О выходах на воскресных вечерне и утрене в Древней Руси и их происхождении

Из обрядов всенощного бдения, совершаемого у нас обычно под дни воскресные и праздничные, самыми видными являются теперь вечерний вход священнодействующего в алтарь и так называемые выходы из него на литию и полиелей с величанием всего служащего духовенства. Отправляемые в церквах приходских и домовых лишь одним священником с диаконом, они придают службе, в связи с праздничной обстановкой, более или менее торжественный характер, а совершаемые в храмах соборных – монастырских и тем более в кафедральных епископских – целым сонмом священнослужащих, с архиереем или архимандритом и даже несколькими во главе, эти обряды превращают всенощное в величественное священнодействие. Но при всём том, если сравнить наше теперешнее всенощное бдение с тем, как совершалась в старину на Руси по соборным церквам хотя бы, например, воскресная вечерня с утреней, то нельзя будет не видеть, как много уже утратили эти церковные службы из своего былого обрядового великолепия. Сократилось число лиц, участвующих в их совершении; изменился сам характер их исполнения, а некоторые составные части и совсем исчезли из них.

«Во весь год по вся воскресные недели протопопу з братиею в соборе у Богородицы на вечерне облачение и выход; есть же и черным иногда властем облачение»¹ – так кратко и в общем совершенно верно определяет участников входа на воскресной вечерне Чиновник – своего рода устав Московского Успенского собора времени патр. Филарета Никитича. Вечерню под дни воскресные и праздничные в наших соборных храмах в старину, как и теперь, обычно начинали «недельной» или очередной священник с диаконом, реже сам протопоп с протодиаконом. Но кто бы ни полагал начало вечерне, на выход в ней, как тогда говорили, непременно облачался протопоп «собором», с своими соборными священниками и диаконами, число которых прежде было значительно больше, чем теперь. При богатых и знаменитейших соборах: Новгородском Софийском, Московском Успенском и других – священники и диаконы с причислявшимися к ним так называемыми «престольными и придельными», которые в известных случаях также привлекались к участию в богослужении в соборе, в XV–XVII веках считались десятками². Соборное духовенство при выходе на воскресной и особенно праздничной вечерне дополнялось ещё «черными властями», т.е. архимандритами и игуменами монастырей, также «схожими и прибылыми» священниками и диаконами, в большом иногда числе съезжавшимися и сходившимися к соборной службе. Градское и посадское духовенство, чаще всего в лице своих соборных старост и десятских диаконов, под некоторые воскресные и праздничные дни в году обязательно приходило в большой собор за вечерню и облачалось вместе с прочими «на выход и на литею»³. Частью в подтверждение сказанного, а главное – в пример того, как происходили эти выходы, приведу буквально относящуюся сюда выдержку из названного выше Чиновника.

«В неделю всех святых к вечерне благовест в ревут⁴; звонят, как патриарх в церковь войдет. И положив начало, и благословляет рукою властей, и протопопов, и священников, и потом и всех людей, а недельной поп со диаконом начинают вечерню, и поют вечерню по уставу, и кажение бывает по чину. А на выход и на литею протопоп з братиею облачаются и на литею протопоп же с собором выходят. А на первом выходе протопоп з братиею выдут северными дверми, и идут между амбона и столпа, и станут против амбона, ждуще, дóндеже протодиакон окадит всех. И потом, пришедше по два, да покланяются святителю на месте его, или будет и без святителя, то такожде покланяются на месте его образу, первому святителю Петру чюдотворцу. Сице ж бывает и во весь год, когда и болшие власти черные облачаются. А болшие власти когда облачаются, и тогда кругом столпа обходят. А после литеи один покланяется первой, кто милитву говорит. А когда облачается протопоп, тогда и вечерню отпускает протопоп же, а когда черные власти облачаются, и тогда архимандрит, кой ни есть, тот и отпущает. И поют павечерницу по вселетному». В дополнение к этой ясной самой по себе выдержке следует лишь сказать, что в старое время в наших соборных храмах кроме служебного архиерейского места, в виде облачального амвона с кафедрой для епископа, до сих пор остающегося приблизительно там же, было ещё другое внеалтарное и, так сказать, обычное, на котором архиерей предстоял церковному собранию во время служб и в качестве верховного литурга отправлял наиболее важные части их. Обычно деревянное-резное, в редких храмах – кирпичное с шатровым, наподобие надпрестольной сени, верхом святительское место приходилось спереди правого подкупольного столпа, имея иногда последний своей задней стороной, на которой, за спиной иерарха, вешалась икона или помещалось то или другое священное изображение; так в нашем Успенском соборе – образ Московского первопрестольника. Позади патриарха, у того же первого южного столпа и впереди заднего, в промежутке между ними, стояли митрополиты, архиепископы и другие «большие власти», а слева от них, «среди церкви близ амвона», покрылосно становился «Богородицкой протопоп» с «своим собором или братией». Архимандриты и игумены, вообще «середние и меньшие власти», как и городское белое духовенство, с протопопами малых соборов во главе, размещались в Успенском соборе «кто где: стаивали и у левого столпа, и у патриарших гробов, и у ризы Спасовой»⁵. Тот же распорядок наблюдался и по другим городам в соборных храмах, когда «бывал в них съезд и сход для панихид и празднеств». В таком порядке слушало собравшееся в соборе духовенство начало воскресной или праздничной вечерни до «воззвашных стихир», во время которых большие власти ходили иногда «на поклон» к государю, если он был в храме, и к святейшему патриарху, кланяясь первому два-три раза, второму – пооднажды, а духовенство, имевшее участвовать в вечернем входе, пред пением стихиры на Слава и ныне, или так называемого славника, в порядке приближалось к св. вратам и, сотворивши пред ними поклон, подходило попарно к святительскому месту, кланялось архиерею, если он был здесь (в отсутствие его – находившемуся на его месте образу), и, получив благословение, направлялось в алтарь. Здесь облачившись, через северные двери шло на выход по тому или другому вышеуказанному пути на средину храма. В дальнейшем своём движении, в частности в отношении совершения литии, входившей тогда в состав её, воскресная вечерня не представляла каких-либо заметных особенностей сравнительно с нашей теперешней. Совсем иное дело воскресная утреня в соборных храмах в древней Руси. Она существенно отличалась от нынешней и наличностью в её составе лишних частей с их своебразованным литургическим строем, и присутствием интереснейших подробностей в её обрядовой обстановке. Описание нашей старинной воскресной соборной утрени, собственно второй половины её, нам известно пока лишь в одном списке – по упомянутому уже не раз Чиновнику Московского Успенского собора. Ввиду редкости и высокой научной важности приводим его здесь в дословном извлечении.

«А к заутрени благовестят в ревут, и поют полунощницу, а патриарх по чину благословляет всех людей. И бывает звон к заутрени, и поют заутреню по уставу. А пред канонами в олтаре чтут первое евангелие храму Богородицы, и после евангелиа диакон исходит со свещею, а священник поднесет евангелие святителю, и святитель целует святое евангелие и благословит священника, и отступивше подале священник и вкупе со диаконом, и поклонятся святителю. А на 9-й песни архидиакон подносит святителю, возжегши, свещу витую; такоже и все власти держат свещи витые даже и до октеньи великиа, а подносят им их диаконы. Да в воскресные ж дни на 9-й песне всегда благовестят в ревут немного для славословия, а на славословии диаконы приходцкия идут, а по них понамарь свещу болшую витую выносит, а за ним выходят со крестом и со святым евангелием, а крест писмяной болшой носит диакон прихожой, а ставит на нем понамарь три свещи витые в шанданех железных, а соборной Богородицкой диакон в стихаре и в поручах евангелие несет, а за ним все священники идут, спустя фелони и без скуфей. А преже сего хаживал и протопоп з братьею на выход да и евангелие по вся воскресение он же читал на амбоне, а певали всегда певчие диаки. А ходят всегда ж к славословию по переменам ис Китая и ис Кремля города священники и диаконы, а иногда по нужде один неделной ходит. А выходят из олтаря в ризах северными дверми и обходят кругом одново столпа, позади левого крылоса. А за за собором или за неделным попом посадцкие попы из Китая или из Кремля всегда ходят, а берегут того подьяки накрепко, чтоб всегда ходили безленостно. А как обшед кругом столпа и среди церкви станут против амбона, по обеденному чину, и поклонится диакон иерею; иерей же благословит его и поцелует святое евангелие. И пошед по два и покланяются на месте святительскому образу Петра чюдотворца. А будет святитель, когда ни будет, в воскресный день, и на славословии протопоп и с протодиаконом на сем выходу бывают. И подносит святое еваггелие на месте патриарху протодиакон, и целует патриарх святое еваггелие и благословит протодиакона, и поклонився протодиакон, и идет в олтарь, а протопоп з братьею и все священники по два покланяются патриарху. И вси вшедше в олтар, и собором поют Святый Боже единожды, а потом протодиакон или диакон, аще без патриарха, то сказывает прокимен воскресной. И восходят на амбон и поют по крылосом прокимен, а Всяко дыхание не поют, но токмо Премудрость, прости говорит диакон, и Господи помилуй не поют же и чтут евангелие на амбоне. И аще будет патриарх или митрополит или архиепископ, и кто чел еваггелие, и подносят еваггелие святителю, и по тому ж чину все бывает, якож и после первого еваггелиа выше указано. И посем октении говорят и отпуст и час первый и конечный отпуст по вселетному. А когда без патриарха, сам протопоп з братьею поют славословие, и как на выход пойдут со крестом и со еваггелием, и протопоп з братьею снимут скуфьи с себя и поклонятся еваггелию»⁶.

Особенность нашей древней воскресной утрени, как легко видеть из приведённого её изложения, составлял выход соборного и городского духовенства на великом славословии, который происходил в преднеснии креста и Евангелия и соединялся с воскресным чтением из последнего на амвоне. Припомнив наши выносы креста в день Воздвижения, в неделю Крестопоклонную или 1-го августа – с одной стороны, и чтение Евангелия в конце утрени великой субботы – с другой, можно будет составить себе наглядное и приблизительно верное представление об этом старинном выходе на утрене и отчасти уяснить себе происхождение некоторых не совсем понятных литургических подробностей, например, присутствие возгласа: «Премудрость, прости» в нашем теперешнем выносе креста. Последний обряд в нашей богослужебной практике представляет явление редкое, исключительное; наоборот, выход священнослужащих с крестом и Евангелием на великом славословии в старое время на Руси был обычной, можно сказать, составной частью воскресной утрени. В Московском Успенском соборе он совершался от Недели Всех Святых до Недели мытаря и фарисея. В последующие воскресные дни выходов с крестом по великом славославии на утрене в нём не было и Евангелий читали не два, а одно воскресное пред каноном в алтаре. Впрочем, если случалось праздновать «великого святого с величанием в воскресные дни до Всех Святых», то читалось два Евангелия: святому или празднику пред канонами в алтаре и воскресное там же, пред престолом, по великом славословии⁷. В Новгородском Софийском соборе выходы на великом славословии соборного и городского духовенства начинались в первую неделю Петрова поста и происходили на всех воскресных утренях, не исключая великопостных воскресений, вплоть до недели Фоминой. С воскресения Фомина и по Неделе Всех Святых включительно, также в воскресенье пред Воздвижением, их не было⁸. Практика Холмогорского Преображенского собора согласовалась с Новгородской в совершении рассматриваемых выходов и великим постом и в недели приготовительные к нему⁹, хотя он, как и другие соборы, имел насчёт времени отправления их и свои особенности. Расширение или сокращение срока совершения выходов по великом славословии, полная отмена их в те или другие недели зависели иногда от усмотрения и характера настоятеля¹⁰, ещё чаще от совпадения общецерковных праздников или местных торжеств с днями воскресными; в значительной мере обусловливались штатом служащих лиц и состоянием служебных средств в соборных храмах: не всем из них, надо полагать, было под силу совершение занимающего нас торжественного обряда. Теми или другими причинами вызывались колебания в сроках и вообще времени отправления последнего, во всяком разе существование в наших соборах в XVI–XVII столл. на воскресных утренях так называемых выходов с крестом и Евангелием по великом славословии не может подлежать какому-либо сомнению и является любопытным и, можно сказать, новым в литургической науке фактом¹¹, происхождение которого так или иначе предстоит теперь объяснить.

Не полагавшийся по Студийскому уставу, некогда на Руси действовавшему, и неизвестный Иерусалимскому, ныне регулирующему наше богослужение, обряд выхода по великом славословии с крестом и Евангелием есть, очевидно, пережиток или остаток от какого-то другого строя воскресной службы, некогда в практике соборных наших храмов бывшего. Уже чтение на воскресной утрене двух Евангелий: одного перед каноном в алтаре, согласно нашему теперешнему уставу, другого – воскресного по великом славословии на амвоне даёт понять, что мы имеем дело здесь с наращением или наслоением в обряде, с искусственным объединением в составе одной и той же службы различных литургических порядков. Не пожелав расстаться с древним, величественно-трогательным обрядом выхода на утрене с крестом и Евангелием, тут же и читавшимся, удержали его в составе утрени, но дали место перед ним и новому богослужебному обычаю, в виде чтения перед каноном Евангелия храму, празднуемому святому или событию. Таким образом прокладывали путь новому уставу в литургической практике и тем думали помирить с ним старый строй соборной службы, не без борьбы, очевидно, уступавший своё место нововводимому и постепенно вытеснявшему его порядку. Но что это за старый строй церковной службы, долго нравившийся нашим предкам, и откуда взялся он в наших древних соборных храмах? Уже судя по одним величественным выходам духовенства на воскресных вечерне и утрене, можно сказать, что это был род необычайно торжественной службы, рассчитанный и на многих исполнителей и на нескудную богослужебную обстановку. Он мог быть выработан и держаться лишь в храме, снабжённом большим штатом служащего духовенства, значительными хорами певцов, богатой ризницей: мог быть заимствован древней Русью лишь у храма, в глазах её, если можно так выразиться, высокоавторитетного. А таким храмом в сознании древнейшей Руси, получившей вместе с верой церковную обрядность из Византии, была великая Константинопольская церковь. (Называя св. Софию великой церковью, мы следуем примеру византийцев, нередко величавших её именно так: μεγάλη ἐϰϰλησία, и прочих писавших о ней; но должны оговориться, что великими церквами именовались в Греции и другие многие, преимущественно кафедрально-епископские церкви в наиболее известных городах (Дюканжа Glossarium graecitat. s. υ. Ἐϰϰλησίαι μεγάλαι, col. 363), как позднее у нас на Руси отличали большие соборы, великие соборные церкви от меньших соборных и приходских церквей). Хорошо знакомая нашим предкам, вызывавшая своим внутренним великолепием и пышностью своего обряда в русских паломниках чувства невыразимого восторга и благоговейного удивления, святая София царьградская всегда была в представлении Руси идеалом храма и церковно-богослужебных порядков в нём. Устав её, пользовавшийся в своё время широкой известностью в самой Византии, довольно рано стал известен и за пределами её: Грузия и Афон отчасти руководствовались им в своей литургической практике. Известен он был и у нас на Руси, и не только известен, но и несомненно находился в практическом употреблении, был принят в качестве регулятора богослужения и образца литургических порядков, по крайней мере, в наших главных кафедрально-епископских и отчасти в монастырских соборных храмах.

Ещё покойные описатели славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки ознакомили учёный мир с довольно полным пергаминным требником конца XIV или начала XV века, в котором из молитв и чинов, употреблявшихся в великой Константинопольской церкви, обратили особенное внимание на молитвы так называемого вечернего песненного последования (ἀσματικὴ ἀκολουϑία)¹², некогда совершавшегося в последней, как и в других кафедрально-епископских храмах Византии. Вскоре за ними описатель известных Хлудовских рукописей¹³ полностью напечатал драгоценнейший отрывок «Оустава великия церкви святыя София, списанаго боголюбивымь архиепископомь новгородьскимь Климентом» (†1299), сообщив довольно подробные сведения о малоизвестной личности «списателя». Уцелевшее в этом отрывке изложение служб на первые тринадцать сентябрьских дней с характеристическими особенностями преимущественно праздничного богослужения св. Софии царьградской, в связи с выше указанными молитвами песненной вечерни, являлось непререкаемым доказательством того, что чины и устав, некогда совершавшиеся и действовавшие в «прекрасной матери нашей»¹⁴, переведены были в своё время на славянский язык, переписывались у нас даже самими архипастырями. И, разумеется, делалось то и другое не из простой любознательности, не для книжного почитания, а по настоятельной нужде, потому что литургические порядки св. Софии Константинопольской имели силу и продолжали действовать в богослужебной практике наших соборных церквей. Лицами, занимавшимися изучением древнерусского богослужения, уже отмечено в нём несколько особенностей и чинов, имевших место в ритуале великой Константинопольской церкви и являющихся очевидными следами действования в старину её устава на Руси¹⁵. Проф. Дмитриевский, приведши несколько этого рода литургических данных, находит наглядное подтверждение тому и в так называемом пещном действе¹⁶, совершавшемся долгое время на Руси в Неделю святых отец или праотец, смотря по тому, в какие дни приходилось в тот или другой год Рождество Христово. Не зная греческого оригинала этого чина и притом такого, в котором находили бы себе объяснение все подробности нашего действа, но уверенный в византийском происхождении последнего, в оправдание своей уверенности он сопоставляет между прочим последование вечерни, утрени и литургии, с которыми было связано неразрывно, по нему, пещное действо, с чинами вечернего, утреннего и литургийного богослужения по уставу великой Константинопольской церкви вообще, и находит между ними в основном и существенном полное совпадение¹⁷. Если эту аргументацию и нельзя признать прямо отвечающею цели, для которой она, прежде всего, предназначалась нашим литургистом, то во всяком разе невозможно и оспаривать справедливости той его мысли, что все важнейшие особенности вечернего и утреннего богослужения Недели праотец, отец, как, добавим от себя, и вообще древней воскресной службы в наших соборах, вполне объясняются из практики великой Константинопольской церкви и отсюда несомненно ведут своё начало. Чтоб убедиться в этом наглядно, познакомимся с уставом и практикой последней относительно совершения, интересующих нас выходов на воскресных вечернях и утренях.

В уставе говорится, что в субботу вечером архиерей, в преднесении лампады кем-либо из церковников и в предшествии клира и народа, приходил из своих келий в церковь и, став посреди её, творил поклон, целовал находившуюся здесь икону и затем всходил на своё место (εἰς τὸ στασίδειον). Клирики многолетствовали при этом по обычаю, а он трижды благословлял их. По начатии вечерни священником с диаконом, совершалось по порядку последование её. На славу священники и диаконы облачались внутри алтаря и, вышед со стороны предложения, приходили к самым почти западным вратам (πλησίον τῶν ὡραίων πυλῶν) храма. И после того, как они рядами и в порядке здесь устанавливались, приходил иподиакон, ставил впереди их два подсвечника и, подав кадило старшему из диаконов, становился сам сзади, между ним и первым священником. Когда оканчивалась стихира, старейший диакон, выступив немного вперёд, возглашал: Премудрость, прости, делая при этом крест кадилом. Младшие диаконы брали подсвечники и предшествовали входу, направлявшемуся внутрь святого алтаря. Иподиакон возвращался в ту сторону, откуда выходил вход и также входил в последний. Во время совершения входа диакон, шедший с кадилом впереди, останавливался пред стасидией архиерея и кадил его; потом, присоединившись к священникам, первым входил на солею и в алтарь. За входом следовало пение прокимна, и вечерня оканчивалась отпустом священника¹⁸.

Сопоставив нашу древнюю воскресную вечерню с только что описанным порядком той же службы, на основании устава великой церкви XV стол., нельзя будет не заметить при некотором различии в частностях и сходства между ними. Последнее между входами на вечерне – нашим и древнегреческим станет ближе и очевиднее, если возьмём для сравнения литургическую практику великой церкви, более близкую по времени к той, которая записана в выше напечатанном извлечении из Чиновника Московского Успенского собора. Архидиакон Павел Алеппский в своём описании «Путешествия Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века» неоднократно касается воскресной вечерни и более или менее подробно излагает ход её в разных местах христианского Востока и у нас в России. Рассказывая, например, о совершении входа на вечерне под одно из воскресений в патриаршей церкви в Константинополе, он пишет: «Во время Славы священники начали попарно совершать метания (поклоны) пред константинопольским патриархом, потом пред антиохийским, повторяя дважды; всех их было пять пар. Затем они вошли (в алтарь), облачились в ризы и шествовали кругом на Входе, а потом стали около патриарха полукругом. После того как дьякон, размахивая кадильницей, окадил царские врата, потом обоих патриархов и священников и прочих присутствовавших, священники громогласно запели Свете тихий. Тогда дьякон возвратился и снова кадил патриархам, а священники, подходя попарно, испрашивали у них благословение, а затем входили в алтарь, где разоблачались. Такой у них обычай накануне воскресного дня или большого праздника. Эти священники, – делает любопытную в данном случае для нас заметку Павел, – из окружных церквей вблизи патриарших палат, и это признак, что они готовятся с вечера к совершению литургии». Невольно вспоминаешь при этом, что и у нас на Москве в XVII столетии привлекались к участию в выходах на вечерне и утрене чаще других священники и диаконы из Китай-города и Кремля – ближайших мест к Успенскому собору. Порядок вечернего выхода под воскресенье или праздник на Руси у Павла Алеппского всюду изображается вполне сходным с сейчас представленным, сообщает ли он о совершении воскресной вечерни в Коломенском, Большом Успенском и Новгородском Софийском соборах, или же в монастырях: Киево-Печерском, Густинском-Троицком и Московском Новодевичьем. «За вечерней... накануне каждого воскресенья и особенного праздника перед Слава и ныне (Коломенский) протопоп с шестью другими священниками подходил взять благословение у нашего владыки патриарха, делая ему земной поклон перед и после; он благословлял их. Они входили в алтарь, облачались и выходили на Вход, при пении Свете тихий»¹⁹. В этих немногих словах любознательный путешественник как бы резюмировал все свои разновременные и разноместные наблюдения над отправлением входа на праздничной вечерне. Все они сводятся к тому, что в больших церквах Греции и на Руси в торжественных случаях он исполнялся в XVII веке в существенном одинаково, и это сходство нельзя объяснить иначе, как происхождением той и другой литургической практики из одного источника.

Устав великой Константинопольской церкви в отношении совершения выхода на великой вечерне и до сих пор продолжает действовать на Востоке. «Если намерены войти многие священники, – читаем в последовании её, – то перед славником они принимают благословение (λαμβάνουσι ϰαιϱὸν) от архиерея и, вошедши в алтарь и поцеловавши свв. Евангелие и трапезу, облачаются в епитрахиль и фелонь. Во время славника они исходят (=κατὰ σειϱὰν – цепью) и рядами, полукругом, идут на средину храма. Сказав Премудрость, прости, диакон становится против архиерейского трона, позади последнего из иереев. При пении хором слов: Пришедше на запад солнца, покадив архиерея и Владычные иконы, диакон входит во святилище, а со словами: Отца, Сына и св. Духа вступают и священники по два, преклонивши наперёд главы перед троном и ставши по сторонам престола, оканчивают песнопение²⁰. Этот выход на воскресной и вообще праздничной вечерне, оставленный у нас на Руси, не только в книгах значится, но и на самом деле продолжает совершаться на Востоке, как свидетельствуют о том знатоки его²¹.

Выход на утрене на великом славословии с крестом и Евангелием не был так устойчив и живуч, как вечерний выход, но зато в нём зависимость наша от практики великой церкви даёт себя знать ещё более осязательно. «На великом славословии, – читаем про этот торжественный обряд в том же уставе великой церкви XV века, – происходит снова вход, как сказано в чине вечерни. При пении священниками: Преблагословенна еси, в этот вход идёт впереди подсвечников чтец в фелони, держа в руках своих большой крест, и становится с крестом среди подсвечников; когда же возвращаются в алтарь, он идёт впереди, доходит до солеи и здесь останавливается. По входе священников в алтарь, чтец всходит на вторую ступень амвона и говорит нараспев (μετὰ μέλους): Слава в вышних Богу. По исполнении Великого славословия в алтаре священниками и диаконами, снова всходит тот же чтец и поёт псалом Давида, потом Воскресни Господи и прочие стихи. И сходит этот чтец, и всходит доместик или лаосинакт на третью ступень амвона, и поёт вместе с другими чтецами прокимен... Во время пения доместиком прокимна выходят два чтеца с подсвечниками и два диакона, а позади их идёт священник с св. Евангелием в руках, одетый во всю священническую одежду; поднимается на амвон с задней стороны и садится с диаконами, пока чтецы с доместиком исполняют прокимен и Многолетно сотвори святое царство их и Тὸν δεσπότην ϰαὶ ἀρχιερέα. Когда говорят: Многолетно сотвори, встаёт священник и диаконы. Диаконы спускаются до третьей ступени амвона, чтецы с подсвечниками становятся на второй, а наверху священник полагает св. Евангелие. Второй диакон из алтаря говорит: Премудрость, прости услышим святого Евангелия; священник имя св. Евангелия и по порядку (читает) св. Евангелие. По прочтении его, один из диаконов берёт св. Евангелие и отходит к архиерею, а он целует св. Евангелие и благословляет его. Священник становится на последней ступени амвона и ожидает, пока возвратится диакон, и, когда придёт, входят в алтарь сначала чтец с крестом, потом чтецы, диакон с св. Евангелием и священник. Во время произнесения вторым диаконом утренних прошений, находящиеся в алтаре священники и диаконы разоблачаются и выходят; остаётся один только священник, читавший св. Евангелие, и творит отпуст».²²

Согласно с выше приведённым излагает конец песненной утрени и Симеон Солунский; к сожалению, он только упоминает о входе иереев с крестом и св. Евангелием на великом славословии, но не говорит подробно о том, как происходил он. Из его сбивчивого, прерываемого то и дело толкованиями изложения, для нас не вполне ясно: был ли этот вход совершенно особым обрядом, в точном смысле слова выходом иереев из алтаря, совершавшимся только на воскресной утрене, или же он составлял конечную стадию на пути священнослужащих из притвора через средину храма в алтарь ежедневно? По-видимому, первое. По Симеону Солунскому и другим памятникам, песненная утреня, как и теперешняя наша пасхальная, начиналась и в значительной своей части происходила в притворе, при затворённых главных западных (βασιλικαὶ πύλαι) вратах храма. После обычного начала, великой ектении и трёх антифонов, при пении непорочных, иерей боковой дверью входил в храм, кадил его и алтарь и, взяв вместо кадила стоявший позади св. престола крест, с водружёнными в нём тремя свечами (=ἐѵ δὲ τῷ σταυρῷ ϰαὶ τρεῖς ϰηροὶ πεπηγμένοι), молча приносил его в притвор и поставлял здесь справа «близь великих врат». При конце непорочных, отверзши последние и взявши крест, в котором при этом возжигались свечи, иерей творил обычную молитву входа и вступал в сам храм, сопровождаемый обоими ликами и народом. Продолжал ли священник своё движение непосредственно в алтарь, или же вместе с прочими он приостанавливался на средине храма, – из Симеона Солунского хорошенько не видно; одно несомненно, что крест, находившийся дотоле в его руках, водружался на амвоне, насупротив алтаря, и стоял в течении утрени до того времени, как всходил сюда чтец и, возгласив слова: Слава в вышних Богу, брал его в свои руки.²³

Будем ли сравнивать наш древнерусский выход духовенства на воскресных утренях с изложением того же обряда в уставе великой церкви XV века или в передаче его у Симеона Солунского, неизбежно придём к уверенности в происхождении его из практики св. Софии Константинопольской. Разности, легко объясняемые историческим развитием всей вообще обрядности, замечаются в подробностях изучаемого нами священнодействия, а существенное в нём в Греции и у нас одинаково. Даже такая частность в обстановке выхода, как величина и устройство предносимого в нём креста, там и здесь одинакова. Замечание Чиновника нашего Успенского собора «…выходят со крестом и со святым евангелием, а крест писмяной большой носит диакон прихожой, а ставит на нём понамарь три свещи витые в шанданех железных» вполне согласно с тем, что говорится о той же священной утвари у Симеона Солунского и в уставе великой церкви.

В настоящее время у нас и на православном Востоке не бывает уже на воскресных утренях по великом славословии выходов духовенства с крестом и Евангелием, и они прекратили своё существование, нужно думать, довольно давно. Старец Арсений Суханов, в половине XVII века изучавший состояние греческого богослужения и обстоятельно изложивший свои наблюдения над ним в известном Проскинитарии, ни единым словом не обмолвился о занимающем нас обряде при изложении воскресной утрени в своём Тактиконе (стр. 245). Павел Алеппский, не раз имевший случай касаться отправления утрени на Востоке, в Молдавии, Валахии и во многих местах у нас на Руси в своём обширном описании, тоже не упоминает о выходе духовенства по великом славословии. Ясное дело, что последний вышел к тому времени из богослужебной практики или, по крайней мере, не был необходимой составной частью воскресной утрени; иначе, как заключительный и притом же торжественный акт её, он не ускользнул бы от внимания такого наблюдательного путешественника и старательного описателя, каким был архидиакон Павел²⁴. Есть положительные основания утверждать, что в Московском Успенском соборе ко времени приезда сюда Антиохийского патриарха Макария рассматриваемый обряд перестал быть совершаем на воскресной утрене. Против приведённых выше извлечений из Чиновника только что названного собора, в которых описываются главным образом выходы на вечерне и утрене в неделю Всех святых, в оригинале или в рукописи С.-Петербургской Духовной Академии на полях (л. 118 об.) сохранилась небольшая, скорописью XVII века сделанная, в высшей степени любопытная и в данном случае весьма важная заметка: «Во 161 м (т. е. 1653 году) указал патриарх благовестить в ревут, а вечерня большая; на утрене евангелие воскресно и выход по славословие отказал и молебны отказал, а у литоргии царь и царица были в соборе, и патриарх был у стола у царя». Речь идёт в ней об одном из крупных, на наш взгляд, распоряжений патр. Никона, направленных против издавна существовавших на Руси в соборных церквах богослужебных обычаев и церковно-обрядовых порядков. В старину у нас в дни воскресные и праздничные, кроме вечерен с «праздничными литиями» накануне их, служились после утреней так называемые «соборные молебны», к участию в которых привлекалось также вместе с соборным ещё приписное к соборам и церковно-приходское духовенство²⁵. Разумеется, последнее тяготилось хождением в большой собор к молебнам. Зная об этом по своей раннейшей службе в Новгороде и Москве, патр. Никон приказывает оставить соборный молебен перед литургией в воскресенье Всех святых. Весьма вероятно, что святейший, отдавая последнее приказание, на этот раз имел в виду и присутствие у обедни царя с царицей, для которых приходилось укорачивать службу и начинать её позднее, и себя самого, которому после парадного стола у царя нужно было ещё встречать и провожать после вечерни в этот день «со всее Москвы приходивших в церковь соборную со кресты и с образы» духовенство и народ²⁶. Но, отменяя выход на великом славословии и воскресное Евангелие, патр. Никон помимо житейских соображений, подобных высказанным, должен был руководиться и другими, более серьёзными и глубокими мотивами. Не должно забывать, что это распоряжение отдавалось, спустя три месяца с небольшим после рассылки известной патриаршей памяти о поклонах в Св. Четыредесятницу и троеперстии для крестного знамения, вызвавшей соблазн в одних и раздражение в других. Противление, встреченное патр. Никоном в самом же начале его деятельности по исправлению церковной обрядности, обязывало его к осторожности в дальнейших действиях. Если же он решился наложить veto на очень древний обряд, значит уничтожением его не опасался вызвать новое недовольство в своих пасомых, какое-либо противодействие с их стороны. Видимое дело, что отменяемый обряд уже не заключал в себе к тому времени жизненной силы, сделался обременительным для одних, наскучившим, быть может, вследствие частого своего совершения – другим, излишним при новом богослужебном строе – в глазах третьих. И любопытно, что судьбы рассматриваемого обряда у нас и в Греции имели между собой нечто общее, как сходны были отчасти и причины, поведшие к его уничтожению.

В первой половине XI века выход духовенства на великом славословии в св. Софии Константинопольской был, несомненно, в полной силе. Не говоря уже о днях воскресных, на ежедневных утренях, отправлявшихся «по подражанию утрене недельной»²⁷, даже когда по уставу не полагалось ни литии, ни литургии²⁸, наш чин совершался довольно церемониально. «По утреннем входе (из притвора в храм), – читаем в уставе великой церкви названного времени, – пресвитеры и диаконы вступают в олтарь и в полукружии его творят окружное²⁹. Потом, при пении хвалитных, выходят диаконы в крещальню и, снявши фелони свои, снова совершают вход в одних только стихарях и становятся за дверями (царскими) на первый входной потамион³⁰, ожидая пресвитеров, и когда начнут: Слава, в вышних, то выходят и они, и идут правым портиком, и становятся с диаконами на тот же потамион. Пресвитеры стоят справа, диаконы слева, поя гимн. На второй потамион становится недельный иподиакон (с большим крестом?), а на третий, ниже амвона, депотат (с подсвечником). И на стихе: Благословен еси, Господи, научи мя оправданием твоим падают ниц на помост и кланяются трижды. На третьем Трисвятом становятся диаконы попарно, и на Слава, когда архидиакон скажет: Благослови, владыко, и пресвитер произносит: Благословен вход святых твоих, совершают вход: диаконы останавливаются на солее, а пресвитеры входят в олтарь. Когда с ними войдут и певцы на солею и долженствующий петь прокимен поднимется на третью ступень амвона, архидиакон возглашает: Вонмем. Пресвитер: Мир всем. Когда другой диакон возгласит потом: Премудрость, певец начинает прокимен, и другие с доместиком певцы, повторяя, поют по чину их. Потом ектения и прочее последование отпуста³¹. Уже из этой выдержки, дополняющей знакомую нам по памятникам XV века картину входа некоторыми новыми подробностями, можно заключить, насколько торжественнее совершаем был последний в дни воскресные в X–XI столетиях. Однородный по содержанию и обстановке, при том же хорошо известный теперь чин входа константинопольского патриарха с Животворящим крестом и Евангелием на утрене в праздник Воздвижения³² может служить к наглядному ознакомлению с состоянием воскресного выхода за это время.

Вслед за занятием латинами Царьграда, при котором наряду с другими памятниками и великая церковь лишилась многих своих драгоценностей, облачений и утварей, особенно заметно и быстро стала падать церковная обрядность в Византии. Патриаршие выходы и вообще соборная служба не могли уже теперь совершаться с прежним великолепием. Многие последования, предписывавшиеся уставом великой церкви, ко времени Симеона Солунского перестали соблюдаться как в самом царственном городе, так и по другим церквам. И названный литургист объясняет это обстоятельство, как и ослабление всего песненного строя служб, взятием латинянами столицы и недостаточным числом в ней священников и певцов. Богослужебный чин великой церкви, исполнявшийся в конце XIV – начале XV века в ней самой лишь отчасти, по большим праздникам, продолжал, однако же, жить своим влиянием на литургическую практику других великих церквей: в Антиохии, Солуни, и Симеон Солунский, много потрудившийся, по собственному признанию, над поддержанием и улучшением его у себя, «именем Христа умолял соблюдать его всегда и сохранять это предание отцов, как некую божественную искру»³³. Долго ли тлела последняя в Византии после завоевания Константинополя турками, ещё более не благоприятствовавшего процветанию в ней прежнего богослужебного строя, нам неизвестно; но несомненно, что выход духовенства с крестом и Евангелием, при пении утреннего гимна, ещё продолжал оставаться в XV веке на Востоке, по крайности, в литургической практике больших церквей. Едва ли далее можно сомневаться и в том, что этот обряд, перешедший на Русь вместе с уставом великой церкви, был совершаем в наших соборных храмах за весь почти древний период нашей истории и, по-видимому, исполнялся у нас хотя бы в наиболее известных соборах: Киева, Новгорода, Ростова, Владимира и Москвы в XI–XV веках с не меньшей, если даже с не большей торжественностью, чем это было тогда у самих греков. Но от половины XVI века имеются уже бесспорные данные, что городское духовенство тяготилось изучаемыми нами вечерними и утренними выходами. Игумены, попы и диаконы, обязывавшиеся «недели служить по старине», править чреду при соборных церквах, ходить в них на молебны, панихиды, выходы и за крестные хождения, под разными предлогами уклонялись от исполнения своих обязанностей³⁴.

Всероссийский митрополит Макарий грамотой на имя Новгородского и Псковского архиепископа Серапиона от 26 мая 1551 года предписывал подчинённым последнему Новгородским «священникам на выход на собор ходити и за кресты по старине, а которой священник или диякон на выход на собор и за кресты не прийдет, и на том имати заповеди по новгородской гривне: а скажет которой поп, что на выход не поспел боля для (из-за больного), или родильницы, или которые иные для нужи, ино про него послать в улицу обыскать в его приходе добрыми людми. И скажут прихожане, что он не был на выходе для нужи, и на тех священниках заповеди не имати, а которой священник и диякон солжет, и прихожане по нем не молвят, и на том священнике заповедь имати да хоженое»³⁵. Думаем, что в настойчивом предписании владыки речь идёт про наши выходы на праздничных вечернях и воскресных утренях. Восемьдесят лет спустя Чиновник Московского Успенского собора, описывая выход духовенства на воскресной утрене, замечал, как выше уже было приведено: «Ходят всегда ж к Славословию по переменам ис Китая и ис Кремля города священники и диаконы... А берегут того подьяки накрепко, чтоб всегда ходили безленостно». Причина нехождения Московских священников и диаконов XVII века в Успенский собор на выходы за службы была, конечно, та же, что̀ и у Новгородских – в XVI стол. Не изменилась за столетие по существу и главная мера к исправлению нерачительного в исполнении своего служебного долга духовенства со стороны начальства последнего. Нисколько неудивительно, что и в результате от денежных взысканий и крепкого дьяческого «бережения» получалось одинаково печальное в дисциплинарном и ещё более в церковно-богослужебном отношении явление. «Преже сего хаживал и протопоп з братией на выход, – не без задней мысли проговаривается о былом состоянии описываемого обряда составитель Московского соборного устава, – да и евангелие по вся воскресения он же читал на амбоне, а певали всегда певчие диаки». Теперь, в конце управления русской церковью патр. Филаретом, случалось, по словам нашего автора, что «по нужде иногда один недельной ходил», а протопоп с протодиаконом участвовали в совершении выхода на воскресной утрене, только когда сам святитель бывал на ней. Холодным, можно сказать даже больше, небрежным отношением соборного и городского духовенства к исполнению глубоко-назидательного самого по себе обряда, последний незаметно низводился на степень рядовой, будничной богослужебной формы, постепенно утрачивал свою внутреннюю ценность и в сознании совершителей, и в глазах участников его. Разумеется, святейшие патриархи Московские, а тем более всесильный Никон мог заставить ходить на утренний выход не только каких-либо певчих дьяков, соборного протопопа с протодьяконом и всё городское духовенство, но и решительно всякого рода властей: больших, середних и меньших, пёстрых, черных и белых. Патриарх Никон не принял, однако же, никаких мер к поддержанию выхода духовенства на воскресной утрене, а напротив, воспользовавшись благоприятным случаем, велел в 1653 году оставить его. Очевидно, продление существования выходов на воскресных утренях не входило в предположенные им планы по улучшению церковно-богослужебной обрядности на Руси. Задавшись главным образом целью согласовать последнюю с требованиями действовавшего тогда у нас Иерусалимского устава и с обрядами греческой церкви, патр. Никон, конечно, отлично знал, что первый совсем не требует, а вторая не совершает каких-либо выходов с крестом и Евангелием по великом славословии на воскресных утренях, и уже, разумеется, помнил, что по Типику св. Саввы положены вместо последних всенощные бдения, которым и отдавал сам предпочтение в своих литургических предписаниях. Но, оставив выход в Неделю Всех Святых, патр. Никон, сколько нам известно, не издавал указа, которым бы запрещалось совершение этого обряда на всех непременно воскресных утренях и во всей Русской церкви. Он предоставил ему выходить из употребления постепенно, умирать своей естественной смертью. За вторую половину XVII века мы не имеем указаний, чтоб обряд этот совершался в Московском Успенском соборе, а его богослужебная практика служила тогда образцом для провинциальных соборов. Последние, впрочем, не слепо следовали ей. Преосвященный Афанасий, архиепископ Холмогорский (1682–1702 гг.), заводивший у себя несомненно Московские церковно-богослужебные порядки, в отношении к занимающему нас выходу оставался верен старине, продолжал совершать его, не обратив внимания на вновь устанавливавшийся в столице на этот счёт обычай. На девятой песне на воскресных утренях в Холмогорском Преображенском соборе происходил обычно «благовест в большой для выхода», совершавшегося после Трисвятого «по чину со евангелием», которое по выходе и пении тропаря и прокимна читалось, как кажется, уже в алтаре, а не на амвоне. Из Чиновника названного собора не видно (стр. 75, 89, 181), чтобы в нём на воскресных утренях читалось в это время по древнему обычаю два Евангелия, т.е. кроме воскресного было ещё другое пред каноном³⁶. Не говорится в нём ни слова уже и о том, чтобы выход происходил в преднесении большого креста. Эта последняя подробность, придававшая целому обряду особенную силу и важность в глазах молящихся, по-видимому, перестала существовать в нём по провинциальным соборным церквам ещё до патр. Никона. В Чиновнике Новгородского Софийского собора 30-х годов XVII стол. хотя, при изложении утрени в Неделю сыропустную, и упоминается «о выходе на славословии со кресты и с евангелием по чину», но не нужно упускать из виду, что участвовавшие в нём посадские священники тотчас, по прочтении протопопом Евангелия на амвоне, ходили крестным ходом в стоявшую на площади подле св. Софии, против южных дверей её, церковь Похвалы Пресв. Богородицы³⁷. Присутствие крестов или икон вызывалось этим именно хождением, а не изучаемым нами выходом. Прежде, чем последний вышел из практического употребления в наших соборных храмах, вынос креста в нём был оставлен и, как можно предполагать, был оставлен потому, что имелся в виду другой, одинаковый с ним по происхождению и содержанию обряд изнесения креста на утрене и тоже по великом славословии для воздвижения и поклонения в три нарочитых дня в году, который в значительной степени мог служить его заменой. Как бы то ни было, но обряд выхода духовенства по великом славословии на воскресных утренях ещё совершаем был на Руси в наших соборах в XVII столетии и устав великой Константинопольской церкви, имевший некогда у нас полную силу, продолжал ещё в известной мере действовать в них, не был окончательно вытеснен к этому времени иерусалимским Типиком и не «считался в XVII веке уже вышедшим из употребления», как утверждали до сих пор наши некоторые литургисты³⁸. А если повнимательнее присмотреться к строю иных наших праздничных служб и потщательнее изучить местные соборные обычаи, хотя бы, например, совершение по местам пасхальной утрени среди церкви³⁹, то окажется, что некоторые церковно-богослужебные порядки «прекрасной матери нашей» продолжают незаметно жить в наших соборных церквах до настоящего времени и производят особенно сильное впечатление на всех участников в службе.

А. Голубцов

24 марта 1905 г.