Существует ли почитание святой евхаристии на христианском Востоке?

Историк христианского богослужения и благочестия, намеревающийся изучать то, что Анри Бремон (1865–1933) назвал «религиозным сантиментом»¹¹⁷⁹ христианского Востока, в вопросе, подобному почитанию Святых Тайн, не может не поразиться чрезвычайной скудности византийских свидетельств о евхаристическом культе и практиках, включая сохранение запасных даров, в отличие от лавины западных средневековых источников по всем аспектам этого вопроса. Классические исследования по истории сохранения святых даров Фристоуна¹¹⁸⁰, Ван Дейка и Уокера¹¹⁸¹, монументальный труд Нуссбаума¹¹⁸² основываются только на западных свидетельствах, потому что это единственное, что есть. Причина проста. Споры и ереси ставили вопросы евхаристического почитания и реальности присутствия Христа в Евхаристии только перед Западом и его богословами на протяжении всего средневековья, в то время как Византия обходила эти споры стороной¹¹⁸³, оставляя византийское евхаристическое богословие той эпохи поразительно неразработанным в отличие от массы евхаристических трактатов, написанных на средневековом Западе¹¹⁸⁴. Невозможно найти даже маленького отголоска этого в византийском богословии¹¹⁸⁵.

Это потому, что во времена средневековья можно было сказать про богословие, то же самое, что бывший спикер американской Палаты представителей «Тип» О’Нил хорошо сказал о своём «ремесле»: «Вся политика – локальное явление». Итак, всё богословие то же – локальное явление. Богословие и политика могут перейти из места происхождения в другое пространство, чтобы повлиять на более широкую традицию. Но оба явления имеют начальные отправные точки, и в средневековье Евхаристия была в значительной степени поместной западной головной болью. Христианский Восток не был затронут ранней средневековой евхаристической ересью, которая приковала внимание Запада к этим вопросам, и именно поэтому реальное присутствие Христа в Евхаристии и почитание Святых Тайн не озадачили Византию в той степени, в какой это произошло на средневековом Западе. Вот почему внелитургическое почитание реального присутствия Христа в Евхаристии развилось на Западе, а не на Востоке.

Здесь, как и везде, ничего нельзя понять вне исторического контекста. История показывает нам, как ранние христиане относились к евхаристическим дарам, и то, каким образом они обходились с ними, часто потрясает наше современное воображение. В древние времена христиане Востока и Запада использовали Святые Тайны в качестве оберега для защиты от опасности¹¹⁸⁶, подобно реликвиям; евхаристические дары применялись для того, чтобы излечить или защитить; их посылали другим как «евлогию», или благословение¹¹⁸⁷, в качестве символа общения; путешественники брали их с собой в качестве вадемекума, они выполняли в поездках роль мощей или иконы¹¹⁸⁸ и даже использовались в качестве припарки, чтобы вылечить инфекцию или заживить рану¹¹⁸⁹.

В последнем случае можно вспомнить чрезвычайное происшествие, о котором не без некоторой доли смущения упоминает в конце IV в. свт. Григорий Назианзин († 389 г.), а именно историю о том, как его тяжелобольная сестра св. Горгония намазала всё своё тело святыми дарами и исцелилась:

«Отвергнув всё прочее, она прибегает к Врачу всех: дожидается глубокой ночи и... припадает к жертвеннику с верой, громким голосом зовя Того, Кого чествуют на нём, называя Его всеми именами и вспоминая о всех когда-либо происшедших чудесах Его... Наконец, решается она на некую благочестивую и прекрасную дерзость (anaisxyntian), подражает женщине, которая прикосновением к краю одежды Христа иссушила кровотечение. Что же она делает? Приклонив голову к жертвеннику с таким же воплем и столь же обильными слезами, как та, что некогда омыла ноги Христа, обещает не отойти, пока не получит исцеления. Потом, поскольку рука собрала нечто из вместообразных честного Тела и Крови, она смешала это со своими слезами и, помазав тело этим самодельным лекарством и – о чудо! – тотчас отходит, почувствовав исцеление и лёгкость в теле, душе и разуме, получив то, на что надеялась, в награду за надежду и крепостью души приобретя крепость тела (Слово 8, 18, 3–22)¹¹⁹⁰.

На Западе святые дары использовали как святые мощи, замуровывали их в престол при освящении церкви, что засвидетельствовано в VIII в латинским Понтификалом (архиерейским служебником) архиепископа Эгберта Йоркского († 766)¹¹⁹¹. Евхаристия использовалась в качестве напутствия (viaticum), она помещалась в гроб с умершим или даже вкладывалась в уста покойного, что неоднократно осуждалось с IV до VII вв. – явное доказательство того, что подобное совершалось¹¹⁹². Даже утверждается, что Пречистая Кровь использовалась в качестве чернил при подписании осуждения патриарха Фотия на VIII Вселенском (IV Константинопольском) соборе в 869–870 гг.¹¹⁹³ Подписание торжественных документов кровью – столь же древняя традиция, как и само письмо. А что является более торжественным, чем Кровь Христова? Историки смотрят на это сообщение скептически¹¹⁹⁴, но вряд ли оно бы было написано в то время, если бы считалось невероятным.

Джин Кэрролл Мактоуон, подводит итог различному восприятию Евхаристии в то время:

[Западное католическое] евхаристическое благочестие в средневековье и современности заключается прежде всего в культе реального присутствия нашего божественного Господа в Святых Тайнах. Это верование в присутствие Личности находит выражение в таких девоционалиях [духовных практиках] как посещение Господа нашего в дарохранительнице; адорации Святых Тайн, выставленных на престоле; процессии в честь Тела Христова; Святом часе и благословении Святыми Дарами. Эта неотъемлемая часть западной католической духовности настолько глубоко укоренилась, что трудно принять, что подобные формы евхаристического благочестия сравнительно молоды. Историки евхаристического учения и почитания уверяют нас, что этого культа евхаристического присутствия Христова не было и в помине в течение первых одиннадцати столетий христианской эры»¹¹⁹⁵.

Тарстон в заметках к «Истории Святой Евхаристии в Великобритании» Брайджетта говорит, что во всей христианской литературе первого тысячелетия нет никакого ясного свидетельства, что кто-нибудь когда-либо приходил в храм с целью помолиться перед Святыми Дарами, и что нет никакого ясного свидетельства о любом другом выражении почитания явного евхаристического присутствия ранее 1100 г.¹¹⁹⁶ Согласно Фристоуну¹¹⁹⁷, самый ранний известный случай почитания сохранённых даров – почитание гостии, которую носили в процессии Вербного воскресенья в аббатстве Бек, как это описано в Статутах Ланфранка, созданных между 1290 и 1310 гг.¹¹⁹⁸ По мнению Фристоуна, источником этой традиции и всех других решений XIII в. относительно почитания Евхаристии является декрет IV Латеранского собора (1215 г.), в котором термин «пресуществление» (transubstantiation) был уполномочен выразить учение Церкви о евхаристическом присутствии¹¹⁹⁹. Согласно Фристоуну, рудименты почитания запасных даров могут быть найдены в конце XI в, когда подобный культ возник в качестве реакции на беренгарианское представление о таинствах¹²⁰⁰.

«Этот обычай показывает, – считает Тарстон¹²⁰¹, что Евхаристия почиталась скорее как предмет, чем как Личность. Этой святыне оказывалось большое почтение, поскольку это Тело Господне; мы знаем о наказании епитимьёй даже за случайную небрежность уже в VI в.¹²⁰² – но это почитание было скорее уважением к святому предмету, чем осознанием присутствия божественной Личности, заслуживающей поклонения»¹²⁰³.

На рубеже IV–V столетия мы уже видим начало существенного изменения в евхаристическом сознании: это можно было бы назвать «персонализацией» почитания божественного присутствия Христа в дарах Его честного Тела и Крови. То, что данный процесс начался на Востоке, не должно никого удивлять: прежде чем исламские завоевания ограничили жизнь Церкви, все литургические новшества в христианском мире зародилось на Востоке, несмотря на устойчивый миф о том, что восточные литургии дошли до нас неизменными с апостольских времён.

Первый намёк на изменение сознания, который я обнаружил, находится в творениях Феодора, бывшего епископом Мопсуестии в Киликии Второй к северу от Антиохии¹²⁰⁴ с 392 г. до своей смерти в 428 г., и где, я полагаю, он и произнёс известные «Огласительные гомилии»¹²⁰⁵. в Гомилии 16, 28 Феодор даёт описание того, каким должно быть духовное состояние причастника при принятии Святых Тайн:

... после того, как вы получили Тело Христово в ваши собственные руки, вы почитаете тело... с большой и истинной любовью, вы сжимаете его, несмотря на то, что показывают ваши глаза, целуете его, и предлагаете ваши молитвы ему как Христу нашему Богу, который теперь так близко явился вам...¹²⁰⁶

Это совершенно ново: молитва, адресованная непосредственно Христу в евхаристических дарах – чрезвычайно редкое явление в течение первого тысячелетия.

Ещё более поразительный пример того же самого благочестия можно найти в наставлении о причащении Филоксена, бывшего с 485 г. до изгнания в 519 г. митрополитом в Мабугге (Иерополе), столице римской Ефратской области в Восточном диоцезе. Мабугг находился к западу от Евфрата на полпути между Эдессой и Антиохией по дороге из Месопотамии в Средиземноморье¹²⁰⁷. Эльред Коди OSB перевёл и издал текст, считающийся аутентичным¹²⁰⁸, из сирийского манускрипта Britisch Museum Add. 14.529, ff. 16^v–17^r. Oh описывает следующим образом чин причащения в сиро-язычном мире с центрами в Эдессе и Маббуге вне средиземноморского побережья¹²⁰⁹:

Когда ты протянул свои руки и взял тело Христово, наклонись и поднеси руки к лицу, и поклонись живущему телу, которое держишь. Тогда говори с ним тихим голосом и пристальным взглядом, обращённым к нему, скажи: «Я несу тебя, Бог живой, который явился, воплотился в хлебе, и я охватываю тебя в моих ладонях. Бог миров, которого никакой мир сдержать не может. Ты ограничил себя пламенным углём в телесной ладони – ты, Бог, который своей десницей отметаешь прах земли. Ты – Бог святой, воплощающийся в моих руках в пламенном угле, который является телом. Смотри, я держу тебя, хотя ничто не может удержать тебя; плотская рука охватывает тебя. Бог мира, которого телесное чрево охватило. В пределах чрева ты стал ограниченным телом, и теперь в моей руке ты пребываешь как маленький кусочек...

Поскольку ты сделал меня достойным приблизиться к тебе и принять тебя и видеть, мои руки охватывают тебя уверенно. Сотвори достойным. Господи, вкусить тебя святым образом и почувствовать пищу твоего тела, как вкус твоей жизни. Вместо чрева, члена тела, да примут тебя лоно моего сознания и руки моего разума. Да родишься во мне, как [ты был зачат] в чреве Девы. Там ты появился как младенец, и ты, сокрытый в себе, открылся миру как телесный плод; можешь также появиться во мне здесь и открыться через меня в плодах, которые являются духовными делами и только деяниями, угодными Твоему желанию...

И пусть твоя пища убьёт все мои страсти, и питие Твоей чаши да утешит мои помыслы. И вместо членов моего тела, пусть мои мысли получат силу от питания твоим телом. Подобно видимым членам моего тела, пусть мои сокрытые помышления будут воодушевлены упражнениями, и подвигами, и делами согласно твоим животворящим заповедям и твоим духовным законам. От пищи твоего тела и пития твоей крови да стану я воском, сильным внутри, и внешне превзойду других, и буду подвизаться старательно, и достигну полной высоты внутреннего человеческого бытия. Да стану я совершенным человеком, зрелым в разуме [находящемся во] всех [моих] духовных членах, моя голова да увенчается венцом совершенства всего [моего] поведения. Да стану я царской диадемой в твоих руках, по обетованию твоему (Ис.62:3), скрытый Боже, чьё проявление я охватываю в совершенстве твоего тела»¹²¹⁰.

Этот замечательный текст – самое раннее исчерпывающее свидетельство существования в сирийском христианстве тенденции обращения к евхаристическому Христу с непосредственной молитвой. Св. Ефрем Сирин (приблизительно 306–373 гг.) – самый ранний свидетель этого типа благочестия¹²¹¹, которого я знаю. Позже, во втором тысячелетии, евхаристическое почитание становится обычным явлением, особенно на латинском католическом Западе. Эти тексты заставляют нас обратить внимание на нюанс, что общее верование состояло в том, что в прежние времена Евхаристия почиталась как святыня, но никогда как личность, к которой можно было бы молиться. Такие благочестивые моления, с которыми обращаются к евхаристическому Христу, появляются на Западе не ранее средневековья¹²¹².

Но следует заметить, что эти восточные молитвы евхаристическому Христу находятся в контексте святого причащения во время евхаристической литургии. Восточное христианское евхаристическое почитание отличается от западного не своим наличием или отсутствием, но тем фактом, что на Востоке оно осталось в контексте евхаристической литургии, как это было повсеместно в раннесредневековом христианском мире Востока и Запада, а не чем-либо обособленным. Запад отличает не почитание Христа в евхаристии, а почитание вне евхаристической литургии.

Всё это – контекст, в свете которого мы должны рассмотреть 6-ю пропозицию недавнего Синода Епископов Католической церкви на тему «Евхаристия: источник и Веригина жизни и миссии Церкви», состоявшемся в Ватикане 2–23 октября 2005 г. Высказано пожелание, чтобы «...евхаристическое почитание... поддерживалось и расширялось, согласно традициям Латинской церкви, так же как и Восточных церквей»¹²¹³. Это проблематично¹²¹⁴. 6-я пропозиция, по-видимому, подразумевает формы почитания сохраняемых Святых Даров вне контекста совершения евхаристической литургии, а такие формы не свойственны любой подлинной восточной традиции, даже если в некоторых случаях восточные католики (униаты), возможно, и позаимствовали их с Запада.

Чуждо ли христианскому Востоку почитание запасных даров в таком случае? В отрывке из классического произведения российской православной духовности XIX в. «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу» можно найти следующее событие, датированное 13 декабря 1859 г.:

Прошедши вёрст десять, я остановился ночевать в деревне. На сем ночлеге я увидел отчаянно больного мужика, и советовал бывшим около него, чтобы его причастить св. Христовых тайн. Согласились, и к утру послали за священником, в приходское их село. Я остался подождать, чтобы поклониться святым дарам и помолиться при сем великом таинстве¹²¹⁵.

Поэтому, когда мы слышим шаблонную критику, что восточные христиане не почитают Евхаристию, нужно принимать это если не сит grano salts, то, по крайней мере, критически. Дух глубокого евхаристического поклонения и благоговения восточных христиан ясно проявляется в религиозных обрядах, сопровождающих принятие святого причастия на христианском Востоке сегодня.

Например, в некоторых традициях византийской евхаристической литургии духовенство совершает в конце молитвы освящения глубокий доземный поклон или великий поклон, распростираясь на полу перед только освящёнными дарами; другие священники даже полную молитву освящения произносят коленопреклоненно. Перед причащением священослужители снова совершают земной поклон тайнам, затем кланяются собратьям в алтаре, прося простить их прегрешения перед приближением к таинству; получая Святое Тело, которое они принимают в ладонь правой руки и произносят евхаристическому Христу целый ряд благоговейных молитв перед святым причащением. Эти молитвы начинают появляться в X в. в литургических рукописях на византийской периферии, быстро множатся и в конечном счёте становятся неотъемлемой частью чина причащения за литургией наряду с «Последованием ко Святому Причащению», включающего канон и молитвы, которые должны прочитываться накануне дня приобщения. Вот примеры этих византийских причастных молитв, которые в ещё большем количестве можно найти в рукописной традиции¹²¹⁶:

Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистинну Христос, Сын Бога Живаго, пришедый в мир грешныя спасти, от нихже первый есмь аз. Ещё верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое, и сия есть самая честная Кровь Твоя.

Молюся убо Тебе: помилуй мя и прости ми прегрешения моя, вольная и невольная, яже словом, яже делом, яже ведением и неведением, и сподоби мя неосужденно причаститися пречистых Твоих Таинств, во оставление грехов и в жизнь вечную. Аминь.

Вечери Твоея тайныя днесь. Сыне Божий, причастника мя приими; не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам, яко Иуда, но яко разбойник исповедаю Тя: помяни мя. Господи, во Царствии Твоем.

Господи Боже мой, вем, яко несмь достоин, ниже доволен, да под кров внидеши храма души моея, занеже весь пуст и пался есть, и не имаши во мне места достойна еже главу подклонити; но якоже с высоты нас ради смирил еси Себе, смирися и ныне смирению моему, и якоже восприял еси в вертепе и в яслех безсловесных возлещи, сице восприими и в яслех безсловесныя моея души, и во оскверненное моё тело внити. И якоже не неудостоил еси внити и свечеряти со грешники в дому Симона прокаженнаго, тако изволи внити и в дом смиренныя моея души, прокаженныя и грешныя; и якоже не отринул еси подобную мне блудницу и грешную, пришедшую и прикоснувшуюся Тебе, сице умилосердися и о мне, грешном, приходящем и прикасающем Ти ся; и якоже не возгнушался еси скверных ея уст и нечистых, целующих Тя, ниже моих возгнушайся сквернших оныя уст и нечистших, ниже мерзких моих и нечистых устен, и сквернаго и нечистейшаго моего языка. Но да будет ми угль пресвятаго Твоего Тела, и честныя Твоея Крове, во освящение и просвещение и здравие смиренней моей души и телу.

Боже, ослаби, остави, прости ми согрешения моя, елика Ти согреших, аще словом, аще делом, аще помышлением, волею или неволею, разумом или неразумием, вся ми прости яко благ и Человеколюбец, и молитвами Пречистыя Твоея Матере, умных Твоих служителей и святых сил, и всех святых, от века Тебе благоугодивших, неосужденно благоволи прияти ми святое и пречистое Твое Тело и честную Кровь, во исцеление души же и тела, и во очищение лукавых моих помышлений.

После этих молитв священник причащается Святого Тела, снова творит глубокие поклоны перед причастием до и после приобщения из чаши, затем берёт немного неосвящённого хлеба и вина на жертвеннике, чтобы ни одна из частиц освящённых даров не осталась во рту. Служебник священника также содержит целый ряд благодарственных молитв после причащения, чтобы прочитать их «аще изволит» (ad libitum) в духе того же самого благочестия. Подобные благоговейные молитвы сопутствуют принятию святого причастия и в других восточных евхаристических литургиях¹²¹⁷. Итак, на христианском Востоке действительно есть почитание евхаристического Господа. Всё различие – я повторяю – состоит в том факте, что подлинное восточное евхаристическое благочестие всегда оставалось в контексте причащения во время евхаристической литургии, а не вне его.

Изначально на Западе было то же самое. Всё начало меняться в средневековье, когда Римско-католическая церковь находилась в муках наиболее дегенеративного периода своей литургической истории. Раннее средневековье уже положило конец древней системе «кафедральной литургии»¹²¹⁸, затем последовало «распыление литургической общины» и «триумф частной мессы»¹²¹⁹ . Ранее на Западе христианские общины в городах и весях поздней античности были организованы в виде унитарной единицы под руководством епископа. Это был святитель, который председательствовал на богослужениях в соборном храме в сослужении многочисленного низшего клира¹²²⁰, помогавшему ему в преподании таинств и отправлении пастырского служения, которое заключалось в основном в совершении богослужений суточного круга и треб – того, что мы сегодня и называем «литургией»¹²²¹.

Коллапс этой кафедральной системы сопровождался похоронным звоном всему общественному совершению соборной литургии для всей общины. Сельские часовни и небольшие пригородные церкви со временем стали обслуживаться собственным духовенством¹²²². Практика совершения крещения в приходских церквях в любой день года положила конец древнему процессу христианского посвящения, заканчивавшегося в соборном баптистерии общим просвещением, как неотъемлемой частью пасхального празднования¹²²³. Быстрое увеличение гильдий с собственными домовыми церквами и литургиями¹²²⁴ усилило фрагментацию литургического единства и растущую клерикализацию и приватизацию Евхаристии.

Произнесение канона мессы едва слышимым шёпотом увеличило промежуток между навсегда клерикализированной литургией и мирянами¹²²⁵, чьи религиозные фантазии и аллегорические объяснения мессы были призваны заполнить создавшийся благочестивый вакуум. «Созерцание Господа» в Святых Дарах с сопутствующими суевериями¹²²⁶ заменило причастие; Евхаристия становится священным зрелищем, окутанной благочестивой дымкой верований, видений, вымыслов и интерпретаций¹²²⁷. Выставление Святых Даров начинает даже заменять мессу как центр евхаристического поклонения, воздвигая субъективный и статический культ Евхаристии, характеризующий духовность эпохи Барокко¹²²⁸.

Данное западное евхаристическое почитание реального присутствия Христа в запасных дарах было возбуждено кроме всего прочего спорами, вызванными учением Беренгария Турского (приблизительно 1000–1088 гг.), которое считается первой действительно евхаристической ересью в латинском богословии¹²²⁹. Одним из западных новшеств, стимулировавших развитие новой формы почитания запасных даров, была практика сохранения в дарохранительнице достаточно большого количества евхаристического хлеба для причащения. Поскольку Петер Брове убедительно доказал¹²³⁰, что первоначальная традиция сохранения даров была одной и той же на Востоке и Западе: кроме необходимого на случай прощального напутствия (viaticum), освящённые дары не сберегались для приобщения ими на следующей мессе, но потреблялись как можно скорее, что до сих пор практикуется на христианском Востоке¹²³¹.

Эта новация в западной практике сначала отмечается в латинских церквях крестоносцев в Иерусалиме в середине XI в, когда огромный поток паломников с Запада требовал создания большого евхаристического запаса вместо нескольких гостий на крайний случай, как было принято во вселенской традиции¹²³². Новшество причащения гостиями, уже освящёнными на предыдущей мессе и сберегаемыми в дарохранительнице, было совершенно невероятным в ранней христианской практике и до сих пор немыслимо в любом подлинном восточном христианском предании.

Это выглядело невиданной новизной и для латинского Запада. Йозеф Юнгманн (1889–1975) утверждал: «На всём протяжении средневековья сохранение даров предназначалось только для причащения больных»¹²³³ – т. е. для напутствия (viaticum). Однако вскоре причащение из дарохранительницы прочно вошло в обиход римского обряда, несмотря на тот факт, что оно неоднократно порицалось самыми высокими и наиболее авторитетными католическими властями, начинаясь с папы Бенедикта XIV (1740–1758) в энциклике Certiores effecti (§ 3) в 1742 г., затем повторилось при папе Пие XII (1939–1958) в новаторской энциклике о священной литургии Mediator Dei (§§ 118, 121–122)¹²³⁴ в 1947 г., после II Ватиканского собора (1962–1965) в инструкции о раздаянии святых даров на римской литургии¹²³⁵ и последний раз в 2002 г. в § 85 третьего издания «Общей инструкции к Римскому миссалу»¹²³⁶.

Причина этих неоднократных директив совершенно очевидна для любого сколько-нибудь сведущего в евхаристическом богословии. Динамика совершения Евхаристии заключается в одном непрерывном действе, в котором обычные приношения общины предлагаются Богу, принимаются Богом и возвращаются общине, чтобы быть разделёнными как дар Господа нам, а не наш Ему. Сегодня люди воспринимают причащение в качестве индивидуального акта или личного проявления благочестия; того, что мы делаем обособленно, а не в качестве дара, данного, полученного и разделяемого; того, что мы имеем и получаем от Бога и делим друг с другом; короче говоря – причащения.

Именно разделение трапезы друг с другом было изначальным смыслом евхаристического общения (koinonia) в ранней Церкви, как апостол Павел говорит нам в 1Кор.10:17: «Один хлеб, и мы многие одно тело; ибо все причащаемся от одного хлеба». Немного позже в начале II в Игнатий Антиохийский предупреждает в Послании к филадельфийцам 4: «Итак, старайтесь иметь только одну евхаристию. Ибо одна плоть Господа нашего Иисуса Христа и одна чаша в единение Крови Его, один жертвенник, как и один епископ с пресвитером и диаконами, со служителями моими...»¹²³⁷ В этом древнем взгляде на Евхаристию святое причащение – не только таинство личного общения с Воскресшим Господом каждого из индивидуально крестившихся. Это скорее таинство нашего общения друг с другом в Теле этого Воскресшего Господа, чтобы созидать одно таинственное Тело Христово: Тело одновременно и церковное, и евхаристическое. Это было выражением евхаристического общения (koinonia) в ранней Церкви, явленного вне всяких условностей¹²³⁸. Чувство этого общения было настолько сильно, что в ранний период истории ни одно из духовных лиц, сослуживших при евхаристии, ни папа римский, ни патриарх константинопольский, не брало само себе святое причастие, а только получало его из рук другого. Как я уже показал в одной из своих работ¹²³⁹, общим правилом в большинстве чинов причащения восточного и западного обрядов в средневековье было следующее: никто не брал святое причастие самостоятельно, даже высшее духовенство принимало его из рук собратьев. Для общины это одновременно и служение, и дар, и распределение. Это передавалось каждому причастнику рукой другого причастника, словно рукой самого Христа.

Принятие причастия из дарохранительницы, далёкое от освящения общей трапезы, походит на приглашение гостей на банкет, на котором угощение происходит блюдами из холодильника, оставшимися от предыдущих гостей. Каждый насытился, никто не ушёл голодным, но символика равного участия в общей трапезе полностью утрачена. Евхаристическое причащение – не только таинство соединения человеческой личности с Богом через Тело и Кровь его Воплотившегося Сына, сохранение даров Которого и обеспечивает дарохранительница. Это – церковное общение людей, преданных друг другу во Христе и разделяющих вместе с Ним Его жертвенную и небесную трапезу, образ которой вряд ли может явить причащение из дарохранительницы.

Упрямый отказ видеть здесь противоречие является результатом смещения акцента от присутствия Христа в общине, как цели его реального присутствия в евхаристических дарах, к исключительному фокусу на его присутствии в одних только святых дарах. «Практика раздачи причастия от дарохранительницы... размывает жизненную связь между собранием, совершающим евхаристию и евхаристией, которую они получают во время обряда причащения»¹²⁴⁰. Св. Фома Аквинский, перекликаясь с отцами школы Августина¹²⁴¹, учил, что «Евхаристия является причастием единства Церкви, которое следует из факта, что многие являются едиными во Христе»¹²⁴². Евхаристическое благочестие латинского Средневековья порой забывало это, и продолжающаяся соблазнительная практика причащения из дарохранительницы, которая неоднократно осуждалась Высшим Учительством, показывает, что западное католическое евхаристическое благочестие всё ещё держится той же самой накатанной средневековой колеи.

Эта проблема не лишена пастырского и экуменического значения. Некоторые считают, что основная напряжённость между восточными христианами и латинскими католиками пролегает сегодня по вопросу различного почитания Евхаристии. В этом вопросе, как и во многих других, восприятие чьей-либо традиции часто становится жертвой клише. Одно их таких клише – понятие, что почитание запасных даров чуждо восточным христианам, как это выражено в немотивированном порицании Юнгманна «большого безразличия восточных христиан к почитанию Святых Даров»¹²⁴³.

В противовес, с восточной стороны водораздела чувствуется некоторая насторожённость, ибо многие православные воображают, что римско-католическая практика всеобщего причащения безразлична к уровню воцерковлённости причастников. Создаётся впечатление, что единственным требованием для того, чтобы получить Святое Причастие по латинскому обряду, является способность причастника открыть рот; впечатление укрепляется тем, что многие наблюдали, да я и сам видел не раз, как римско-католическая молодёжь приближается к чаше с выражением лица, словно желает получить сакраментальную жевательную резинку! Святое Причащение остаётся для православных «страшным таинством», для допущения к которому они продолжают требовать подготовки через пост, молитву и исповедь – всего того, как они думают, что давно исчезло на католическом Западе¹²⁴⁴.

Для римских католиков существенны три вещи, чтобы продвинуться через рифы в их взаимоотношениях с восточными церквами-сёстрами. Прежде всего, нужно знать, что каждый имеет в виду. Во-вторых, нужно избегать анахронизмов, или того, что я назвал – я даже придумал специальное слово – «анакулътуризмами». Анахронично спрашивать, почему исторической ночью в апреле 1775 года Пол Ревир зажёг сигнальные фонари на шпиле Старой Северной Церкви Бостона, чтобы предупредил колонистов о прибытии британцев, вместо того чтобы позвонить по сотовому телефону. «Анакультурно» называть женщин из племён, обитающих в бразильской сельве, «стриптизёршами», потому что они не носят бюстгальтеров. В богословии и духовности нельзя судить то, что было сделано в другие времена или всё ещё делается в других культурах на основе критериев, которые не существовали в те времена и не существуют даже сегодня в других цивилизациях.

Некоторые католики привыкли в настоящее время часто использовать священное слово «традиция». Традиция – не произвольный набор того, что мы нашли в прошлом. Это – живое осознание Церковью того, что ей было передано в виде существующей реальности в динамической неразрывной связи с прошлым, и не только с западным прошлым, и ни тем срезом прошлого, которое теперь выглядит привлекательно.

Различия между Востоком и Западом в евхаристической практике – продукт западной истории в течение средних веков и эпохи барокко, т. е. периодов религиозного развития, когда Запад отклонился от многих практик ранней и поздней христианской античности, всё ещё хранимых на Востоке. Конечно, нельзя сказать, что раньше в Церкви недоставало евхаристического благочестия¹²⁴⁵. Церковь на Востоке и Западе всегда была евхаристической по своей сути. Но ранее это проявлялось только в контексте евхаристической литургии и чине причащения, а не отдельно, как нечто обособленное. Это – древняя традиция изначальной Церкви, которая всё ещё вдохновляет христианский Восток сегодня.

Я никоим образом не подразумеваю, что западные новшества были нелигитимны: все апостольские церкви-сёстры, восточные и западные, имеют право развивать свою собственную религиозную жизнь, как они считают целесообразным в соответствии с собственными идеалами в пределах границ христианской ортодоксии (orthodoxy). То, чего никто не имеет право делать, так это читать историю задом наперёд, претендуя на то, что новшества в его традиции существовали всегда. Те, кто не разделяет его благочестивых принципов, делает это просто потому, что остался верным древней традиции, существовавшей прежде, чем эти новшества возникли. Восточные католики (униаты) традиционно опасаются латинской критики и раздражаемы стремлением римских католиков абсолютизировать и навязать другим благочестивые девоционалии, развитые в ходе западной литургической и религиозной истории. Латиняне часто не прочь осудить за несовершенство тех, кто безразличен к их набожности.

Моя точка зрения заключается в том, что я никоим образом не призываю вернуться к обычаям причудливой поздней античности или раннего средневековья и менталитету, на котором они были основаны. При этом я не стремлюсь ни опорочить позднейшие события в латинском богословии и духовности, ни возвеличить восточный традиционализм. Моя единственная цель состоит в том, чтобы внести долю фактического реализма в споры. Можно изменить представления, благочестие и даже богословие; нельзя изменить лишь исторические факты. Этим занимались лишь коммунистические историки. Для них только будущее было определённым, а прошлое они фабриковали сами, следуя за колебаниями генеральной линии партии.

Как утверждают относительно почитания запасных даров на латинском Западе Ван Дейк и Уокер, первоначально это новшество было ограничено лишь Северной Европой: «Рим ... особенно не поощрял северные религиозные практики. Зачем ему это?»¹²⁴⁶ И действительно, почему западные меры в ответ на западные проблемы должны волновать христианский Восток? Чтобы понять это, следовало бы поступить, как византийские христиане, которые сначала восполнили евхаристическую анафору в духе высокоразвитой пневматологии Св. Василия Великого, творение которого «О Духе Святом»¹²⁴⁷ был написано в ответ на споры о природе Святого Духа, разрешённые на II Вселенском Константинопольском соборе 381 г., а затем выразили недоумение, почему римский канон мессы поминает Святого Духа лишь в заключительном славословии. Древний римский канон мессы имеет слабую пневматологию не потому, что он ущербный, а потому что дошёл до нас из глубокой древности, будучи составленным прежде, чем Святой Дух оказался в центре внимания богословов. Так как это было главным образом восточной христианской проблемой, вызванной восточной ересью, христианский Восток решил её в Константинополе в 381 г.¹²⁴⁸, и поэтому развитая превматология отражена в восточной, а не западной литургии. Здесь нет ничего удивительного. То же самое верно и для восточного евхаристического благочестия. Оно весьма аскетично не из-за духовной недоразвитости, а потому что является более древним, чем западное.

Ван Дейк и Уокер пишут о почитании евхаристии на Средневековом латинском Западе:

... практические стандарты почитания, различаются от области к области... манера выражения почтения и благоговения варьируются в зависимости от социального характера, образования, культуры и обычаев народов и рас Европы...¹²⁴⁹

Если дело обстоит так даже в пределах границ церковной культуры латинской Европы, то почему этого не может быть между восточным и западным христианским миром, избавьте меня от ответа.

Taft R.F. Is There Devotion to the Holy Eucharist in the Christian East? A Footnote to the October 2005 Synod on the Eucharist // Worship. 2006. № 80. P. 213–233.