Глава III. Ведущие католические мыслители

К § 20. Оккам и упадок схоластики. – Полного издания трудов Оккама не существует. Самые полные списки приводятся в Riezler, см. ниже, Little: Grey Friars of Oxford, pp. 226–234, и Potthast: II. 871–873. Goldast, Monarchia, II. 313–1296, содержит ряд его трудов, например, Opus nonaginta dierum, Compendium errorum Johannis XXII, De utili dominio rerum Eccles, et abdicatione bonorum temporalium, Super potestatem summi pontificis, Quaestionum octo decisiones, Dial. de potestate papali et imperiali in tres partes dis tinctus, (1) De haereticis, (2) De erroribus Joh. XXII, (3) De potestate papae, conciliorum et imperatoris (first publ. 2 vols., Paris, 1476). – Другие труды: Expositio aurea super totam artem veterem, комментарий к Isagoge Порфирия, и Elenchus Аристотеля, Bologna, 1496. – Summa logices, Paris, 1488. – Super IV libros sententiarum, Lyons, 1483. – De sacramento altaris, Strassburg, 1491. – De praedestinatione et futuris contingentibus, Bologna, 1496. – Quodlibeta septem, Paris, 1487. – Riezler: D. antipäpstlichen und publizistischen Schriften Occams в его Die literar. Widersacher, etc., 241–277. – Haureau: La philos. scolastique. – Werner: Die Scholastik des späteren M. A., II, Vienna, 1883, и Der hl. Thos. von Aquino, III. – Stöckl: Die Philos, des M. A., II. 986–1021, и ст. Nominalismus в Wetzer-Welte, IX. – Baur: Die christl. Kirche d. M. A., p. 377 sqq. – Müller: Der Kampf Ludwigs des Baiern. – R. L. Poole в Dict. of Natl. Biog., XLI. 357–362. – R. Seeberg в Herzog, XIV. 260–280. – A. Dorner; D. Verhältniss von Kirche und Staat nach Occam in Studien und Kritiken, 1886, pp. 672–722. – F. Kropatscheck: Occam und Luther в Beitr. zur Förderung christl. Theol., Gütersloh, 1900. – Ст. Nominalismus (Stöckl) в Wetzer-Welte, IX. 423–427.

K § 21. Екатерина Сиенская. – Ее труды. Epistole ed orazioni della seraphica vergine s. Catterina da Siena, Venice, 1600, etc. – Лучшее издание – 6 vols., Siena, 1707–1726. – Англ. перев. Dialogue of the Seraphic Virgin Cath. of Siena, автор Algar Thorold, London, 1896. – Ee Letters, ed. N. Tommaseo: Le lettere di S. Caterina da Siena, 4 vols., Florence, 1860. – *Англ. перев. Vida D. Scudder: St. Cath. of Siena as seen in her Letters, London, 1906, 2^d ed., 1906. – Ее биография основана на «Житии», написанном ее исповедником, Raymundo de Vineis sive de Capua (ум. в 1399): Vita s. Cath. Senensis, включено в сиенское издание ее трудов и в Acta Sanctt. III. 863–969. – Итал. перев. секретаря Екатерины, Neri de Landoccio, франц. перев. Е. Cartier, Paris, 1863, 4^th ed., 1877. – Сокращенный вариант труда Раймунда из Капуи, с аннотациями, Leggenda della Cat. da Siena, обычно называемый La Leggenda minore, автор Tommaso d’Antonio Nacci Caffarini, 1414. – K. Hase: Caterina von Siena, Ein Heiligenbild, Leipzig, 1804, новое издание, 1892. – J. E. Butler: Cath. of Siena, London, 1878,4^th ed., 1895. – Augusta T. Drane (английский доминиканец): The Hist. of Cath. of Siena (составленная на основании оригинальных источников), London, 1880, 3^d ed., 1900, с переводом Dialogue. – St. Catherine of Siena and her Times, автор Mademoiselle Mori (Margaret D. Roberts), New York, 1906; здесь уделяется мало внимания чудесному элементу и полно представлена картина века Екатерины. – *E. G. Gardner: St. Catherine of Siena: A Study in the Religion, Literature, and History of the fourteenth century in Italy, London, 1907.

K § 22. Пьер Д’Альи. – Paul Tschackert: Peter von Ailli. Zur Gesch. des grossen abendländischen Schismas und der Reformconcilien von Pisa und Constanz, Gotha, 1877, и ст. в Herzog, I. 274–280. – Salembier: Petrus de Alliaco, Lille, 1886. – Lenz: Drei Traktate aus d. Schriftencyclus d. Konst. Konz., Marburg, 1876. – Bess: Zur Gesch. des Konst. Konzils, Marburg, 1891. – Finke: Forschungen und Quellen, etc., pp. 103–132. – Список произведений Д’Альи см. в Tschackert, pp. 348–365. – Некоторые из них приведены в Van der Hardt и в Du Pin, издания трудов Жерсона, I. 489–804, а также De difficultate reform, eccles., и De necessitate reform, eccles., II. 867–903.

K § 23. Жан Жерсон. – Works. Лучшее издание – L. E. Du Pin, проф. богословия из Парижа, 5 vols., Antwerp, 1706; 2^d ed., Hague Com., 1728. Мы консультировались co вторым изданием при создании этого тома; Шваб объявил этот труд «обязательными Он включает материалы о жизни Жерсона и содержании его трудов во вступительном очерке, Gersoniana, I. і–cxiv, а также произведения Д’Альи, Лангенштейна, Алемана и других современников. Ряд трудов Жерсона есть в Goldast, Monarchia, и Van der Hardt. – Vita Gersonis приводится в Hardt, Conc. Const., IV. 26–57. – Chartul. Univ. Paris., III, IV, разделы John Arnaud и Gerson. – J. B. Schwab: Johannes Gerson, Prof. der Theologie und Kanzler der Universität Paris, Würzburg, 1858, – исчерпывающий труд, в котором рассказывается также об истории эпохи, одна из самых подробных биографий, которую можно сравнить с Hurter, Innocent III. – А. Masson: J. Gerson, sa vie, son temps et ses oeuvres, Lyons, 1894. – A. Lambon: J. Gerson, sa réforme de l’enseigement Theol. et de l’éducation populaire, Paris, 1888. – Bess: Zur Gesch. d. Konstanz. Konzils; ст. Gerson в Herzog, VI. 612–617. – Lafontaine: Jehas Gerson, 1363–1429, Paris, 1906, pp. 340. – J. Schwane: Dogmengesch. – Werner: D. Scholastik d. späteren M. A., IV, V.

K § 24. Никола из Кламанжа. – Труды издал J. M. Lydius, 2 vols., Leyden, 1013, с Жизнеописанием. – De ruina ecclesiae, с Жизнеоцисанием, есть в Van der Hardt: Conc. Constan., vol. I, pt. III. – Труды, которых нет у Лидиуса, приводятся в Bulaeus, Hist. univ. Paris. – Baluzius: Miscellanea, и D’Achery: Spicilegium. – Жизнеописание в Du Pin, Works of Gerson, I, p. xxxix sq. – A. Müntz: Nic. de Clem., sa vie et ses écrits, Strassburg, 1846. – J. Schwab: J. Gerson, pp. 493–497. – Статьи Bess в Herzog, IV. 138–147, и Knöpfler, в Wetzer-Welte, IX. 298–306. – G. Schubert: Nic. von Clem, als Verfasser der Schrift de corrupto ecclesiae statu, Grossenhain, 1888.

K § 25. Николай Кузанский. – Издания его трудов, 1476 (место не указано), ed. Faber Stapulensis, 3 vols., 1514, Basel. – Нем. перев. ряда трудов сделал F. А. Schrapff, Freiburg, 1862. – Schrapff: Der Cardinal und Bischof Nic. von Cusa, Mainz, 1843; Nic. von Cusa als Reformator in Kirche, Reich und Philosophic des 15^ten Jahrh., Tübingen, 1871. – J. Μ. Düx: Der deutsche Card. Nic. von Cusa und die Kirche seiner Zeit, 2 vols., Regensburg, 1847. – J. Uebinger: D. Gotteslehre des Nic. von Cusa, Münster, 1888. – J. Marx: Nik. von Cues und seine Stiftungen au Cues und Deventer, Treves, 1906, pp. 115. – C. Schmitt: Card. Nic. Cusanus, Coblenz, 1907. Он представлен как астроном, географ, математик, историк, гомилетик, оратор, философ и богослов. – Stöckl, III. 23–84. – Schwane, pp. 98–102. – Ст. Funk в Wetzer-Welte, IX. 306–315.

Последним великим представителем схоластики был Дунс Скот, умерший в 1308 г. После него схоластический метод постепенно утрачивал популярность. Западную Европу стали волновать новые проблемы, новые интересы привлекали ее внимание. Богословы из учебных заведений и монастырей уступили место богословам-практикам, которые излагали свои взгляды в трактатах и на соборах. Свобода дискуссии покончила с гегемонией догматических утверждений. Авторитет отцов церкви и папства перестал быть исключительным. Мыслители стали искать другие авторитеты в качестве основания для своих изысканий – за точку опоры принималось либо общее суждение современного христианского мира, либо исключительно Писание, либо разум. Новый интерес к литературе и миру природы отвлек от сложных богословских систем, которые, скорее, свидетельствовали об изобретательности богослова, нежели имели практическую ценность для общества. Авторы начали писать на народных языках Европы, в результате их мысли стали больше отвечать насущным потребностям. Рассуждения Роджера Бэкона показывают, что в начале XIV века человеческий разум, насытившийся непонятными метафизическими решениями богословских проблем, великих и тривиальных, обратился к миру более реальному, который можно было использовать как основание для доказательства.

Главными представителями уходящей диалектической схоластики в этот период были Дуранд и Уильям Оккам. Обычно последним схоластом называют Габриэля Биэля из Тюбингена, который умер в самом конце XV века³⁵⁴. Иногда в число средневековых схоластов включают таких людей, как Д’Альи, Жерсон и Виклиф, но они, бесспорно, относятся к другому классу.

Характерная особенность схоластики Дуранда и Оккама – это их четкое разграничение между разумом и откровением. Вслед за Дунсом Скотом они заявляли, что доктрины богословия, строящегося на откровении, не могут быть доказаны с помощью чистого разума. Однако они не выражали ни малейшего сомнения в догматических истинах, принятых церковью.

Второй их особенностью было отсутствие оригинальности. Они работали с тем, что получили. Схоласты предыдущих периодов исчерпали список богословских проблем и обсудили их со всех возможных сторон.

Третья особенность – это пробуждение и возвышение номинализма, принципа, за который выступал Росцелин более двухсот лет назад. Номиналистов также называли терминистами, потому что они представляли слова как термины, которым не обязательно соответствуют понятая и реальность. Универсалия – просто символ или термин для обозначения ряда вещей или их общих качеств³⁵⁵. Универсалия – всего лишь способ умственного восприятия. Парижский университет сопротивлялся распространению номинализма, и в 1339 г. четыре землячества запретили распространять учение Оккама и слушание его изложения в любом виде, как частным образом, так и публично³⁵⁶. В 1473 г. Людовик XI выпустил мандат, запрещающий парижским учителям преподавать номинализм и пользоваться трудами Оккама, Марсилия и других авторов. В 1481 г. его закон был отменен.

Дуранд, известный как doctor resolutissimus («решительнейший учитель»; ум. в 1334), родился в Пурсене, в епархии Клермона, вступил в доминиканский орден, был сделан епископом Лиму при Иоанне XXII (1317), а потом получил епархии Пюи и Мо. Он критиковал некоторые францисканские установления и теорию Иоанна XXII о видении райского блаженства и в 1333 г. был объявлен комиссией виновным в одиннадцати заблуждениях. Его богословские взгляды изложены в его комментарии к Петру Ломбардскому, начатом в юности и законченном в старости. Он продемонстрировал независимость, критикуя некоторые взгляды Фомы Аквината. Он пошел дальше своих предшественников, ставя Писание выше предания и объявляя его более авторитетным, чем высказывания Аристотеля и других философов³⁵⁷. Все реальное существует в индивидуальном. Универсалия – не сущность, которая может быть разделена, как кусок дерева может быть разрублен на части. Универсалия как единство, посредством которого объекты сгруппированы в класс, выводится из группы индивидуальных предметов посредством акта мышления. Общее для класса не имеет реального существования вне индивидуального.

В плане учения о евхаристии Дуранд, похоже, не был полностью удовлетворен взглядом, которого придерживалась церковь, и предполагал, что слова «сие есть тело Мое» могут означать «содержится в этом» (contentum sub hoc). Такое понимание близко ко взглядам Лютера на восуществление. Этого богослова высоко ценил Жерсон, рекомендовавший его, вместе с Фомой Аквинатом, Брадуардином и Генрихом Гентским, студентам колледжа в Наварре³⁵⁸.

Самым серьезным мыслителем-схоластом XIV века был англичанин Уильям Оккам (ум. в 1319), называемый doctor invincibilis (непобедимый доктор) или же, со ссылкой на его склонность к номинализму, venerabilis inceptor (почтенный зачинатель). Его произведения, скорее многословные, чем ясные, были весьма распространены в конце XV века, но несколько веков не печатались. Полного их издания не существует. Взгляды Оккама сочетали в себе строго средневековые элементы с элементами, которые используются деятелями Реформации и современными философами. Его отношение к вопросу о францисканцах-спиритуалах вовлекло его в полемику с двумя папами, Иоанном XXII и Бенедиктом XII. Отрицание им папской непогрешимости выглядит не столько как учение, основанное на богословских убеждениях, сколько как выбранное ради подходящего случая оружие, которым он воспользовался в споре для защиты спиритуалов.

О раннем периоде жизни Оккама известно мало. Он родился в Суррее, учился в Оксфорде, вероятно, был там студентом Дунса Скота, вступил во францисканский орден и, должно быть, преподавал в Париже (1315–1320). За учение об абсолютной бедности Христа он, по приказу Иоанна XXII, был подвергнут суду, признан виновным и посажен в темницу³⁵⁹. С помощью Людовика Баварского он и его товарищи, Михаил Чезенский и Бонаграция, в 1328 г. бежали в Пизу. С этого момента император и схоласт, как мы уже говорили, защищали друг друга. Оккам сопровождал императора в Мюнхен и был отлучен от церкви. После смерти Михаила Чезенского францисканская печать перешла ему, но на следующий год он отказался от должности, передав ее знаменитому францисканскому генералу Фаринерию. Климент VI предложил ему прощение при условии, что он отречется от своих заблуждений. Неизвестно, принял ли Оккам это предложение. Он умер в Мюнхене и был же там похоронен. Выдающийся англичанин прославился возрождением номинализма, своими политическими теориями и своим определением конечного религиозного авторитета.

Его теория номинализма была детальной и нетерпимой по отношению к реализму великих схоластов начиная с Ансельма. Фактическим существованием обладает только индивидуальное. Универсалии же – это термины или символы, творение человеческого разума (fictiones, signa mentalia, nomina, signа verbalia). Они подобны отражению в зеркале. Универсалия выступает как деяние разума (actus intelligenda), и ничего более. Если бы идеи существовали в Божьем разуме как отдельные сущности, тогда зримый мир был бы сотворен из них, а не из ничего³⁶⁰.

Вслед за Дунсом Скотом Оккам учил детерминизму. Абсолютная Божья воля делает вещи такими, какие они есть. Христос мог бы превратиться в дерево или камень, если бы это было угодно Богу. Несмотря на то, что говорит Аристотель, тело может одновременно совершать движения разного рода. В области морали то, что сейчас дурно, могло бы стать благим, если бы Бог пожелал этого.

В области гражданского правления Оккам, поддерживал позицию, принятую электорами в Рензе (1338), заявлял, что император не нуждается в одобрении папы. Должность императора исходит непосредственно от Бога³⁶¹. Церковь – это священническое установление. Она обеспечивает совершение таинств и указывает людям путь к спасению, но не обладает гражданской властью (potestas coactiva) ³⁶².

Высшим авторитетом для мыслителя является Писание. Такие истины, как Троица и воплощение, не могут быть доказаны разумный путей. Бытие Бога не может быть доказано с помощью так называемой идеи Бога. Разум может доказать как существование многих богов, так и существование единого Бога. Папы и соборы могут заблуждаться. Только Библия непогрешима. Христианин не обязан верить ни во что, чего нет в Писании³⁶³.

Церковь – это сообщество верующих, communitas или congregatio fidelium³⁶⁴. Римская церковь не идентична Церкви, и христианское сообщество может существовать независимо от Римской церкви. Если бы папа обладал полнотой власти, то закон Евангелия был бы еще более обременительный, чем закон Моисея. Тогда все были бы рабами папы³⁶⁵. Папство – не обязательное установление. По части учения о евхаристии Оккам утверждает, что традиционный взгляд менее вероятен, чем утверждение, что тело Христа присутствует наряду с хлебом. Эта теория импанации, которой учил Руперт из Дейца, приближается к теории Лютера о восуществлении. Однако Оккам принимал точку зрения церкви, потому что она в меньшей степени полагалась на разум и потому что сила Бога безгранична. Иоанн Парижский (ум. в 1308) сравнивал присутствие Христа в дарах причастия с сосуществованием двух природ при воплощении и был смещен со своей кафедры в Парижской университете (1304). Габриэль Биэль придерживался такого же взгляда³⁶⁶.

Взгляды Оккама касательно прав гражданских властей, способности пап заблуждаться, непогрешимости Писания и присутствия Христа в евхаристии часто сравнивают со взглядами Лютера³⁶⁷. Немецкий деятель Реформации говорил об английском схоласте как о «несомненном вожде и самом проницательной из схоластов» (scholasticorum doctorum sine dubio princeps et ingeniosissimus). Он называл его своим «дорогим учителем» и заявлял, что принадлежит к партии Оккама (sum Occamicae factionis)³⁶⁸. Но эти два человека были совершенно не похожи друг на друга. Оккам был теоретиком, а не реформатором, и, несмотря на свои смелые высказывания, оставался представителем Средневековья. Он не учредил никакой партии или богословской школы. Лютер же превозносил личную веру в живого Христа. Он обнаружил новые принципы в Писании и превратил их в активные силы индивидуальной и национальной веры и практики. Возможно, Лютер был бы таким, как Оккам, если бы жил в XIV веке, но мы не можем представить себе Оккама деятелем Реформации XVI века. Вряд ли он отказался бы от монашества. Заслуга Оккама в том, что, наряду с Марсилием и другими ведущими мыслителями, он пробудил новый дух свободного обсуждения и был достаточно смел, чтобы выступить против традиционных догм того времени. В этом плане он внес вклад в уничтожение вредной средневековой теории о папской власти.

После Франциска Ассизского самая знаменитая из итальянских святых – Екатерина Сиенская (Caterina da Siena, 1347–1380). Наряду с Елизаветой Тюрингской, которая жила на полтора века раньше, Екатерина Сиенская – самая выдающаяся из святых женщин Средневековья, канонизированных церковью. Она прославилась искренним благочестием и старанием служить интересам церкви и своего народа. Екатерина не оставила после себя ордена, который был бы назван в ее честь. Она была самой общественно активной женщиной в средние века в Италии, однако прошла по улицам и царским дворам своего времени невредимой и незапятнанной. Дочь скромного жителя Сиены, она несла служение нищим и больным. Пророчица небес, она взывала к совести пап и власть имущих. Соотечественники-сиенцы наградили ее прекрасным прозвищем lа beata popiana, блаженная дочь народа. Хотя многие факты биографии, написанной ее исповедником, могут показаться легендарными и в ее благочестии присутствовал некоторый истерический элемент, она заслуживает восхищения со стороны всех, кого волнуют порывы благородного энтузиазма. Нужно обладать фанатической суровостью, чтобы, читая рассказ о ее неустанных усилиях и ее послания, в которых она излила весь пыл своей души, не почувствовать, что эта сиенская святая была самой замечательной женщиной, флорентийским соловьем своего времени и, более того, «одной из самых чудесных женщин, когда-либо живших на свете», как объявляет английский биограф недавнего времени. Мы присоединимся к Грегоровиусу, знатоку средневекового Рима, который говорит: «Екатерина предстает перед нами как ангел. Во тьме той эпохи ее благодатный гений сияет мягким светом. Ее жизнь – более достойная и, без сомнения, более благодатная тема для изучения, чем жизни пап того времени³⁶⁹.

Екатерина Бенинказа была двадцать третьим ребенком в семье, в которой родилось двадцать пять детей. Ее сестра-близнец Джованна умерла во младенчестве. Ее отец был преуспевавшим в своем ремесле красильщиком. Ее мать, Монна Лапа, пережила дочь. Екатерина относилась к ней с дочерней почтительностью, писала ей письма (несколько из них сохранились). Мать была с ней в путешествиях и в Риме в ее последние дни. Екатерина не ходила в школу, читать и писать она научилась уже взрослой.

В детстве она была восприимчива к религиозным впечатлениям и часто ходила в доминиканскую церковь рядом с отцовским домом. О чудесах, совершенных ею в раннем детстве, сообщает ее исповедник и биограф Раймунд из Капуи. Когда ей было двенадцать, родители собирались выдать ее замуж, но Екатерина, чтобы избежать замужества, остригла свои прекрасные волосы. Она стала терциарием доминиканского ордена. Женщин, принадлежавших к терциариям, называли mantellate за черные мантии. Раймунд заявляет, что «природа не наделила ее исключительной красотой» и что на лице у нее была рябь от оспы, однако она была привлекательна, всегда в хорошем настроении, пела и смеялась от души. Посвятив себя вере, она жила в великой строгости, бичевала себя трижды в день – один раз за себя, один раз – за живых и один раз – за усопших. Она носила власяницу и железную цепь. Однажды в период великого поста она питалась только хлебом, принимаемым во время причастия. Она вела такой аскетический образ жизни, занимая одну из комнат отцовского дома. В монастыре она никогда не была. В более поздний период она отказалась от столь крайнего аскетизма.

Уже в юности у Екатерины были видения и откровения. Однажды после многих часов жестоких искушений, во время которых ей хотелось повести себя как все остальные девушки, ей явился Спаситель на кресте и сказал: «Дочь Моя Екатерина, видишь ли ты, как Я страдал ради тебя? Пусть же тебе будет нетрудно пострадать ради Меня». Взволнованная этим обращением, она спросила: «Где был Ты, Господи, когда меня терзали эти нечестивые искушения?» Он ответил: «В сердце твоем». В 1367 г., по ее собственным словам, Спаситель обручился с нею, надев ей кольцо на палец. После этого она сама видела это кольцо, невидимое для окружающих. За пять лет до смерти она получила стигматы от Самого Христа. Они причиняли ей острую боль, и Екатерина настаивала, что они были реальны для нее, хотя их тоже никто не видел.

Подчиняясь откровению, Екатерина отказалась от привычной уединенной жизни и в возрасте двадцати лет стала появляться в общественных местах и активно заниматься благотворительностью. Это было в 1367 г. Она посещала бедняков и больных и вскоре стала известна всему городу как ангел-служительница. Во время чумы 1374 г. она не отдыхала ни днем, ни ночью, лечила тех, от кого отказались врачи, и даже воскрешала мертвых. Она не забывала и о прокаженных, которые жили за городскими стеками.

Один из примечательных эпизодов ее истории, о котором она рассказывает в одном из посланий к Раймунду, – это случай с Никколо Тульдо, благородным юношей, приговоренным к смерти за неуважительные отзывы о городских властях. Молодой человек был в отчаянии, но под влиянием Екатерины не только пришел в себя, но и стал радоваться грядущей смерти. Екатерина была с ним на плахе и держала его голову. Она пишет: «Я приняла в свои руки голову, которая была мне столь дорога, что сердце не может представить себе этого, а язык – описать». Перед казнью она сопровождала несчастного на мессу, где он впервые принял причастие. Его последними словами были: «Ничто, кроме Иисуса и Екатерины». И когда он произнес их, пишет его благодетельница, «я приняла его голову в свои руки». Позже она видела, как Христос принял его, и писала: «Когда он обрел покой, моя душа тоже успокоилась, и кровь его так благоухала, что я не осмеливалась смыть его кровь, забрызгавшую меня».

Слава о такой женщине не могла не выйти за пределы ее родного города. Соседние города и даже папа в Авиньоне прослышали о ее милосердных делах и откровениях. Екатерина, наставница тех, кто искал утешения в религии, служительница у больных и умирающих, взошла на арену политической жизни Италии и церковного благоустройства. Она пыталась поддержать папство, улучшить нравы клира и установить мир. С рвением пророчицы она призывала Григория XI вернуться в Рим. Она пыталась предотвратить восстание тосканских городов против авиньонских пап и отменить интердикт против Флоренции. Она поддержала Урбана VI в борьбе с антипапой Климентом VII. Не менее ревностно она требовала от Григория реформы клира, призывала не прибегать к симонии и не прислушиваться к лести при выборе кардиналов и пастырей, настаивала на необходимости «изгнать из стада тех волков, тех бесов во плоти, которые думают только о развлечениях, великолепных пирах и роскошных нарядах». Она также ревностно пыталась разжечь пламя нового крестового похода. Сэру Джону Хоквуду, ландскнехту, устрашавшему весь полуостров, она писала, что, если ему так нравится сражаться, то он должен направить свое оружие не на христиан, а на неверных. Она общалась на эту тему с королевой Кипра. Вновь и вновь она говорила об этом с Григорием XI, в основном потому, что он «должен нести кровь Агнца проклятым неверным», которые, обратившись, могли бы содействовать искоренению из христианского мира гордости и других пороков³⁷⁰.

По поручению Григория она совершила путешествие в Пизу, чтобы склонить город на его сторону. Она была с почетом принята архиепископом и главой республики и заслужила расположение двух профессоров, которые посетили ее с целью доказать, что она обманывает сама себя или еще хуже. Она сказала им, что для нее не важно знать, как Бог сотворил мир, но «необходимо знать, что Сын Божий принял человеческий облик, жил и умер для нашего спасения». Один из профессоров снял свою малиновую бархатную шапочку, встал перед ней на колени и попросил прощения. Забота Екатерины о больных облекала ее доверием народа. В этой поездке Екатерину сопровождала ее мать и группа единомышленниц.

Большая глава из жизни Екатерины связана с историей Флоренции. В Северной Италии зарождался дух бунта против авиньонского правления, и когда папский легат в Болонье в голодный год запретил подвоз продовольствия во Флоренцию, разразилась война. По приглашению флорентийцев Екатерина прибыла в город в 1375 г., а год спустя была послана в Авиньон для мирных переговоров. Папа принял ее с почестями, но не без колебаний. Другие флорентийские делегаты по прибытии отказались признавать ее полномочия и одобрять ее методы. Кардиналы относились к ней холодно или с презрением, женщины издевались над ней во время молитвы. Племянница папы мадам де Бофор Тюренн, встав на колени рядом с ней, воткнула ей в ногу острый нож, так что Екатерина подскочила.

Теперь дочь красильщика принялась убеждать верховного понтифика, что он должен вернуться в Рим, сопротивляясь махинациям кардиналов, которые этого не хотели. Видя, что ее желание исполняется, она отправилась обратно в Италию, встретилась со своей матерью в Ливорно и прибыла во Флоренцию с поручением от папы. Ее попытка убедить флорентийцев склониться перед наложенным на город приговором об интердикте оказалась успешной. Ее почтение к папскому сану требовало пассивного повиновения. Преемник Григория Урбан VI отменил интердикт. Тогда Екатерина вернулась в Сиену, где продиктовала «Диалог», мистический трактат о молитве, послушании, воздержании и других добродетелях. Как утверждала Екатерина, в написании трактата ее наставлял Бог.

Когда, вскоре после избрания Урбана, возникли трудности, понтифик обратил свой взор на Сиену и призвал ее выдающуюся дочь в Рим. Они встретились в Авиньоне. В сопровождении своей матери и других попутчиц она достигла святого города осенью 1378 г. Они поселились в отдельном доме и жили на милостыню³⁷¹. Урбан не прислушался к ее призывам «сражаться только оружием покаяния, молитвы, добродетели и любви», однако ее присутствие оказало благотворное влияние, и однажды, когда разъяренная толпа ворвалась в Ватикан, она выступила в роли миротворца. Вид ее лица и ее слова успокоили бунтовщиков.

Она умерла, лежа на полу, 29 апреля 1380 г. Друзьям, стоявшим рядом, она сказала: «Дорогие дети, пусть моя смерть не огорчает вас. Лучше радуйтесь, думая, что я покидаю место многих страданий, чтобы упокоиться в тихом море, вечном Боге, навеки воссоединиться с моим прекрасным и любящим Женихом. Я обещаю, что снова буду с вами и буду более полезна для вас, когда оставлю тьму и перейду в истинный и вечный свет». Снова и снова она шептала: «Я согрешила, о Господь; будь милостив ко мне». Она молилась за Урбана, за всю церковь и своих товарищей, а потом умерла, повторяя: «В руки Твои вверяю дух мой».

К моменту смерти Екатерине Сиенской еще не было тридцати трех лет. Урбан велел устроить пышные похороны. Год спустя голова Екатерины, помещенная в раку, была отправлена в ее родную Сиену, а в 1461 г. ее канонизировал знаменитый сын этого города Пий II, заявивший, что «каждый видевший ее становился лучше». В 1865 г., когда вновь была открыта церковь Санта-Мария-сопра-Минерва в Риме, прах Екатерины пронесли по улицам в серебряной урне, которую поддерживали четыре епископа. У алтаря, посвященного ей в этой церкви, постоянно горят светильники. В 1866 г. Пий IX назвал дочь красильщика святой покровительницей и защитницей Рима, и теперь она делит эту честь с князем апостолом. Как и Петрарка, она была самой пылкой сторонницей возвращения папства в Рим, и ее рвение было исключительно религиозным.

В переписке и «Диалоге» Екатерины отражена история ее души. Сохранилось почти четыреста ее посланий³⁷². Они важны не только как откровения о мыслях и внутренней жизни святой, но являются, после писем Петрарки, главными образцами эпистолярного жанра XIV века. Она писала представителям всех слоев общества – монахам, своему исповеднику Раймунду из Капуи, мужчинам и женщинам, которым нравятся удовольствия этого мира, городским властям, королям и королевам, кардиналам и папам, Григорию XI и Урбану VI. В письмах она дает советы, подробно излагает критерии и причины поступков, уговаривает и увещевает и не боится угрожать Божьим судом, как в случае с королевой Неаполитанской. Ее послания полны мудрых наставлений.

Из переписки видно, что Екатерина была в какой-то мере знакома с Новым Заветом, из которого она цитирует великие предписания и черпает сравнения – например, с чудом превращения воды в вино, с изгнанием менял из храма, с десятью девами и брачным пиром. Наиболее часто она упоминает о крови Христовой, в истинно мистической манере призывая своих адресатов, даже папу и кардиналов, омыться ею, окунуться в нее, напиться ею, облечься в нее и исполниться ею, «ибо Христос искупил нас не золотом, серебром, жемчугом или другими драгоценными камнями, а Своей собственной драгоценной кровью»³⁷³.

Для Екатерины религиозная жизнь была подчинением ее воли воле Бога, посвящением души молитве и деятельной любви. «Я хочу, чтобы вы полностью уничтожили свою собственную волю и прилепились к распятому Христу». Так она писала матери, оплакивавшей своих детей. В послании к затворнику Бартоломео делла Сета она представляла Спасителя говорящим: «Грех и добродетель заключены в расположении воли. Без волеизъявления нет ни греха, ни добродетели». Другому человеку она писала: «Я уже видела многих кающихся, которые не были ни терпеливыми, ни послушными, потому что они научились умерщвлять свое тело, но не свою волю»³⁷⁴.

Ее здравая религиозная философия проявилась в том, что она вновь и вновь настаивала: внешняя дисциплина – не единственный и не всегда лучший путь к победе духа. Если тело слабое или больное, то из соображений благоразумия необходимо отказаться от умерщвления плоти. Она писала: «...Тогда следует не только отказаться от поста, но и есть мясо, а если раза в день недостаточно, то есть его четыре раза в день». Снова и снова она описывает покаяние как средство. «Малое благо покаяния может повредить большому благу внутреннего благочестия. Покаяние отсекает росток, – писала она в замечательном письме к сестре Даниэлле из Орвьето, – но корень всегда остается в тебе, готовый вновь прорасти. Добродетель же вырывает корень».

Хотя Екатерина была монашкой, во многих случаях учебники евангельского христианства оказываются не более верны, чем ее наставления. Эта благородная женщина представляется нам наиболее возвышенной, когда отрицает, что ее собственные правила являются правилами и для других, и осуждает людей, «которые несмысленно желают мерить все тела одной и той же мерой – которой они меряют себя». В послании к племяннице, Нанне Бенинказа, она сравнивала сердце со светильником, широким вверху и узким внизу. У невесты Христовой должен быть светильник, масло и огонь. Сердце должно быть широким вверху, исполненным святых мыслей и молитв, носящим в памяти Божьи благословения, особенно благословение Крови, которой все мы искуплены. И оно, как светильник, должно быть узко внизу – «не любить земное и не желать получить больше того, что Богу угодно нам дать».

Она постоянно возвращается к христианским добродетелям молитвы и любви. Христианская любовь сравнивается с морем, спокойным и глубоким, как Сам Бог, ибо «Бог есть любовь». Это место проливает свет на непостижимую тайну Воплощенного Слова, Которое из любви отдало Себя в жертву с великим смирением. Мы любим, потому что мы любимы. Христос любит из благодати, а мы любим Его из обязанности, потому что вынуждены так поступать. Чтобы показать нашу любовь к Нему, мы должны служить и любить все разумные существа – людей хороших и плохих, всяких людей, тех, кто поступает с нами дурно, и тех, кто служит нам, ибо Бог нелицеприятен и Его милосердие распространяется на праведников и грешников. Любовь Петра до Пятидесятницы была нежной, но непрочной. После Пятидесятницы он полюбил Бога как сын и терпеливо сносил все невзгоды. Так и мы, если будем бодрствовать, постоянно молиться и ждать десять дней, получим всю полноту Духа. Не однажды в посланиях к Григорию Екатерина восхваляет любовь как средство от всех зол. «Душа не может жить без любви, – писала она в „Диалоге“, – но должна всегда любить что-то, ведь она была сотворена посредством любви. Привязанность ведет к пониманию, словно говоря: „Я хочу любить, ибо пища моя – любовь“»³⁷⁵.

Такие наставления превращают послания Екатерины в ценный учебник ревностной веры, особенно для тех, кто относится к ним осторожно и сторонится возможности увлечься лежащим в их основе квиетизмом. Они важны не только как откровение благочестивой женщины. В них с дерзновенной смелостью и пылом описано плачевное состояние церкви. Святая призывает пап провести реформы в области назначения священников и разобраться с другими злоупотреблениями. Что касается умиротворения тосканских городов – дела, которое было так дорого сердцу Екатерины, – то она призывала понтифика обратиться к мирным мерам, а не воевать. Отнестись к ним как отец относится к непослушному сыну, проявить милосердие, а не гордость. Тогда даже волки будут льнуть к его груди, как агнцы³⁷⁶.

Что касается возвращения папы в Рим, она настаивала на этом как на его обязанности перед Богом, сделавшим его Своим наместником. Говоря об оппозиции на Роне, чуть ли не физически удерживавшей папу, она призывала его «быть мужчиной», «быть мужественным, свободным от страха и плотской любви к себе или любому другому родному существу», «быть твердым в своем решении, верить и уповать на Христа, несмотря на все злобные предсказания, и вернуться в Рим»³⁷⁷. Эта страстная тосканка полагала, что в бунте против папской власти виноваты порочные наставники и плохие священники – пастыри, исполненные любовью к себе, которые не оберегают Христовых овец от волков и пожирают их сами. Происходящее она объясняла тем, что эти пастыри не следуют за истинным Пастырем, отдавшим Свою жизнь за овец. Сравнивая церковь с садом, она призывала папу вырвать с корнем зловонные растения жадности, нечистоты и гордости, отбросить их, чтобы дурные священники и правители, засоряющие сад, больше не хозяйничали в нем. Она обращалась к Урбану VI с пылкими словами осуждения. «Твои сыновья питаются богатством, которое получают на посту служителей крови Христа, и не стыдятся того, что являются менялами. В своей великой жадности они предаются симонии, покупают бенефиции за дары, лесть или золото». Папскому легату в Болонье, кардиналу д’Эстену, она писала: «Пусть святой отец думает об утрате душ больше, чем об утрате городов, потому что Богу нужны души».

Екатерина уделяла большое внимание ответственности папы перед Богом и страстно упрекала недостойных и продажных служителей, вследствие чего некоторые исследователи называют ее провозвестницей протестантской Реформации. Флаций Иллирик включил ее в список свидетелей истины (Catalogus testium veritatis)³⁷⁸. Она пылко призывала провести в церкви повсеместную реформу и восклицала: «Тогда невеста, которая сейчас некрасива и одета в рубище, засияет от красоты и драгоценных камней и будет увенчана венцом всех добродетелей. Все верующие народы будут радоваться тому, что у них прекрасные пастыри, а неверующий мир, привлеченный ее славой, обратится к ней». Неверующие народы будут привлечены в ряды католической паствы (ovile catholicum) и обращены к истинному пастырю и епископу душ. Но хотя эти чувства и вызывают восхищение, Екатерина действовала в рамках средневековой церкви. Она действительно ставила набожность ниже покаянных упражнений в любви, молитве и смирении, но никогда не изменяла аскетическим и монастырским представлениям о христианской жизни в пользу свободы в вере. Она обладала духом Савонаролы – духом яростного самопожертвования ради блага своего народа и возрождения христианского мира, – но в воззрениях не выходила за рамки древнего предания. Она жила более чем за сто лет до появления этого флорентийского пророка. Никто не превзошел ее в то время и никто из ее народа не приблизился к ней за век, прошедший между ней и Савонаролой, в страстном желании спасти свой народ и способствовать распространению праведности. Ее голое был голосом пророка, вопиющего в пустыне: «Приготовьте путь Господу!»

Говоря о женщинах, живших в период с 1350 по 1450 г., вместе с Екатериной Сиенской мы вспоминаем и Жанну д’Арк (1411–1431). Первая из них была страстной защитницей церкви, вторая – национальной героиней Франции. Орлеанской деве, рожденной в крестьянской семье, было всего двадцать лет, когда ее сожгли на костре в Руане (1431). Она отличалась от своей итальянской сестры привлекательностью черт и крепостью сложения, но тоже считала, что получает сообщения от ангелов и Божьи наставления. Ее бескорыстная преданность стране сначала принесла ей победу, но в конечном итоге привела к пленению и смерти. Ее суд, на котором англичане обвинили ее в ереси и колдовстве, и ее казнь – мрачная страница в истории того столетия. Через двадцать пять лет после ее смерти папа отменил приговор. Французская героиня, знамя которой было вышито лилиями и украшено изображениями сотворения и благовещения, была объявлена блаженной (1909) и сейчас ждет от Рима канонизации³⁷⁹. Возвышенная страсть двух этих женщин, чьи методы, идеалы и судьба были столь разными, ярко сияет на небосклоне того времени, высвечивая низменность и мелочность эгоистических целей их современников.

Одной из самых выдающихся фигур, участвовавших в переговорах о прекращении папского раскола, и вообще одной из самых известных личностей того века был Пьер д’Альи, родившийся в Компьене (1350) и умерший в Авиньоне (1420). Его красноречие, напоминающее нам о Боссюэ и других французских ораторах двора Людовика XIV, помогло ему добиться титула «Орла Франции» (aquila Francia)³⁸⁰.

В 1372 г. он поступил в парижский Наваррский колледж как студент богословия, три года спустя написал комментарий на «Сентенции» Петра Ломбардского, а в 1380 г. получил степень доктора богословия. Он сразу же начал искать средства для прекращения раскола и в 1381 г. произнес знаменитое обращение от имени университета перед французским регентом, герцогом Анжуйским, чтобы склонить двор к разрешению папского спора посредством общецерковного собора. К его мнению не прислушались, и он удалился в Нойон, откуда написал послание, якобы от имени дьявола, – сатиру о продолжении раскола, в которой князь тьмы призывал прелатов – своих друзей и вассалов – следовать своему примеру и способствовать разобщению в церкви. Он предупреждал их как их господин, что проведение собора может привести к установлению мира и навлечь на них вечный позор. Он призывал их не уклоняться от превращения церкви в дом торговли и старательно взимать налоги с мяты, аниса и тмина, увеличивать воскрилия своих одежд и поступать в соответствии с примером, который сам им подал³⁸¹.

В 1384 г. Д’Альи возглавил Наваррский колледж, где его учеником был Жерсон, а в 1389 г. стал канцлером университета.

Когда Бенедикт XIII был избран преемником Климента VII, французский король послал Д’Альи в Авиньон с конфиденциальной миссией. Бенедикт склонил его на свою сторону и сделал его впоследствии епископом Пюи (1395) и епископом Камбре (1397). Д’Альи был с Бенедиктом в Генуе (1405) и Савоне (1407), но к этому времени, похоже, уже пришел к заключению, что Бенедикт неискренен в своей вере и готовности отречься, а потому вернулся в Камбре. Но в его отсутствие Камбре решил отказать Авиньону в верности. Д’Альи был схвачен и отвезен в Париж, но король, бывший его другом, защитил его. Оттуда Д’Альи выступил в поддержку созыва общецерковного собора.

В Пизе и Констанце Д’Альи утверждал, что общецерковный собор выше папы и имеет право сместить его. Иоанн XXIII сделал его кардиналом (1411). Он был на соборе, состоявшемся в Риме в следующем году, и тщетно пытался провести реформу календаря. В Констанце он заявлял, что Пизанский собор, хотя он созван Духом и представляет вселенскую церковь, все же мог ошибаться, как и другие великие соборы. Он объявил, что три синода, в Пизе, Риме и Констанце, – это хотя и не один и тот же собор, но они практически едины, как течение Рейна в разных местах составляет одну и ту же реку. Он говорил, что собору в Констанце нет необходимости подтверждать решения собора в Пизе, так как они – одно и то же³⁸².

В рассмотрении дела Иоанна XXIII кардинал выступил против него. Он возглавлял комиссию, которая судила Гуса в вопросах веры 7 и 8 июня 1415 г. и присутствовал при вынесении этому реформатору смертного приговора. В конце собора он, похоже, был одним из трех кандидатов на пост папы, и его поражение огорчило французов³⁸³. Мартин V сделал его легатом в своей резиденции в Авиньоне, где и прошли последние дни жизни Д’Альи.

Д’Альи, как и Оккам, был номиналистом. Помимо трудов по философии, богословию и управлению церковью, он написал произведения по астрономии, географии и пользовавшийся популярностью комментарий на метеорологию Аристотеля³⁸⁴. Его труд по географии, «Картина мира» (Imago mundi), написанный в 1410 г., был любимой книгой Колумба. Печатная копия этой книги, с заметками на полях, сделанными рукой самого великого мореплавателя, сохранилась в Biblioteca Colombina в Севилье. Вероятно, эта книга была с Колумбом во время третьего путешествия в Америку, потому что в письме с Гаити (1498), он приводит пространную цитату из восьмой главы. В основном опираясь на Роджера Бэкона, автор утверждает, что побережье Индии или Китая тянется так далеко в направлении Европы, что, при благоприятном ветре, корабль, плывущий на запад, может достичь его за несколько дней. Эта идея витала в воздухе, но, возможно, впервые она запечатлелась в сознании первооткрывателя Нового Света именно при прочтении труда Д’Альи. Гумбольдт первым указал на ценность этой книги для истории великих открытий³⁸⁵.

В лице Жана Жерсона (1363–1429) мы встречаем самого привлекательного и самого влиятельного богослова первой половины XV века. Он был тесно связан с Парижским университетом как его преподаватель и канцлер в тот период, когда университет оказывал максимальное влияние на Европу. Его голос имел большой вес при решении проблем, связанных с папским расколом.

Жан Шарлье Жерсон, родившийся 14 декабря 1363 г. в селении Жерсон, в епархии Реймса, был старшим из двенадцати детей. В сохранившемся послании, обращенном к нему³⁸⁶, его мать, благочестивая женщина, изливает свое сердце в молитве о том, чтобы ее дети жили в единстве друг с другом и с Богом. Двое братьев Жерсона стали церковными служителями. В 1377 г. Жерсон прибыл в Париж и поступил в Наваррский колледж. Этот колледж был основан Иоанной, королевой Наварры (1304), и готовил студентов трех отделений: 20 студентов – на отделении искусств, 30 – на отделении философии и 20 – на отделении богословия. Об их содержании также заботились: художникам выделяли по 4 парижских су еженедельно, логикам – 4 су и богословам – 8 су. Обеспечение продолжалось, пока выпускники не получали бенефиции, стоившие, соответственно, 30, 40 и 60 фунтов. Правила разрешали студентам богословия разводить огонь каждый день с ноября по март после обеда и ужина на полчаса. Скамьи были запрещены комиссией, назначенной Урбаном V в 1366 г., как роскошь. В праздничные дни богословы должны были устраивать легкий ужин для своих соучеников из трех классов. Ректор, возглавлявший колледж, раньше выбирался преподавателями университета, но теперь его стал назначать королевский исповедник. Студенты носили специальную форму и тонзуру, говорили между собой на латыни и ели вместе.

Жерсон, возможно, самый выдающийся студент Парижского университета, был верным и полным энтузиазма сыном своей alma mater, называя университет «своей матерью», «матерью света Святой Церкви», «кормилицей всего, что есть мудрого и благого в христианском мире», «прообразом небесного Иерусалима», «источником знания, светочем нашей веры, славой и украшением не только Франции, но и всего мира»³⁸⁷.

В 1382 г., в возрасте девятнадцати лет, он перешел на богословский факультет, а год спустя оказался под началом у Д’Альи, недавно назначенного ректором, и оставался его учеником в течение семи лет. Жерсон был уже известен, и в 1383 г. его избрали прокуратором французского землячества, а в 1387 – членом делегации, которая должна была предстать перед Климентом VII и выступить против Жана де Монсона (этот доминиканец, преследуемый за отрицание непорочного зачатия Марии, не желал покаяться, утверждал, что все осуждающие его осуждают Фому Аквината, и апеллировал к папе). Парижский университет занялся этим делом, и Д’Альи в двух обращениях к папской консистории заявлял, что Фома, хотя и святой, не был непогрешимым. Дело закончилось осуждением Де Монсона. Доминиканцы, отказавшиеся принять это решение, покинули университет и не возвращались в него до 1403 г.

Жерсон утверждал, что Мария была свободна от первородного и фактического греха, но проводил разграничение между нею и Христом: Христос был безгрешен от природы, а Мария (domina nostra) – благодаря деянию Божьей благодати. Это учение, говорил он, не может быть выведено непосредственно из Писания³⁸⁸, однако, подобно тому как апостолы знали больше, чем пророки, так и учителя церкви знают то, что было неведомо апостолам.

Когда Д’Альи стал епископом (1395), его ученик занял обе его должности, профессора богословия и канцлера университета. В обсуждениях о прекращении раскола, в которых университет играл ведущую роль, Жерсон сыграл выдающуюся роль своими трактатами, проповедями и публичными речами. Он, по сути, формировал мнение церкви об этой важной проблеме. Предпосылка, от которой он отталкивался, гласила, что мир церкви – обязательное условие для выполнения ее миссии. Это мнение он изложил в знаменитой проповеди, произнесенной в 1404 г. в Тарасконе перед Бенедиктом XIII и герцогом Орлеанским. Князья и прелаты, заявил он, должны повиноваться закону. Церковь была создана ради мира и благополучия людей. Любая церковная власть обязана действовать в интересах мира. Мир так важен, что ради него любой должен быть готов отказаться от сана и положения. Разве Христос не страдал от унижения? Лучше какое-то время жить без папы, чем соблюдать каноны и не иметь мира в церкви, ибо спасение возможно и без папы³⁸⁹. Следует созвать общецерковный собор и благочестиво надеяться, что, решая проблему раскола, собор не ошибется (pium est credere non erraret). Как сказал Шваб, никто раньше не проповедовал так перед папой. И проповедь действительно стала сенсационной.

Жерсон хотя и не присутствовал на соборе в Пизе, но внес вклад в обсуждение, написав важные трактаты о единстве церкви (De unitate ecclesiastica) и о низложении папы (De auferbilitate papae ab ecclesia). Он заявлял, что Христос – глава церкви, и ее монархическое строение неизменно. Должен быть один папа, а не несколько, и его власть несравнима с властью епископов. Как папа может покинуть церковь, так и церковь может покинуть папу. Такое действие может быть предпринято для самозащиты. Должность папы – от Бога, однако папа может быть смещен даже собором, созванным без его согласия. Все церковные должности и служители существуют ради блага церкви, то есть ради мира, который проявляется в любви. Если папа имеет право защищаться, скажем, от обвинения в нечистоте, так почему у церкви нет права защищаться? Собор действует непосредственно властью Христа и Его законов. Собор может высказаться против папы, потому что власть ключей дана не одному человеку, но телу церкви – unitati. Аристотель говорил, что группа людей имеет право, если необходимо, смещать своего князя. Так может сделать и собор, а тот, кто отвергает решение церковного собора, отвергает Бога, Который направляет действия собора. Папа может быть смещен за ересь и раскол – например, если он не преклоняет колени перед таинством. Он может быть смещен и при отсутствии его личной вины – например (как мы уже говорили), если его взяли в плен сарацины и прошел слух, что он погиб.

На соборе в Констанце, где Жерсон выступал как делегат от французского короля, он вновь и вновь защищал вышеупомянутые позиции, например, в обращении от 23 марта 1415 г. и во втором обращении, 21 июля, когда он отстаивал декрет, принятый собором на пятом заседании. Он вновь утверждал, что папу можно заставить отречься, что общецерковные соборы выше пап и что непогрешимостью обладает только церковь как орган или ее высший представитель, общецерковный собор³⁹⁰.

Имя Жерсона запятнано активным участием в осуждении Яна Гуса. Жерсон не был выше своего века и, пользуясь выражениями Иннокентия III, называл ересь раковой опухолью³⁹¹. Он заявляет, что проявил на судах над Гусом и Виклифом столько усердия, сколько мог³⁹². Он объявил девятнадцать заблуждений, обнаруженных в труде Гуса о церкви, «явно еретическими». Ересь, заявил он, можно пресекать, даже убивая еретиков, если они в ней упорствуют³⁹³. Он отрицал фундаментальное положение Гуса: ничто не может быть принято как божественная истина, если об этом не сказано в Писании. Жерсон также осуждал возможность апеллирования к совести, явно утверждая наивысшее превосходство древних церковных авторитетов и канонического права. И мнение отдельного человека, сколь бы хорошо он ни разбирался в Писании, не имеет веса перед решениями собора³⁹⁴.

В споре об удалении чаши от мирян, связанном с богемской ересью, Жерсон также занял крайнюю позицию, доказывая ее с помощью аргументов, которые представляются нам совершенно недостойными богослова. В трактате на эту тему он заявлял, что, хотя некоторые места из Писания и отцов церкви могут быть приведены в защиту раздачи как хлеба, так и вина, они все же не содержат явной заповеди, а в случаях, когда в Писании дана явная заповедь, ее необходимо понимать как относящуюся лишь к священникам, которые обязаны принимать оба вида причастия, представляющие страдания и смерть Христа во всей полноте. Но от мирян этого не требуется, потому что они причащаются для того, чтобы только воспользоваться плодами смерти Христа, а не для того, чтобы продемонстрировать их. Христос велел принимать оба вида причастия одним только апостолам³⁹⁵. Обычай причащения мирян никогда не был всеобщим, как доказывают Деяния 2:42,46. Принимаемая в ходе таинства сущность тела и крови важнее, чем принимаемые дары (Ин.6:54). Да и Христос не присутствует целиком ни в одном из даров, а если какие-то из докторов считают иначе, то нужно следовать учению церкви, а не им. С незапамятных времен церковь давала причастие только в одной форме. Собор в Констанце был прав, когда решил, что одного из даров достаточно для спасительного участия в таинстве. Церковь может изменять внешние обряды, если изменения не затрагивают сущности. Использование же обоих даров, даже если таковое когда-то и было полезным, теперь стало вредным и еретическим.

К этим заявлениям Жерсон добавлял практические соображения, связанные с причащением мирян чашей. Существует опасность расплескать вино. Сосуды могут быть осквернены из-за соприкосновения с длинными бородами мирян. Вино может превратиться в уксус, если дать его больному, и потому перестанет быть кровью Христовой (et ita desineret esse sanguis Christi). Да и невозможно из одного сосуда причастить 10–20 тыс. человек, как может быть необходимо на Пасху. Есть и другие опасности, связанные с подобной практикой. Из-за причащения под обоими видами может возникнуть представление о равенстве священника и мирян. Или же кто-то решит, будто главная ценность таинства состоит в принятии даров евхаристии, а не в их освящении³⁹⁶. Вот лишь некоторые из тех «скандальных» моментов, которые знаменитый учитель находил в причащении мирян из чаши.

В течение многих лет Жерсона также сильно волновала тема, оправдано ли убийство тирана или вассала-изменника. Он отвечал на вопрос отрицательно, но ему не удалось убедить в своей правоте собор в Констанце. Проблема возникла в связи с отношением к полубезумному французскому королю Карлу VI (1380–1422) и попыткой разных фракций взять правление в свои руки.

23 ноября 1407 г. кузен короля Людовик, герцог Орлеанский, был убит по приказу дяди короля, Иоанна, герцога Бургундского. Францисканец и парижский профессор Жан Пти (Иоанн Парвус) оправдывал поступок герцога в обращении, прочитанном перед королем 8 марта 1408 г. А Жерсон, который раньше, похоже, поддерживал убийство тиранов, ответил Пти в публичном обращении и призвал короля запретить его девять положений³⁹⁷. Парижский университет выступил на стороне Жерсона. Пти умер в 1411 г., но спор продолжался. Теория Пти гласила, что каждый вассал, организующий заговор против своего господина, заслуживает смерти духовной и телесной. Он – тиран, и любой человек в праве убрать его с его пагубного пути. И чем выше ранг такого человека, тем больше заслуга такого убийства. Пти основывал свое мнение на трудах Фомы Аквината, Иоанна Солсберийского, Аристотеля, Цицерона и других авторов, ссылался на Моисея, Замврия и святого Михаила, сбросившего Люцифера с небес, а также использовал другие примеры. Герцог Орлеанский был виновен в измене королю, и герцог Бургундский был прав, убив его.

Епископ Парижский, поддерживаемый комиссией инквизиции и по указанию короля, осудил Пти и его взгляды. В феврале 1414 г. Жерсон выступил с публичным обращением в поддержку этого осуждения, а два дня спустя положения статьи Пти были сожжены перед Нотр-Дамом. Король ратифицировал решение епископа, и герцог Бургундский апеллировал к Риму³⁹⁸.

Теперь дело было передано собору, который на пятнадцатом заседании, 6 июля 1415 г., пошел на компромисс. Он осудил учение о том, что тирана, при отсутствии судебного решения, может и должен подвергнуть смерти кто-либо из подданных, а тем более предательскими методами и нарушая данную ранее клятву. Имя Пти не упоминалось. Это робкое полуосуждение побудило Жерсона сказать, что если бы у Гуса нашелся покровитель, то он не был бы признан виновным. Ходили слухи, что комиссия, назначенная для доклада, шестьюдесятью одним голосом из восьмидесяти признала взгляды Пти позволительными и напомнила, что даже Петр намеревался убить слугу первосвященника и что, если бы Петр знал о мыслях Иуды во время вечери Господней, то он мог бы убить его и был бы оправдан. Говорят, герцог Бургундский не жалел золота, и группировка, возглавляемая епископом Арраса, утверждала, что тирана, который берется за меч, необходимо наказывать мечом³⁹⁹. Жерсон, поддерживаемый Д’Альи, ответил, что тогда заповедь «не убий» запрещала бы убийство только в случае, если бы сопровождалась богодухновенным примечанием «без решения суда». Но заповедь значит «не убивай невиновного или не убивай из мести». Жерсон в последний раз настаивал на своем мнении в обращении, зачитанном перед собором 17 января 1417 г., но собор отказался пойти дальше декрета, принятого на пятнадцатом заседании.

В 1418 г. герцог Бургундский получил во владение Париж, и Жерсону был отрезан путь во Францию. Под защитой герцога Баварского он укрылся в Раттенберге, а потом в Австрии. После убийства самого герцога Бургундского, с согласия дофина, 10 сентября 1419 г. он вернулся во Францию, но не в Париж. Он отправился в Лион, где жил его брат Жан, и провел последние годы жизни там, в монашеском уединении. Говорят, дофин даровал ему в 1420 г. 200 ливров в благодарность за служение короне.

Остается охарактеризовать Жерсона как богослова, проповедника и патриота.

В области собственно богословия Жерсон занимает место среди мистиков⁴⁰⁰. Жерсон определяет мистику как «искусство любви», «восприятие Бога на опыте». Такой опыт достигается скорее через смирение и покаяние, чем путем размышлений. Жизнь в созерцании желательна, но, следуя примеру Христа, необходимо сочетать созерцание с действием. Созерцание Бога заключается в знании, которому учит Ин.17:3: «Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа». Такое знание связано с любовью. Душа объединяется с Богом через любовь. Мистика Жерсона основана, с одной стороны, на изучении Писания, а с другой – на Бонавентуре и сен-викторских богословах. Жерсон написал специальный трактат, восхваляющий Бонавентуру и его мистические произведения. Он не был близок к немецким мистикам и выступал против Яна Рейсбрука и его ученика Яна Шенхофена, обвиняя их в пантеизме.

Делая акцент на религиозных чувствах, Жерсон, однако, был далек от религиозного визионерства и писал трактаты против опасностей увлечения видениями и откровениями. Как, проверяя подлинность монеты, обращают внимание на ее вес, плотность, цвет, форму и чеканку, так для проверки подлинности видений следует обращать внимание на кротость и честность тех, кто утверждает, что получил их, а также на их готовность учить и учиться. Он хвалил одного монаха, которому предложили показать человека, похожего на Христа, а он ответил: «Я не хочу видеть Христа на земле. Я лучше подожду, когда увижу Его на небе».

Когда на соборе в Констанце обсуждалась канонизация святой Бригитты, Жерсон заявил, что, если видение открывает человеку вещь, которая уже есть в Писании⁴⁰¹, значит, оно ложно, ибо Бог не повторяется (Иов.33:14). Люди сильно жаждут откровений потому, что не изучают Библию. Позже он предостерегал⁴⁰² против женских откровений, так как женщины больше склонны обманываться, чем мужчины.

Писание, учил Жерсон, – это закон церкви, которым она должна руководствоваться до конца света. Если бы можно было доказать, что хоть одна фраза в нем ложна, то было бы ложно все Писание, так как Святой Дух – автор всего его. Для определения смысла текста мало быть знакомым с алфавитом – что явствует из переводов Библии, выполненных вальденсами, бегардами и другими сектантами⁴⁰³. Мысль Писания нуждается в авторитетном подтверждении церковью, на что указывал Августин, говоря: «Я не верил бы в Евангелие, если бы авторитет церкви не принуждал меня к этому».

Как бы ни были велики заслуги Жерсона в других областях, но, как утверждает симпатизирующий ему ученый библиограф Шваб, именно с кафедры он оказал наибольшее влияние на свое поколение⁴⁰⁴. Он проповедовал и на французском, и на латыни. По большей части его проповеди имели практическое значение и были посвящены таким этическим темам, как гордость, праздность, гнев, десять заповедей, великие грехи и артикулы веры.

В последние десять лет жизни, проведенные в затворничестве в Лионе, он продолжал литературную деятельность и писал в основном в духе мистического богословия. Его последний труд был посвящен Песни песней.

Предание гласит, что в последние годы жизни великий учитель преподавал в катехетической школе для детей при соборе Св. Павла в Лионе и что он учил их каждый день молиться о нем, говоря: «Боже, Творец мой, смилуйся над Своим бедным рабом Жаном Жерсоном» (Mon Dieu, mon Createur, ayez pitié de vostre pauvre serviteur, Jean Gerson)⁴⁰⁵. Для молодежи и, возможно, для подростков, начинавших учиться в университете, он написал свой трактат «Как вести детей ко Христу»⁴⁰⁶. Трактат начинается с объяснения слов: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне». Далее автор доказывает, насколько лучше предложить Богу свои юные силы, нежели немощи старческого возраста. Жерсон говорит о грехах, которых дети должны избегать, в первую очередь блуда, и осуждает принцип, гласящий, что грех простителен, если он тайный (этот принцип выражен в словах si non caste tamen caute {латинская аналогия русскому «не пойман – не вор»}).

В трехчастном труде, в котором кратко изложена суть десяти заповедей, рассказывается о семи смертных грехах и содержатся краткие размышления о смерти и о том, как следует встречать ее. Жерсон предоставляет нам нечто вроде катехизиса, хотя и не в форме вопросов и ответов. Как утверждает автор, книга была задумана для необученных помощников приходских священников, которые выслушивают исповеди, а также для родителей, которые должны наставлять детей, для лиц, которые редко посещают богослужения, и для тех, кто заботится о больных в госпиталях⁴⁰⁷.

Титул «наихристианнейшего доктора» (doctor christianissimus), присвоенный Жану Жерсону, подчеркивает евангельский характер его учения. Он обладал не только ясным умом, но и религиозным пылом. Относясь к церкви с любовью, которую трудно было превзойти, он прославлял христианское сообщество как обладающее разумом Христа и находящееся под Его непосредственным руководством и отстаивал принцип, что мнение христианского мира, утвержденное на общецерковном соборе, является высшим земным авторитетом в религиозных вопросах.

Жерсон выступал против некоторых суеверий, унаследованных от прошлых эпох. Он подчеркивал авторитет священного текста. В этом отношении, как и в других, он действовал в прогрессивном духе своего времени. Но он еще не дошел до принципов Реформации. Он ничего не знал о личных свободах и о правах совести. Его мышление определялось идеологией церкви. Ему недоставало дерзновенного мышления Виклифа и того духа, который побуждает человека выступать против заблуждений своего времени. Поданный им голос за сожжение Гуса со всей очевидностью показывает, что свет нового века еще не забрезжил в его сознании. И он, в отличие от этих людей, не был предтечей XVI века.

Главный принцип, за который сражался Жерсон, принцип высшей власти общецерковных соборов, потерпел поражение вскоре после смерти великого канцлера. Он был отвергнут сначала папами, а потом и самим общецерковным собором. Но произведения Жерсона часто публиковались и остаются важными литературными памятниками богословия первой половины XIV века⁴⁰⁸. В плане духа и методов Жерсон отличался от схоластов и, можно даже сказать, образует отдельную категорию. Он был самым выдающимся богословом столетия. Такого мнения в конце XV века придерживался знаменитый немецкий аббат и автор Тритемий⁴⁰⁹.

Третьим из великих светил, прославивших Парижский университет в рассматриваемый период, был Николя Пульвиллен из Кламанжа, родившийся в Кламенгисе⁴¹⁰, Шампань, около 1367 г. и умерший в Париже около 1437 г. Застенчивый от природы, он менее активно участвовал в решении великих проблем своей эпохи, чем его современники Д’Альи и Жерсон. Как и последние, он был вовлечен в дискуссии, связанные с расколом, а отличался тем, что весьма ценил изучение Писания и резко изобличал порочность клира. Он поступил в Наваррский колледж в возрасте двенадцати лет и учился у Д’Альи и Жерсона. В области богословия он получил лишь степень бакалавра. Вероятно, он был избран ректором университета в 1393 г. Вместе с Петром из Монстеролио он был одним из главных знатоков классики в университете и имел основания утверждать, что Вергилия, Теренция и Цицерона широко преподают в Париже и публично, и частным образом⁴¹¹.

В 1394 г. Клеманж принял видное участие в подготовке документа, в котором излагались выводы университета по прекращению раскола⁴¹². Документ был адресован «наихристианнейшему королю Карлу VI, ревностному защитнику религиозной ортодоксии, от его дочери, университета». Этот знаменитый документ предлагал три способа прекращения раскола: отречение, суд или общецерковный собор. Стиль был твердым и умеренным – две отличительные черты характера Клеманжа. Раскол объявлялся в нем губительным. На вопрос, откуда проистекает власть собора, давался ответ: «Его власть исходит от сообщества верующих; и она исходит от Христа, сказавшего: „Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди вас“».

Этот парижский профессор был одним из тех, кого выделял проницательный Петр де Луна, а когда Петра избрали папой, Клеманж поддержал его и в письмах призывал действовать в интересах всего христианского мира, как человека, который теперь уже не является одним из многих моряков, а стоит у руля. Клеманж был призван к авиньонскому двору в качестве секретаря, но устал от суматохи и пороков, царивших во дворце и городе⁴¹³. В 1406 г.⁴¹⁴ он, похоже, покинул Бенедикта в Генуе и удалился в Лангру, где был каноником. Но с папой он не порвал, и когда в 1408 г. Бенедикт выпустил буллу, угрожавшую отлучением французскому двору, Клеманжа обвиняли в том, что он ее автор. Но Клеманж отрицал это, однако обвинение в непатриотичном поведении произвело большое впечатление, и он удалился в монастырь жарту зианцев Вальпрофонд, а потом – в Фонтен дю Боск. В затворничестве он писал письма и трактаты и изучал Библию, сожалея о том, что в прежние годы пренебрегал ею ради трудов классиков.

Клеманж писал Д’Альи о преимуществах жизни затворника (De fructu eremi). В другом трактате, De fructu rerum adversarum, он говорил о преимуществах трудностей. Но более важен труд, где он жалуется на злоупотребление днем Господним и на умножение праздников, которые отвлекают тружеников от работы, не способствуя их благочестию. Еще в одном трактате, De studio theologico, адресованном богослову из Парижа, который спрашивал, должен ли он продолжать свои занятия или стать пастырем, Клеманж говорил о душепопечительстве как о важной и деликатной задаче, но советовал спрашивавшему оставаться в университете и прежде всего изучать Писание. Он объяснял упадок церкви пренебрежением к Писанию и заявлял, что месса, шествия и праздники никому не нужны, если сердце не очищено верой.

Клеманж не был на соборе в Констанце, но направил собору письмо, призывая к единству мысли и действия. Он выражал сомнение в том, что общецерковные соборы всегда следуют руководству Святого Духа. Церковь, которую он называл непогрешимой, есть только там, где есть Святой Дух, а достоверно знать о присутствии Духа может один только Бог. В 1425 г. он вернулся в Париж и читал лекции по риторике и богословию.

Репутация Клеманжа основана преимущественно на его резкой критике развращенного клира. Живя в Авиньоне, он имел возможность наблюдать эту развращенность. Его трактат о прелатах, практикующих симонию (De praesulibus simoniacis), представляет собой комментарий на слова: «Вы сделали его вертепом разбойников» (Мф.21:13). Другой трактат, о падении церкви (De ruina ecclesiae), – одно из самых известных произведений того века. В нем Клеманж говорит о симонии и о личных пороках, распространенных в Авиньоне, где святыми вещами торгуют ради золота и роскоши. Он описывает развращенность клира начиная с папы и заканчивая нижними чинами священников. Автор считал идеальным положение церкви в первом веке ее существования, когда клирики думали исключительно о духовном. Обретя же собственность и власть, они стали жадными и амбициозными, гордыми и любящими роскошь. Да и сами папы повинны в гордости. Они превозносят свою власть выше власти императора и претендуют на право назначать всех прелатов, распределять все бенефиции христианского мира. Зло, связанное с аннатами и очередями на церковные места, невозможно описать словами. Кардиналы берут пример с пап по части жадности и гордости. Некоторым кардиналам принадлежит до 500 приходов. Чтобы сохранить свою «тиранию», папа и курия вступают в союз с князьями, и Клеманж объявляет это деяние отвратительным блудом. Многие епископы получают большие доходы от епархий, которыми управляют их ставленники и которые они сами никогда не посещают. Каноники и викарии следуют тому же курсу и проводят время в праздности и чувственных удовольствиях. Нищенствующие монахи похожи на фарисеев синагоги. Вряд ли один клирик из тысячи делает то, чего требует от него должность. Они невежественны, скандалят, пьют, играют в кости и прелюбодействуют. Касательно монахинь Клеманж пишет, что вообще не осмеливается говорить о них. Женские монастыри – не Божьи святилища, а позорные дома Венеры, где порочная и распутная молодежь предается своим страстям. Облачение девушки в монашескую накидку, по сути, означает занятая проституцией⁴¹⁵. Церковь опьянена жаждой власти, славы и удовольствий. Суд грядет, и люди должны смиренно склониться перед Богом, Который Один способен устранить все зло и положить конец расколу.

Конечно же, подобные описания следует воспринимать осторожно, и на их основании нельзя делать вывод, что абсолютно все клирики были развращены. Но зло должно было глубоко утвердиться, чтобы человек, занимающий положение Клеманжа, так жаловался на него.

Автор не призывает открыто сражаться со злом, как делали в последующий период немецкие реформаторы, но в качестве лекарства предлагает молитвы, шествия и посты. Он считал, что церковь должна проявить покорность, если желает восстановиться⁴¹⁶. Это смелое заявление занимает важное место среди литературы, которая оказала столь сильное влияние на общественное мнение в период реформаторских соборов.

Громкие жалобы на нравственную низость папского двора, звучавшие уже в авиньонский период, во время раскола усилились, если такое вообще было возможно. В списке подлежащих искоренению злоупотреблений, принятом на соборе в Констанце 30 октября 1417 г., упоминаются такие должностные преступления курии, как резервация мест, аннаты, продажа индульгенций и ничем не сдерживаемое право апелляции к папскому суду. Отдельные авторы писали на тему целомудрия. Описывая третий Вавилон, Петрарка был еще более строг, чем Клеманж, который писал о ситуации почти век спустя и обвинял папский двор в прелюбодеяниях, изнасилованиях и всевозможном блуде⁴¹⁷. Клеманж заявлял, что во многих приходах от священников даже требовали заводить наложниц, чтобы обезопасить свои семьи. Вопреки всем каноническим законам, Иоанн XXIII дал разрешение на рукоположение внебрачного сына Генриха IV Английского, которому было только десять лет⁴¹⁸. Конечно, случай Иоанна XXIII был исключительным, однако, по словам его биографа Дитриха Нигейма, в Болонье, куда Иоанн был послан как кардинал-легат, двести матрон и дев, в том числе несколько монахинь, оказались жертвами любовных устремлений будущего понтифика. Дитрих Ври в своей «Истории собора в Констанце» говорит: «Насколько мне известно, на выборах верховного понтифика заправляют жадность и симония, да и епископами тоже становятся за плату. Древнее изречение „Даром получили – даром давайте“ сейчас самым злостным образом извращено и звучит так: „Даром я не получил ничего и отдавать тоже не буду. Я купил себе епископство за большие деньги и должен возместить свои нечестивые траты“... Если бы Симон Волхв жил в наше время, он смог бы купить за деньги не только Святого Духа, но и Бога Отца, и Бога Сына»⁴¹⁹. Хотя моральное состояние иерархии и папства во время раскола было плачевным, оно все же было не так растленно, как в последние полвека Средневековья. Реформаторские соборы – лучшее, хотя и не единственное доказательство того, что церковь обладала мощной моральной силой. Сам их созыв был протестом против развращенности клира и лицемерия «главы и членов», от папы до самого последнего священника, и в то же время полным надежды предзнаменованием будущего улучшения.

Среди богословов поколения, пришедшего после Жерсона и Д’Альи, самое видное место занимает немец Николай Кузанский (1401–1464). В начале своей деятельности он принимал заметное участие в Базельском соборе, после чего служил Евгению IV и отличился практическими усилиями по проведению реформы в церкви и трудами в области богословия и других отраслей науки.

Сын лодочника, родившийся в Кузе, недалеко от Трира, он покинул родительский дом из-за грубого обращения. Попав под покровительство графа Мандершейдского, он отправился в Девентер, где обучался в школе, которой руководили братья общинной жизни. Он изучал право в Падуе и получил докторскую степень, но оставил занятия правом ради богословия, так как, по словам его оппонента Грегора Хаймбурга, в первом потерпел неудачу. В Падуе он учился у Чезарини, позже кардинала и выдающегося участника Базельского собора.

В 1432 г. он появился в Базеле как представитель графа Мандершейдского, избранного архиепископом Трира, чтобы поддержать дело Ульриха против его соперника Рабана Гельмштадтского, епископа Шпейера, которого папа назначил архиепископом епархии Трира. Николай, находившийся в тесных отношениях с участниками собора, сыграл важную роль в слушании дела гуситов и, вместе с большинством участников, выступал за превосходство собора над папой. Его труд о католическом единстве (De concordantia catholica), выражающий его взгляды по этому вопросу и посвященный собору 1433 г., следовал за более ранними трактатами Лангенштейна, Нигейма и Жерсона. Общецерковный собор, вдохновленный Святым Духом, говорит истину и непогрешим. Церковь – это сообщество верующих, unitas fidelium, а общецерковный собор – его представитель. Власть папы опирается на согласие церкви. Собор может сместить папу за ересь и по другим причинам и не может быть отложен или распущен без согласия самих участников собора. Петр получил от Христа не больше власти, чем остальные апостолы. То, что было сказано Петру, было сказано и остальным. Все епископы обладают равной властью и достоинством независимо от их юрисдикции – епископской, архиепископской, патриаршей или папской, подобно тому как равны и все пресвитеры⁴²⁰.

Несмотря на эти взгляды, когда возник вопрос о месте встречи с греками, Николай вместе с меньшинством выступил за итальянский город и был членом делегации от меньшинства, посетившей Евгения IV в Болонье и отправившейся в Константинополь. Это было в 1437 г., и начиная с этого момента Николай выступал усердным слугой Евгения и двух его преемников. Эней Сильвий, впоследствии Пий II, называя его Геркулесом среди сторонников Евгения. Эней объявил его также человеком, знаменитым своей всесторонней ученостью и благочестивым образом жизни⁴²¹.

Евгений назначил своего нового сторонника легатом для установления мира с немецкой церковью и князьями (задача, которая была выполнена с заключением Венского конкордата, 1447). Его наградой стало вступление в коллегию кардиналов, а в 1452 г. он был сделан епископом Бриксена в Тироле. Здесь он попытался провести реформы в церкви и с той же целью, как папский легат, объехал большую часть Германии.

Попытавшись утвердить все средневековые феодальные права своей епархии, епископ Николай вступил в острый конфликт с Сигизмундом, герцогом Австрийским. Но даже интердикт, объявленный двумя папами, не принудил герцога к повиновению. Он объявил епископу войну, взял его в плен и заставил дать обещание отказаться от древних прав, которыми много лет не пользовались его предшественники. Отпущенный на свободу, Николай объявил свою клятву ничего не значащей, так как он принес ее по принуждению, и в этом его поддержал Пий II. В 1460 г. он поехал в Рим и умер в Тоди, Умбрия, несколько лет спустя.

Николай Кузанский знал греческий и еврейский языки и, наверно, может считаться самым универсальным ученым Германии со времен Альберта Великого. Он интересовался астрономией, математикой и ботаникой, и, как Д’Альи до него, на Базельском соборе он требовал внести поправки в календарь. Литературным произведением, создание которого отняло у него больше всего сил, было богословское исследование De docta ignorantia {«Об ученом невежестве»}. Здесь он критикует схоластический метод и показывает, что на его образ мыслей оказала влияние мистика, в духе которой он воспитывался в Девентере. Он подчеркивал ограниченность человеческого разума и неспособность рационально постичь Бога. Вера, которую он определял как состояние души, посланное Богом по благодати, вскрывает истины, которые не постичь разуму⁴²². Его взгляды оказали влияние на Фабера из Этапля, который издавал труды Кузанского и сам был французским предтечей Лютера в плане учения об оправдании верой.

Последние труды, связанные с крестовым походом против турок, который пропагандировал Пий II, привели Николая к изучению Корана и подготовке трактата De cribatione Alcoran {«О просеивднии Корана»}, в котором он объявлял, что в основе ложных религий лежит истинная религия.

Этот кардинал занимает важное место в истории в основном как церковный посредник и борец с клерикальными и монастырскими злоупотреблениями. Он проповедовал на языке народа. В Бамберге он запретил создавать новые братства, в Магдебурге осудил продажу индульгенций за деньги. В Зальцбурга и других местах он проводил реформы в монастырях и вместе с другими членами семьи основал госпиталь в Кузе на 33 пациентов. Он проявил свой интерес к образованию, позаботившись о подготовке 20 мальчиков в Девентере. За век до Коперника он уже говорил о том, что земля вращается вокруг своей оси. Он приводил причины, по которым Константинов дар следует считать вымыслом, и сомневался в подлинности других частей Лжеисидоровых декреталий.

С другой стороны, кардинал был до мозга костей церковным деятелем и преданным сыном церкви. Как агент Николая V, он ездил по Германии, объявляя об индульгенции «святого года». Говорят, что благодаря ему было продано индульгенций на 200 тыс. гульденов для восстановления собора Св. Петра.

Янссен, способный и ученый апологет, исследователь Католической церкви последних лет Средневековья, ставит этого благородного и разностороннего человека рядом с Гутенбергом. Если первый отличился в области клерикальной и церковной дисциплины, то второй был изобретателем печатного станка. Мы не хотим умалить важность ревностного служения Николая, но вынуждены сказать, что он не был глашатаем нового века мысли и религии, в отличие от Гутенберга, изобретение которого существенно содействовало развитию культуры и цивилизации⁴²³. Он не обладал даром морального и доктринального убеждения и предвидения, которые сделали монаха из Виттенберга провозвестником и глашатаем радикальной религиозной реформации, о постоянном благотворном воздействии которой свидетельствует ныне большая часть христианского мира.

В течение полутора веков, которые завершаются в 1450 г., действовали и местные группы проповедников, и отдельные евангелисты, оказывавшие большое влияние на общины. Немецкие мистики во главе с Экхартом и Иоганном Таулером проповедовали в Страсбурга, Кельне и вдоль Рейна. Д’Альи и Жерсон выступали перед избранной аудиторией, прославив французскую кафедру. Виклиф в Оксфорде и Ян Гус в Богемии привлекли большое внимание своими проповедями и подверглись осуждению со стороны папистской церкви. Гус был одним из ряда выдающихся богемских проповедников. Виклиф же пытался возродить проповедь, отправляя специальных людей, своих «бедных проповедников».

Народные проповедники составляют другую группу подвижников (хотя в этот период среди них не было ни одного, способного сравниться с Бертольдом Регенсбургским, Уайтфилдом своего столетия, умершим в 1272 г.). Среди популярных проповедников того времени самые знаменитые – это Бернардино и Иоанн Капистрано, оба итальянцы, члены обсервантского крыла францисканского ордена, и испанский доминиканец Винченцио Феррер. К более позднему веку принадлежат такие светила кафедры, как Савонарола из Флоренции и Гейлер из Страсбурга.

Пий II восхвалял Бернардино из Сиены (1380–1444) как второго апостола Павла. Бернардино оказал заметное воздействие на итальянскую аудиторию и был любим папой Мартином V. Говорят, его голое, поначалу слабый и невнятный, сделался сильный и ясным благодатью Марии, к которой он обратился за помощью. Он был первый викарием-генералом обсервантов. Когда он вступил в ряды этого ордена, в Италии существовало всего несколько общин, но их количество значительно возросло в период его управления. В 1424 г. он пошел в Рим и, как сообщает римский летописец Инфессура⁴²⁴, оказал на народ такое влияние, что люди принесли свои игры и предметы обожания в Капитолий и бросили в огонь. Повсюду, куда он отправлялся проповедовать, перед ним носили знамя с монограммой Христа, IHS, окруженной двенадцатью лучами. Он призывал священников помещать эту монограмму на стены церквей и общественных зданий, и такую монограмму до сих пор можно видеть на городском здании в Сиене⁴²⁵. Августинцы, доминиканцы и Поджио критиковали его за эту практику. В 1427 г. он прибыл в Рим, чтобы ответить на обвинения. Мартин V оправдал его, дал ему разрешение проповедовать повсюду и велел восемьдесят дней нести служение в пределах папского города. В 1419 г. он прибыл в ломбардские города, жители которых были покорены его призывами к покаянию и нередко сжигали свои безделушки и игры на городских площадях. Его тело погребено в Апулии. Он был канонизирован Николаем V (1450).

Иоанн Капистрано (1386–1456), юрист, с юных лет служивший в администрации Перуджи, присоединился к обсервантам в 1416 г. и стал учеником Бернардино. Он приобрел репутацию в качестве инквизитора в Северной Италии, обращая и сжигая еретиков и иудеев. Никто не мог превзойти его в ревностном отношении к ереси. В первый раз его назначили инквизитором в 1426 г., в четвертый раз – 23 года спустя, в 1449 г.⁴²⁶

Как один из руководителей ордена, он защищал Бернардино в 1427 г. и был сделан викарием-генералом в 1443 г. Он проповедовал в Вене и в Германии, от Нюрнберга до Дрездена, Лейпцига, Магдебурга и Бреслау, везде производя сенсацию. Он говорил на латыни или по-итальянски, с переводчиком. По свидетельствам, его слушало до тридцати тысяч человек⁴²⁷. Он возил с собой мощи Бернардино и, как утверждают, с их помощью либо самостоятельно совершая много чудес. Его помощники рассказывали о чудесных случаях⁴²⁸. Под влиянием проповедей люди сжигали туфли с острыми носами, карты, кости и другие предметы роскоши и тщеславия. Говорят, тысячи еретиков подчинились его увещеваниям. Пий II призвал его проповедовать против гуситов, а позже – против турок. Иоанн присутствовал при осаде Белграда, внес вклад в успешную защиту города и в поражение Мухаммеда II. Он был канонизирован в 1690 г.

Жизнь Винченцио Феррера (ум. в 1419), величайшего из испанских проповедников, приходится на период папского раскола, и он принимал активное участие в развернувшихся спорах. Его имя также связано с даром языков и сектой бичующихся. Этот ревностный миссионер, рожденный в Валенсии, вступил в доминиканский орден и учился в университетах Барселоны и Лериды. Он получил степень доктора богословия, написав трактат о современном расколе в церкви (De moderno ecclesiae schismate). Вернувшись в Валенсию, он прославился как проповедник и был назначен исповедником королевы Арагонской Иоланты и советником ее мужа Иоанна I. В 1395 г. Бенедикт XIII призвал его в Авиньон в главного пенитенциария и управляющего папского дворца. Два года спустя он вернулся в Валенсию как папский легат. Сначала он с большим пылом призывал к верности Авиньону, но позже, убедившись, что Бенедикт неискренен в своих заявлениях о прекращении раскола, лишил его своей поддержки и стал поддерживать собор в Констанце.

Апостольское служение Феррера началось в 1399 г. Он путешествовал по Испании, Северной Италии и Франции, читая два или три раза в день проповеди на великие темы покаяния и близости суда. Он приобрел репутацию самого успешного миссионера среди иудеев и мусульман. Как сообщают, вследствие его призывов обратилось двадцать пять тысяч иудеев и восемь тысяч мусульман. Он умел говорить только по-испански, но, как утверждают, его проповеди понимали во Франции и Италии, даже несмотря на отсутствие переводчика. Современники признавали за ним дар языков и дар чудотворения. В поездках его сопровождали священники и певцы. Некоторые из исполнявшихся гимнов сочинил сам Винсент. Сообщают, что его аудитории насчитывали до 70 тыс. человек (невероятная цифра!). Говорят также, что он произнес двадцать тысяч проповедей. Он проповедовал также вальденсам в их долинах, остаткам катаров и, как сообщается, обратил многих. Его самого подозревали в ереси, и Эймерик обвинял его за якобы распространяемые заявления о том, что Иуда Искариот повесился, поскольку народ все равно не оставил бы его в живых, и что Бог простил его⁴²⁹. Калликст III канонизировал его в 1455 г. Предание гласит, что Феррер сам обратил внимание на этого члена семейства Борджиа, еще когда тот был молодым священником в Валенсии, и предсказал, что однажды он займет высшую должность, доступную для смертного⁴³⁰.

Группа бичующихся сопровождала Феррера в странствиях. Он сам участвовал в бичеваниях, и шестихвостая плеть, которой он сек себя ежедневно, говорят, до сих пор хранится в картузианском монастыре в Каталонии (scala coeli). Жерсон и Д’Альи критиковали Феррера за то, что он поддерживает заблуждение бичующихся. В послании к испанскому проповеднику, написанном в период заседаний собора в Констанце, Жерсон заявлял, что и Ветхий, и Новый Заветы запрещают насилие над телом и в доказательство цитировал Втор.14:1: «Не делайте нарезов на теле вашем». Он призывал Феррера прибыть в Констанц, но тот не принял приглашения⁴³¹.