Из истории собирательства греческих икон в Москве
То, что в Москве и ряде городов центральной России (мы не рассматриваем петербургские собрания) хранится значительное число греческих, сербских, болгарских икон XV–XVIII вв., не вызывает удивления. По документам известно, что в течение многих и многих лет после падения Византии в 1453 г. греки подносили членам русского царского дома и другим официальным лицам как древние иконы, так и созданные их современниками. Среди них были и прославленные святыни, и списки с них. То были дары надежды на возрождение попранной родины. Кроме того, представители русской церкви заказывали иногда списки с чудотворных греческих икон. Иконы везли на Русь и паломники. По документам нам известны сотни подобных памятников. В Московском Кремле и ряде музеев хранятся лишь отдельные произведения подобного происхождения. По-видимому, большинство из них не дошло до наших дней. Не исключено, что какая-то часть таких икон, потеряв оклад или «сорочку» с надписями, были «поглощены» синодальными складами, старообрядческими молельнями или частными коллекциями.
Тщательный сравнительный анализ связи указаний письменных источников о греческих ’’дарах” с известными ныне памятниками проделан лишь для небольшой группы икон. Большая часть этой работы – дело будущего.
Среди вошедших в состав настоящей выставки поствизантийских икон нет ни одной, которую можно было бы определенно связать с паломническим привозом. Хотя такой памятник, как «Преображение с предстоящими и видом афонского монастыря Пантократора» XVIII в. (кат. № 106), в силу самого сюжета был предназначен именно для паломника.
Особое место среди заказанных некогда икон принадлежит «Богоматери Иверской» (кат. № 81), уже более трехсот лет находящейся в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря. Икона усердно почиталась на Руси. Об обстоятельствах ее заказа, выполнения и привоза сохранились документы. В 1647 г. усилиями архимандрита московского Новоспасского монастыря, будущего патриарха Никона, и царя Алексея Михайловича икона была заказана в монастыре Иверон на Афоне. Там она была выполнена в качестве списка с древнего образа Портаитиссы. Чтобы копия сохранила чудотворные свойства оригинала, совершили специальный обряд: древний образ омыли водой и собрав ее, ею же облили кипарисовую доску, подготовленную для новой иконы. Вновь собрав святую воду и отслужив литургию, дали ту воду для творения краски и святые мощи для закрепления их в доске иконы иконописцу иеромонаху Ямвлиху, сыну Романа. В октябре 1648 г. икону торжественно встретили в Москве (Подлинные акты 1879, с. 8–9).
Старообрядцам, части народа, не принявшей религиозные реформы 1653–1656 гг. и использовавшей старые предметы культа, принадлежит исключительно большое место в истории собирательства икон, греческих в том числе. Сведения об этом сохранились главным образом от XIX в.
Во время одного из последних грандиозных пожаров Москвы, в 1812 г., при отступлении армии Наполеона, когда горел почти весь город, включая Кремль, старообрядцы спасали от огня или просто тайком уносили из храмов древние иконы. Но и до этого, как и после 1856 г., когда официально было запрещено отправление старообрядческого культа, они не только покупали и выменивали, но и с великой дерзостью похищали иконы, а иногда и целые иконостасы, созданные до середины XVII в. С этой целью они посещали известнейшие подмосковные и московские монастыри и храмы и самый Кремль. Старообрядцы создали «особую промышленность» скупщиков древних икон, которые бороздили по всей России (Лихачев 1905, с. XII). Одним из результатов этой деятельности стала утрата сведений о первоначальном происхождении множества памятников. Едва ли существовало крупное старообрядческое собрание, в котором не было бы греческих «писем». Поствизантийские иконы вплоть до начала XX в. обычно принимались за более древние. Большинство собирателей разделяло греческие иконы лишь на легендарные «корсуньские», якобы наиболее древние, и собственно «греческие письма». В последние, как правило, включались и русские памятники. Хорошим примером тому служит «образцово подобранная» (определение Н.П. Кондакова – 1931, т. III, с. 7) коллекция Н. М. Постникова. Владелец известного в Москве магазина икон и церковных вещей, он составлял свое собрание в 1840–1880-е годы. И полагал, что в нем более восьмидесяти «корсуньских» и «греческих» икон (Постников 1887). В действительности же подавляющее их число было русскими памятниками. Второй ранней старообрядческой коллекцией, удостоенной Н.П. Кондаковым столь же лестной характеристики, было московское собрание А.Е. Сорокина. В 1851 г., перейдя в православие, он закрыл молельню и решил устроить коллекцию икон, которая «имела бы исторический характер, т.е. заключала бы в себе образа, по возможности, всех веков, до настоящего времени, всех пошибов и разных иконописцев. Для этой цели он старался собирать иконы отовсюду и всеми возможными способами» (Петров 1913, с. 4). Коллекционер оставил список памятников – в нем значилось восемь греческих икон XIV–XV вв. Одну из них он приписывал... Андрею Рублеву. Издатель коллекции сделал характерное для начала XX в. заключение о том, что А.Е. Сорокин разумел под греческими не византийские, а итало-греческие иконы, писанные не только греками, но и их русскими учениками (Петров 1913, с. 15). Особенно интересно для нас свидетельство того, что А.Е. Сорокин имел иконы из царского Преображенского дворца (Петров 1913, с. 4). Нет оснований предполагать, что они были греческими или тем более поствизантийскими. Но это один из конкретных примеров перехода икон из царских палат в старообрядческие молельни.
С середины XIX в. начали коллекционировать древние иконы не только представители старообрядческих кругов. Особое направление составили русские собиратели икон на христианском Востоке. Наибольший интерес для нас представляют два имени: епископ Чигиринский Порфирий Успенский (1804–1885) и чиновник, происходивший из купеческой среды Петр Иванович Севастьянов (1811–1867). Несмотря на то, что епископ Порфирий был мало связан с Москвой и свое собрание икон завещал киевскому музею при Духовной академии, его подход к коллекционированию был столь характерен, что без упоминания его личности не обойтись даже в настоящем кратком очерке.
Епископ Порфирии, замечательный историк, палеограф, страстный путешественник по Синаю, Греции и другим странам, собрал сорок две греческие иконы (см. Вздорнов 1986, с. 183–186 и др.). Показательно направление его мыслей: еще в 1850-е гг. он мечтал составить историю иконописи на христианском Востоке по своей небольшой коллекции, собранной в монастырских хранилищах. Помимо византийских памятников там были и поствизантийские иконы. Сведения об их происхождении почти отсутствуют. Представления об иконописи, за исключением историко-легендарных сведений, были наиболее уязвимыми в энциклопедической эрудиции ученого. К нему мы еще вернемся.
П.И. Севастьянов, вскоре после выхода в отставку в 1851 г., стал одним из самых знаменитых в свое время русских коллекционеров христианских древностей. Его прославили поездки на Афон, хотя он собирал памятники искусства и в других странах. Основная часть его разнообразных собраний была привезена им из официальной экспедиции 1859–1860 гг. Не только огромное число памятников (сотни оригиналов, копий, фотографий), но и известная определенность происхождения большинства из них (Афон) выделяют эту коллекцию на фоне других. Ее экспонирование в Синоде в Петербурге в 1859 г. и Румянцевском музее в Москве, в первые же годы его работы, в 1862–1865 гг., возбудило интерес ученых и публики. Деятельность П.И. Севастьянова отразила ряд важных установок молодой русской науки о средневековом искусстве. Принципиальное значение имели и поиски древнейших истоков древнерусского искусства, и восприятие искусства Византии, Балкан и Руси как единой художественной традиции, при понимании особой роли Византии. Важно, что коллекционер ставил своей задачей значительно расширить круг доступных науке памятников.
В начале XX в. представлялось, что выбор памятников П.И. Севастьяновым «сделан без разбора и чужд исторической критике» (Кондаков 1902 [I], с. 8). Сейчас невозможно представить, что именно из афонских икон, доступных коллекционированию, собиратель сознательно не брал. Нельзя полностью исключить элемент случайности, хотя бы потому, что какие-то иконы, были, по-видимому, подарены П.И. Севастьянову монахами. Отправляясь в экспедицию 1859–1860 гг., он получил официальное задание искать и копировать древнейшие греческие памятники Афона. О приобретении произведений искусства не упоминалось, но, по-видимому, это подразумевалось. Логично предположить, что древние византийские иконы и должны были в первую очередь привлечь внимание коллекционера. В его собрании выделяется значительная группа византийских икон, обладающих высокими художественными достоинствами. Трудно объяснить этот факт случайными обстоятельствами, скорее, это результат сознательного поиска. Не исключено, что при выборе памятников коллекционер учитывал мнения о них, существовавшие в монастырской среде. Судить трудно, но, по-видимому, перед нами один из многочисленных примеров того, что в XIX в. существовали достаточно основательные способы распознавания «лучших» древних «писем».
Но если существовала установка на коллекционирование древних греческих икон, то она была не единственной. В собрание входили самые разнообразные памятники XII–XIX вв., причем большинство икон относится к XVII–XIX вв. П. И. Севастьянов, безусловно, имел весьма приблизительные представления о времени их создания или принадлежности той или иной традиции. К тому же иконы в основном находились под потемневшей олифой или записями. Вместе с тем, нет сомнения, что П. И. Севастьянов сознательно собирал не только те иконы, которые он мог принять за древние греческие или те, которые иначе могли бы погибнуть. Это подтверждается и русскими памятниками, часть которых была, вероятно, привезена с Афона, и датированной 1798 г. греческой иконой (Исторический музей, XVIII 3119), и копиями с афонских фресок XVI–XVII вв. Скорее всего коллекционер пытался достигнуть максимального разнообразия в подборе памятников. Наше предположение косвенно подтверждается мыслями Антонина Капустина и Порфирия Успенского – столь же страстно увлеченных афонскими древностями и их коллекционированием, как и П. И. Севастьянов. О желании Порфирия написать историю иконописи мы уже упоминали. Антонин Капустин писал о необходимости «отыскать и передать во всеобщую известность всё, что на Востоке уцелело от минувшего тысячелетия из живописи, ваяния, зодчества, письменности...» (Антонин 1864, с. 137).
Если действительно П.И. Севастьянов ставил перед собой масштабную задачу составить коллекцию, которая отразила бы всю восточнохристианскую художественную традицию в памятниках иконописи, то он единственный из современных ему коллекционеров, кому удалось эту идею реализовать. На основе именно данного собрания в Румянцевском музее было создано отделение христианских древностей.
К сожалению, коллекции П.И. Севастьянова и других не дошли до нас полностью из-за плохих условий хранения в Румянцевском музее в последней трети XIX в. Н.П. Кондаков описал «изумительный пример» исчезновения на его глазах ряда икон: они «лежали грудами досок, одна на другой, в закрытых витринах... и уже в 1900-х годах представляли полное разрушение, а после 1900 годов, имели вид серых досок с полосами письма – по-видимому, это были остатки восковой живописи. Впоследствии голые доски убрали» (Кондаков 1931, т. III, с. 38).
И действительно, музей не имел возможности ни реставрировать, ни достойно выставить иконы. Лишь в 1913 г. был построен новый корпус, но он предназначался для картинной галереи. В 1913–1914 гг. несколько икон было перенесено из отделения древностей в отделение изящных искусств. В 1916 г. четыре витрины с расчищенными иконами (половина из них была греческими) были выставлены за недостатком места во временном помещении (Грищенко 1917, с. 210).
К середине XIX в. относится и возникновение интереса к иконописи у графа Алексея Сергеевича Уварова (1825–1884), позднее известного археолога, выдающегося организатора науки и музейного дела (Снегирев 1848). В его универсальной коллекции насчитывалось около трехсот икон: большинство памятников – русские, лишь несколько – греческих (Каталог 1907). Последние происходят из Рима, Милана, Неаполя (кат. № 46, 49, 95). А. С. Уваров впервые оказался в Италии в 1848 г. Но свидетельства о его покупках произведений искусства за границей относятся уже к следующему десятилетию. Так, известно, что в 1856 году граф стал обладателем большой мозаики с изображением Христа, происходящей с Кипра (Анучин 1886, с. III–VI). Местонахождение её ныне неизвестно. Ряд трудов А. С. Уварова позволяют судить о его взглядах на позднее греческое искусство. Например, в описаниях поствизантийских икон Ватикана, составленных в 1859 г., стиль некоторых памятников вызывал у него воспоминания о русских иконах (Уваров 1910, с. 216–238). Через посредников граф приобретал древности в глухих местах у старообрядцев, но, по-видимому, это относится только к рукописям.
Не исключено, что европейский антикварный рынок или поездки по славянским странам были источником и для критского триптиха конца XV в – начала XVI в. (кат. № 6) из разнообразного собрания княгини М. К. Тенишевой (1867–1928), составленного уже на рубеже XIX и XX веков. Среди его иконного раздела также преобладали русские памятники. Насколько целенаправленно было включение в него греческого триптиха, неясно, хотя известен случай, когда княгиня снарядила целую погоню за древней иконой (Тенишева 1933, с. 305).
А.С. Уваров и М.К. Тенишева в разное время и, разумеется, в разной мере были в курсе проблем художественной медиевистики. Но очевидно, что иконопись в целом, не говоря уже о «греческих письмах», лежала на периферии их интересов. Для коллекции А. С. Уварова это косвенно подтверждается тем, что среди принадлежавших ему греческих икон нет памятников с сюжетами на символико-аллегорическую тему, которая интересовала ученого специально.
Экспозиция икон из собрания П.И. Севастьянова в Румянцевском музее, деятельность Общества древнерусского искусства (1864–1877), труда таких ученых как И.М. Сахаров, Д.А. Ровинский, Ф.И. Буслаев, Г.Д. Филимонов и прочие, а также ряд других фактов в культурной жизни России привлекали внимание к иконе, находящейся вне храма. Известно, что интерес к национальному искусству стал нарастать в Европе, в том числе и в России, в 1880-е гг. Активизировалась скупка икон по всей стране. В рамках программы VIII Археологического съезда, в стенах Исторического музея в 1890 г. была показана первая большая выставка икон, шитья, рукописей и церковной утвари. Помимо Исторического музея, в выставке участвовало еще несколько музеев, но основной тон задавали частные собрания (см. Вздорнов, с. 206–207). С тех пор интерес к иконе превратился в постоянный для сравнительно широких кругов общества.
Но для многих любителей и исследователей именно своеобразное старообрядческое «знаточество» едва ли ни в течение всего XIX – начала XX в. оставалось главным ориентиром в попытке систематизировать часто темные и правленные иконы. Наиболее цельно и подробно это знание собирателей и иконописцев, в том числе и о «греческих письмах», отразилось в книге Д.А. Ровинского «Обозрение иконописания в России до конца XVII века», изданной дважды, в 1856 г. и в 1903 г.
К началу XX в. большинство известных ранее старообрядческих коллекций распалось, значительно изменило свой состав и перешло к новым владельцам. Развитый антикварный рынок пополнялся за счет удаленных храмов и монастырей, а также за счет европейского антиквариата. Цены на памятники, сколько-нибудь возвышающиеся над средним уровнем, столь возросли, что они стали сосредоточиваться в руках достаточно узкого круга собирателей, обладавших значительными средствами. Многие из них, как и прежде, происходили из старообрядческих семей. Среди коллекционеров, чьи памятники представлены в настоящем издании, к числу последних относится Е.Е. Егоров (1862–1917), начавший собирать иконы в 1880-е гг. (Антонова 1961, т. I, с. 12–13) и завещавший все ценности Румянцевскому музею. Коллекция С.П. Рябушинского (1879–1943) была прямо связана со сбором старых икон для новых старообрядческих храмов – их вновь разрешили строить с 1905 г. Начало собранию было положено до 1910 г., когда в него перешли все многочисленные иконы одной из самых богатых молелен середины XIX века, принадлежавшей И.Н. Горюнову, попечителю Преображенского кладбища – одного из двух важнейших старообрядческих центров в Москве (Борин 1910, с. 583; Вздорнов 1986, с. 290–291). Коллекция стала «полной редкостей» (определение Кондакова – 1931, т. III, с. 7). Мы не располагаем сведениями о коллекционировании икон купцом А.П. Бахрушиным (1853–1904), который с 1878 г. составлял универсальное собрание, хорошо известное в Москве. Но принадлежащая ему греческая икона конца XVII – начала XVIII в. (кат. № 102) возможно происходит из числа его личных молельных образов, так как в церкви, устроенной при больнице его старообрядческой семьей, находились иконы работы современного иконописца ( Постников 1887, с. II; Битюцкая б/г, ед., хр. 67, с. 331). Всё собрание коллекционер передал в Исторический музей. К той же среде принадлежал и московский промышленник и купец П.И. Щукин (1853–1912), создавший в 1892–1893 годах специальный музей для своей огромной разносторонней коллекции. Из нее происходит икона «Богоматерь» (кат. № 63). В течение многих лет он составлял свое собрание в Москве, на Нижегородской ярмарке, в Европе. В частности, вместе с Е.Е. Егоровым участвовал в приобретении распродававшейся около 1914 г. коллекции Н.М. Постникова (Антонова 1961, т. I, с. 16). По завещанию собрание Щукина поступило в 1905 году в Исторический музей (Отчет ГИМ 1926, с. 29). В его пространных воспоминаниях теме коллекционирования отведено крайне незначительное место – об иконах не сказано ничего. Вместе с тем эти воспоминания делают легко обозримой удивительную картину: состоятельные старообрядческие семьи московских купцов и промышленников (часто второго, много третьего поколения, имевшие обычно крестьянские корни) в подавляющем большинстве были близкими или дальними родственниками, или же состояли в многолетнем, зачастую родовом приятельстве. Образно говоря, в иных семьях коллекционировали произведения искусства пять братьев из шести.
Через жену, урожденную Боткину, к этому своеобразному клану примкнул и И.С. Остроухов. Но он представлял иной тип коллекционеров. Прежде чем перейти к последнему, надо хотя бы кратко обозначить основные вехи реставрации древней живописи.
В 1859 г. Порфирий Успенский подобрал ветхие, обреченные на гибель иконы в башне собора Синайского монастыря. Они были столь черны, что он был уверен, что это древнее «нубийское» или «негрское письмо». Лишь в 1864 г. в Петербурге, во время работы реставратора, коллекционер увидел, как «копоть с лаком счищается, верхний слой краски показывается...» (цит. по Вздорнову 1986, с. 185–186). Так были открыты иконы, среди которых находились образцы древнейшей греческой энкаустики VI–VII вв., открыты... и тут же «заправлены и освежены», согласно представлениям того времени о целях реставрации.
В последующие десятилетия практическая реставрация сохраняла в целом те же принципы, хотя уже к концу века дело «правки» икон «между знатоками считается недостойным» (Бахрушин 1916, с. 65). Эти строки написаны в порицание И.Л. Силину, известному в Москве продавцу-старообрядцу, многие годы державшему магазин, полный старых книг и икон. Но, разумеется, практика «поновления» древней живописи не мешала ему оставаться самым авторитетным (наряду с Н.М. Постниковым) московским «знатоком» старой иконописи. Недаром один из основателей русской археологии, И.Е. Забелин, стоял в иконных залах выставки 1890 г. и записывал со слов И.Л. Силина интересовавшие его сведения о распознавании икон и их техники (Бахрушин 1916, с. 66). Но эти знания не могли указать дорогу из «темного леса» догадок о старой иконе (Кондаков 1931, т. III, с. 6). Это сделал реальный перелом в принципах реставрации и масштабные раскрытия 1910-х гг., действительно изменившие представление об облике иконы в целом, в первую очередь, русской. Сформировалась плеяда исследователей, «ослепленных светлым воскресением русской иконы» (Анисимов 1983, с. II). Они сосредоточили основные усилия на описании и анализе стиля. С тех пор в замысле выставок, музейных экспозиций и наиболее выдающихся частных коллекций четко обозначился новый подход к подбору памятников – эстетический. Большой вклад в его формирование внес Илья Семенович Остроухов (1867–1929), художник, коллекционер, исследователь, музейщик (см. Муратов 1914). Его собственная коллекция, образовавшаяся с 1890 г. (Антонова 1961, т. I, с. 19), включала не просто редкости, но была тщательно подобрана (Кондаков 1931, т. III, с. 7). Увлеченный русскими памятниками, И.С. Остроухов не ставил перед собой задачу составить сколько-нибудь обширный раздел византийской или поствизантийской живописи. Но вряд ли он упускал возможность приобрести тот или иной выдающийся памятник – пример тому икона «Пантократор» XV в. (кат. № 1), привезенная прямо из Стамбула в 1914 г. и попавшая в его коллекцию через антиквара М.М. Савостина (согласно разысканиям Ю.А. Пятницкого). С 1917 г. и до своей кончины И.С. Остроухов оставался хранителем своего «Музея иконописи и живописи», включенного в 1929 г. в Третьяковскую галерею.
«Постройки храмов, появление целого ряда собирателей, успехи в расчистке – всё это вызвало небывалый до тех пор приток икон к центрам собирательства», писал П. Муратов в 1914 г. (с. 5). Расширился круг коллекционеров – в их число вошли известные реставраторы. Среди них М.И. Тюлин и братья Чириковы (кат. № 29, 98, 100). Один из последних, Г.О. Чириков, совершил в 1911 г. длительную поездку по Италии вместе с Н.П. Кондаковым. Благодаря этому он вошел «в глубь археологии древнего христианского, византийского и греко-итальянского искусства» (из письма Н.П. Кондакова 12 июня 1911 г., цит. по: Кызласова 1987, с. 260–261). В этой поездке особое внимание уделялось произведениям с изображением Богоматери. Не тогда ли вывез Г. О. Чириков «Успение Богоматери» (кат. № 98)? Интересно, что эта икона была единственным греческим памятником на знаменитой выставке русских икон, состоявшейся в 1913 г. в Москве. Она была открыта в честь трехсотлетия дома Романовых (Выставка древнерусского искусства 1913, с. 13, № 65). Очевидно, что по мысли устроителей этой неспешно подобранной выставки, икона органично входила в общий русский «контекст». Примечательно также, что после закрытия выставки «Успение Богоматери» перешло в коллекцию банкира Л.К. Зубалова (умер в 1914 г.). Это было универсальное собрание, за которым закрепился эпитет «роскошное» (Антонова 1961, т. I, с. 24). Считалось, что коллекционер приобретал иконы оптом, в уже готовых витринах (Op.cit). Для нас совершенно очевидно, что Л.К. Зубалов сознательно покупал очень привлекавшие его поздние греческие иконы. Об этом свидетельствует их значительное число, нередко их высокие художественные достоинства и, наконец, пример с покупкой «Успения Богоматери» у Чириковых. Вся коллекция была пожертвована в Румянцевский музей наследниками собирателя осенью 1917 г. (Аполлон 1917, № 6–7, с. 88).
Из-за недостатка прямых свидетельств трудно судить о характере влияния академической науки на собирательство. Исключение составляет Н.П. Лихачев (1862–1936), петербургский коллекционер-исследователь. Его интереснейшее собрание византийских и поствизантийских икон в 1913 г. приобретено Русским музеем. Многие памятники он издал еще в начале века (Лихачев 1906, 1911). Хорошо известно, что в первой половине 1910-х годов совместными усилиями Н.П. Кондакова и Н.П. Лихачева была создана теория об особой роли итало-критской школы иконописи в передаче ренессансных влияний на русское изобразительное искусство XIV–XVI вв. Эта теория получила резонанс в научных кругах. Трудно представить, что она не заставила коллекционеров с более пристальным, чем прежде, вниманием вглядываться в поствизантийские иконы.
Согласно декрету 1918 г. частные коллекции, так же, как и иконы закрытых тогда же и позднее церквей и монастырей, были национализированы. Часть собраний, как например, коллекция Л.К. Зубалова, была оставлена на своих прежних местах, но к ним начали присоединять памятники, свозимые из разных мест. Детищем политики национализации стал Государственный музейный фонд, просуществовавший до 1927 г. (Горелова 1990). Так стремились воплотить идею гигантского хранилища художественных ценностей, из которого централизованно и продуманно предполагалось распределять памятники по всем музеям страны. Обсуждалась также мысль создания на основе этого фонда грандиозного Русского национального музея в Москве. Проблема единства уже сложившихся коллекций как историко-культурной ценности была почти забыта. Активное расчленение коллекций шло рука об руку с обезличиванием множества собраний. При вывозе коллекций далеко не всегда обращали внимание на старые описи и иные документы. Данные о прежних владельцах начали утрачиваться уже при учете и систематизации вещей в новом фонде, а иногда... его сотрудники вынуждены были получать зарплату в виде «опекаемых» ими памятников – это мог быть и фарфор, и иконы (устное свидетельство Е.А. Некрасовой). Еще чаще приходилось «распределять» их не в музеи, а в антиквариат и московский ломбард. Систематические передачи икон или их окладов в антиквариат продолжались и из музеев. Нередко иконы просто сжигались.
С 1918 по 1924 гг. проводился быстро исчерпавший себя эксперимент с районными Пролетарскими музеями в Москве. Прежние дома коллекционеров должны были открыть свои двери для новых посетителей. Но вскоре произведения искусства пришлось передать в крупные музеи, а в районах открыть более необходимые клубы (см. Овсянников 1984, с. 268–280). При этих передачах также шло обезличивание коллекций, например, известной старообрядческой молельни Рахмановых.
Московские магазины, издавна торговавшие старыми книгами и иконами, были закрыты с 1918 по 1923 гг. Часть икон из магазина Н.М. Вострякова попала в хранилище Кремля (кат. № 50, 64).
К концу 1920-х гг. тысячи икон были сосредоточены в Историческом музее. Здесь соединились памятники, ранее принадлежавшие музею, поступившие из Государственного музейного фонда, из закрытого в 1922 г. Румянцевского музея и ряда других собраний музейного типа. Наконец, к ним были присоединены замечательные древние иконы, незадолго до того расчищенные во Всероссийской реставрационной комиссии (1918–1924), а позднее – в Центральных реставрационных мастерских. Душой Отдела религиозного быта в музее был Александр Иванович Анисимов (1877–1937). Выдающийся знаток древней иконы, он еще на исходе первого десятилетия XX в. начал планомерное обследование новгородской губернии. Благодаря его усилиям, к 1913 г. собрание древностей в Новгороде так возросло, что стало возможным открыть музей – Епархиальное древлехранилище. Тогда же были заложены основы его личной коллекции икон. С 1918 г. А.И. Анисимов стал наряду с И.Э. Грабарем руководителем Всероссийской реставрационной комиссии. Многочисленные поездки, доклады и лекции, подготовка выставок и разработка новых методик реставрации, устройство заново специального отдела в Историческом музее заполнили жизнь А. И. Анисимова. Всему положил предел необоснованный арест по политическим мотивам осенью 1930 г. (см. Вздорнов 1982, с. 311).
Личная трагедия А.И. Анисимова была малой частью обширного процесса, изменившего жизнь страны. С ним был связан важнейший этап глобального перемещения фондов иконописи, который был проведен в основном в 1929–1930 гг. Многие памятники были переданы из Москвы в другие города. Например, греческая икона 1635 г. (кат. № 60), покинув стены Третьяковской галереи, оказалась в Ленинграде, в Музее истории религии.
Наиболее существенной вехой для Москвы стала передача значительной части икон, упраздненных Отдела религиозного быта Исторического музея и Центральных реставрационных мастерских в Третьяковскую галерею. Но тысячи еще оставшихся в стенах Исторического музея икон перенесли в подвалы. Инвентарных книг или полных описей отдел не имел. Потери, понесенные фондом учету не поддаются.
Возвращаясь к поствизантийским иконам из собрания А.И. Анисимова (кат. № 8, 9), заметим, что наряду с Н.П. Лихачевым он был самым крупным коллекционером икон среди отечественных исследователей средневековой художественной культуры в XX в. Его взгляды на итало-критскую школу хорошо прослеживаются по статье 1930 г. (Анисимов 1983, с. 365–380). Он полагал, что в эпоху своего расцвета, в XVI в., ей было свойственно бесстилье – элементы двух традиций, Византии и Возрождения, переплетались, не проникая друг в друга.
Большинство владельцев интересующих нас икон, переданных в московские музеи за последний период времени, не принадлежат к числу крупных коллекционеров икон. Исключение составляет музыкант и ученый Н.С. Голованов (1891–1953) (кат. №90).
Особое место среди современных коллекционеров принадлежит Георгию Дионисовичу Костаки (1913–1990). Он родился и провел большую часть жизни в Москве. С конца 1930-х гг. начало складываться его собрание антиквариата, и с 1946 г. – русского авангарда. Вскоре Костаки проявил большой интерес к иконам, которые составили особый раздел его коллекции. Многие памятники, и среди них греческие (кат. № 14, 52), происходили из старых московских собраний. В 1977 г. он передал значительную часть своей коллекции в Музей имени Андрея Рублева. Последние годы жизни коллекционера связаны с землей его предков – Афинами.
В настоящее время еще не все московские коллекции, включающие поздние греческие иконы, выявлены и достаточно изучены. В них, несомненно, должны находиться памятники, происходящие из старых московских собраний XIX – начала XX вв.
Греческая икона жила в Москве веками, она продолжает вызывать неподдельный интерес и ныне.
И. Кызласова