ныне утраченного оригинала

9. Малый сион Успенского собора. Москва, 1486 г. Копия ныне утраченного оригинала. Деталь