Культура Духа

О хорошо сформировавшемся человеке, усвоившем какой-то запас знаний и хороших манер, говорят: «Это культурный или цивилизованный человек». Цивилизованный человек характеризуется крепким здравым смыслом, разговаривать с ним – одно удовольствие.

Но немногие знают, что термины «культурный» и «культура» происходят от понятия «религиозный культ». Занятия культурой появились в связи с религиозным культом в рамках забот человека о том, чтобы поставить всё прекрасное на служение Богу. Так что культурный человек в подлинном смысле слова есть человек культуры духовной. В таком контексте должно понимать название книги отца Рафаила (Нойки) «Культура Духа». Святой Дух есть Тот, Кто духовно обогащает человека, а люди, жаждущие божественных красот, суть носители культуры Духа.

Чтобы усвоить светскую культуру, необходимо её глубоко изучать под руководством наставника. Все цивилизованные люди прошли такой путь: сначала общение с наставником, а потом их собственные усилия.

То же самое происходит и в духовной жизни. Чтобы сформироваться, человеку нужен опытный духовный отец и знаток духовного. Необходим также материал для чтения – хорошо подобранный и возвышающий.

Отец Рафаил и есть такой духовник, и книга, предоставленная им в наше распоряжение, содержит проникновенные духовные слова, проистекающие из опыта жизни в Духе.

Мы думаем, что те, кто её прочтут, смогут развиваться духовно и копить знания, полезные для духовной жизни.

Преосвященный Андрей,

архиепископ Алба Юлии

До некоторого времени было два способа, которыми передавалось слово: живая речь и письмо.

Живая речь была некогда свойственна в особенности проповеднику. Целью проповеди была в буквальном смысле инспирация, то есть вдохновение. Иначе говоря, в духе молитвы проповедовавший слово пытался уловить то, чем Дух хотел поделиться с тем или с теми, кто был при нём (см. Мф.10:19–20; Мк.13:11; Лк.12:11–12). А это неизбежно предполагает соучастие, тесную связь любви с присутствующими; надо чувствовать духовный «пульс» слушающего, слово же отражает состояние его духа, его восприимчивость, его ожидания и даже «рождается» из таковых. Мысли приходят, уходят, являются, а то и теряются; ум иногда более остр, иногда же «затемняется». Фразы не всегда исходят из строгой логической последовательности; но зарождается то особенное соучастие, та тесная связь, при которой словом делятся (от сердца к сердцу) как жизненной энергией (см. Ин.6:63); в которой слово переживается часто за пределами его строго информативного содержания. В культуре это преимущественно область поэзии, хотя и в других родах литературы тоже обнаруживаются, по меньшей мере, отголоски такого свойства слова, как энергия, которую необходимо передать и поделиться со слушающими.

Писаное слово живет по своим законам. Тут слова должны располагаться в логической последовательности, начиная с введения в тему, предпосылок, при постепенном развитии идеи вплоть до её естественного завершения. Должны соблюдаться и строгие правила грамматики, отчасти потому, что отсутствуют выразительные возможности жестов и интонаций.

Культура уже давно различала в литературе разные жанры. Благодаря прогрессу, ультрасовременной технологии к ним прибавился новый «жанр», который мне хочется назвать «магнитофоническим». Он порождён лёгкостью, с которой «чудище» повторяет как попугай каждое «гм-гм» и «апчхи» (причём иногда в шумах фона теряются слова сути) и передаёт их когда угодно с якобы абсолютной точностью. Оно и склоняет наших современников наряду с копиями, делающимися и размножающимися в почти неограниченном количестве, воспроизводить то же на бумаге, почти точь-в-точь, и так издавать «книги», лишённые правильности и строгости классической литературы. Результат – текст, написанный с некоторыми эффектами и претензиями на то, чтобы быть живым словом, а в действительности какой-то суррогат, какая-то помесь одного с другим – ни то ни сё. К этому жанру принадлежит и настоящая книга.

Вопреки желанию поделиться со всем моим народом тем, что явилось светом и сокровищем моей жизни, основой моей надежды и моих стремлений, я не без робости и даже не без стыда согласился на печатание первой книги, а также дал себя убедить, а может быть, и принудить к тому, чтобы такой опыт повторился и с книгой настоящей. Это был стыд не столько за чудовищность, с точки зрения культуры (притом справедливо), этого нового «жанра», сколько за приблизительность, неизбежным образом с ним связанную, отчасти из-за приёмов реализации: не литературой, не культурой является Культура Духа, а словом спасения. Ввиду серьёзности данной темы каждое слово – в действительности потенциальный носитель важности, важности даже не чрезвычайной, а последней, то есть «бьющей», не просто долгой, а вечной. Оставить это слово на попечение «магнитофонии» мне иногда кажется чем-то похожим на духовный «камикадзизм».

И тем не менее... «Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит» (Ин.3:8), а в силу этого факта часто более «грешной» является строгость написанного, чем свобода живого слова перед требованиями Духа, Которого ничто не может остановить. Зачастую мы испытываем мистический ужас за сказанное слово: как оно отзовётся в сердцах тех, кто его слышит (как аукнется, так и откликнется), но, с другой стороны, через Дух оно может подействовать на удивление созидательно. И, может быть, в надежде на это, с молитвой, я и говорил, и допустил к публикации слова моего поверения. Вот что написано на эмблеме французского словаря «Ларус»: «Je sème à tout vent»¹ . Так и я «сею при всяком ветре», уповая, что там, где есть «в человеках благоволение» (Лк.2:14), там тот же Дух «благоволения» будет приносить спасение, а не погибель. И это, быть может, важнее и совершеннее всякого мнимого чувства ответственности, которое я смог взять на себя.

Я вверяю себя не публике, а «благоволению» братьев и сестёр моих о Господе, не бесформенному и безликому человечеству, а лично тебе, душе, читающая сии строки. И веришь ты или не веришь, я уповаю на Того, Кто сейчас тебя видит, на Того, о Ком я знаю, как Он любит тебя и заботится о тебе в любой момент (ведомо это тебе или нет), чтобы ввести в твоё сердце и душу «глаголы вечной жизни» (Ин.6:68), с помощью ли, или без помощи, или даже вопреки словам, которыми я хочу поделиться.

Что есть слово? Мы привыкли понимать его как способ установления контакта с другими с целью осуществления обмена информацией. Но мы видим, что Писание говорит о слове другое: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин.1:1). И Слово стало плотию» (Ин.1:14). «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт.1:3). И всё, что назвал Бог словом, – стало. И я снова возвращаюсь к словам Спасителя, сказавшего: «Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь» (Ин.6:63).

Что есть слово? Как его понимать? Я хотел бы связать слово «слово» с Божьей помощью с понятием культура, Культура Духа. Писание показывает нам, что Бог, творя весь мир до человека, творит его одним-единственным словом: «Да будет!» Когда же речь заходит о человеке, Бог творит его иначе: «...сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему...» (Быт.1:26). И мы понимаем, что человек не такое же создание, как все другие. Это мы понимаем не от гордости, а по слову, которое Бог нам дал. И мы видим, как посредством слова Бог продолжает звать человека, поддерживая связь с ним. Бог словом наставлял Адама. После падения Адама беззаконие охватывало землю вплоть до губительного потопа во времена Ноя. Но настал момент, когда Бог снова обратился к человеку и дал ему закон через пророка Моисея.

Этот закон был предназначен для того, чтобы, во-первых, вернуть человека от беззакония к закону – это моральный закон – и, во-вторых, указать в этом законе на то, что сделает Бог в «конце времён», лучше сказать, в исполнение времён. Это исполнение должно стать не столько хронологическим событием, сколько, прежде всего, онтологическим – воплощением того самого Слова. Ибо говорит святой Павел в своём Послании к евреям: «Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках, в последние дни сии говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего, чрез Которого и веки сотворил» (Евр.1:1–2). То есть Это Сам Сын Его – Слово Божие: Слово Божие ныне возвращается, чтобы продолжать Своё дело посредством «диалога» с человеком, снова после отчуждения, произошедшего в Раю. Мы можем понимать слово как энергию – энергию созидательную.

А слово человеческое, что оно? Если человек есть образ Божий, который может стать подобием Божиим, то и слово человеческое есть энергия. Слово Божие учит нас словом молитвы приближаться к Богу. С помощью молитвы человек приходит в самое высокое состояние слова: словом творить так же, как творил Бог (например, чудотворения святых). Человеку не суждено сотворить мир, но ему суждено развивать образ Божий в себе до полного подобия. Так мы понимаем спасение.

Мы понимаем спасение как наделение обожествлённой жизнью. Бог наделяет человека Своей жизнью. Когда человек приходит к полному подобию Бога, например, когда он живёт и в славе, и в поношении, и в сраме с той же непоколебимой любовью Божией, тогда он на высоте. Потому что эта непоколебимость любви – это не часть психологической структуры человека, это божественная черта: у Бога не может быть врагов. Кто может сделать что-то против Бога? Он не колеблется, ибо Он не возвеличивается той славой, что мы Ему поём, не умаляется хулой, что мы произносим, потому что Он Есть и жизнь Его вечна. Бог Есть, и Он зовёт нас к этому «быть», к этой «также-вечности», которой обладает Сам. Мы воистину на высоте, когда достигаем переживания всякой христианской добродетели, понимаемой не в этическом, моральном смысле, а в смысле усвоения энергии, переживаемой Самим Богом.

Какова же эта энергия? Слово Божие пребывает и обитает в человеке. Бог энергией слова старается быть в контакте с человеком. Человек через слово молитвы старается отвечать Богу. Человек проявляет свою свободу и свободный выбор, когда отвечает Богу молитвой, когда может сказать «аминь» Богу, Его зову. Но спасает человека не то, что делает он в своей немощи, а то, что совершает Слово Божие, в нас пребывающее.

Я бы подытожил то, что до сих пор пытался сказать: мы понимаем слово в его самом глубоком смысле как энергию. Это очень важно понять, для того чтобы не остаться на уровне понимания слова как информации. Ибо слово в духовном переживании означает «делиться», когда Бог говорит с человеком – как говорит Писание – через Самого Сына Своего.

Между Ветхим Заветом и Новым есть много различий в слове. Этический закон Ветхого Завета предписывает, что можно делать и что нельзя. Сделаешь ли, не сделаешь ли – останешься при каком-то относительном «делании». Сын и Слово Божие наставляет человечество словами: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» и «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мф.5:3–12), и так далее. Нигде Спаситель не повелевал, как рабам, свысока – наоборот, он воспринял заповеди Ветхого Завета, говоря: «Вы слышали, что написано ... а Я говорю вам...» (ср. Мф.5:21–22, 27–28, 31–34) – и воздал подлинную меру заповедям Ветхого Завета.

Почему я говорю «подлинную»? В законе Ветхого Завета Он говорит с нами через пророка, в Новом же – Он Сам. Ветхий Завет был подготовкой человека к тому, чтобы немного понять Бога. Но как мы можем это делать – Писание гласит, что ум человеческий не может постичь Бога, что помыслы Божии суть выше помыслов человеческих, как небо отстоит выше от земли. И тогда Он дал человеку, посредством вживания в слушание, понимание Бога. Он вначале дал ему этический кодекс через Моисея – десять заповедей. Человек учится не лгать, не красть, то есть учится тому, чему Бог хочет нас научить: чтобы мы не были лжецами, убийцами и т. д.

Но не в этой этике мы находим искомое, ибо то, что человек ищет, то, чего он жаждет, есть жизнь. Мы часто слышим в наши дни, как говорят люди, оправдывая свою распущенную жизнь: «Да, но я тоже хочу жить». Думаю, что не введу вас в заблуждение, если скажу, что, в известном смысле, они правы, говоря так, ибо повторю слова Спасителя: «Суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк.2:27) – суббота, то есть «отдых», то есть исполнение.

В каком же смысле они (люди) правы? Человек ищет жизнь. Он ищет чего-то, что представляет себе как благо. Между тем Писание говорит не о чём-то лучшем или о чём-то худшем, а всюду говорит именно о жизни (ср. Ин.10:10). А Христос говорит нам слова не высшей этики, а слова «жизни вечной» (ср. Ин.6:68), то есть как раз то, что Он хотел вдохнуть в нас и через закон Ветхого Завета, где Он, с одной стороны, «спотыкался» о меньшее или большее совершенство пророка, а с другой стороны – о неспособность человеческой мысли подняться до духовного понимания, более тонкого, более высокого и, в этом смысле, более верного.

Даже в Ветхом Завете, в десяти заповедях, Бог говорит человеку: «...объяви всему обществу сынов Израилевых и скажи им: святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (Лев.19:2). Он не говорит: «Будьте святы, потому что так хорошо, так красиво», но «ибо свят Я». Итак, Бог есть Тот, Кто говорит через Моисея это слово. Моисею Он открыл: «Я Есмь». Бог есть Тот, Кто Есть, и Он хочет привести человека в то же бытие. Он с ним делится чем-то сначала – и настолько, насколько человек даёт приобщить себя к Слову Божию, он находит в этом слове Бога, энергию жизни.

Даже в ветхозаветное время пророки и святые обрели энергию жизни. Они были не просто людьми морали, но людьми, в которых и которым Дух мог говорить, людьми, через которых Бог открыл человечеству разные возможности возвращения человека к Богу.

Но наибольшее приближение осуществилось во Христе Его, в Помазаннике Его, в Сыне Его, в Слове Его. В лице Христа Бог не ограничен, говоря с нами, способностью или неспособностью какого-то пророка, то есть человека, как и мы, со всякими заблуждениями, но Сам Он говорит, и слово выходит иное. И это слово утешительнее, чем слово закона Ветхого Завета, потому что это слово жизни, слово благодати, слово творческой энергии, если человек соглашается с тем, чтобы слово пребывало в нём.

Но нам надо начать хотя бы с морального уровня Ветхого Завета. Начнём, может быть, давать возможность Духу порождать в нас момент жизни, и тогда мы поймём в нашем бытовании, какова жизнь, где жизнь, – причём эти «какова» и «где» являются качеством. Насладимся испрошенным от божественной жизни и через это наслаждение различим горечь в том, что казалось привлекательным, в том, что называется грехом.

Тайна спасения пребывает в этом сопричащении человека слову Божию, когда человек оставляет и Богу возможность сопричаститься ему. Это есть взаимное открытие. Я снова говорю, оно находится не на уровне информации, не на уровне морали, каковые суть лишь первый план, элементарный уровень приближения к Богу, хотя на этом уровне мы даём согласие Духу Божию сопричастить нас чему-то. Сопричащение же ведёт человека дальше, и это «дальше» – вплоть до полного отождествления человека с Богом.

Это всё – может быть, немного сложно, – что я хотел сказать о слове. И именно о слове как о сопричащении, а не как об информации.

А теперь – о культуре. Как бы мы могли определить это понятие? Сегодня культурой называются и всевозможные извращения, вплоть до разврата и прочего... Я бы сказал, что это (хотя многие праведные люди будут шокированы этим) верно: в конце концов, культура есть то, что нами культивируется. А что мы культивируем, тем мы и становимся.

Итак, культура есть всё, что мы культивируем. И обработка земли есть культура. И пребывание в грехе тоже культура; испорченная, но культура. Бог же призывает нас культивировать в самих себе жизнь. Бог сотворил человека и знает, из чего сотворён человек, Бог один знает, в чём состоит подлинное вожделение человека и видит человека в отчаянии, превратно ищущего жизни в удовольствиях, несущих смерть. Но Бог втайне знает, что вожделеет сердце человеческое, и на это вожделение отвечает Своим Словом. И Бог призывает нас сделать Слово Божие нашей Культурой.

Многие мыслители, философы, учёные задают разные вопросы Церкви, не понимая того, что Церковь не ставит перед собой цели информировать нас обо всём. Церковь призвана сопричащать человека Божественной жизни. Если человек это принимает, он может идти дальше, ибо написано в Псалтири: «Бездна бездну призывает» (Пс.41:8). Человек, углубляясь, открывая тайны Божии, ищет, что дальше, и идёт дальше, идёт, не «изучая», а проживая, идёт туда, где в один прекрасный день он будет знать всё, что знает Бог.

Я думаю, что все знают начало Библии, рассказ об Адаме в Раю, который, увы, многие сегодня воспринимают как миф. Между прочим, в этом рассказе воистину видна наша суть. Адам – это я. Адам – любой из нас. И чем глубже и серьёзнее наша церковная жизнь, тем более мы находим в себе сходство с Адамом.

Бог сотворил Адама, поместил в Раю и сказал ему: «От всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь (Быт.2:16–17). Мы понимаем это «не ешь» как заповедь Божию. Но что мы называем заповедью? Заповедь зачастую даётся старшим младшему. Грозя пальцем, старший говорит: «Этого не делай!» Но Бог всё объясняет Адаму: «Ибо в день или в момент, когда ты поешь, ты умрёшь», то есть Он сразу открывает Адаму нечто сущностное, предупреждая: «Если вступишь на путь послушания, то смогу повести тебя дальше; если же нет – ты рискуешь».

Но Бог оставил Адама свободным, и Адам должен был проявить свободную волю в выборе жизненного пути. Адам оказался лицом к лицу с другим словом. Змей (думаю, что змей был символом мудрости, ведь говорят, что он был мудрейшим среди животных) пришёл и сказал Адаму: «Ты не умрёшь, если съешь от плода этого». И Адам, поверив не Богу, а змею, сделал то, что ему показалось правильным. И осознал, что, как говорил змей, «откроются глаза твои, и ты познаешь добро и зло, ведь Бог знает добро и зло, и ты станешь как Бог». И у Адама на самом деле открылись глаза, но какие «божественные» тайны раскрылись перед ним, когда его глаза открылись этим деянием? Стал ли он бессмертным и всезнающим, как Бог?

Адам, когда у него якобы открылись глаза, – и в самом деле, они известным образом открылись – устыдился, увидев себя голым, устыдился наготы своей. Устыдился Адам Евы, а Ева Адама, и прикрылись они одеждами из листьев, и когда услышали голос Бога, то устыдились. Но разве стыд – это состояние Бога? Вы видите, что они получили смущающее слово, энергия этого слова смутила их, а смущение ведёт к новому смущению. Адам обнажился, «снял» своё естество, в которое был облачён, и увидел себя голым и пристыжённым перед Евой и перед Богом, и оказался на пути ещё большего отдаления от Бога. Когда пришёл Бог, Адам спрятался за деревьями Рая, а ведь если бы Адам раньше послушался Бога и поверил Ему больше, чем голосу чужому (см. Ин.10:5)...

Судьба человека – слушать голос Божий (см. Ин.10:27). Спаситель говорит: «Овцы мои слушаются голоса Моего и идут за Мною, голоса чужого не слышат и боятся чужого голоса, ибо не знают его». Так что овцы Христовы и мы, в той мере, в какой, как овцы Христовы, учимся доверять Богу. Мы учимся различать голос Божий (голос тайный, так же, как и слово есть тайна энергий Божиих), начиная с морального переживания, через которое у нас развиваются чувства. Мы начинаем путь со страхом.

А страх – это энергия, нас охраняющая, – развивает восприятие, умение отличать голос чужого от голоса Отца тогда, когда мы различаем голос чужого там, где есть чужой, и голос Отца – голос Того, Кто нас рождает к жизни вечной, – в словах Божиих. Человек, влекомый жизнью, опознаёт смерть там, где нет голоса Божия.

Потому и говорит Спаситель, что овцы Его боятся чужого, ибо не знают его! То есть мы не признаём в чужом голосе призыва к жизни. Но это есть чувство, присущее человеку от природы, – утраченное в меру падения каждого человека – чувство, развивающееся путём проживания Божественного слова. Развивающееся – и это развитие есть то, что мы назваем Культурой Духа.

Так начинают одухотворяться пять чувств, изначально одухотворенные первым переживанием, и они ведут нас мало-помалу к более подлинному познанию Божественного, вплоть до близости с Богом. По мере одухотворения эти чувства становятся посредством культуры культивированием, то есть так мы культивируем слово Божие.

Я думаю о другом призыве голоса Божия: «Слушай, Израиль!» (см. Втор.6:4). Израиль – это народ Божий. «Слушай» – это и есть призыв к тому, что мы называем в Церкви послушанием. Послушание – это, в первую очередь, слышание слова. Так, у ребёнка во чреве матери – на этот счёт есть точные научные данные – из пяти чувств слух развивается первым. Дитя может слышать голос своего отца сквозь ткани материнского чрева. Нечто аналогичное происходит и в нашем духовном переживании. Сквозь ткани мира сего, материи сей мы учимся слышать и различать голос Отца. Следовательно, послушание есть слышание и различение. Мы, следовательно, отличаем знакомый голос Доброго Пастыря от голоса чужого.

Разумеется, послушание, слышание, если хотите, ведёт к некоторому претворению в жизнь. Мы слышим что-то и, послушав, делаем – это мы называем послушанием, как я сказал бы, культурой. Так что человек, живя по наставлениям, которые слышит, культивирует в себе жизнь этих наставлений – как Адам, слушая наставления змея, а не Бога, сам того не сознавая, сначала культивировал смерть – и попал в неё. Культивируя слово Божие, мы культивируем в себе семя жизни и попадаем в жизнь (но не падаем, так как это не падение, а восхождение). Культивируемое семя жизни прорастёт, даст плод, а это есть целая культура. Я говорил, что и обработка земли есть культура, – но и это есть культура «земли», «земли человеческой души».

Я сказал вначале, что всё, культивируемое человеком, есть культура. Испорченная или хорошая, но культура. Предоставим человеку искать поиском превратным или верным – это его право. Ибо Бог, сотворивший человека, знающий, что есть в человеке, из чего он сотворён и для чего создан, знающий слабости и потенциал человека, есть Тот, Кто может даровать исполнение искомого нами.

Хотелось бы напомнить слова святого Дорофея Газского, говорившего, что тот, кто живёт в послушании, отказавшись от своей воли ради послушания, всегда живёт по своей воле. В начале своей монашеской жизни я понял эти слова превратно: если ты отказался от своей воли и рад делать то, что тебе велит кто-то другой, то это и есть твоя воля, и поэтому ты постоянно поступаешь и по своей воле, и по воле другого. Зерно истины есть и в таком понимании, но всё же правда гораздо глубже и утешительнее.

Правда состоит в том, что Бог лучше меня знает, чего я хочу. Я ищу жизни, но могу искать её превратно. Послушанием в Духе я сразу пробуждаюсь: «Господи, ведь это и есть то, чего я хотел!» В конце концов, это есть то, к чему я стремился. Я признаю парадоксальным образом то, чего я никогда не знал. Когда приходит благодать, когда слово Божие, живя и пребывая в человеке, прорастает и начинает порождать жизнь, тогда благодать начинает жить в человеке, заполнять его, наполнять и обожествлять его. Все ветхозаветные святые свидетельствуют, что благодать есть нечто, наполняющее человека. Действительно, неужели Бог знает меньше меня, Своего творения, неужели Он не знает, чего я хочу и чего ищу? Человек может искать превратно. В конце концов, грех есть ложь, превратность – превратность естества, выход из естества (в Румынии говорят «вышел из естества»).

Не давайте себя обманывать философиям и теориям, которые, особенно в наши дни, проникая повсюду, путают человека. Природа человека есть то, что Бог раскрывает нам как природу человека. Земное, материальное – это наша примитивная жизнь (безо всякого умаления смысла слова «примитивный»), я бы сказал, наша животная жизнь (без чего-либо уничижительного для понятия «животный»), но её просто недостаточно для человека. А эта материальная жизнь более доступна и понятна нам. Если ты голоден – ты можешь поесть, но слово Спасителя: «...не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф.4:4) – где нам искать?

Слова мы находим в книгах. Но понимаем ли мы это слово так, чтобы оно проросло и чтобы мы почувствовали жизнь его? Мы находим энергию этого слова, когда мы вожделеем слова Божия – так, чтобы мы почувствовали: «Ведь этого хотел не живот мой, а нечто другое во мне». Ибо вожделение – когда живот наполнен и уже не нуждается в еде, но продолжает ещё хотеть есть. Я наелся, но чего-то ещё желаю и бросаюсь на ещё большее количество пищи и дохожу до тошноты. Ведь всё, что материально, губительно, оно имеет предел. Но желание человека предела не имеет... Потому что человек есть не только животное. Когда человек желает, то желает вечность, бесконечность. И ничто не принесёт удовлетворения человеку, кроме безграничности Бога.

Если во мне может прорасти это слово и я сочту его тем, к чему устремлены все мои желания, тогда более нет желания в уничижительном смысле, но я из желающего становлюсь добродетельным. Но всё же речь идёт не о добродетели как моральной категории, а о жизни – ибо Бог в жизни приемлет человека. Поэтому святые жили с радостью по слову Божию, терпели лишения с радостью, услаждались постами и суровой жизнью. Но не суровая жизнь услаждала их, а сладость благодати.

Это не вопрос интеллекта, а переживание, дающее силу. Что значит «мученик»? Это слово в переводе с греческого означает «свидетель». Мученик есть свидетель, потому что жизнь, живущая в нём, – во Христе – сильнее жизни наших бренных земных членов. Она сильнее энергетически, ибо не чувствует даже мук, услаждаясь любовью к Богу, побуждающему лучше умереть в самых страшных муках, чем услаждаться губительным, преходящим, отделяясь от Бога. Но губительно и преходяще есть не только то, что я сегодня живу, а завтра умираю. Губительна и преходяща сама отделяющая от Бога услада.

Бог есть Любовь и ещё раз Любовь. Что же тогда есть человек как образ Божий? И человек есть любовь и ещё раз любовь. Мы видим, что и самые тяжкие грехи связаны с любовью. Человек, сотворённый по образу Божию, ищет свою идентичность, как мы теперь говорим.

Бог лучше меня знает, в чём состоит моя идентичность. Когда человек следует слову Божию, когда он продолжает слово Божие, он однажды ощущает, что это и есть желание. И желание такое устремлённое, такое пламенное, что он готов даже умереть, ради того чтобы остаться в любви со своей природой, нежели впасть в превратности любви.

Таким образом, слово Божие есть Культура Духа... Я вспоминаю, как прибыл в Румынию после долгих лет жизни за границей и кто-то мне говорил, что попросил отца Паисия Олару перед смертью сказать слово для румынской молодёжи. Он сказал: «Да хранит она слово Божие!..» Я знал об отце Паисии Олару и раньше, но, услыхав слово его, я очень возлюбил его в сердце своём. И я подумал, что его слова значат, быть может, больше, чем мы себе представляем. «Да хранит она слово Божие!..» Мы начинаем хранить слово Божие, культивировать его на том уровне, на котором мы находимся. Мы пытаемся его хранить этически, но этого недостаточно – мы должны искать жизнь.

Человек должен совершить духовный поиск. Человек должен научиться понимать смысл и сущность вещей. Это не просто «делай то-то, не думай, почему, лишь бы было так-то, ведь так хорошо!» Бог не говорил Адаму: «Не ешь от того древа, потому что это плохо!» Он предупредил Адама: «Не ешь от того древа, ибо в день, когда ты поешь, ты умрёшь!» И мы видим, что хотя телесно Адам ещё оставался живым какое-то время до смерти, но духом он умер, потому что отделился от Бога, он поссорился с Богом. Вместо того чтобы радоваться приходу Бога, он убоялся, устыдился и спрятался. Эти понятия: страха, стыда и желания спрятаться – очень важно осознать.

Итак, мы начинаем с того, что просто храним слово так, как мы его понимаем. Но необходимо понимать, желать и искать в молитве более высокого. Храня слово Божие, мы даём возможность этому слову пребывать в нас. И мы узнаём, что это есть не столько нами хранимое слово, сколько слово, нас хранящее.

Итак, слово, мной хранимое, хранит меня. И не только хранит, но и ведёт дальше. Писание говорит, что плоть и кровь не могут унаследовать Царство Небесное. Царствие Небесное – это Царствие Духа. Ибо написано там же апостолом Павлом, которому раскрылись глубокие истины: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1Кор.2:9). Если глаз не видел и ухо не слышало, если не пришло на сердце человеку, как можно стремиться к этому? Оно так далеко от нас, что человек не может его понять. А культура Слова как раз к этому невиданному и неслышанному, непредставимому человеком и ведёт. Слово Божие приходит из Царствия Небесного и не только хранит нас, но и ведёт в Царствие Небесное.

Спаситель говорит: «Не ищите справа и слева. Царствие есть внутри вас». Царствие есть в человеке, и слово Божие старается пребывать в человеке. Человек, конечно, живёт жизнью материи, животной жизнью, но, в отличие от животных, живущих, как мы, на земле, рождающихся, как мы, на земле, растущих, как мы, и будто бы умирающих, как мы (то есть мы, как они), – в отличие от этих животных, мы видим в этом стремлении и вожделениях человека, не восполнимых ничем материальным, тот поиск, что в человеке выдаёт образ Божий.

Человек никогда не сможет удовлетвориться на этой земле ни самыми большими удовольствиями, ни самыми страшными грехами, ни самыми знаменитыми делами в истории, а может умереть в отчаянии, даже достигнув всего этого, ибо к другому вожделеет человек. Плоть и кровь не могут унаследовать этих вещей, которых плоть и кровь не могут видеть и слышать, не могут воспринимать и чувствовать. Но когда мы культивируем в себе слово Божие, оно само открывает то, чем является.

Таким образом, заповеди Христовы не суть заповеди Ветхого Завета, хотя и Ветхий Завет указует на нечто более отдалённое, чем просто на законы, просто на Рай. Слово Христово – переход от учения к жизни. Говорит ведь Евангелие от Иоанна: «...закон дан чрез Моисея; благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа» (Ин.1:17).

Но «Слово плотью стало», и слово передаётся человеку через все чувства. Конечно, слово в некотором роде информативно, но передаётся оно только в переживании. Недостаточно человеку просто изучать Писание, недостаточно человеку жить как будто в Церкви, украшая дом иконами, слушая духовную, церковную музыку, заменяя общечеловеческую культуру церковной.

Бог, нас сотворивший и знающий, из чего мы сотворены, знает, что мы суть плоть и кровь. «И Слово стало плотию» (Ин.1:14) во многих смыслах. Слово предвечное, называемое Сыном Божиим, являющееся самим Богом, воплотилось в этой истории. Он родился так же, как родился я, провёл детство так же, как и я, жил и страдал так же, как и я, умер так, как умру я, а воскрес, как я не могу воскреснуть, вознёсся на Небеса и сидит одесную Отца, и этим открыл путь к деснице Отца для меня.

Когда я говорю «я», я имею в виду не себя, а говорю о любой человеческой душе, о тебе. Ведь ты тоже есть такой «я», кто бы ты ни был. Значит, Слово стало плотию для причащения, и как плотию мы Им причащаемся. Одним из спасительных слов Господа было то, что Хлебом Жизни станет Он Сам. В Евангелии от Иоанна есть слова: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день» (Ин.6:54). И далее говорит: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем» (Ин.6:56). И ещё: «Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни» (Ин.6:53). Плоть и Кровь представляют собой, возможно, самую сущность Церкви. Я не знаю, как это выразить. Я желаю и молю Господа, чтобы Он вложил в ваши сердца понимание слова, которое я хочу сказать. Так, где спотыкаюсь я, пусть ваше понимание идёт дальше и завершит то, чего мне не удаётся высказать.

В Святом Причастии мы едим то, что видят наши земные глаза, обоняет наше земное обоняние и воспринимают пять органов чувств как хлеб и вино. Но, когда развиваются духовные чувства, таинственным образом открывается всё сильнее и яснее, внятнее и конкретнее нечто. И мы начинаем понимать слово Спасителя, говорящего, что это не только хлеб и вино, но Плоть и Кровь Его. Ведь говорит святой Павел, что поскольку дети причастны плоти и крови, а Он, Христос – Слово Божие, – стал причастным плоти и крови, то так же сделалось и с нами (ср. Евр.2:14) и непредставимым для человека образом даётся как пища.

В отношении современного человека, привыкшего к интеллектуальным изыскам, вспоминаются слова одного немецкого философа: «Der Mensch ist dass er isst». Это игра слов. «Ist» означает «быть», а написанное немного по-другому означает «есть». Человек есть то, что он ест. Едим материю – являемся материей. Другими словами, зачем размышлять о высоких материях? Видим, что поддерживаем свою жизнь материальным: растительностью, мясом животных, другими материальными вещами – значит, и мы то же самое, что эта растительность, своего рода «капуста», иногда... во многих смыслах. И мы являемся животным телом: как животное рождаемся, как животное умираем. Сотворивший человека знал, что человек – это плоть и кровь, и поэтому преподал нам тайным образом Тело и Кровь, чтобы мы питались в духе этой телесной пищей (ср. Евр.2:14). Вкушаем Тело и Кровь, но видим и чувствуем хлеб и вино. Бог, сотворивший человека, знает человеческое естество. Он не допустил человеку быть каннибалом. Человек, если только он, отдалившись от Бога, не становится одержимым, не выносит даже мысли о том, чтобы есть сырое мясо и пить кровь. Господь дал нам Своё Тело и Кровь самым красивым и благородным образом – в хлебе и красном вине.

Размышляю обо всех выражениях Ветхого Завета, говорящих о «крови гроздей»: «Он привязывает к виноградной лозе осленка своего и к лозе лучшего винограда сына ослицы своей; моет в вине одежду свою и в крови гроздов одеяние своё» (Быт.49:11) или: «...маслом коровьим и молоком овечьим, и туком агнцев и овнов Васанских и козлов, и тучною пшеницею, и ты пил вино, кровь виноградных ягод» (Втор.32:14) – какая потрясающая интуиция! Вкушая в определённой форме, не по-каннибальски, но всё-таки телесным образом, вкушаем Дух, потому что человек является и духом. Христос сказал Самарянке: «Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине» (Ин.4:24). То есть, вкушая это Тело, мы вкушаем Дух.

Едим Дух, но вкушаем Тело и Кровь Спасителя, и даже материальным образом, приемлемо для человеческого вкуса – но это совсем не то, что кажется нам. Итак, вкушаем Тело и пьём Кровь, которые познали смерть, но и Воскресение, и Вознесение, и восседание одесную Отца, но тайно и Второе Пришествие, и Вечную Славу разделяем с Самим Богом.

Куда ведёт культура слова Божия, вера в Божии слова? Слова Бога могут казаться и часто кажутся человеку самым большим соблазном, и сам апостол Павел не стесняется говорить о «Божием безумии», но добавляет, что «немудрое Божие премудрее человеков» (1Кор.1:25). Человеческая мудрость немощна, как и человек, злонравна, как и человек. Но то, что нам кажется безумием, если является Божиим, то – да причастимся этому безумию и увидим – есть мудрость.

Таким образом, мы достигаем конкретного физического причащения вещам, которые приходят «оттуда», куда ум человеческий не может прийти (см. Ин.13:33), «не видел того глаз, не слышало ухо» (1Кор.2:9). Это энергия, которая ведёт нас в то самое «оттуда». Слово Божие причащает человека на всех уровнях: на уровне слова, на уровне чувств, на самом конкретном уровне пищи. Если бы мы услышали тогда в пустыне слова Спасителя искусителю: «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф.4:4), то едва ли могли представить, что то слово, которое «исходит из уст Божиих», именно как хлеб будет нам дано в Таинстве Причастия?

Искушается ли человек, будучи материален? Конечно, искушается! Это – тайны Божии. Верь или не верь... Если не верим, то входим в область, называемую «адом», «возмездием», подвергаемся разного рода трудностям, искушениям, горестям подобно блудному сыну.

Искушения, в которые впадаем, – это возмездие... Что значит слово «возмездие»? Оно происходит от греческого слова «πεδεᾳσισ»² , которое в румынском языке имеет и другие значения. Греческий корень «πεδ»³ образует слова педиатрия, педагогика. Возмездие – это научение ребёнка, его формирование, воспитание. Возмездие не значит: «На, ешь это, потому что ты был злым!» Возмездие даёт нам опомниться. Скажем, если подбросишь вверх песок, то он упадёт на твою голову, так и определённые жизненные ситуации дают нам возможность опомниться. Безумства и горести, приходящие к нам и называемые искушениями, призваны пробудить нас. Человек, подобно блудному сыну, однажды должен спросить себя: «То ли это, чего я желал? Я, который искал счастья, а достиг горести!»

Напомню вам слова, сказанные мною ранее: «Тот, кто оставляет свою волю и творит волю Божию, то есть совершает послушание, осознаёт затем, что именно этого он желал, потому что Бог знал лучше, чего человек желал и где он это найдёт». А человек, отвергающий Бога, падает в область «возмездия», а в итоге – это ад. Но и ад предназначен научать человека, хотя бы таким негативным образом: «Неужели это то, чего я желал? Так, если идёт речь о страданиях, то не лучше ли мне претерпеть страдания, о которых Бог говорит, что они следуют за словом Божиим? И если страдания неизбежны, то что я теряю, следуя за Христом и страдая? Напротив, получаю обетования вечной жизни». И снова посредством «возмездия», этого педагогического приема, душа, подобно блудному сыну, может вернуться к Богу, даже с преимуществом: она уже не будет соблазнена тем, что сейчас осознаёт как безумие.

Как вы думаете: почему Бог не повелевает нам, подобно змию, познать добро и зло, приобщаясь злу, вкушая от плода, который, по словам Бога, даст нам смерть: «Познайте смерть, а затем познайте жизнь!»? Бог не совершает дел зла. Бог из любви к человеку использует всё, вплоть до безумств, чтобы спасти его. Но путь безумств – это опасный путь, потому что человек может не найти обратного пути.

Видим на примере Иуды: он так и не понял до последней минуты милости Спасителя и не покаялся, как апостол Пётр. Он трижды отрёкся от своего Учителя, Которого видел преображённым на горе Фавор в Божественном свете и, как полагал, любил. Пётр знал, что воистину это был Сын Божий, а не учитель или пророк, и отрёкся! Грех Петра был безмерно больше предательства Иуды.

Что знал Иуда? Он предал «кровь невинную» (см. Мф.27:4) и теперь видел, как его предательство довело эту «кровь» до смерти. Но Пётр, хотя и тяжко согрешил, остался во свете Христовом, который открыл ему, что Бог милостив, как учит нас и Церковь: Бог не хочет смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был (см. Иез.33:11).

И Пётр, выйдя вон, плакал горько, но остался с остальными апостолами, пока не пришёл Спаситель. Он не обличил Петра перед всеми – все и так знали о его отречении.

Воскреснув, Христос спросил Петра: «Симон Ионин! Любишь ли ты Меня?» – и Пётр исповедал: «Люблю Тебя». Так было искуплено его первое отречение: «Не знаю этого человека».

После второго вопроса: «Симон Ионин! любишь ли ты Меня?» – когда Пётр ответил: «Люблю Тебя, Господи!» – было искуплено второе отречение.

Когда третий раз спросил Господь: «Симон Ионин! любишь ли ты Меня?» – опечалился Пётр и ответил: «Господи! Ты всё знаешь; Ты не можешь не знать, что я люблю Тебя».

Спаситель принудительно, болезненно выжал из сердца Петра третье искупление, потому что в тот, третий, раз он клятвенно отрёкся от Христа: «Не знаю этого человека!»

Иуда мог спастись. Если будем читать Писание с пониманием, то увидим, что этого-то искал и Спаситель. «Но Иуда беззаконный не восхотел понять», как поётся в Великий Четверг на утрени Великого Пятка. Путь греха – это опасный путь, путь тьмы. А Слово Божие говорит человеку о жизни, о вечной жизни. Если научимся пути послушания, научимся взращивать в сердцах и в нашей жизни слово Божие – то найдём его.

Что завещает нам Христос? С одной стороны, завещает нам Крест, а с другой – Спаситель обещает: «...иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Мф.11:30). Воистину «иго Мое благо, и бремя Мое легко» – это свидетельствовали мученики, которые до смерти услаждались словом Христа, и смерть была им слаще безумного существования. Воистину неложны эти слова Спасителя, и иго Его по-настоящему благо, и бремя Его легко для тех, кто вкусил его. Зачем брать на себя нежеланное иго и тяжёлое бремя, отчитываться о грехе? Но Бог дозволяет, если человек этого хочет. И в этом дозволении важно понять что-то о свойстве Божественной любви.

Когда мы любим кого-то, то ждём, чтобы и нас любили, платили нам любовью. Своя правда есть и в этом, особенно если у нас есть какая-то власть над человеком. Если это, например, кто-то из наших близких, то мы хотим наставить его на правильный путь и, желая добра, заставляем человека: своего брата, ребёнка, родителя или любого другого – пока не попрана будет его свобода и не испорчена жизнь. Не так любит Бог человека. Бог – это Любовь, но Бог – это Смирение. Эти две добродетели в итоге суть одна.

Слова, сказанные вначале преосвященным Андреем, – это ключевые слова. Слышал от моего духовного отца старца Софрония определение смирения, которого нигде раньше не встречал. Он говорил, что смирение, понятое верно, в духе и истине, – это данное нам свойство Божией любви – любить, ничего не ожидая взамен. Смирение – это свойство Божией любви, которым можно делиться, и оно не уменьшится. Смирение внешне схоже с умалением, с унижением. Смиренный человек может показаться рабом, как и Христос, Который, по слову апостола Павла, принял образ раба и смирился даже до смерти (см. Фил.2:7–8), постыдной смерти на Кресте. Но то, что сотворил тогда Христос, понятое в духе и истине, показывает, что Он не боялся смерти и унижения. Божественная Сила Его не могла ничем быть побеждена. И что это за сила, незыблемая и непобедимая ничем во всех существующих мирах и за их пределами? Парадоксально, но это смирение. И когда человек, как Христос, смиряется до смерти, он оказывается незыблемым в любви, переживая её как дар. Да подаст нам Бог умереть с этим даром, и тогда смерти мы не вкусим.

Хотелось бы напомнить вам евангельские слова: «Истинно, истинно говорю вам: слушающий слово Мое и верующий в Пославшего Меня имеет жизнь вечную, и на суд не приходит, но перешел от смерти в жизнь» (Ин.5:24). Последний Суд, который, как и все деяния Божии, творящиеся ко спасению, является, может быть, последним призывом Божиим. Дерзаю сказать, что даже и Последний Суд рискует быть запоздалым. Но человек, который жил по слову Божию, уже выдержал свой суд: «В делах человеческих, по слову уст Твоих, я охранял себя от путей притеснителя» (Пс.16:4).

В земной жизни нас судила жизнь, и мы сами себя судили. Мы оставили Богу судить нас и выбрали слово Божие, и до смерти – дай нам, Господи! – говорю о мучениках⁴ . Но мы судили и Бога. И мы судим Бога, и мы запечатлели, что Бог истинен, по слову апостола Иоанна (см. Ин.3:33). Бог оказывается истинен за гранью смерти, за гранью ада, за гранью всего. Я бы сказал, за гранью вечности, потому что Бог не был прежде всех век – Он есть!

Таким образом, смирение, когда человек действительно опытно его постигает, является силой, которой боится всё то, что боится Бога, потому что не может её победить. Кажется, что смирение должно быть свойственно слуге, но, на самом деле, это Божественное свойство!

В своей второй, исповедальной, книге отец Софроний говорит, что многие говорили о Боге по-разному: «Бог – это любовь, Бог – это свет, Бог – это сила» – и если другие говорят, то и он дерзнёт сказать: «Бог – это смирение».

И это смирение, несказанно чудное, недоступное человеческому разумению, но – если понимаем его не рационально, а проживая его как дар всем своим естеством, – именно это смирение «опасно» для человека, потому что смиренная любовь Божия не принуждает человека.

Я думаю, теперь мы все понимаем, что неправильно говорить о том, что плод был запретным. Разве Господь запретил Адаму вкусить от плода познания добра и зла, если пятью минутами позже Адам вкусил его? Неужели Господь не видел этого? Неужели не мог Господь дать ему «подзатыльник», как поступаем мы, когда видим, что творит наш ребёнок, и, дав ему затрещину от любви, говорим: «Не делай этого больше!» Любовь Божия оставляет человеку право самому определиться, потому что насильная любовь невозможна. Вечное царство – это царство тех, которые любят и которые стремятся быть тем, что есть Бог.

Братья и сёстры во Христе, вы прожили сорок пять лет мученичества, запретов, страхов, трудностей. Сейчас же на нашу землю вернулась свобода веры. В 1955 году я уехал в Англию за другой свободой – в историческом и человеческом смысле слова, но всё это преходяще и относительно. Однако в этом был Промысл Божий, и этим хочу воодушевить всех моих братьев и сестёр во Христе.

Я уверен, что наступит такой момент в истории (когда – не знаю...), когда будем стоять перед выбором «или-или»: или с Богом, или... как хочешь. Почему дерзаю говорить «уверен»? Основываюсь на словах Христа из Апокалипсиса: «Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще. Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его» (Откр.22:11–12).

Отец Софроний родился в России в прошлом веке, уцелел во время революции и попал во Францию. Он был художником, но искал молитвы, она и привела его к принятию монашества в 1925 году на Афоне. В монастыре на Горе Афон он встретил простого монаха по имени Силуан, который был малообразован и был намного старше отца Софрония. И вот в этом монахе Силуане он нашёл человека этой культуры слова, Культуры Духа. Простой человек, малограмотный, но с такой жизнью в Духе, что мог преподать слова, схожие со сказанными апостолом и евангелистом Иоанном Богословом.

Скажу вам о нём лишь одно: он переживал очень пламенную молитву, очень пламенное покаяние, но при всей интенсивности покаяния не находил пути к Богу, ко спасению. И в один из самых трагических моментов своей жизни он спросил у Бога, почему не может избавиться от демонов, которые мучают его искушениями, и получил ответ: «Гордые мучимы от бесов». Святой Силуан вопросил тогда: «Господи, Ты милостив. Моя душа познала Тебя. Научи Ты меня смирению». И получил тогда это чудесное и устрашающее слово: «Держи ум во аде и – не отчаивайся». И это слово святой Силуан сумел прожить.

Я говорил, что Бог знает своё творение, знает, из чего сотворён человек, знает тот момент, когда может сказать нужное слово ко спасению. И Силуан прожил его во всей полноте. Как прожил? Смирился, приговорив себя к аду, в котором жил и из которого не мог выйти. Но самые важные слова: «Не отчаивайся!»

Из слов того же Силуана мы понимаем, что он увидел и понял в слове Божием совсем не разъяснённое обетование. Сказав только «не отчаивайся», Бог не дал ему никакой информации. Но Слово Божие – это не информация, и этого откровения было достаточно для святого Силуана, чтобы понять, где скрывалась тайна его спасения из того ада, в котором он жил постоянно. И повествует святой в своих записях: «Как только я стал поступать так, как научил меня Господь, то и ум мой очистился, и Дух свидетельствовал о спасении». Святой познал спасение, и, столько раз чувствуя себя лишённым дара, он знал, как снова найти дар Божий: умел «осуждать» себя, смиряться до ада, но не отчаиваясь, и в этом немедленно находить спасение Божие.

Путь святого Силуана – не для каждого человека. Отец Софроний говорил, что многие, пытаясь по своему разумению так прожить, рисковали, и некоторые даже сошли с ума. Познать «глубины ада» – это не каждому человеку по силам, это не человеческое делание. Но слово, полученное святым Силуаном, всё-таки являет собой принципы духовной жизни. Мы не претендуем быть праведниками, мы, грешники, принимаем на себя грех, ад в той мере, в какой понимаем его сейчас, не теряя при этом самообладания и не прячась подобно Адаму в Раю (см. Быт.3:10), то есть «не отчаиваясь» в прощении, в исцелении, которые получим от Господа. Так, например, перед нашим братом священником скажем: «Отче, перед лицом Бога исповедую, что грешен, согрешил, сотворив одно, другое, прошу прощения у Бога», не отчаиваясь, потому что мы приходим принять не возмездие, а спасение. Даже если священник назначит нам епитимию, что принято в Церкви, она не будет «возмездием», по крайней мере, это не возмездие в современном смысле. Это «возмездие» – воспитание, это любовь Бога, Который знает, каким путём вернуть нас обратно к жизни, когда мы удалились от неё.

Святой Силуан в своей жизни дошёл до пределов, за которыми уже не существовало страдания, потому что более глубокого ада – прожитого им по Промыслу Божию, – кроме вечного ада, не может существовать. В лице Силуана человек достиг крайних точек – глубины и высоты. Святой Силуан был одним из величайших святых в истории. Он причислен к лику святых Константинопольским патриархом в 1987 году. Не знаю, во всех ли румынских календарях отмечен его день, но святой Силуан становится всё более признанным и любимым многими, кто познакомился с сочинениями этого простого человека (святой Иоанн Богослов, который оставил нам Евангелие, тоже был очень простым).

Отец Софроний стал учеником святого Силуана. После смерти учителя Промысл Божий привёл отца Софрония на Запад, в Англию, где он основал православный монастырь. В то время отец Софроний по политическим причинам уже не мог официально вернуться на Афон, и по настойчивой просьбе нескольких молодых людей, которые нашли в нём глубоко живущего, опытного духовника, он основал монастырь. По Промыслу Божию я прожил в этом монастыре тридцать один год у ног отца Софрония. Отец Софроний воспитал меня.

Человек высокообразованный, художник, человек универсальной культуры, отец Софроний был единственным, в ком святой Силуан нашёл понимание глубины своего переживания, особенно слов: «Держи ум во аде и – не отчаивайся». Отец Силуан много писал в конце своей жизни в утешение людям так, как его вдохновляла ночная молитва, но кто мог понять эти записи и позаботиться о них? Однажды он нашёл отца Софрония и сказал ему: «Отец Софроний, ты человек грамотный, возьми эти записи и после моей смерти сделай из них книгу». И это было служение отца Софрония. Книга была опубликована на русском языке во Франции в 1948 году.

Отец Софроний основал наш монастырь, в котором все мы жили около него. Он умер летом 1993 года. Я надеюсь с помощью Благого Господа и вашими молитвами издать на румынском языке это утешительное, укрепляющее слово, дерзну сказать, последнее в истории, качественно последнее. (Сейчас не буду объяснять, почему я так считаю.) Я хочу передать это слово на румынском языке так, как я пережил его около отца Софрония. Я радуюсь, видя, с какой любовью ждут этого слова, и надеюсь, что смогу разделить с моим народом богатство, которым меня помиловал Господь (не дерзаю сказать: удостоил). Преимущественно для этого я и нахожусь в Румынии.

Вот что в немногих словах я могу рассказать вам об отце Софронии. Добавлю, что осенью я был в монастыре в связи с приездом туда патриарха Константинопольского, юрисдикции которого принадлежит наш монастырь. (Это патриарх Варфоломей, который был в Румынии прошлым летом.) Мы вместе с ним служили вечерню в греческой церкви в Лондоне. Патриарх произнёс проповедь и в заключение сказал: «Радуюсь, видя среди прочих (шла речь о многих, кто старался для Православной Греческой Церкви в Англии. – авт.) и членов ставропигиального монастыря святого Иоанна Крестителя (так называется наш монастырь. – авт.), монастыря, основанного трудами, потом и слезами архимандрита Софрония. Вечная ему память». И добавил: «Его молитвы я испрашиваю для вас, для монастыря, для нас, для себя и для всей Церкви». Это очень утешительные слова для нас.

Отец Софроний был учеником святого Силуана и составил книгу сочинений святого Силуана, добавив в неё первую часть, где объясняется монашеская жизнь, чтобы читатель понял слово этого, на первый взгляд, простого и малообразованного человека. Благодаря этой книге старец Силуан был прославлен в 1987 году, через 50 лет после смерти (он умер в 1938 году), по просьбам многих богословов, духовников и простых мирян, особенно в Греции. Патриарх и Священный Синод с радостью причислили к лику святых преподобного Силуана Афонского.

Я делюсь с вами, братья и сёстры, во имя Господне в этот вечер тем, что пережил рядом с отцом Софронием. Простите меня, может, мои слова были вначале немного путанными, но надеюсь, что что-нибудь останется в ваших сердцах и душах.

Дорогие братья и сёстры во Христе! Не скрою: сейчас в моём сердце множество мыслей, которыми я хотел бы поделиться с вами, так что даже не знаю, с чего лучше начать. Сразу скажу: духовничество – центр церковной жизни. А церковная жизнь не является чем-то особенным для человека, потому что человек уже по естеству своему воцерковлён. Церковь – это возвращение человека в бытие Адама, утратившего сущность своего бытия. Это воззвание к человеку, голос Божий, зовущий человека от плотского, временного существования в вечное бытие, которое есть сам Господь. Церковь – это мать или чрево матери, в котором мы совершенствуемся. Я бы даже выразился – духовная гестация⁵ , потому что очень схожи внутриутробный период – после зачатия и до рождения – и церковная жизнь после крещения, то есть второго рождения. И это действительно гестация, приводящая к рождению, которое начинается крещением и заканчивается переходом души в вечность.

Итак, я хотел бы поделиться с вами мыслями о том, что церковная жизнь не есть что-то обособленное, хотя миллиарды людей даже не посещают церкви. Однако все они – один человек, потерявший свою сущность. Мы потеряли (исказили) своё естество, но в Церкви мы обретаем свою сущность. Церковь есть не что иное, как наша сущность, не более, но и не менее, чем сущность человека, как задумал Господь о нас на Своём Предвечном Совете, когда решил сотворить человека по Своему образу и подобию.

Духовничество же – это центр нашей жизни. С духовного всё начинается, и в духе всё совершается, и, значит, это главное делание человека. Радуюсь и испытываю трепет, оттого что могу беседовать с духовниками Церкви, потому что в руках духовников находится ключ могущества, ключ ко спасению. Могущество... Отец Софроний указывал на латинские корни этого слова. Слово «могущество» происходит от глагола «мочь». Пилат утверждал, что обладает силой взять жизнь или даровать её. Как оказалось, на самом деле он не обладал ни тем, ни другим, о чём и сказал ему Спаситель. А мы обладаем – посредством нашей хиротонии – могуществом давать жизнь. Не лишать жизни или, передумав, как Пилат или сильные мира сего, миловать, а обладаем силой даровать жизнь. И даже не мы, а, по слову святого апостола Павла, – Христос в нас.

Хотел бы ободрить и утешить всех вас, моих братьев и отцов во Христе. Что значит хороший духовник? Когда духовник становится хорошим? То, что скажу вам далее, – это моё понимание одного довольно дерзкого высказывания: «Хороший духовник – это тот, кто сейчас обут в твои туфли. Хороший духовник – это ты, отче».

Когда начинает духовник становиться хорошим? Теперь. Теперь, как говорит апостол Павел, избранный момент, момент спасения (см. 2Кор.1:2). Теперь! Какая добродетель делает духовника хорошим теперь? Добродетель хиротонии, добродетель Христа, Который живёт в нас, но никак не наша мудрость. Безусловно, мы нуждаемся в специальной подготовке. Но заметьте, что для духовной школы необходимо помещение, деньги на содержание, время для подготовки – и при этом нет уверенности, что из неё выйдет хоть один хороший духовник, который не станет жертвой обманов этой жизни. (Необязательно, конечно, что так должно случиться, но знаем, что это часто случается, и не можем не учитывать этого.) Подготовка, насколько хороша бы ни была, требует времени, жизненного опыта, преодоления многих трудностей.

Всё на пользу опытному и искушённому духовнику, и опытом надо дорожить. Но прошу обратить внимание на то, что духовничество – это не психология, не плотская жизнь, не история, не этика и не этикет. Духовничество – это Дух, а Дух – это Господь (см. Ин.4:24). И я, духовник, должен найти способ, чтобы Господь смог теперь совершать спасительное делание в каждой душе, приходящей ко мне, грешному, в душе, которую я обязан привести ко Христу.

Из множества мыслей, что роятся сейчас в моей голове, я постараюсь высказать главную. Я сказал: «Ко мне, грешному»... На протяжении тех лет, что являюсь духовником, я часто задумываюсь и удивляюсь: почему Господь положил так, что спасение людей должно зависеть от таких же, как я, грешных людей? Не хочу этим сказать, что кто-либо другой грешнее меня, но знаем, что нет праведных перед лицом Господа. Я знаю, что мои братья и отцы во многом более совершенные, чем я, тоже осознают свою греховность – ведь самые великие святые называли себя великими грешниками.

Итак, почему и каким образом устрояет Господь спасение грешников через других грешников? Я вижу утешительную тайну в том, что Господь положил мне, грешному, быть духовником для других. Когда я ещё не был духовником, то не задумывался об этом, исповедовался другим, и Господь помогал мне жить по слову Церкви. Я не размышлял, грешны ли они, достойны или нет. Я доверял. Возможно, что доверял более Господу, нежели человеку. Но такая проблема даже не стояла, я доверял и исповедовался духовнику.

Теперь моя очередь, и я содрогаюсь: спасение чьей-то души зависит от меня, и я ответственен за то, чтобы не навредить и не потерять душу, жертву за которую принёс сам Господь. Я утешаюсь тем, что, если Господь положил спасение грешников через других грешников, значит, я могу сказать... Начну фразу по-другому. Неужели препятствием к спасению этого грешника будет мой грех и моя немощь? И, заканчивая предыдущую фразу, я говорю: анафема этой мысли, это ересь. Иначе Господь не совершил бы хиротонии над людьми, недостойными этого, в том числе и надо мной, а также над всеми великими святыми, признававшими себя недостойными. Это означает, что Господь знает, что может совершать спасение грешников через грешников.

Поэтому будем дерзновенны, так как наше делание не по силам человеку, но по силе Богу. Силы Божией следует искать и Его Силой стараться совершать это спасение, которое выше всякого человеческого делания. Возможно, вы рукоположены давно и являетесь опытными духовниками, но, возможно, один или двое из наших братьев рукоположены позавчера. Тогда каков их опыт на сегодня? Но мы – духовники, и неважно, со вчерашнего дня или уже много лет. Поэтому следует искать Силы Божией и ставить её прежде опыта и образования. Наши знания и опыт хороши и полезны для обогащения как нас, так и Церкви, потому что человек становится соработником Господу в деле спасения людей, но спасает только лишь Сила Божия – как до, так и после человеческого делания – как меня, так и тех, кто приходит ко мне.

Как мы можем войти в Силу Божию или сделать её присутствие реальным в нашем делании, то есть чтобы моя духовность была не человеческим старанием, а Божиим деланием через меня, человека? Так говорил один православный священник из Парижа: «Что я ищу как духовник? Чтобы сделать своего ученика своим образом и подобием?! Анафема! Да не будет!»

Собираюсь вашими молитвами перевести третью книгу отца Софрония о духовности и молитве, где он показывает, что духовническое делание – это не просто человеческие слова. Святой Серафим Саровский замечает: «Когда говорил по своему разумению – мог ошибаться». Святой Силуан Афонский добавляет: «Ошибки могут быть малыми и большими». А что такое спасение человека? Это его обожение, спасение всего Адама в лице каждого спасающегося человека. Святой Силуан в беседе с неким Стратоником, кавказским пустынником, задал ему вопрос: «Как, отче, говорят совершенные?» Тот не знал, что ответить, и святой Силуан сказал: «Совершенные никогда не говорят от себя, а лишь то, что поведает им Дух».

Заметьте, что совершенство, по крайней мере, на этом уровне, не столь тяжело, и не мы сами должны придумывать совершенное слово, а искать его от Духа. Говоря об этом, молю Господа, да подаст всем не только духовника, но и всякому христианину, общающемуся с другими, подаст Он Сам слово спасения, потому что (и это, думаю, очень важно) спасение – это не что-то предопределённое, написанное точно в какой-то книге. Спасение – это тайное Божественное слово для каждой души, рождённой в этот мир. И для каждой души – своё слово.

В Патерике рассказывается, как один монах пришёл к авве и попросил дать ему слово напутствия. Авва ответил: «Ешь, пей, спи, но храни своё уединение, не покидай своей кельи». Другой монах пришёл с той же просьбой, и авва ему сказал: «Можешь нарушать своё уединение, спать, но храни пост». Третий монах попросил совета аввы, как ему спастись. Этому авва посоветовал хранить свою мысль. И, как говорил отец Софроний, здесь не идёт речь о богословии, о какой-то доктрине, прописанной в книге. Это духовная стратегия, где духовник понимает, а точнее, Дух рождает в его сердце помысел, что для данного человека стратегия будет совершаться именно в этом направлении. Укрепляй свою армию в этой точке, и если здесь ты победишь, то остальное будет для тебя относительно легко, спасение тебе уже обеспечено. Если все свои точки укрепляешь, а в какой-то стене твоей крепости оставляешь трещину, то сюда направляют удар твои враги, и в итоге – ты ничего не сделал для своего спасения. Итак, важно найти, где именно находится та трещина в стене, через которую проникает враг. Поэтому нам так необходимо войти в божественное делание, искать Слово Божие. Всё нам необходимо: и психология, и подготовка, но будем со страхом и трепетом искать, чтобы Господь родил в нашем сердце слово в духе и истине.

Таким образом, духовничество – это не история, не мораль, не психология, не телесное делание, хотя и включает всё это. Духовничество – это «Дух и Истина», по слову Спасителя (см. Ин.4:23–24). «Это дух и жизнь» (см. Ин.6:63), как Он говорил о слове, которое заповедал апостолам. Этого слова следует искать в молитве, оно должно рождаться в молитве, должно преподаваться и приниматься в молитве, и именно этого слова должны искать наши ученики. Хотел ещё рассказать вам о некоторых вещах, о которых подробно говорил нам наш духовный отец старец Софроний и которые лишь в последнее время я стал понимать яснее, а именно: как сделать духовность высокой. Всё человеческое делание – это периферия или фундамент, а центр духовничества – это взаимообмен в Духе. Учите своих духовных чад приходить на исповедь с молитвой. Речь идёт не о какой-то особенной молитве – просто вычитывается обычное правило. Но очень важно, чтобы и они, чада, и мы, духовники, осознавали, что наше общение будет с Богом, а не с человеком.

Вспомните, как апостол Павел, увидев Христа, уже не входил в общение с людьми, а ушёл в пустыню на покаяние и возвратился в силе Духа, подобно Спасителю после сорока дней в пустыне, чтобы затем стать апостолом народов. И Благовестие своё он принял не от человека, не человеком оно было дано, а от Христа. Все мы, конечно, каждый в свою меру, переживаем подобное в своей жизни. То, что мы делаем, – это не от человека, и изначально не от человека получено. Хотя мы много получаем от человека, чем обогащаем духовническое служение, себя и приходящих к нам, но спасение души – это дело рук Божиих.

Таким образом, духовное чадо будет входить через молитву в общение с Господом, и его общение как ученика будет не со мной. Я не гуру, я духовник. Это по существу иное. Ученик говорит с Господом: «Господи, услышь мою молитву. Я не слышу Твоего слова и не знаю, как поступить в жизни, по какой дороге пойти. Господи, помилуй и открой мне глаза. Я пойду к Твоему слуге, и дай мне через него ответ».

А слуга немного размышляет по своему человеческому разумению (нам, духовникам, следует многому научиться), но ищет ответа в молитве. Вообще наша молитва как духовников должна быть не просто ежедневной молитвой, но ежеминутным молитвенным стоянием, чтобы Господь подал нам слово, а не мы говорили бы по своему образу и подобию. Вот как молился один духовник: «Господи, даждь мне хотя бы случайно, пусть даже по неведению, по ошибке, сказать нужное слово душе, приходящей ко мне».

Преподобный Серафим Саровский был воистину сердцеведец и знал многие тайны. Пришёл к нему один человек, и Серафим сказал ему, что не сестра его Татьяна должна выйти замуж, а он сам будет женат, сестра же станет монахиней. И много таких случаев было со святым Серафимом. Откуда он мог знать так точно имена людей и их сердечные чаяния? Когда спросили преподобного, как он может так ясно видеть сердца и судьбы, он ответил: «Я ничего не вижу и ничего не знаю. Я молюсь, и первую мысль, приходящую в моё сердце, принимаю как слово от Господа. Господь знает тайны твоей жизни и сердца, а я лишь духовник».

Нам необходимо научиться давать приходящему к нам слово, рождающееся в нашем сердце из молитвы. Здесь есть одна сложность. Мы задавались вопросом: «Что есть хороший духовник?» Скажу, что духовник настолько будет хорош, насколько умеет молиться и искать от Господа слово истины для своего ученика, при этом как бы полностью умаляя своё «я» в этом ответе. Не важно, будет ли это явно или нет, но важно, чтобы этот ответ был вложен в сердце Господом и чтобы он был правильным. И ради этой молитвы, хорошей или плохой, пламенной или нет, думаю, Господь сотворит эту тайну над нами, и удивитесь и вы сами, и ваши ученики.

Простите, что говорю вам это, возможно, вы это уже хорошо знаете, просто я встречал много священников, ничего не знающих об этих тайнах, поэтому хотел поделиться с вами этими мыслями.

Итак, духовничество, как и все церковные Таинства, совершается не по нашим человеческим добродетелям, достоинствам и заслугам. Церковь от начала и до наших дней говорит: Таинство совершается не потому, что священник достоин. Этим она утешает верующего. Поэтому не следует осуждать или ругать недостойного иерея, а по твоей вере будет тебе. По молитве ученика рождается в священнике, достойном или недостойном, слово от Господа.

Вспоминаются слова преподобного Силуана. Когда ему задали этот трагический вопрос: «Почему так мало хороших духовников сегодня?» – святой Силуан дал ответ, который я не понял в юности и не понимал в течение долгих лет: «Потому что нет хороших учеников». Изречение святого Силуана было игрой слов. Ученик в монастыре называется послушником. В монашестве существует старец и послушник. Таким образом, хороших старцев нет, потому что нет хороших послушников.

Отец Софроний часто цитировал пророка Иезекииля: «Если пророк Божий будет уловлен во лжи, значит, Я, Господь Бог, затмил его очи за неправедность Моего народа, потому что народ Мой лукавым сердцем искал слово Божие от Моего пророка. И Я, Господь, положу пророку Своему, воистину праведному, говорить вам ложь, потому что народ Мой лукав» (см. Иез.14:7–11).

Поняв однажды эту тайну, я пришел к отцу Софронию и сказал: «Отче, выходит, что в духовничестве сын рождает отца». И отец Софроний, рассмеявшись, ответил: «Воистину так!» Если ты, ученик, послушник, приходишь с чистым сердцем, молитвой, то я, даже если завтра стану Иудой, предающим Христа, сегодня буду твоим духовником. Нас это и устрашает, и воодушевляет, потому что мы должны быть на уровне этого величия, этой действительно страшной тайны.

Учите своих духовных чад приходить к вам помолившись, объясняйте им, что не с вами, духовниками, будут говорить они, но с Господом, а вы лишь приводите к Нему. У Господа я, духовник, прошу в утренних и вечерних молитвах подать мне для тебя слово, чтобы Господь не допустил сказать что-либо неполезное, вредящее твоему спасению. Вот так начинается истинное духовничество.

Ещё одна тайна духовничества – это исповедь. Известно, что священники должны хранить тайну исповеди. Но не думайте, что это только для того, чтобы оградить от боли и стыда душу, открывающуюся нам, или чтобы приободрить приходящих исповедовать всё без опасений. Не только это. Это намного более высокое делание. В тайну духовничества, а особенно исповеди, не может проникнуть дьявол. Но дьявол, который само зло и лукавство, знает, как повернуть ход дел, чтобы угадать. Но чем дольше не дадим ему возможности что-то угадать, тем дольше будет передышка для укрепления души, прибегнувшей к нам. В Царской России был закон, по которому свидетельство священника на суде не имело никакого значения. И, хотя со времён Петра Первого Церковь претерпела много гонений, это был действительно правильный закон, защищающий тайну исповеди, так что отцы не имели права свидетельствовать ни доброе, ни злое.

Сохранение тайны касается не только священника, так как вопрос не только в защите тайны и в профессиональной этике, как у врачей. Исповедь – это делание в Духе. Если ученик не хранит тайны, то она тоже практически аннулирована, потому что, если ученик начинает в подробностях передавать другим слово духовника, может случиться следующее: например, ты как духовник награждаешь одного пряником, а другого кнутом за один и тот же грех, по своей духовной мудрости зная, что будет спасительно одному и другому. Духовник дарует жизнь и должен обладать свободой дать одному кнут, а другому пряник, зная, кому что будет во спасение. А если каждый начнёт рассказывать – произойдёт смущение. С аввой Пименом случилось подобное, хотя он был достаточно мудр, чтобы не смущаться. Его духовник посоветовал ему: «Впусти помысел и борись с ним в сердце своём». А другому ученику этот же духовник сказал: «Отринь помысел сразу, как увидишь его приближение, и не допускай его в сердце». Молодой Пимен пришёл после этого к духовнику и спросил: «Отчего мне говоришь так, а другому иначе»? Духовник ответил: «Пимен, сын мой, ты просил говорить тебе, как своей собственной душе, я сказал тебе, как я поступаю».

Отец Софроний пояснял: «Он увидел в молодом Пимене много дара Божия. Тот, другой ученик, был самым ординарным (то есть малоопытным, новоначальным) монахом. Если бы дозволено было ему впустить помыслы в своё сердце, он бы осквернил себя, и тогда неизвестно, кто бы победил, потому что он не достиг нужного уровня духовности и эти помыслы сильно бы ослабили его душу. Пимен же был от юности настолько исполнен Духа, что духовник увидел сразу, что в любом случае Дух победил бы в его сердце. И если бы он не допустил помыслам войти и не боролся бы с ними в сердце своём, он бы не познал многого из человеческого опыта, который был ему на великую пользу в наставлении других душ. Пимен познал не только дары Духа, но и искушения злых помыслов, с которыми боролся в своём сердце. И он действительно стал Пименом, то есть пастырем, как ему было предсказано: «Пимен, пастырь, о твоём имени будет говорить вся пустыня». Заметьте, несмотря на то что духом он был велик, духовник подготовил его, вооружив ещё и человеческим опытом.

Итак, одному было сказано «чёрное», а другому – «белое». И эта свобода необходима духовнику. Если вы уверены, что ученик хранит тайну, можете делать с ним, что хотите (не в смысле, конечно, полной анархии, ведь вы хотите спасения). Если же знаете, что ученик не сохранит тайны, ваши руки будут связаны в духовном делании. Но это ещё не всё. Тайна эта много больше, это тайна духа. Когда ученик теряет слова духовника, растрачивает их по миру, наш враг скорее узнает, что случилось, где слабое место, куда следует ударить. Вспомните историю в Раю. Я немного перефразирую, чтобы приблизить этот диалог к нашей реальности. После того как Господь заповедал Адаму вкушать от любых плодов Рая, кроме древа познания, потому что в тот день он умрёт (см. Быт.2:16–17), – сказал так, не запрещая, а раскрывая райские тайны, – пришёл змей к Еве, возможно, потому, что считал её слабее, и стал расспрашивать её, не говорил ли ей Господь о древе, можно ли вкушать его плоды или нет и т. д. То есть своими вопросами змей тянул её за язык. Так искуситель всегда поступает с людьми – он тянет нас за язык, выведывая наши помыслы. И бедная Ева, как наивный ребёнок, сказала ему обо всём. (В молитве мы просим: «Не бо врагом твоим тайну повем...») «Ага, хорошо, теперь я знаю, куда ударить», – возрадовался дьявол. Ну а что было дальше – мы знаем.

Этих вещей следует избегать в тайне духовничества. Направляйте своих учеников по этому пути – тайна должна оставаться тайной. Хотя изначально исповедь не была тайной, но была публичной. Но что понимать под словом публично? Ведь в того, кто умеет слушать духовно, кто в состоянии с болью плакать о согрешившем брате, который грешен, как и я, и, как и я, не может достигнуть Славы Божией, кто может молиться со слезами и слушает тайну исповеди с молитвой, – не может войти враг, так же как не может войти и в духовника. Такой была община Иерусалима. Да, мы все пали. Сейчас уже не то что не можем слушать, а искушаемся, и даже хуже, как в той истории, совсем не шуточной, когда духовник, исповедуя маленького ребёнка, перечисляет ему согрешения, а ребёнок отвечает: «Нет, этого я не совершал, но это отличная идея». То есть мы смущаемся ещё и тем, что находим сами «хорошие» примеры для подражания. Вместо того чтобы созидать себя в молитве за ближнего, как за собственную душу, мы искушаемся, осуждая его, либо повторяем его плохой пример.

Об исповеди ещё хочу сказать нечто, что сам пережил очень сильно. Важный момент в исповеди – покаяние. Что такое исповедь? Если простите мне эти дерзкие слова, скажу, что в наше время она стала слишком клинической. Исповедь – это не только перечисление содеянного нами или наших мыслей – это лишь для начинающих. Исповедь, как всё, что является духом, – это покаяние, состояние внутреннего существа человека. Адам не исповедовался Богу. Что же случилось с Адамом? Он закрылся перед лицом Бога. Если бы он сказал: «Господи, согрешил, сотворил против Твоей воли, прости!» Как мы в молитве говорим: «Господи, аз, яко человек, согреших, Ты же, яко Бог щедр, помилуй мя». Мы знаем, что Бог простит, нам не нужны доказательства, и если когда-то мы исповедовались по-настоящему, с болью и осознанием, то знакомы с ощущением полёта после этого. Понаблюдайте за детьми, которые после исповеди бегают, прыгают, буквально летают. И, воистину, душа чувствует, что, чем сильнее была тьма, то есть «умножился грех», как говорит апостол Павел, тем больше радость облегчения души, то есть приумножится Дар Божий.

Разве так сложно Господу простить грех? Святой Сисой сказал, что уверен в том, что Господь в течение трёх дней может его спасти. И в связи с теми тремя днями святого Сисоя⁶ отец Софроний добавлял: «Почему три дня? Если душа решила стать совершенной и болезнует о содеянном, почему не может сегодня? Потому что в пустыне старались вести жизнь очень строгую, и, чтобы не умалить уровня этой строгости, святой Сисой сказал: «Я уверен, что в три дня Господь силен спасти».

Эти слова я могу сказать не каждому человеку, но всё же хочется поделиться ими с духовными лицами, с моими отцами о Господе и сослужителями. Пусть Благодать трудится в наших сердцах, чтобы каждый из нас верно понял слово спасения, потому что спасение совершается по собственной воле человека, святой его воле: если я не желаю спастись, никто другой не возжелает этого вместо меня.

Итак, как может быть духовник хорошим? Для начала ученик должен быть хорошим. И для этого не требуется шестьдесят лет молитвы и двадцать лет научения, но нужно понимание, изыскание чего-то духовного как для духовника, так и для ученика. В ученике должно родиться желание спасения настолько, чтобы он смог сказать подобное тому, что я слышал от отца Софрония: «Почему кто-то печётся обо мне, кто я такой? Кто может больше радеть о моём спасении, нежели я?» Но это справедливо не для всех...

Посему, пользуясь нашей человеческой мудростью, знаниями психологии, надо пытаться войти в контакт с тем, чьё спасение зависит от нас, духовников, так, чтобы вдохновлённая душа возжелала, восхотела от всего сердца спасения. Подобно тому как мы страстно желаем всего телесного, следует возжелать духовного, чтобы ничто не останавливало нашей погони за духом. Да возымеем страх – страх Божий, страх потерять Бога.

Бог так кротко отходит от меня, что я даже не замечаю, что в какой-то момент у меня уже нет молитвы, я остыл духом, как Адам и Ева, что я совлёкся Благодати, которой обладал вчера или ранее, после Литургии, после Святого Причастия. Где я согрешил, где сделал что-то не так, почему отошёл от меня мой Свет, моя Жизнь, мой Бог?

Таким образом, дело духовника – подготавливать учеников приходить с молитвой, так же как и духовник должен встречать их молитвой, чтобы Бог работал в этих сердцах и творил через моё сердце, в благодати моей хиротонии и в добродетели поиска и молитвы ученика. Ученик гораздо важнее духовника. Если сможете растолковать эту духовную тонкость своим ученикам, то они будут почитать вас как пророков, и вы поразитесь сами тому, что исходит из ваших уст. Это не мои мысли, я повторяю то, что говорил нам отец Софроний много лет назад.

Кроме того, духовнику необходимо вдохновение, но не знаю, что первично, а что вторично. Когда мы, духовники, видим беспечную, теплохладную душу, то необходимо слово от Бога, которым можно было бы воскресить эту холодную душу, чтобы в одно мгновение произошёл «пламень огненный», подобно Ангелам, Херувимам и Серафимам Божиим. Но это не человеческое делание. Духовник обладает этой силой, но его власть и сила ограничены отношением и душой – не личностью! – того, кто приходит к нему.

Ещё несколько слов о подготовке к исповеди. Почему часто люди не исповедуются чистосердечно? Гордыня ли, страх или стыд тому причиной? На гордость пока можно не обращать внимания, так как гордость – это первейший из наших грехов и последний, от которого мы избавляемся. Как говорили величайшие святые, это последний грех, с которым они борются. Гордость вездесуща. Как духовники, мы должны распознавать с Божией помощью, с каким из последствий гордости в первую очередь следует бороться.

Говорю сейчас о стыде и страхе. Вернёмся к мысли, которой поделился с вами вначале: каким образом Бог дозволяет мне, оказывает мне эту честь или даже терпит, чтобы я, грешный, принял участие в спасительном Его делании, и отдаёт в мои грешные руки другого грешника, которого я должен спасти? В первую очередь, именно потому, что я сам грешен. Что нам сказал Спаситель? «Не судите, да не судимы будете» (Мф.7:1). То есть, как говорят нам отцы, если судишь кого-то или осуждаешь брата и не каешься, непременно и ты впадёшь в этот же грех рано или поздно. Почему? Я понял это из своего горького опыта и всё-таки радуюсь и благодарю Бога, что понял хоть так. Бог хотел научить меня со-страданию, то есть совместному страданию. Если я грешен, то неужели мне непонятно, что значит быть грешным? Если говорим о стыде и страхе, то неужели мне неведомы стыд и страх? Для этого мне, грешному, следует научаться, и я обладаю всеми элементами для понимания здесь того, что есть грех. В этом состоит тайна мудрости!

Существует то, что можно назвать святым «мастерством», – это особая духовническая нежность к грешной душе, которая как образ Божий ищет спасения. Необходимо такое мастерство, чтобы грехом грех разрушить, так же как и Спаситель не жизнью победил смерть, но смертью смерть разрушил. То есть мой грех становится источником мудрости, источником опыта, которым я могу поделиться с моим грешным, как и я, братом, приходящим ко мне не для того, чтобы я его осудил!

Нужен ли грех для того, чтобы я не осуждал брата? Не нужен, иначе Матерь Божия была бы наименьшей среди святых, а Бог был бы беспомощен. Не нужен грех, чтобы я мог быть причастен своему брату, – не греховности я причащаюсь, но его естеству и душе. Не нужно грешить, чтобы постичь, что есть грех, но если не знаешь другого пути, то хотя бы грех употреби для созидания себя и ближнего.

Вспомните блудного сына и его брата. В конце повествования, как мы знаем, блудный сын не только спасён. Кто теперь сможет соблазнить его деньгами, удовольствиями или чем-то другим? Никто! Но его брат, будучи ещё не искушён, живя внешне праведно, но, имея нечто гнилое в душе, исполнен зависти и ненависти к брату вместо радости и любви. Ему неведомо сострадание; он видит в брате транжиру, расточившего богатство отца, которому теперь отец отдаёт больше, чем ему. Когда отец спрашивает его: «Что с тобой происходит, сын?» – он отвечает: «Вернулся твой сын, который расточил свою жизнь в распутстве?» И отец говорит ему: «Сын, этот твой брат...» – то есть призывает старшего брата к состраданию.

Как поступил старший брат? Почему он не спросил отца: «Отец, что это значит?» У него не было любви и доверия к отцу, как у младшего сына, который, низко пав, сказал: «Возвращусь к отцу моему. Я даже недостоин называться сыном, но скажу ему: «Рабом твоим буду. Тебе послужу за плату и благодарить тебя буду от всего сердца». Старший брат выпытывает у своего раба: «Что случилось?» – «Твой брат возвратился назад невредимым», – отвечает он. Что может знать этот раб? Отец – это тот, кто страдает и переживает за своего заблудшего сына, которому он дал имение, зная, каков он. Этот отец – не кто иной, как Бог по отношению к Адаму. И отец своей нежностью и любовью смог возродить в этом блудном сыне доверие настолько, что в конце своих скитаний он пришёл к отцу просить спасения и был поставлен отцом превыше всех настолько, что даны были ему венец и перстень.

Если бы старший брат спросил отца о том, что произошло, отец не ответил бы ему, как раб: «Радуемся, что брат твой вернулся невредимым». Раб видел только это, только это понимал. А отец сказал бы: «Сын, тебе незачем ревновать. Ты всё время со мной, и не только тучный телец, но всё моё принадлежит тебе». Отец Софроний добавлял: «Это Бог, говорящий Адаму: «Всё моё тебе принадлежит». Не так, как Ирод, который обещал половину царства, – Бог завещает всё Царство и Себя Самого Адаму. И говорит отец: «Не потому радуемся, что брат твой вернулся невредимым, но потому, что был потерян и нашёлся, был мёртв, а теперь воскрес!» Видите нежность отеческой любви! Как она отличается от рабской!

Мы, духовники, должны быть отцами, а не рабами, быть добрыми пастырями, а не наёмниками в страшном Божием делании, доверенном нам. Не понаслышке зная о грехах, построим спасение наше и нашего ближнего через это святое «мастерство». Неужто нам неведом стыд? Неужто нам неведом страх? И когда приходит к нам душа, неважно, насколько грешная, нам должно быть страшно за неё, мы должны победить за неё стыд, позволив этой душе обнажиться, подобно Адаму, который был наг перед Богом, чтобы этой обнажённой перед нами душе не было стыдно, потому что мы имеем достаточно любви, чтобы её обнять, уродливую, обнажённую и пристыженную. И в нежности этой любви душа, которая приходит к нам, может открыться без страха, без опасений. И, когда душа открывается перед нами, кто бы это ни был, нам следует замереть от страха пред Богом, потому что держим в наших руках нечто хрупкое и любое движение может означать жизнь или смерть для этого образа Божия, для бога, который находится в наших руках. Какой дадим ответ, если превратим этого бога в дьявола своей грубостью и недомыслием?

Эти размышления подводят меня к ещё одной теме. В молитве Елеосвящения, взятой из книги пророка Иоиля (Иоил.2:13), в румынских молитвословах говорится: «Бог, Который сожалеет о наших грехах...». Мне хочется сказать «анафема» такому переводу! В греческой и славянской Библии, во всех греческих и славянских молитвословах говорится: «Тот, Который кается о наших грехах». Почему произношу такое дерзкое и уродливое слово «анафема»? Потому что целое делание портится одним словом.

Что такое покаяние? Моральное действие? Как через моральное действие получаем Дух? Покаяние – это бытийное действие, то есть действие, превращающее из животного естества в Божие. Покаяние человека (можно привести тысячи цитат из Библии) – это действие Бога, Который кается в человеке, будучи безгрешен и совершенен, сострадает человеку в его смерти и крахе. И мы, когда каемся, входим в покаяние Бога. Если мы, духовники, не понимаем этой тайны, то, как слоны в посудной лавке, разобьём самое нежное и трепетное. Наш Бог – это смиренный Бог. Он научает нас смирению не потому, что мы рабы, а только потому, чтобы стали как Бог, чтобы мы стали богами. Если не поймём этого, воистину впустую творим духовничество. Это будет лишь человеческое делание: мы попытаемся сделать человека лучше, общество более справедливым, немного откорректируем историю и – обанкротимся.

Если поймём это в Духе, то продвинемся вперёд в нашем духовничестве, будем совершать Божие делание и позволим себе забыть всё земное: и историю, и национальность, и мораль, и «улучшение», так как всё будет совершаться в Духе.

И хотя десятки мыслей сейчас в моём сердце, возможно, этим закончу. Бог да помилует нас!

Простите меня, святые отцы и Ваше Преосвященство, за дерзость! Я не претендую знать больше, нежели вы, но снова скажу, что поделился самым сокровенным. К сожалению, духовное и богословское наследие святого Силуана, полученное через отца Софрония, малоизвестно. Да простят меня те, кому это было излишне, и да простят меня все остальные за дерзость. Молитесь за меня, чтобы это были не напрасные слова, но чтобы и я жил бы по слову, которое сказал и в которое верю.

Тема сегодняшнего вечера – «Покаяние». Это слово стало «золушкой» почти во всех языках, потому что человек со времени отпадения Адама от света Божия продолжает своё непрерывное падение. Существует два отрезка в истории: один – когда человек поднялся до Христа, и другой – отпадение, удаление от Бога, вплоть до того великого падения, апостасии, о которой говорит святой Павел: когда она наступит, Бог должен будет сократить эти дни, потому что уже никакая плоть не спасётся (см. Мк.13:20). Можно назвать это динамикой падения.

Сегодня мы ещё более отдалены от Бога. Мы живём в мире, отдалённом от благодати, – современный язык называет его «секуляризованным», то есть производным века сего и противоположным вечности. Бог зовёт человека к вечности. Человек в своём неведении всё более и более прилепляется к преходящему веку, к этой земле, о которой Христос Бог говорит: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Мк.13:31). Понятие «покаяние», слово «покаяние» стало «золушкой» в языке, потому что люди – замечаю с горечью из опыта всей моей жизни – уже не знают, что это такое. Мы уже не умеем переживать покаяние и свели его к каким-то морально-этическим понятиям. Но, если мы ограничиваемся только нравственностью, значит, ещё даже не началось то путешествие к вечности, которое на языке Церкви и в глубоком понимании слова (как его поняли отцы Церкви) называется покаянием.

Начну со слова Божия, данного пророку, которое приведено в одном из тропарей Великого Четверга на службе, когда читаются двенадцать Евангелий: «Ибо два зла сделал народ Мой: Меня, источник воды живой, оставили, и высекли себе водоемы разбитые, которые не могут держать воды» (Иер.2:13). Здесь присутствует оплакивающий Бог. Себя ли оплакивает Бог? Или Адама и меня, то есть тех, кто оставил Его? Нуждается ли Всемогущий, Всеведущий Бог в чём-то или в ком-то, чтобы исполниться? Или Богу скучно, если Он один? Как христианину, мне нет необходимости говорить об этом. Это лишь риторические вопросы. Бог оплакивает своего сына Адама. Бог оплакивает каждую душу, которая осознаёт себя как «я». И меня оплакивает Бог. Адам оставил Источник воды и высек себе водоём разбитый, который не может держать воды. Доколе, Адам? До тех пор пока не умрёшь от жажды, надеясь на безнадёжность вместо того, чтобы уповать на своего Творца, Того, Кто с плачем обращается к народу Израиля, к жителям Иерусалима: «Иерусалим! Иерусалим! избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья, и вы не захотели!» (Лк.13:34). И Бог оплакивает... оплакивает Адама.

Если Бог не Себя оплакивает, а своенравие и злонравие человека, то понимаем, что Бог кается в человеческих беззакониях. Это слова Писания. В Писании говорится, что Бог кается в наших беззакониях (и это слово, которое должно быть сохранено, потому что это свидетельство истинного покаяния), – Бог, Который хочет обитать в человеке, Бог, о Котором сказано, что Он во святых почивает и всех нас задумал святыми, Бог, Который видит, что человек не предаётся Ему, и плачет о смертельном злонравии человека. Доколе? Плачет до тех пор, пока раскаяние Божие доходит до схождения Его в наш род.

Праздник, которого мы ждём, Рождество – это воплощение Предвечного, для того чтобы Он, став человеком, мог говорить с человеком лицом к лицу, как Добрый Пастырь, не пугая его; чтобы привести человека обратно к образу, по которому Он создал его, образу, который является ключом к пониманию первообраза – Самого Бога. Чтобы и мы, одухотворённые красотой этого первообраза, начали с Божиим вдохновением это путешествие к подобию Божию. Образ мы носим, а где же подобие Божие? Это – путешествие, делание человека, в котором осуществляется подобие Божие, действием благодати приводящее к полной идентичности человека Богу, и называется оно покаянием.

Ветхозаветным людям тоже было кое-что известно о покаянии. Десять заповедей – это, по сути, не что иное, как ряд запретов. Закон говорит «не делай», показывая тем самым, что делать. Но всё равно, даже когда закон Ветхого Завета показывал что-то, человек не мог этого полностью осмыслить.

Было необходимо, чтобы Бог, Христос, Слово Божие, говоривший с Моисеем и Своей рукой начертавший закон на каменных скрижалях, Сам пришёл как человек, Сам исполнил закон и Сам открыл его истинный смысл в Своём учении. Я имею в виду слова Спасителя из Нагорной проповеди (см. Мф.5): «А Я говорю вам...». Они продолжают закон Ветхого Завета: «Написано: не сотвори то-то и то-то...». – «А Я говорю вам, что, если в сердцах ваших...».

Что это значит? Какая разница между «не сотворите...» и «если в сердцах ваших...»? «Не сотворить» – это нравственное состояние человека. Написано: «Не убий». Этот закон охраняет моего ближнего от рук убийцы. Закон Нового Завета, который Спаситель запечатлел не кровью животных, а Своей Божественной Кровью, вместе с Телом, данными нам для причащения, ибо и мы состоим из тела и крови, даёт нам духовную пищу, божественную пищу, манну и силу для пути к вечности: «А Я говорю вам, что если в сердце твоём возненавидел брата своего, то в своём сердце убил его».

Чему учит нас новый Законодатель Своим новым законом, если вообще можем назвать его законом? Если, например, ты в сердце своём возненавидел твоего брата, ты в сердце своём и убил его. Для Моисея, для закона и сознания вехозаветного человека были важны слова «не убий». К сожалению, получается, их достаточно человеку, чтоб не делать очень больших глупостей. Достаточно, чтобы человек не брался за нож и не убивал ближнего, чтобы мы сказали: «Этот человек нравственен, он никого не убил».

Для Христа же этого недостаточно, потому что Христос, когда смотрит на тебя, не думает о твоём ближнем. Имя Иисус, которое Он себе взял, означает «Бог Спаситель». «Родит же Сына, и наречешь Ему имя Иисус, ибо Он спасет людей Своих от грехов их» (Мф.1:21). От чего спасёт? От их собственных грехов. Итак, когда Христос смотрит на тебя, то Он думает о тебе, а не о ближнем твоём. Поэтому Ему недостаточно увидеть, что ты не убил своего ближнего, так как, может быть, сжав кулаки и скрипя зубами, ты сдержал себя – по причине нравственного закона или из страха перед обществом, – удержал руки от убийства или от братоубийства. Для Бога, сотворившего нас по Своему образу и подобию, этого недостаточно. Он смотрит на нас и видит затемнённое отражение Божественного образа.

Бог не скрипит зубами, чтобы не убить, Бог услаждается благостью, а не убийством. Христос, как говорится в некоторых наших молитвах, «с лёгкостью носил на Кресте наши грехи». «Не скорбя», говорит другая молитва, носил наши грехи, наши – в страданиях Своего тела на Кресте. Он познал наш ад, потому что для Него ада не было. Ад ни одного мгновения не выдержал сияния Его Божества. И, воскреснув в третий день от гроба, в котором мы Его заперли, сотворил путь спасения через смерть, через ад для всех тех, кто хочет верить в Него, – включая тех, кто вбивал гвозди, или тех, что кричали: «Распни, распни Его!» (Лк.23:21), если в них есть дух покаяния, то есть обращения от зла и вражды к вере, подобно сотнику, сказавшему у Креста: «Истинно Человек Сей был Сын Божий» (Мк.15:39)... Если человек достигает этой веры и переступает через своё состояние «твердолобости», злонравия, если бесконечная доброта Божия отогревает хоть немного его сердце, тогда и этот человек слышит то, что услышал разбойник на кресте, благоразумный разбойник.

Почему мы называем его благоразумным, ведь он был разбойником до смерти? В последний момент на кресте, видя невиновного, распятого рядом с собой, он покаялся. Что-то из глубины его сердца подсказало ему слова, которыми он ответил своему «коллеге» по разбою, когда тот сказал: «Если Ты Христос, спаси Себя и нас» (Лк.23:39). То есть человек так понимает: «Мог бы сойти с Креста и снять и нас», как говорили, злословя, и фарисеи, и книжники, и все те, кто возвёл Его на Крест. И восстало святым бунтом из глубин второго разбойника слово покаяния, зародившееся в нём, и родилось слово свидетельства: «Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? и мы [осуждены] справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал» (Лк.23:40–41). То есть всю жизнь мы убивали и отнимали у людей, так не по праву ли теперь эти люди, это общество, которому мы вредили, восстало на нас и отнимает нашу жизнь, как и мы многое отнимали?

Меня часто волновала мысль: знал ли разбойник, Кто был Иисус? Но, если знал, почему не прекратил разбойничать до Креста? Кто знает?! Возможно, не знал. Может, он знал лишь, что Он хороший человек, творящий добро, а может, его ещё не впечатлила доброта Спасителя (и мы, например, видя добрых людей, продолжаем творить зло). Но когда разбойник увидел этого доброго Человека неправедно возведённым на крест и оговорённым своим «коллегой» по разбою, то, думаю, бунт, зародившийся в нём, который мы назвали святым, дал ему слово исповедания (так как мы воистину получаем по заслугам). Может, и с ним случилось то, что случается при любом искреннем исповедании из глубины всего существа – он исполнился Святого Духа, благодати. Он исполнился понимания и осознал, что это был не просто праведник. И тогда он смог выкрикнуть другие слова, которые родились в нём только тогда, когда он произнёс слово покаяния: «Это человек праведный». Может, только тогда он понял, что это был Сын Божий, может, только тогда вспомнил, что слышал это слово и осознал, что оно значит в Его власти, Сына Божия: то есть этот смиренный человек, которого он видит, – это Бог. И воскликнул разбойник: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» (Лк.23:42).

Разве он знал в тот момент, когда и как придёт Тот, Который должен был умереть в ближайшие часы, во Царствие Свое? Даже ученики не знали. За несколько дней до этого Спаситель говорил о Страстях и о Воскресении, и ученики, которые знали Писание и знали своего Учителя уже три года, не понимали, что значит Воскресение, и не дерзали Его спросить, как сказано в одном из Евангелий. Как мог знать разбойник, когда Он приидет во Царствие Свое? Только лишь воскликнул: «Когда приидешь во Царствие Твое, помяни и меня, Господи!» Это был шёпот покаяния. Один из тропарей Великого Четверга говорит: «Малое слово сказал разбойник на кресте, но великую веру обрёл». Вот так его спасло одно слово, сказанное шёпотом. Шёпот был криком покаяния.

Каков ответ Христа Бога? «И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк.23:43). Ныне. Человек кается тогда, когда делает это искренне, не надеется быстро отделаться, а готов потерпеть: «терпя потерпех Господа, и внят ми, и услыша молитву мою» (Пс.39:2). И когда Бог отвечает человеку, то человеку всегда кажется, что очень быстро, и действительно быстро, быстрей, чем мы ожидаем, даже если – как говорит Спаситель в другом месте – Он «долго терпит», «много попускает» этому человеку.

Жизнь нашего покаяния – это не банальное «улучшение», речь идёт не об обществе, о каких-то секулярно-человеческих, исторических или других соображениях. Необходимо пробудить в своих сердцах и душах, братья и сестры, истинное измерение покаяния. Мы только начинаем с нравственности – искать же мы должны Жизнь! Покаяние – это возвращение от смерти к жизни, и оно начинается только в той мере, в какой имеем в себе благодать Святого Духа, потому что человек, находясь во тьме и не ведая света, не знает, ни что такое свет, ни что такое тьма. Только в той мере, в какой свет благодати открывает человеку сердечное распознавание, человек способен сначала видеть тьму, в которой он прозябает, и, лишь увидев разницу между истинным светом и тьмой, понять, насколько он погряз во тьме.

Вот почему, когда мы каемся, мы должны усердно молиться. Если и видим, что нам тяжело жить нравственной жизнью, то понимаем, что находимся не на том уровне, которого ожидает от нас Бог. Когда пытаемся совершить изменение в нашей жизни, то нужно концентрироваться не на нём, а молить Бога так, как сказано в псалмах и молитвах: «Укажи мне путь, по которому мне идти» (Пс.142:8), «законоположи ми, Господи, в пути Твоем» (Пс.26:11), и тогда закон будет первым гидом, который проведёт через джунгли страстей и всех этих элементов или стихий ада, живущих в каждом из нас. Но и закон, даже и закон Моисея и, дерзну сказать, даже законы Нового Завета, новой Церкви, то есть наши Каноны, являются не чем иным, как первыми навыками, которыми нам нужно овладеть, чтобы обрести жизнь.

Православная Литургия начинается на проскомидии словами тропаря Святого Четверга: «Искупил ны еси от клятвы законныя честною Твоею Кровию». Эти слова не хула, это несказанный парадокс, который объясняет во многих своих посланиях апостол Павел. Закон, который был свят, потому что был дан Богом как путеводитель, в определённый момент становится проклятием, потому что, держась буквы Закона, ты можешь стать лучше, но жизни не найдёшь: вечную жизнь нельзя нигде найти, ни в одном законе. Пока что, достигнув первой части нашего покаяния, будем хотя бы соблюдать закон, хотя бы эту правду, не расплачиваясь убийством человека по-ветхозаветному: «глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу» (см. Исх.21:24). А затем, поняв: «Нет мне радости от страданий своего обидчика. Что можно выиграть, если он выколол мне глаз, а я выколю глаз ему?» – возможно, обрету более высокое нравственное состояние, приближающее ко Христу, и скажу: «Бог да простит его, пусть хоть ему будет хорошо». Только так можно остановить зло, не возвращая его обратно брату, который может обидеться и отплатить тем же. Известно, например, что вендетта, возмездие, в определённых областях Италии переходит из поколения в поколение и не прекращается. До каких пор? Пока не придёт тот, кто может сказать: «Стоп, хватит! Достаточно страдали все и я. Зачем воздавать страданием за страдание?»

Но этого недостаточно. Это лишь начало, которое схоже с началом разбойника на кресте, сумевшего познать одну истину: что он был грешен и достоин отмщения смертью, а Тот, что был слева от него, то есть Христос, невиновен. Он исповедал невиновность Спасителя, совершил этот акт правды, и Бог, восполняющий человеческую немощь, даровал ему далее познать следующую ступень – благодать, благодаря которой он смог прокричать – или прошептать – слова великой веры: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» (Лк.23:42). Откуда он мог знать, что Тот, Кто должен был умереть рядом с ним, обладает Царством, если ему не было это открыто? Когда Пётр исповедал: «...Ты – Христос, Сын Бога Живаго» (Мф.16:16), то Спаситель ответил: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах» (Мф.16:17) – то есть благодать Божия. Думаю, что та же благодать Божия открыла ему с большей глубиной и полнотой, Кем был Тот, Кто находился рядом с ним на Кресте, – и тогда разбойник смог произнести слово веры.

Вы помните, что апостол Павел говорит: «Ибо мы признаем, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона» (Рим.3:28), и «однако же, узнав, что человек оправдывается не делами закона, а только верою в Иисуса Христа, и мы уверовали во Христа Иисуса, чтобы оправдаться верою во Христа, а не делами закона; ибо делами закона не оправдается никакая плоть» (Гал.2:16). Но дела закона, то есть этика, мораль, – первая ступень, приближающая нас к Богу, Который не убийца, не беззаконник, не желает чужого богатства, но Сам даёт его.

И снова скажу: необходимо понимать, что мы делаем, – понимать сегодня, ибо не знаем, когда и как прервётся нить нашей жизни. Всегда, во всякое время, нам следует быть трезвенными. Это слова, которые вы найдёте во всех Евангелиях и во всех поучениях святых отцов. Но сегодня мы с ненавистью мучимы многою злобою, которой не можем противостоять ничем, кроме Благодати.

Сегодня уже приходят дни, когда нам трудно будет противостоять тому, что придёт свирепствовать в этом мире, и мы будем проглатывать безотчётно отраву за отравой – например, Нью Эйдж и всё, что он несёт. Много добрых христиан, простых сердцем, с чистой совестью пали, вернее, безотчётно впали во многие заблуждения, пока Спаситель по Своей благости не указал пути, чтобы пробудить нас и привести к истинной вере.

Однако падением мы обрели и большой опыт, и те, которые оступились, знают, что это значит. А неоступившиеся, поверьте тем, которые оступились, и если не верите, то просите у Бога благодати поверить, – потому что неизвестно, кто сможет встать, оступившись. И если один или двое уже не могут встать – это не потому, что Бог не может их восставить, но потому, что есть падения, от которых невозможно восстать человеку, есть отчаяние, из которого невозможно человеку выйти – мы завязываем узлы, которые нельзя распутать.

Думаю, что приближаются дни, когда мы поймём слова Спасителя, сказавшего Петру: «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что ни плоть и кровь, ни твоё воспитание, ни Ветхий Завет, которым ты окормлялся, ни молитвы, которые ты был приучен выполнять как акт твоего понуждения, не могли открыть тебе эту тайну, но Отец Мой, Сущий на Небесах. Благодать, единственно Благодать Божия». И заключил: «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф.16:18). Нам понятно, что столь совершенная ложь нашей эпохи – ничто. Но ничто не сможет однажды осилить эту ложь, кроме Церкви, в самом глубоком её понимании. Церковью же будет эта вера, подобно Петровой, в Божество Иисуса Христа, который жил две тысячи лет назад. И если на этой вере мы построим дом нашей жизни, то основанием станет Церковь такая, какой мы её знаем, обогащённая многими Святыми на протяжении веков.

Но даже на этом обогащении нам не нужно останавливаться, потому что вся красота Церкви, вся культура и структура Церкви всего лишь такие же ступени, для того чтобы мы могли войти в понимание сути Церкви и получили ту благодать, которую получил Пётр в тот день, когда ему было дано увидеть Христа преображённым; или благодать, которую получил разбойник в день, когда его вера спасла его от вечной смерти.

Эта Церковь, эта вера и то, чем стала апостольская вера в истории, – это Православная Церковь. Это единственный камень, стоя на котором мы не будем смыты волнами стихии совершенной лжи последнего времени, не такого далёкого, как нам иногда кажется. Таким образом, необходимость скорого понимания была всегда. Я говорю это не потому, что хочу посеять в людях панику, но чтобы немного пробудить совесть, чтобы мы глубже приближались к каждому слову нашей Церкви, к каждому слову нашей Литургии, к каждому слову наших молитвословов.

Не знаю, смогу ли я сейчас проиллюстрировать в немногих словах, что значит путь покаяния. Все знают, что почти всегда на Литургии поются «Блаженства»? Эти девять блаженств тоже являются ступенями к совершенству. Блаженства – это путь покаяния, и надеюсь, что я смогу вкратце раскрыть вам это.

Прежде чем начать, скажу вам: видите ли, хотя покаяние – это путь, который мы называем трудным, это тот тесный путь и та узкая дверь, сопряжённые с распятием и болью, но этот путь характерен для Церкви, которая не хочет питать наших иллюзий и говорит очень сдержанно о счастье. Единственное из духовных вещей, о чём мы можем говорить конкретно, – это болезненные последствия нашей каждодневной жизни. Возьмём, например, рождение в этот мир человека. Мать рождает в болях, младенец рождается плача. Но то, что видим мы, – это не столько боль и плач, сколько радость рождения. И говорит Спаситель: «Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир» (Ин.16:21). Рождение в духе невидимо плотяному человеку, хотя человек и испытывает телесную боль.

Невозможно описать святое. Апостол Павел видел Третье Небо и сказал, что это невозможно выразить человеческим языком. Но если кающийся не кто-то рядом с тобой, чьи страдания и слёзы видишь и можешь описать, а ты сам, то в страданиях и слезах познаешь тайную радость, сладость, но такую огромную, что даже не заметишь страданий и не захочешь отказаться от боли и слёз, потому что почувствуешь, что в тебе происходит что-то святое. Тот, кто проживает покаяние, уже знаком с этим слезами и болью, но, воистину, радость, переживаемая им, сильней. Бесконечная надежда, вдохновение Святого Духа даёт ему силы всё перенести так же, как матери, которая, когда рождает, со многой надеждой переносит боли, зная, что будет день, когда, радуясь, будет держать на руках ребёнка.

Так что скажу: мы, современные люди, обездоленные интеллектуальным аналитическим воспитанием и культурой, не имеем достаточно интуиции, чтобы предчувствовать, что именно кроется за словами, и тогда мы спотыкаемся о какой-то долоризм⁷ , какое-то болезненное отношение, я бы сказал. Вместо того чтобы интуитивно предчувствовать эту надежду, как мать, терпеливо переносящая боль при родах своего дитя, мы спотыкаемся и остаёмся с теми представлениями, которые единственно и могут быть описаны.

Спаситель называет блаженством путешествие по разным ступеням покаяния, потому что так оно и есть. Мы все ищем счастья, и ни один из нас – со времен праотцев – не сумел его найти, пока не пришёл Сам Бог, воплощённый в человеческое естество, чтобы показать нам – опять неописуемый парадокс – крестную радость, как говорится в тропаре воскресной утрени: «Прииде Крестом радость всему миру». Эту радость можно предчувствовать – и однажды вкусить. Слава Голгофе! Агнец Божий «без боли», «без печали» прожил наше покаяние до смерти, до ада! А что мог ад? Ничего не мог, кроме как родить Воскресение, и Христос сделался, по словам Павла, первенцем из мёртвых (см. Кол.1:18). Он сотворил нам путь через мрак смерти к вечной жизни и радости, которую «никто не отнимет» (Ин.16:22). Путь, который Он показал нам, это путь Блаженств. Но в этой жизни Божие блаженство – это парадокс, который мы поймём, когда переживём в какой-то мере блаженство, и в ещё большей мере поймём в нашем совершенстве, в грядущем веке.

«Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф.5:3). Как могут быть блаженны нищие духом? Мы не знаем, что значит нищета духа. Неужели блаженны глупцы, потому что нечего от них ожидать? Неужели они легко спасутся, потому что глупы и многого не понимают? Нет. Блаженны нищие духом. Не умом, а духом, потому что именно их духовное царство. Божественный парадокс.

Так в чём же парадокс? Ветхий Завет, не говоря уже о Новом Завете, свидетельствует, что никто не праведен перед Богом, никто не нашёл святости, никто не нашёл ни славы Божией, ни вечной жизни – мы все рабы смерти. Но в каждом из нас живёт «богач». «У меня воспитание хорошее, я лучше других, а я красивее кого-то» и так далее – таким образом, сравнивая себя с другими и сваливая в одну кучу разного рода познания, материальные элементы, деньги, мы начинаем кичиться то одним, то другим. Опасней всего интеллектуальные накопления, которые дают нам повод думать, что мы выше наших ближних. Но что перед лицом вечной жизни все наши накопления? Когда придёт благодать – всё будет истреблено. Перед лицом красоты, которую нам обещает Бог, это становится уродством, которое опустошает. Как опустошает? Той гордостью, которая соделывает нас «твёрдолобыми» – и уже в такое сердце не входит Божия благодать. И тогда – блаженны нищие духом.

Кто такой нищий духом? Это тот, кого благодать пробудила увидеть, что пусть он самый великий в этом мире или самый малый, но он – раб смерти, ничего не имеющий. И он со страхом видит стоящую перед ним смерть и невозможность войти в Царствие Небесное и достигнуть вечной жизни.

И почему же тогда он блаженен? Потому что может принять слово от Бога: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф.11:28). Нищие – это люди, которых можно обогатить. А богачи говорят: «У меня уже всё есть!» – «Грех остается на вас» (Ин.9:41).

Приходит ко Христу один юноша и говорит: «Учитель благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?» (Мф.19:16). Ты скажешь, что он нищ духом, то есть ищет, чем бы ему обогатиться, потому что ему чего-то не хватает. Спаситель ему отвечает: «Но ты ведь знаешь заповеди: не делай того, не делай этого...» Юноша говорит, что всё это он сохранил от юности своей. Это уже богатство. Но вот обнаруживается в нём нищета: «Господи, чего ещё мне не хватает?» Христос открывает ему более высокое слово: «Если хочешь быть совершенен, то продай свои земные богатства». Обратите внимание, каково обетование: «Богатство и сокровище ты будешь иметь на небесах, так что следуй за мной!» Но он не смог. Не первое, нравственное, богатство стало препятствием, наоборот, нравственное накопление привело его к состоянию, приближенному к благодати, и ему открылось: «Ещё чего-то мне не хватает, ещё чего-то...» А вот материальное богатство стало препятствием, и из-за этого богатства он «отошёл с печалью». Он не смог продать всё, раздать нищим и последовать за теми двенадцатью «оборванцами», которые пошли за Христом, и получить за это небесное богатство. И Спаситель с печалью говорит: «Как трудно спастись богачам!»

Есть опасение, что интеллектуальное богатство сделает нас ещё хуже. Но существует ещё и благодать Божия. Когда удивлённые апостолы спросили: «А кто же сможет спастись?» – Христос ответил: «Человекам это невозможно, Богу же все возможно» (Мф.19:26). И на эту возможность уповает наша немощь, а нашу немощь мы можем выразить только молитвой: «Господи, помилуй! Господи, покажи мне путь, Господи, не остави меня!» И если я хоть немного отдаю себе отчёт в своей истинной нищете, тогда это «Господи!» станет сильнейшим криком, который приклонит ухо Божие. И вот обетование: «Твоё уже Царствие Небесное» – твоё ещё потенциально, но уже – «Царствие Небесное».

Почему потенциально и почему уже? Потому что путь уже начался. Что делает нищий, когда видит, что чего-то лишён? О чём поётся в стихире? «Чертог Твой вижу, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь: просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя». И тогда начинается сильная молитва, молитва со слезами, в которой наши стенания, подобно кричащему шёпоту разбойника на кресте, склоняют ухо Божие к утешению, и тайное утешение рождается в нашей душе. Не в этом ли второе блаженство?

«Блаженны плачущие, яко тии утешатся». И вот мы достигли другой ступени, потому что начали обретать тайное утешение, но утешение всё более и более ощутимое, ведущее к желанию, какое было у Петра на Горе Преображения: «...хорошо нам здесь быть; если хочешь, сделаем здесь три кущи: Тебе одну, и Моисею одну, и одну Илии» (Мф.17:4). Ты уже не хочешь возвращаться ко всему мирскому, а хочешь остаться в благодати Божией, взращивать впредь всё Божественное.

Проходя этот этап, многие души, оставляя мир, становятся монахами, монахинями, пустынниками. Не всем это нужно, не все призваны к этому. Но один путь мы все должны пройти – отвержение этого мира. Тогда тебя уже не интересует ни этот мир, ни получение человеческих почестей, потому что все умирают – и я умру; тебя не огорчают получаемые от людей уязвления или унижения, потому что и они умирают – и я умру. Но что Бог думает обо мне? Каким Бог видит меня? А как я могу достигнуть того Божественного состояния? Оставайся непреклонным и в славе, и в поругании, подобно тому как Христос был непреклонен, воскрешая Лазаря из мёртвых или принимая поношения перед Своим восхождением на Крест. Святой Иоанн Лествичник показывает, что это состояние – состояние непреклонности и в славе, и в поругании – страстотерпцы называли кротостью: «Кротость есть неизменное устроение ума, которое и в чести, и в бесчестии пребывает одинаковым» (Лествица 24, 2).

Итак, мы достигли третьего блаженства. «Блаженны кротцыи, яко тии наследят землю», – говорит Спаситель. Что за землю, какую землю? Мы видим, что люди зверски истребляют друг друга, чтобы наследовать как можно больше земли, чтобы обладать, чтобы господствовать, чтобы царствовать. А нам заповедует Спаситель быть кроткими. Что касается этой земли, не знаю, что будет с ней; но знаю: насильники, «мужи кровей» не наследуют её, а будут истреблять друг друга, пока не наступят дни, которые Бог сократит, потому что ни одна плоть уже не сможет спастись, если Бог не сократит дней тех. А понятие «земля» мы можем разуметь в двух смыслах: во-первых, земля, которой являюсь я сам, то есть обретаю и наследую сам себя, становлюсь обладателем этой земли, которая есть я сам – земли обетования, то есть Царствия Небесного; а во-вторых, мы называем Христа «Землёй живых» – и, значит, эту Землю мы наследуем.

Христос говорит: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его» (Мф.6:33). Кротостью мы наследуем землю, вечную землю, где, по словам святого Петра, «царствует правда» (см. 2Пет.3:13). Правда Божия заключается в том, что сначала мы видим Христа, распятого на Кресте за наши грехи!

Отец Софроний говорил: «Я был поражён образом Христа, который спустя пять тысяч лет после падения Адама восходит на Голгофу, чтобы разорвать рукописание, «написанное против нас»». И Он разорвал его. Красота правды Божией настолько сильно опьяняет человека, что, подобно тому как Сын Божий предал себя, так и человек сам хочет предать себя даже смерти, если может, если благодать даёт ему силы, как дала мученикам.

«Блаженны алчущие и жаждущие правды, яко тии насытятся». Правда, воистину, насыщает. Человеческая правда – «глаз за глаз и зуб за зуб» – не обогащает, не насыщает. А правда Божия, воистину, наполняет тебя. И, будучи наполненным, видишь уже что-то из тайн Царства и понимаешь, что не все знают правду Божию. Тот, кто исполнился правды Божией, начинает жалеть о своих ближних, которые ещё не познали этой сладости, этой славы. Так было с пророком Давидом, который велел своим слугам, которые хотели убить человека за проклятия в адрес царя: «Оставьте, если Бог положил в сердце его проклинать меня, то пусть проклинает меня» (см. 2Цар.16:11–12). Исполнившись милости, подобно Давиду и многим святым, мы будет изливать милость там, где мир будет атакован насилием и ненавистью человеческой злобы.

Спаситель говорит: «Блаженны милостивии, яко тии помилованы будут». Мы говорим в молитве «Отче наш»: «...и остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим». Так вот, если мы не можем не грешить, если мы не можем не быть детьми ада, Бог оставил нам маленький ключ ко спасению. Спаситель говорит: «...прощайте, если что имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши. Если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших» (Мк.11:25–26). Вот каким образом мы можем сделать так, чтобы непрощаемые грехи простились нам: «принуждением» Господа, Того, Которого невозможно принудить. Мы, немощные, принуждаем Всемогущего Бога, Того, Кто позволяет принуждать Себя по милости Своей к людям, чтобы на суде Он мог сказать: «Если ты, человек, простил брату своему один динарий, то Я прощу тебе тысячи талантов!» В другой притче Спаситель рассказывает (см. Мф.18:23–35) об одном человеке, который много задолжал царю, и царь его простил, а сам он не простил другого, который ему задолжал гораздо меньше. И опечалился царь и на суде предал его «мучителям», пока должник не отдаст всё, что задолжал, до последнего таланта.

Но мы можем избежать мук, если осознаем, что можем миловать. Мы должны это в себе культивировать, то есть воспитывать. Видя ближнего согрешающим, мы должны понимать, что такое грех, потому что он и нас тяготит. Если не забудем, что наш ближний такой же грешник, как и мы, то простим этого грешника, потому что и мы хотим быть прощёнными. Если обращаетесь с молитвой о прощении к Богу: «Вложи в сердце моё истинное прощение», Бог прощает многие грехи.

«Блаженны милостивии, яко тии помилованы будут». Эта милость, через которую достигаем познания милости Божией. Она уже воистину не нуждается ни в чём земном, но помышляет всё более и более о Небесном, по слову святого Павла: «О горнем помышляйте, а не о земном» (Кол.3:2), всё более и более ищет горнего, и сердце очищается от привязанности к мирским страстям.

Страсть же – это бесконечное желание чего-то конечного, ограниченного. Например, чувство голода. Спаситель в пустыне был искушаем дьяволом, после того как постился сорок дней. «И сказал Ему диавол: «если Ты Сын Божий, то вели этому камню сделаться хлебом» (Лк.4:3). Отвечает Спаситель: «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф.4:4). Значит ли, что каждое слово, исходящее из уст Божиих, является пищей? Подобно ли оно хлебу? Если так, то чревоугодие является, в конце концов, голодом по слову Божию. И мы, не «вкушая» слова Божия, позволяем увлечь себя даже не голодом – потому что чревоугодник ест не от голода, желудок говорит ему: «Хватит, не могу уже, я переполнен!» – но он получает удовольствие от процесса еды. Чревоугодие – это стремление получить удовольствие от еды. Удовольствия хочется ещё и ещё, а чрево уже не хочет принимать никакой пищи.

Вот в чём причина этого бесконечного голода. Человеческий голод сотворён для того бесконечного слова Божия. Бог – бесконечность, вечность, и это есть в человеке! Посмотрите на животное: животное не очень-то чревоугодничает, ест, сколько ему нужно, останавливается, ложится поспать, просыпается, снова ищет еду, но живёт умиротворённо. Только в человеке есть беспокойство, которого ничто не может остановить: ни чревоугодие, ни что-либо другое не может его исполнить. Это страсть, а страсть означает страдание. И причина этого страдания, этого самоистязания – в бесплодных попытках насытить бесконечное духовное желание какой-то ограниченной, земной вещью. Можешь есть, пока не лопнешь, но не будешь исполненным, потому что то, чего ты ищешь, – это не хлеб или что-то съестное, а бесконечность слова Божия.

Это страсть, по мнению наших отцов, в истинном понимании Церкви. Что же теперь случается? Те, которые были помилованы Богом, ищут горнего, думают о горнем и уже не желают земного. Работа, которая уже началась на ступени кротости, сейчас продолжается: сердце очищается от страстей. Страсть же – это уродство. Посмотрите и увидите, что любую страсть можно проанализировать таким образом: так как страсть – это попытка подмены материальным того, что является по сути духовным.

Пройдя эту ступень, человек исполняется всего духовного, ищет горнего и уже достиг ступени, о которой Спаситель говорит:

«Блаженны чистии сердцем, яко тии Бога узрят». Отвыкая от земного, сердце начинает очищаться, уменьшается естество этого «человеческого животного», и теперь человек становится человеком и начинает видеть Бога по слову псалмопевца: «Всегда видел я пред собою Господа» (Пс.158:8). Что это за видение, я не знаю, но это реальное состояние, и это видение Бога исполняет тебя тем, что я даже не дерзну описать, потому что не могу и никогда не смогу этого сделать. Ибо, чем выше состояние, тем оно более непередаваемо нашим человеческим языком.

И тогда душа желает только Божественного, потому что эта душа становится чадом Божиим. Начинается рождение, то есть совершенствование того горнего рождения.

Говорят, что при рождении самое развитое чувство – слух (слышание). Неслучайно в духовничестве послушание – первая составляющая. Младенец, плод, слышит ещё до рождения голос отца. Счастлив этот младенец, но более счастлив отец, который в состоянии дать младенцу услышать прекрасное, потому что, когда рождается младенец и в первый раз видит отца, радуется он неизреченной радостью: он узнаёт отца по голосу, так как раньше слышал его, а теперь видит и узнаёт его как личность. Так и человек на этой ступени очищения сердца, рождаясь даже в болезнях и рождаясь вновь, уходя из этого мира, видит Бога, своего Отца, и начинает совершенствовать это рождение.

Начинается более совершенное уподобление Христу. Видя Отца и становясь сынами Божиими, мы начинаем жить в том мире Божием подобно младенцу, который, когда рождается и видит отца, переживает умиротворение. И человек, познав Бога, понял своё предназначение и начал достигать Его, приобретать Его. Он уже чувствует, как Царствие принадлежит ему по наследству через усыновление, и переживает мир в своём сердце, распространяя его вокруг себя как благовоние.

«Блаженны миротворцы, яко тии сынами Божиими нарекутся». И на этой ступени Божественного усыновления человек начинает быть похожим на Христа Сына Божия, который за правду Свою был гоним. И это уже восьмая ступень нашего покаяния.

«Блаженны изгнанные правды ради, яко тех есть Царство Небесное». И вот таким образом, восьмой ступенью Блаженств завершается то, что началось первой ступенью. Первой ступенью – «блаженны нищие духом, яко тех есть Царство Небесное» – начиналось странствие к Царствию Небесному. И если человек не будет «озираться назад» (см. Лк.9:62), а будет продолжать искать Царствие всё дальше и дальше, несмотря на грехи, преткновения, стыд, через которые он проходит, надеясь на милость, благость и мудрость Божию, то он достигнет последней победы. И теперь то, что было перспективой, потому что ещё только начинали это странствие, стало реальностью, теперь они уже унаследовали. Они стали сынами Божиими, и в погоне за правдой, которая живёт в них, получили Царство Небесное, то есть, в определённом смысле, на этой ступени достигнуто совершенство.

Итак, странствуя через все эти парадоксальные блаженства, мы достигаем Царствия Небесного.

«Блаженны изгнанные правды ради, яко тех есть Царство Небесное». Того, что в первом блаженстве было обетованием и указанием – в восьмом блаженстве мы уже теоретически достигли. Откуда мы это знаем? Как я могу дерзать говорить, что достиг его? Ведь заповедь этого блаженства не отличается от первой, потому что и там сначала говорится, что «тех есть Царствие Небесное». Ответ открывается нам в девятом блаженстве:

«Блаженны вы, когда поносят вас, и прорекут на вас всяк зол глагол, Сына Человеческого ради, Радуйтесь и веселитеся, яко мзда ваша многа на небеси!» Заметьте, что девятое блаженство отличается от остальных, потому что в тех говорится «блаженны те...» (в третьем лице), а здесь Бог уже говорит лицом к лицу: «Блаженны вы...» Христос Спаситель показывает, что восьмым блаженством мы достигли Царства, и теперь происходит какое-то созревание, какое-то совершенствование того, что уже свершилось.

Вот вкратце то, что я хотел сказать о покаянии.

Покаяние... Ни один из нас не должен останавливаться на пути. Особенно мы не должны дать себя остановить примитивным нравственным упражнениям, с помощью которых мы становимся хорошими, добропорядочными, нравимся другим. Скажу вам ещё: всё является одним небом и одной землёй! Перефразирую слова поэта (М. Еминеску, Письмо 3), потому что Спаситель сказал: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Лк.21:33). «Всё является одним небом и одной землёй», и все погибают! Наши души алчут и жаждут совершенства Божия. Для каждого из нас необходимо найти хотя бы начало того пути, стяжать нищету духа, чтобы мы смогли болезнующим сердцем почувствовать конкретную истину благодати, этого духовного голода и жажды, и начать наше странствие.

Нищета духа – первая ступень. Нищета духа – это видение того, что мы нищи до смерти. Это духовный реализм. «Чертог Твой вижу, Спасе мой, украшенный, но одеяния не имам, чтобы войти в него»... Мы начинаем давать себе отчёт в том, что, кем бы мы ни были, мы не более чем земля, и земля грешная, грехом же является смерть. Мы уже находимся в смертном тлении, и это то состояние, в котором реализуется первая ступень. Теперь Бог может ответить душе надеждой Царствия и Воскресения – этим начинается истинный путь.

Если на каждой ступени мы теряем видение нашей нищеты и опьяняемся тем, что имеем, то здесь мы и остановились и, остановившись, падаем и отсюда. И отнимется у нас даже то, чего ещё не имеем, и то, о чём думаем, что имеем (см. Мф.25:29).

Если первая ступень, первое блаженство – это смирение, то этот духовный реализм как раз первый элемент смирения. Если смирение ушло, то все ступени сразу рушатся, неважно, на какой бы ступени мы ни были. Если мы теряем первое блаженство, то всё рушится и разваливается, подобно замку на песке. Таким образом, смирение необходимо на всех ступенях. Итак, знайте, все наши отцы, вся традиция нашей Церкви культивируют в первую очередь смирение – духовный цемент, без которого ничего нельзя скрепить в этом здании.

Покаяние – если вы понимаете его так, как я пытался вам объяснить, – это вещь такой особенной и великой красоты, что святые отцы в их Божественном вдохновении называли его наукой из наук и искусством из искусств. И действительно, это наука, это искусство, это творчество. Человек по своей воле рождает себя в вечности. По своей воле он становится отцом, становится родителем самому себе по благодати Божией, обладающей силой рождения. Таким образом, через желание, которое человек обращает к Богу: «Хочу, Господи!» – он рождает себя как отец. Болезнями же, через которые он проходит, он становится, дерзну сказать, матерью самому себе, потому что в болезнях рождает себя для вечности.

И значит, этот путь – настоящее творчество, это сотворение бога по благодати. Человек – образ и – если достигает этого – подобие Божие, он является не чем иным, как Богом. Наш духовник отец Софроний, который был художником-портретистом, говорил, что Бог в человеке творит автопортрет.

Безгранично велика слава слова «покаяние». Не допускайте ему быть «золушкой»! Пусть с сегодняшнего дня наступит время прославления этой «золушки». Это истинное творение человека, истинное знание человека.

Древние философы-греки были не просто абстрактными мыслителями, как современные, но жили в соответствии со своими теориями. И если их жизнь доказывала, что их мысли могут воплотиться, это означало, что их философия истинна. Совершенство греческой философии находилось на том алтаре, который нашёл святой Павел в Афинах, алтаре, посвящённом «неведомому Богу» (см. Деян.17:23).

Совершенство человеческой философии и мышления достигает вершины в словах Сократа: «Я знаю, что ничего не знаю». И когда земная мудрость достигает своего предела – тогда приходит Бог со Своим Словом, то есть святой Павел приходит с проповедью в Афины. И нашёлся один Дионисий⁸ и, может, ещё один, два, которые приняли это слово и просветили греческий народ.

Наши отцы, может быть, в особенности во времена святого Василия Великого, и те многие, которые были обращены из язычества, знали всю античную греческую культуру и славу философии, и они познали в жизни христианский подвиг – блаженство и путь к вечности как единственную истинную философию. Это самое высокое мышление, единственно достойное человека, единственное, которое человек может воплотить и в этой истории, и в вечности. Никакая другая философия не смогла быть полностью воплощена ни в этой истории, ни в вечности. И тогда: путь покаяния, наша «золушка», – это наука из наук и единственная истинная наука.

Если прочтёте «Филокалию»⁹ и прочие книги, вы увидите, до каких мелочей умели расшифровывать святые отцы, где начинается и оканчивается грех, где человеческое делание и где начинается благодать Божия. Это истинная наука и очень точная, но наука вечности, а не преходящих земных вещей. Но, когда говорю «земной» и «преходящий», хочу лишь сказать, что «сегодня живу и завтра умру»: земной и преходящий – это одно целое качество.

Наука и искусство – это культивирование красоты, будь то в цветах, линиях или формах, будь то в звуке, движении или слове. Всё это включает слово искусство. Но искусство, как показывает само слово, является искусственным. А в Божественных делах нет места искусственному. Актёр никогда не станет тем, чью роль он играет, а мы уже начинаем «проживать» то, чем мы станем. Вечность Божия, как вы все знаете, – это Рай. Мы все, хотя бы интуитивно, знаем, что это несказанная красота, и этой несказанной красотой являешься ты, душа, ибо ты станешь подобием Божиим. Становление в подобии Божием – это становление в бытии (это философское понятие), и оно – воплощение самого высокого искусства. Это преображение образа нашей смертности вечной и бессмертной красотой Божией. Нетленная красота Божия!

Таким образом, христианское покаяние и подвиг, верно понятые, достойны называться искусством из искусств, наукой из наук и философией из философий. Я бы дерзнул сказать, что только этот путь, эта жизнь единственно достойны названия культура. Если культивируешь то, что обычно называется культурой, то культура такой и будет. Но всё есть одно небо и одна земля, всё погибает вместе с небом и землёй.

Единственно достойным называться культурой является покаяние, правильно понятый подвиг. Хотел бы подчеркнуть, что «правильно понятый» – почти синоним слова «православие», по-гречески означающего правильное прославление, так как если становимся воистину Божиим подобием, то верно славим Бога; кроме того, оно означает ещё и «верное мнение», верное понимание. Если мы верно понимаем слово покаяние, оно само является достойным названия культуры.

И если вы ещё позволите, я бы сказал в моей дерзости, что не это место, где мы сейчас с вами находимся, называется домом культуры. Единственный дом культуры – это церковь и твоя келья, когда ты в ней молишься.

На этом закончу, и если Бог услышит мою молитву, то сегодня в последний раз, говорю где-то, кроме церкви. Там я хотел бы остаться до скончания времён, и туда хотел бы пригласить всех братьев и сестёр возрадоваться о красотах Божиих. Бог да поможет нам всем!

Хочу сказать несколько слов о страхе Божием, потому что он является «началом премудрости». Мне кажется, что мы не понимаем, что такое страх Божий, страх пред Богом. Неужели это – бойся Бога, если творишь зло, и под страхом наказания не делай зла? Но, если страх Божий в этом, как же мы проповедуем Бога любви? Где любовь, если мы панически боимся Бога?

Что же тогда страх Божий? Я знаю одну очень добрую душу, которая, чтобы сохранить себя от зла, повесила в комнате икону, или, лучше сказать, картину с изображением Страшного Суда, и в особенности адских мук. Она надеялась, что в момент, когда её одолеют злые помыслы, взглянув на адские муки, она убоится и этим поможет себе отсечь их. Вначале эта тактика самоустрашения действовала, а теперь она равнодушно смотрит на все ужасы этой картины, и похоже, что начало премудрости не укореняется в её сердце. И мне хочется спросить: страх ада, ужас перед демонами, страх перед муками – то ли это самое, что и страх перед Богом? Но тогда встаёт вопрос: страх перед демоном – это то же самое, что страх перед Богом? То есть наш Бог – это... демон? Или наш Бог – это ад? Страх перед Богом... Мне больше нравится выражение «страх Божий», потому что оно имеет более широкий диапазон, обозначает намного больше. Каждое Божественное слово имеет диапазон намного шире, чем любое человеческое слово. С помощью Божией я начну говорить об этом.

Итак, я предпочитаю выражение «страх Божий», во-первых, потому что оно в значительной мере предполагает, что ты боишься «чего-то». Если ты боишься «чего-то» – Бога или змия – то как ты поступаешь? Убегаешь и прячешься! Именно эту ошибку допустил Адам, оступившись и не послушав Бога. Бог приходит в Рай, и Адам, слыша его голос в «вечерней прохладе», убегает и прячется за дерево. А нас Церковь учит не прятаться, а исповедоваться. А что такое исповедь? Мы приходим к Богу и открываем себя. Не так, как Адам, ожидая, чтобы Бог спросил: «Адам, где ты?» И он ответил: «Я спрятался, потому что был наг». И тогда Бог вопрошает: «А кто сказал тебе, что ты наг? Не вкусил ли ты от того плода, от которого Я заповедал не есть?» Бог исповедует Адама. Адам же, представ пред Богом, прикрывает свою наготу листьями смоковницы. Как же поступил Бог с Адамом, когда так трагически закончился диалог и Адам утратил Рай – (трагически потому, что Адам утратил первичную красоту и не нашёл её снова в исповеди, в покаянии)? Бог одел его в «кожаные одежды».

«Кожаные одежды»... Это выражение имеет много значений, которые вы ещё узнаете, но мы поговорим лишь об одном. Неужели кожаная вещь не является более совершенной одеждой и покровом, чем смоковные листья? Когда вышла «ссора» между Адамом и Богом, Адам остался «обиженным» и не обратился, чтобы сказать Богу: «Да, Господи, Ты говоришь правду, я так и поступил. Вкусил плода, от которого Ты заповедал мне не есть, и вот что вышло. Я думал, у меня откроются глаза, чтобы узреть Бога, потому что так мне сказал змей, в то время как Ты сказал, что я умру, и вот я умер, духовно умер. Открылись мои глаза, и что я увидел? Наготу и стыд. Но откуда этот стыд? Я потерял Твою благодать – я умер!»

Адам сказал другое: «Вот жена, что Ты дал мне, она дала мне есть, и я, конечно, ел». Чья здесь вина? Бога. Таким образом, я скажу, что Бог, будучи кроток, попытался через Еву спасти Адама, но и Ева не смогла быть тем, Кем стала позже Матерь Божия, Своей любовью, смирением спасшая Адама. Ева, продолжая «ссору», сказала: «Змей обманул меня». Я потому говорю «ссора», что ни Адам, ни Ева не покаялись, то есть не укротились пред Богом, не смирились (ситуация же была удивительной для того, кто хоть однажды вкусил хотя бы немного смирения), чтобы дать возможность Богу показать себя кротким и милостивым, прощающим, исцеляющим и долготерпеливым, чтобы после уродства греха Бог их излечил, и Рай не был бы потерян. Но... остался разлад.

Первые люди удалились от лица Божия, и Рай затворился, охраняемый огненными Архангелами и Серафимами. Что же сделал Бог? Покрыл их, покрыл позор их наготы одеждами более совершенными, чем они сами могли себе создать. В этом видна бесконечная любовь Божия. Бог помиловал их более, чем они сами могли себя помиловать.

Так если Бог таков, почему бы нам с самого начала не пойти к Нему и не сказать так, как (я говорил выше) должен был поступить Адам: «Да, Боже, согрешил, но прошу у тебя прощения. Боже, я согрешил, но не хочу отпасть от жизни!» – потому что и Бог не хочет, чтобы мы от жизни отпали.

Страх перед Богом, попросту говоря, – это действие греха в Адаме: разрыв с Богом. Разрыв не до конца, потому что ещё есть покаяние, но в этом разрыве запечатлелось в какой-то мере греховное состояние.

О, если бы Адам понял страх пред Богом как истинный страх Божий... Те, кто жили со страхом Божиим, свидетельствуют: страх Божий приближает человека к Богу. Что же это за страх, если он не отдаляет тебя, а приближает?

Страх Божий – это одно из переживаний любви, когда тебе страшно потерять Бога, потому что Он так дорог, так ценен, так любим и сладок душе. Благодать Божия такова, что когда теряешь её, то воистину понимаешь, что значит смерть. Ведь смерть означает, в первую очередь, не разделение души с телом, но отдаление духа человека от Духа Святого, от благодати Божией. Вот это – смерть, и этим мы все страдаем. А познав благодать, мы обладаем большим опытом, чем Адам, именно потому, что познали зло. Адам знал только добро и, как говорится, «закостенел в добре»: не то чтобы его ненавидел – но не оценил. Если кто-либо из нас получает благодать от Бога, то она рождает определённое слёзное опасение. Почему это пришло ко мне? Кто вселяется в мой ум? Что изменило сейчас во мне все помыслы, все чувства? И ещё более тревожный вопрос: как это сохранить? Как не потерять? И чем сильнее благодать, тем сильнее страх. Некоторые говорят «о терроре» этого страха, но не в дурном, конечно, смысле слова: «террор» страха этой драгоценной благодати. Но как легко потерять! Одна мысль, самая малая, не гармонирующая с благодатью, – и она ушла! И ты даже не заметил, как она ушла.

Если эта благодать приходит в начале жизни, то чаще всего утрачивается – потому что человек не умеет жить безгрешно, так, чтобы не потерять её. Но если благочестивое воспитание человека продолжается, то благодать возвращается. И душа чувствует её так тонко, что от одной мысли потерять её охватывает ужас. И этот страх, который доходит до ужаса, – это и есть страх Божий. Это, если хотите, страх пред Богом, страх не потерять Того, кто сотворил тебя. И вот в нас уже «посеяна» любовь Божия, любовь к Богу, любовь, которая в нашем несовершенстве, в нашем греховном состоянии проявляется как страх, страх быть недостойными этой несказанной красоты.

Скажу вам вот ещё что: не старайтесь представить себе, какой может быть эта красота; но просите у Бога, чтобы Он показал и раскрыл вам её, чтобы вы переживали её в душе, сердце, во плоти и костях ваших, потому что она реальна. А если она не реальна, то мы и не нуждаемся в ней. Говорю вам это как священник Православной Церкви, как монах более чем с тридцатилетним опытом. Если всё, что проповедуется в нашей Церкви, – это только философия, то на мусорную свалку её! Простите, что говорю так грубо, но я хочу, чтобы вы знали, что существует истина. Бог – это истина, и истина проживается; она может быть прожита буквально до «костей твоих».

Что это значит «до костей твоих»? Святой Силуан говорил, что великая благодать проникает до костей человека, и поэтому его кости после смерти становятся мощами. Мощи – это не просто «останки», мощи – это останки, освящённые до костей вселением благодати Святого Духа, она чувствуется в сердце, в душе, в уме, теле, вплоть до костей! Поэтому и говорю: не пытайтесь это представить, потому что все представления – это ужасная карикатура на то, что есть благодать на самом деле. Живите в истине, просите у Бога: «Если Ты истинен, Боже, то пробуди и меня! Изыми меня из мрака, в котором я нахожусь. А за грехи мои отчитай меня, Отче, ласково, потому что я слаб; дай мне крик испепеляющего себя, подай мне силу покаяния, но яви мне Себя! Сделай так, чтобы моя жизнь была истинной, если ты Бог истины». Говорю это потому, что Бог – это или истина, или мы не нуждаемся в Нём. Говоря это, основываюсь не только на уверенности моего малого опыта, но и на свидетельствах многих святых, одних из которых я знаю по книгам, а других знал в жизни.

Вот тогда страх Божий становится «началом премудрости» – началом, но не премудростью! Потому что итогом премудрости является любовь, такая сильная, что не остаётся и следа страха, как говорит нам апостол Иоанн в одном из своих посланий. Начало премудрости – страх Божий, и этот страх сладок, хотя может доходить и до ужаса. И отец Софроний говорил, что страх Божий – податель жизни; он не подавляет, как террор и обычный страх. Он подаёт жизнь, и ты чувствуешь его как драгоценный дар, который инстинктивно не хочешь потерять. Не инстинктивно, а скорей интуитивно, но я использовал то слово, которое ближе нашему пониманию. Как инстинкт понуждает нас к действиям, подталкивает, охраняет материальной жизни, так и интуиция – в жизни духовной.

Тогда страх Божий рождает в нас другой страх – страх греха, отличный от того, что я описал вначале, потому что видишь, что есть вещи, не гармонирующие с этой абсолютно неописуемой и неизреченной, но реальной красотой, и что эта красота настолько нежна, что можно потерять её, даже не заметив, и очнуться лишённым её. И охватывает страх перед всем, что не в гармонии с ней, потому что всё, что не в гармонии с ней, – это грех.

Грех определяется не с точки зрения морали общества, этики или этикета (в этом тоже есть истина, но она не окончательна). Для нас определение греха – это жизненное определение: грех – это то, что не гармонирует с неслыханным благоуханием благодати Божией. Это – грех! И нас охватывает страх греха. Не болезненный страх: не сделать этого, не натворить того. Душа знает, что Бог великодушен и силён исцелить от греха, но нас охватывает чувство, о котором говорит псалмопевец: «Совершенной ненавистью возненавидели их». То есть всё то, что не от благодати, становится ненавистным. Но повторю, не болезненная ненависть, а совершенная. Ненависть, которой, если полюбил этот свет и жизнь, ненавидишь всё причастное смерти и тлению.

Разлучившись с Богом в Раю, человек, оставшись без Него, не переставал искать своего потерянного Бога и своё истинное естество, которое он ещё в себе не утратил окончательно.

Бог начал общение с человеком с парадоксального: с заповеди, которая на первый взгляд казалась запретом: «...а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт.2:17). Но какой же это запрет: не съесть, чтобы не умереть? И если бы, говорят отцы, Адам не нарушил заповеди, то шёл бы всё дальше, туда, где было его призвание, его судьба, то есть чтобы открылись его глаза. Он стал бы, как Бог, ведающий добро и зло. Но змей обманул его.

Далее в человеческой истории происходит множество событий, которые приводят к первому концу света: Ноеву потопу. Но конец света не наступил, потому что Бог нашёл в это время кого-то, с кем мог вступить в диалог, – Ноя и через него спас человечество и оставшееся творение от окончательной погибели.

После потопа человек полностью одичал вдали от Бога. Из первых книг Писания и книги Судей мы узнаём, в какую дикость впал человек.

Обездоленный и разлучённый с Богом, человек остаётся таким, каким его назвал Бог, – образом и подобием Божиим (подобие потенциально, но образ в человеке не погиб). И этот образ взывал к своему: говоря на языке современных политиков, «требовал своих прав». Этот образ Божий искал своё происхождение и судьбу. И человек на протяжении всей истории ищет своего Бога и свою сущность.

Результат этого поиска – множество религий, рассеянных по лицу земли, начиная от самых примитивных, явно бесовских, до самых тонких, все из которых содержат, с одной стороны, бездну премудрости, которая представляет как образ Божий человека, ищущего своё происхождение и судьбу, а с другой – различные отклонения, которые отображают озлобление нечистых духов, каждый из которых хочет подтвердить собственную «божественность» и жаждет поработить человека своим желаниям.

В одном из псалмов говорится: «Ибо все боги народов – идолы (то есть нечистые духи. – авт.), а Господь небеса сотворил» (Пс.95:5). Человек ищет истинного Бога и в своих поисках где-то заблуждается, потому что злые духи сильнее, мудрее, лукавее и способнее, чем несчастный человек, который вчера или позавчера проснулся от своего вечного небытия и сегодня живёт на земле три года, двадцать или шестьдесят лет. Но что такое шестьдесят лет познания жизни в сравнении с тем, что такое Жизнь, то есть Вечный Бог? Итак, все религии представляют осколки истины и являются отклонением от той Истины, которую ищет человек.

В этом томлении и страдании Бог встречает человека в той мере, в какой человек «доступен» Богу, если Бог находит кого-то, с кем «может поговорить» (так как, в общем-то, Богу «не с кем поговорить» в нашем мире: мы все отдалились, все заблуждаемся, все, по словам святого Павла, ищем своего, а не Божия (см. Рим.3:9–18)). Бог находит одного Ноя, а позже – Авраама и Мелхиседека – человека-загадку. О Мелхиседеке мы пока говорить не будем, так как у него нет продолжения в человеческой истории, он показывает другое – то, что мы все ищем, то есть вечность.

В лице же Авраама Бог обнаруживает человека, в котором находит отклик и от которого может произвести избранный род, в котором Бог иногда находит кого-то: мы называем их пророками, то есть одухотворёнными людьми, сумевшими уловить что-то от Духа Божия, каждый по-своему, по мере своего опыта, сформированного (или деформированного) духовной культурой, которой они обладали в тот момент, и их способностью принять вдохновение от истинного Духа Божия. И Бог находит людей, близких Ему, начиная с Авраама, его сына и внука, затем через четыреста лет – Моисея и так далее. Через всех этих людей Бог говорит нам о Себе и о нас, о нашей судьбе и пытается предвосхитить это Адамово, а может, Авраамово искание: «Кто истинный Бог?»

Бог взращивает в человеке пророческую черту, то есть человеческую черту, и «выращивает» Себе людей, с которыми может общаться более глубоко. Кульминация «взращивания» некой культуры – феномен, абсолютно непонятный человеку, который в Божием делании (и в силе Божией) представляет собой историческую уникальность, – Дева Мария. Бог не только мог говорить с этой душой, мог пребывать и покоиться в этой душе, но Она осталась Девой: превыше всякого телесного почтения, девственна в Своём даровании Себя Богу. Я понимаю Её девственность особенно в этом смысле, что никогда в этой душе не было ничего превыше Бога, важнее Бога: «...и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею и всеми силами твоими» (Втор.6:5). Это в высшей степени исполнила Матерь Божия!

Я бы сказал так – говорю сейчас по своему человеческому пониманию, – Бог, зная об этой душе, вселил Её в тело женщины, чтобы из Неё Он Сам смог воплотиться первый и единственный раз в человеческой истории и говорить с нами. На протяжении истории Бог говорил с людьми через избранных Своих. Но всё-таки совсем иное, когда Сам Бог говорит о Себе Самом.

Многие в наши дни смущаются разницей между Ветхим Заветом и Новым, говоря: «Похоже, что в Ветхом Завете говорит не тот же Бог, что в Новом Завете». Нет, это не другой Бог, но Он говорит в той мере, в какой мог говорить, чтобы, с одной стороны, смог «уловить» о Боге кроткий Моисей (кроткий, но не забывайте, каков был его закон!) и другие пророки, и с другой стороны – сколько могло воспринять человечество за две тысячи лет от Авраама до прихода Господа. Бог взращивал хотя бы в избранном народе культуру, чтобы рассказывать вещи, невообразимые человеку. Например, что Бог Един. И, с другой стороны, воплощённый Бог говорил, что является Сыном Отца, и открывал второе Лицо. В Своём последнем слове Он говорил о ниспослании Святого Духа, «Который от Отца исходит», – третьем Лице. Откровение Единого Бога, но в трёх Лицах. Разве человек может представить себе нечто подобное? Многие до сих пор говорят, что это измышление эллинистической философии.

Человечеству понадобилось три века, чтобы осознать это новое откровение и родить это слово – «Троица». Многое же должно было быть ещё осознано на протяжении истории за четырнадцать веков до Григория Паламы, прежде чем человек узнал, что в Боге есть два аспекта: сущность Бога – то, Кем является Он в Самом Себе (мы не являемся нетварными, мы не сущность сами из себя, как Бог), и энергия, которой Бог проявляется и дарует Себя полностью человеку. Через эти энергии человек может обожиться более, чем представлял себе Адам, искавший, чтобы его глаза открылись и он увидел бы то, что видит Бог. Ведь человек может стать Богом, вплоть до полной идентичности, через делание и силу Божию в благодати. Полной, но не по естеству. Мы остаёмся творениями, и жизнь, которая будет в человеке в вечности, – это жизнь Самого Предвечного Бога. Сама жизнь божественна и предвечна, то есть без начала и без конца, и эта жизнь будет полностью дарована человеку в его совершенстве в конце веков, когда Бог станет всем во всех.

Теперь мы поговорим о новой эпохе в истории. Что же происходит в новозаветные времена? Апостолы уже предупреждали: «Ибо я знаю, что, по отшествии моем, войдут к вам лютые волки, не щадящие стада» (Деян.20:29). И они пришли, и уничтожали, и неистовствовали. Сейчас не язычество, потому что язычество – период неведения и как бы невинности человека, ищущего Бога, своё происхождение и судьбу. Сегодня человек, непокорный Божественному откровению, впадает в ереси: он уже знает истину, но, зная, отвергает, оставляя её. В этом смысле ересь намного страшнее, намного виновнее древнего язычества. Эти ереси были предсказаны и Богом, и пророчествами Ветхого Завета, и апостолами; и эти ереси будут свирепствовать до тех пор, пока зло не достигнет тех глубин, о которых пророчествуют книги Священного Писания.

Безусловно, это страшная трагедия, но из неё мы видим, что Бог – это Тот, Кто держит в руках карты судеб истории, например, когда Спаситель говорит в пророчествах о конце света, о том, что, когда Евангелие будет проповедано всем народам для их спасения – то есть будет возможность спастись и им – тогда наступит конец (см. Мф.24:14 и Мк.13:10).

Спаситель говорит: «Также услышите о войнах и о военных слухах. Смотрите, не ужасайтесь, ибо надлежит всему тому быть, но это еще не конец: ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам» (Мф.24:6–7).

Значит, когда Бог закончит дело спасения Адама, тогда по Его Промыслу всё будет подобно дням Ноева потопа (который, более чем вероятно, является результатом чародейства тех времён; если хотите, то одно воспоминание об этом Потопе в мифологии есть – это германский миф об ученике чародея, решившем в отсутствие учителя повторить заклинания, возмутившие воды, и не знавшего потом, как их сдержать). Не Бог сотворил это зло, но злодей человек и бесы. Бог берёт на себя ответственность за всё, что происходит. Бог сдерживал тот Потоп, пока Ной последним не взошёл на корабль и не затворил дверь. И лишь тогда разбушевалась человеческая злоба.

Таким будет, я думаю, и конец. Похоже, что зло побеждает, потому что нас обступают и поглощают все силы тьмы, ведь сказал Христос в Гефсимании: «Но теперь ваше время и власть тьмы» (Лк.22:53). Если бы Господь не сказал этих слов «но теперь ваше время и власть тьмы», то и доныне не смогли бы Ему ничего сделать. Это было разрешающее слово, после которого они смогли арестовать Его, неправедно осудить и приговорить к смерти, распять, надругаться над Ним, а Он был как немощный – потому что я немощен! Как виновный – потому что я виновен! Как грешник – потому что я грешен! Все мои грехи Он взял на себя. Он «не смог» сойти с Креста – потому что я не смог бы сойти с креста так же, как те, что были справа и слева от Него. Он взял на себя эту мою «епитимью» покаяния и Креста – как говорится в Литургии Василия Великого – «снизошёл во ад, чтобы исполнить Собой всё». И, сделав это, «Он разрешил болезни смертные».

Таким образом, в лице Христа у нас есть Бог, который обращается к нам, Бог, который показывает нам, в чём смысл творения, каков был замысел Божий, когда Он произнёс: «Сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему...» (Быт.1:26), каковы происхождение и судьба человека. Этим Божественным откровением является то, что мы называем – будь то в её апостольской форме или в нынешней – Церковью.

Церковь есть там, где на призыв Божий, скажем, как в Раю: «Адам, где ты?» – Адам отвечает: «Вот я!» Церковь там, где по призыву гласа Божия человек предстаёт пред Богом таким, как он есть, где он получает от Бога это откровение и начинает с Божией помощью своё путешествие из небытия, в котором мы ещё находимся, к бытию.

Эта жизнь, которая в терминологии Нового Завета называется покаянием, есть не что иное, как динамика поиска вечности, ответ Адама на призыв Божий: «Вот я!» – когда Адам приходит к Богу таким, а не прячется за деревьями из-за того, что грешен. Так же и мы поступаем в тайне исповеди – показываем себя такими, каковы мы, без «смоковных листьев» (Бог покрывает нас более совершенными одеждами, чем наши «смоковные листья»). Бог – это Тот, Кто выводит нас из небытия, Бог – это Тот, Кто даёт нам силы для этого путешествия от небытия к бытию. Этим «становлением в бытии» является покаяние, динамика вечной жизни. Она подразумевает правильное понимание до тех пор, пока Бог Сам будет говорить с Адамом, чтобы устами Божиими было возвещено истинное откровение. Ни языческие религии, ни даже пророки не смогли даровать человеку ясности этого пути, истину, которой человек смог бы достигнуть своей истинной судьбы.

Правильное понимание этой истины, ради которой Бог снизшел через воплощение, принял на себя «епитимью» смерти за наш грех, принёс Крестную жертву, сошёл во ад, Воскрес в третий день, Вознёсся на Небеса, воссел одесную Отца и грядёт Вторым страшным пришествием, – называется Православием. Правильное понимание, правильное прославление Бога – это Православие. В духовном хаосе древнего мира, кульминацией которого стал Ветхий Завет и приход Бога, Православие было представлено Авелем, убитым своим братом; Сифом, который заменил Авеля; Енохом, одним из внуков Сифа; затем Ноем, через которого Бог спасает всё, что можно ещё спасти из древнего мира; Авраамом и Мелхиседеком, Моисеем, пророками и Матерью Божией – вершиной человечества, апогеем ответа Адама. Вся культура от Моисея до Христа – это Православие. Во всей этой неразберихе примитивной духовности времён Ветхого Завета было несколько голосов, и был народ и культура, которые плохо ли, хорошо ли, но держались Истинного Бога. В Новом Завете, то есть историческом периоде после Завета Христа, Воплощённого Бога, Православие выражено – как об этом учит и богословие – различными догматами, которые следует понимать всё-таки не буквально, а в духе и истине, как сказал Спаситель самарянке. Это понимание, которое позволяет человеку следовать истинным путём, ведущим к спасению.

В нынешнем веке спасение динамично. Спасение проявляется в том, что постепенно всё больше правильного понимания проникает в наши сердца, больше света охватывает нас, а свет выражается в делах нашей жизни. В каких делах? Ведь истинные люди – это не мы; очевидно, что наша антропология – это Человек Христос, но после Него есть Святые. Святой – это не человек, который был запрограммирован Богом с целью воздвигнуть его высоко на пьедестал и прославить. Святой – это человек, который праведно совершал земное странствие, постепенно допуская всё меньше промахов, пока его жизнь не стала такой, как нам предсказывал Христос: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит, потому что Я к Отцу Моему иду» (Ин.14:12). То есть сотворит чудеса, воскресения из мёртвых, явит пророческий дар, невредимость в самых ужасных условиях.

Мученики, которые страдали (и как бы не страдали), смогли принять на себя невообразимые муки, и не только крепкие мужчины, но и женщины, и даже дети, освятившие землю своей кровью. Откуда эта сила, откуда эта жизнь? Это то, что называется спасением в его историческом аспекте. А спасение в его конечном аспекте – это, конечно, восседание одесную Бога Отца вместе с Человеком Иисусом. Но пока что спасение в его динамическом аспекте выражается подобными делами. Чудотворение, например, это лишь одно из них, и не самое ценное, по мнению всех святых. Наиболее ценной они считают такую добродетель, как смирение – эта распахнутая для любви дверь, а любовь – это слово, к которому сводятся все Заповеди Божии.

Христос показал, что первая заповедь – любить Бога, вторая – любить ближнего, а третью заповедь Спаситель показывает, когда говорит: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, [так] и вы да любите друг друга» (Ин.13:34). Как Он нас возлюбил? Ведь Он говорит, что если возлюбил Своих, то до конца возлюбил их, а конец был на Кресте. И добавляет: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих. Вы друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедую вам» (Ин.15:13–14). И нам заповедал то же самое.

Итак, три заповеди, которые сводятся к одному слову – любовь. Это то, что всегда ценили превыше всего все святые. И в результате такой жизни чудотворение перестает быть чем-то удивительным, оно становится естественным. Возможность быть пророком не только в смысле пророчествовать о будущем, но возвещать слово Божие – это уже не что-то особенное, но естественное для этой жизни, в которой проявляется всё, что мы называем спасением.

Наше время – время ересей, в которых проявляется отступничество человека. Православие остаётся тонкой нитью, связующей заблудшее человечество с Творцом, наследием святых, которые ни за что на свете, ни за какой идеал, ни за какую выгоду, вечную или временную, не захотели отречься от Истины, показанной Христом, Воплощённым Богом. Церковь даже могла бы не называться Церковью, уже заслужив название Православие – правильно славить. Понятно, что если есть Церковь, то есть Православие – правильно славление или правильное знание (можно даже перевести «правильное понимание»). Православие по своей сути является не чем иным, как раскрытием изначального замысла Божия о человеке. Но в духовной какофонии человеческой истории, среди многих мнимых богов, многих мнимых высоких идеалов, ересей, свирепствовавших и свирепствующих по сей день в истории, этот тонкий ручеёк, посредством которого Бог благоволил, чтобы родился Его образ и подобие, должен был получить имя, и он был назван – Правильное Славление.

Так я понимаю Православие. Я считаю, что Православие – это природа человека, это способ, которым Бог сотворил человека, но человек отпал через Адама и на протяжении всей истории ищет свою истинную природу, своё истинное происхождение и свою истинную судьбу. Для меня это и есть Православие, и, если сегодня Православие сконцентрировано в Церкви, которая, между прочим, обладает историческим и учрежденческим аспектами, имея каноны, свой образ бытия, свой тип облачений, может быть, даже свой особый язык, – всё это является тем, что я называю картонной коробкой, на которой написано просто «ценная бандероль», а внутри находятся неописуемые сокровища. Но Православие – это не картонная коробка, на которой написано «ценная бандероль», – это то, что содержится в ней.

Говоря о Православии, нельзя не сказать о посте и прощении как о судьбе и призвании. Я возьму на себя «дерзость» и ответственность просто определить эти четыре понятия: пост, прощение, судьба и призвание.

Начнём с судьбы и призвания. Я часто говорил, что человек ищет свою истинную судьбу и Бог, обращаясь к человеку, показывает ему её. Судьба – это именно то, что искал Адам и в чём змей обманул его, утверждая, что Бог хочет лишить его этого, так как «в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт.3:5). Вкусил и – «и открылись глаза», как говорит Писание. И какие же «божественные и неизреченные тайны» увидел Адам, когда открылись его глаза? Он увидел себя нагим и устыдился сам себя и своей жены Евы, и она устыдилась его.

Это ли божественность? Этого ли желает человек? Нет. Результат греха – разочарование. Разочарование – интересное слово, отнеситесь к этому серьёзно! Когда мы разочарованы, вспомним, где мы были очарованы, и тогда боль разочарования может стать моментом нашего спасения, чтобы нам более не очаровываться. То есть это возможность нам просветиться.

Итак, истинная судьба человека – это то, что вся филокалическая традиция, традиция Церкви, начиная с апостолов – даже с Адама! – называет обожением. Бог, сотворив человека «образом и подобием», не шутил. Вспомним житие Марии Египетской. Святой Зосима поразился тому, каким образом и какими способами Бог привёл ещё одну душу к спасению – и какому спасению! Зосима был очень просвещённым человеком своего времени, он от младенчества предался Богу, совершил все вообразимые подвиги, сам добавил другие и так смог приблизиться к Богу. И вот Ангел приходит сказать ему: «Пойди туда, Зосима, чтобы увидеть, что совершенному предстоит много более долгий путь, чем пройденный тобою до сих пор!» Итак, Зосима был совершенным человеком, но путешествие ради достижения высоты Марии Египетской было намного длинней. И был потрясён Зосима – и остался он учеником этой Святой.

Вот в чём состоит судьба человека. Останки святых не имеют признаков смерти и являют то, что не ассоциируется со смертью, – благоухание. Смерть же – это не благоухание, это трупный запах, она смердит. Смерть отвратительна. Мощи же источают благоуханное миро, исцеляющее нас от болезней. Останки мёртвых источают силу, которая воскрешает других от смерти, чтобы они могли продолжить путь покаяния, достигая совершенства, по слову Христа: «Верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит» (Ин.14:12).

Отец Паисий Святогорец рассказывал, что однажды кто-то обвинил его: «Вы, монахи, подобны бесплодным деревьям, потому что даже жизни не приносите в этот мир». Он ответил: «О чём ты говоришь, брат? Ведь если какой-нибудь бесплодный монах, как ты его называешь, становится святым, он и после смерти рождает: из неплодных женщин – плодоносящих, из грешников – святых, возрождает от смерти этими неизреченными чудесами и воскресениями». Всё это не суеверия, не мифы, как часто хочет это представить современность, бесплодность мысли которой проникла даже в церковную ограду. Так и предсказывал Спаситель: «Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» (Лк.18:8). Молитесь, братья и сёстры: «Да найдёшь, Господи, во мне да найдёшь веру!»

Итак, в этом заключается судьба после так называемой смерти человека. Мы видим, что Бог, если с верой просим у Него, слышит наши молитвы. Можем просить и у Божией Матери. Святой Николай, святые апостолы – любой из святых (а ведь они такие же простые люди, как и мы) может сотворить то же, что и Бог. В какой-то мере и в этой жизни они явили нам это, но особенно после смерти эти святые ведут себя, как Бог. Почему? Обожение человека! Это и есть судьба, и это то, что означает правильно славить.

Призвание... Это слово заимствовано из латинского языка, и происходит оно от слова «голос». «И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: где ты?» (Быт.3:9). «Приди, получи от Меня сейчас дух спасения, – как сказал бы Бог, – и в духе покаяния продолжи свой путь до обожения, которого ты жаждешь».

Итак, призвание человека – это призыв Божий к обожению, призыв, которым Бог зовёт человека исполнить свою судьбу на земле, по земным меркам, а после так называемой смерти – в вечности, судьбу в вечности – блаженное царство вместе с Богом во веки веков.

Тогда что значит «пост» в этом контексте? И что такое прощение? Начну с прощения. Когда один законник спросил Христа, какая заповедь наибольшая, наиважнейшая в Законе, Христос ответил: «Возлюби Господа Бога...» (Мф.22:37). Это первая заповедь. И, не будучи спрошенным, Христос поспешил открыть ему и вторую заповедь Ветхого закона, о которой говорится, что она подобна первой: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф.22:39). Это Христос, Слово Божие, Который соединил эти две заповеди. Они содержатся в двух Книгах. Во Второзаконии, в десяти заповедях, первая заповедь: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть; и люби Господа, Бога твоего...» (Втор.6:4–5), как и сказал об этом Спаситель. Вторая заповедь содержится в Левите, где говорится совсем в другом контексте: «...люби ближнего твоего, как самого себя...» (Лев.19:18). Или, как говорит румынская пословица: «Того, что не нравится тебе, не делай другому». Но Христос уравнял первую и вторую заповеди.

Что происходит в этой любви? Христос говорит: «Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое» (Ин.14:23). Итак, если Адам не сохранил Божественного слова в Раю, значит, в какой-то мере он отпал от любви Божией, нарушил её. Думаю, что нет на земле человека, который не знал бы, как болезненно предательство в любви, любое ранение.

Итак, любовь уязвима, даже если это любовь Всемогущего Бога. Не потому, что Бог уязвим, не Его всемогущество – я далёк от этой мысли! – но уязвимость является свойством любви. Любовь – это глубина самопожертвования ради другого, абсолютная жертва. Христос показал нам, насколько Он предал Себя, не только до Креста и до смерти, но и до глубин ада. Разделив Свою судьбу с разбойниками, Он и в последнюю минуту жизни нашёл способ спасти грешника, возбудив через мятеж одного разбойника покаяние и истинное исповедание другого, пока не смог сказать ему: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк.23:43). Ныне! Итак, любовь обладает такой тонкостью, такой нежностью, такой трогательностью самопожертвования, которые мы себе не можем представить, потому что ещё остаёмся грубы в нашей биологии и неотёсанны в нашей бездуховности. В этом смысле, я хочу сказать, любовь – предельно тонкое переживание, нарушение которого вызывает особенную боль. Но тот, кто был уязвлён, тот, кто любит и страдает, не умирает: умирает тот, кто попирает любовь. Тот, кто любит, уязвляется не столько тем, что бывает оставлен, но уязвляется, видя, что тот, кого он любит, умрёт за грех, который сотворил против него.

Бог не «оскорблён преступлением Адама», как это видит ложное богословие. Бог «умирает» от боли из-за того, что Его возлюбленный, его первотворение и все, кто должны были бы родиться от него, теперь будут смертны: «...ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт.3:19).

Бог в Своей любви не мог оставить погибнуть любимого и принял на Себя епитимью покаяния, епитимью грешника, то есть крест и позор. Весь позор и все немощи принял на Себя Всемогущий, чтобы стать во всём подобным немощному человеку, чтобы взять на себя и мою немощь, мой грех, мою ненависть, мою злобу, как будто бы это Он был грешен, немощен, безобразен, злонравен и приговорён к смерти. Почему? Потому что нет ничего на небесах или под небесами, что смогло бы победить всемогущество Божие. Он притворяется немощным, пока не сходит во ад, – и тогда, ад, увидишь, что тебя ждёт! Святой Иоанн Златоуст в Слове на Пасху говорит: «Поглотил тело и вдруг встретился с Богом». Или (как поётся в тропарях или икосах Цветной триоди): «лишь только стали вонзать Крест Христов в землю, как ад начал плакать: «Кто вонзил деревянный гвоздь в моё сердце?» Это и есть сила Божия и если бы мы были истинными философами, то поняли бы, что единственно Христос – это истинный Бог, именно по немощи, с которой Он роднится. Кто может позволить себе столько немощи? Кто может позволить себе такую тщетность всего своего делания? Только Тот, Кто знает, что Он всемогущ и ничто не может Его победить. «Подожди, смерть, подожди, ад! Я не противлюсь Кресту, не борюсь сейчас, чтобы показать человеку, что могу сойти с Креста; не творю чудес, чтобы пришёл Илья и снял Меня с Креста, или ещё что-либо... Подожди, ад, увидишь, что будет!»

Основатели всех религий, философий, идеологий боролись, отстаивая свои взгляды по-разному. И Моисей защищал свою религию различными угрозами и даже смертной казнью. Всемогущий же не нуждается в защите.

Не столько мы защищаем истину, сколько мы должны войти в истину и позволить истине защищать нас. «Что есть истина?» – это еретический вопрос. Истина – это «Кто». Христос, Слово Божие, сказал: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин.14:6).

Любовь прощает грешника. Прощение – это не средство. Прощение – это составная часть любви. Я, помню, несколько раз ходил к своему духовнику, натворив что-нибудь, и просил прощения, а он мне отвечал: «Отец Рафаил, ты прощён прежде прошения, но как мы можем жить с тобой, если ты таков?»

Прощение дано нам прежде нашего прошения. «Бог есть любовь», – говорит апостол. Мы можем сказать: «Бог есть прощение». Прощение уже дано, мы должны лишь принять его, и тогда мы увидим, как прощение становится составной частью любви. Такими должны стать и мы. В этом смысле прощение можно расценивать как призвание человека, то есть научимся быть такими, как наш Бог, научимся воздавать нашему ближнему тем, что желаем сами получить от Бога, да и от ближнего. Или, как говорил нам старец в одном Слове на Прощёное воскресенье: «Мы, люди, не можем не грешить, но наш долг прощать друг другу и возобновлять, продолжать странствие покаяния и спасения».

Пост... Что такое пост? Пост как любое воздержание от дел мира сего, от этой биологической жизни является составной частью человеческого подвига, которым мы хоть немного уменьшаем нашу причастность материи, биологии. Чем меньше сила этой грубой биологии, тем больше свободы для самовыражения духа. Если хотите, скажу словами апостола Павла: «Ибо плоть желает противного духу, а дух – противного плоти» (Гал.5:17). Многим из нас знакомы моменты благодати, когда, вкушая, будто бы «нарушаем» что-то, что движется в нашем духе, в наших сердцах. Из-за нашей причастности земному как будто бы теряется что-то более ценное.

Эта убеждённость приводит к желанию совершения подвигов, о которых поётся в тропаре преподобным: «И дея учил еси презирати убо плоть». Но поначалу нам даются подвиги посильные. Например, Великий пост – это, конечно, не такой пост, как пост Моисея, Илии, как пост Спасителя, не вкушавших ничего сорок дней. Постились и наши «филокалические отцы» (назовём их так), начиная с Антония Великого и, может, даже до него. Они постились и сорок, и шестьдесят дней, как говорит Египетский патерик, и пришли к выводу, что всё-таки сорок дней – это человеческая мера, как это показал Христос, воплощённый Бог. Но то, что мы называем постом, является первым шагом, доступным всем. Это, можно сказать, режим, диета. Дело в том, что пост, как и любое воздержание, связан с любовью. Любовь требует подвига. И любовь людей этого мира тоже требует подвига. (Сколько молодых девушек сегодня соблюдают режим, чтобы сохранить фигуру!) Насколько сильнее любовь, охватившая нас, настолько сильны и высоки подвиги воздержания, которые мы готовы понести.

Мы жаждем вечности и проходим через подобные подвиги, подвизаемся не для того, чтобы сохранить фигуру, но, в первую очередь, потому, что отягощённое тело не очень-то поддаётся молитве. И даже ради здоровья мы можем соблюдать этот пост, потому что здоровье полезно для нашей духовной жизни. И, во-вторых, что намного важнее, чтобы оставить больше свободы духу для самовыражения.

Но, самое главное, чтобы в конце Великого поста (вне зависимости от того, постились мы хорошо, или не очень, или даже плохо), в канун Пасхи, что-то произошло с нами, по-другому бы давалась нам молитва, чем в те дни, когда мы пресыщаемся всеми земными благами.

Итак, мне хочется сказать вот что: не следует понимать, что пост и прощение и есть судьба и призвание человека в Православии. Пост – это подвиг, это способ, как и все остальные подвиги; прощение – это выражение любви, а призвание человека – это любовь, которая является судьбой человека в той мере и в том смысле, как говорит апостол: «Бог есть любовь» (1Ин.4:8). И эта любовь – закон жизни и закон вечности.

Сегодня духовную жизнь путают с бездушной и пресной нравственностью. Нет! Нравственность – это только первый шаг, первый примитивный шаг для возвращения к духовной жизни. Читая Новый Завет, вы видите, как часто апостолы говорят о «новой жизни во Христе». Это действительно жизнь в Духе. Духовная жизнь заключается в переходе от нашей примитивной биологической жизни, для которой у меня нет ни одного подходящего слова, – лишь то, что она примитивна и заканчивается могилой. Жизнь в Духе означает проникновение в законы Божественной жизни (если мы можем их назвать законами), эта жизнь не знает ни тления, ни умаления, ни страдания.

Страдание – это движение к смерти, потеря жизни. Поэтому истинная духовная жизнь не знает потерь. И проникновение прежде нашей биологической смерти в эти начала вечной жизни и называется духовной жизнью.

Я приведу вам один пример. Сколько раз ко мне приходили люди, сломленные жизнью, с необъяснимыми трудностями, с неразрешимыми проблемами, и я в своей немощи, как мне сказал мой духовный отец, принимал их так, как их принимали и мои братья из монастыря. И, если я их выслушивал, если у меня находилось хоть немного любви выслушать их без осуждения, часто столь малая любовь воскрешала к жизни этих людей, и я оставался просто-напросто удивлённым, сражённым: «откуда и доколе»!

Итак, что я хочу сказать? Любовь даже в самых малых её проявлениях не является ни психологической, ни даже нравственной категорией. Это закон жизни. Духовная жизнь – это то, о чём сегодня говорится в нашем богословии еретической терминологией: мистика. Для нас в Православии мистики не существует. Мистика – то, что называют мистикой, – это и есть духовная жизнь. Она мистична, потому что она от Духа, Дух не может быть выражен определениями формальной логики. Она таинственна, потому что творит чудеса. Подаришь немного любви ближнему и удивляешься, потому что вдруг воскресают и его жизнь, и твоя, и многих вокруг.

Я бы посоветовал не использовать слова «мистика», потому что его придумали еретики, не знавшие, как рационально объяснить некоторые феномены, которые не могли отрицать; и тогда они изобрели «ящик», назвали его «мистикой» и всё непонятное и таинственное (необъяснимое) прятали туда. Мы не нуждаемся в этом определении. И хотя у нас оно тоже используется, но у нас существует понятие «духовная жизнь» – это жизнь, посредством которой сейчас начинает работать наше покаяние, и мы начинаем видеть яснее. Возможно, сегодня я лучше, чем вчера, понимаю слова Писания, а завтра пойму ещё больше.

Покаяние сегодня, к сожалению, понимается тоже неверно. Покаяние – это не только сожаление и «сетование» о каком-то сотворённом мною зле; покаяние – это стремление (движение) к вечной жизни. Отец Софроний говорил, что это начало самосозерцания. Как много людей вокруг нас не осознают своих грехов. Но и мы вчера, позавчера жили во грехе и не знали этого. Как часто я слышал: «О, отче, я не знал, что это грех».

Осознание – это не только реальный факт. Бесполезно убеждать кого-либо не совершать греха до тех пор, пока сам человек не увидит тьму, в которой пребывает. Но эта тьма потому и становится видна, что где-то в жизни появился свет.

Итак, осознание греха – говорю вам это от имени филокалистов и моего духовного отца – это Нетвар- ный Свет, это сам Бог, просвещающий сознание. Видя теперь бездну и тьму своего греха, я рискую отчаяться, но сейчас я ценнее в глазах Божиих, чем когда был тем грешником, не ведавшим ничего, потому что Бог нашёл во мне того, с кем может поговорить.

Отец Софроний говорил: «Жизнь покаяния есть не что иное, как возвращение человека от тьмы, которую нам сегодня открывает свет Божий, к этому свету». И созерцание этого Нетварного Света, то есть самого Бога, не феномен, как это нам кажется, напротив, это естественно для человеческого развития, для становления человека в бытии. Это естественно для человека, обретшего ум, способный зреть Бога; потому что, слушая тайный глас Божий или ощущая присутствие этого Божественного Света, который сегодня разгоняет мою тьму, я начну когда-то в своей жизни видеть – дай, Бог, и услышь мою молитву! – начну видеть этот Свет.

Отец Софроний говорил: «Этот Свет во дни отчаяния освещал тебя для того, чтобы ты увидел свой мрак и начал путешествие от тьмы к Свету». Вот что я называю духовной жизнью.

Каждый человек ищет истину, ищет жизнь, ищет, откуда он пришёл и куда предназначено ему идти. Дерзну привести здесь другие слова моего духовного отца: «Ни один человек не хочет грешить». Я удивился тогда, потому что я знал, что все мы хотим грешить, но это запрещено. Это неправда! Человек не ищет греха. Грех, вообще, это искажение. Грех не имеет в себе бытия, не существует, потому что Бог не сотворил его, а то, чего Бог не сотворил, не существует.

Приведу вам такой пример: мне стало это ясно однажды, когда я размышлял о том, что такое грязь. Возьмём, например, навозную кучу в стойле. Это всего лишь навоз, и ничего в нём плохого не было бы, если бы не нужно было его вычищать и вывозить оттуда. На моём поле, где я посею пшеницу или что-то другое, он – «золото», а на моём ковре в гостиной – нет уж, увольте! – там он будет для меня грязью. Грязь – это не то, что она есть, а то, где она есть. Примерно так же и в случае с грехом.

Подобно и с любовью: Бог есть любовь! Отец Дионисий Святогорец, румынский старец, который ещё жив и которого я трижды посетил этим летом¹⁰ , говорил: «Братья, храните любовь, потому что любовь от Бога!» Разумеется, от Бога, потому что любовь – это Бог!

Итак, человек, образ и подобие Божие, может ли быть чем иным, как не любовью? И, если любовь в человеке исчезает, он будет искать её. И если не найдёт её в Духе и Истине, по слову Спасителя, то найдёт её другим путём, в своём отчаянии и мраке, в искажённом виде, но всё-таки ему будет необходимо обрести любовь. Если в человеке нет божественной любви, он будет блудить, но ему будет казаться, что это любовь; может быть, разочаруется, обратится, как блудный сын, вернётся и будет искать истину; а может, и нет, не дай, Бог! Но человек не может без любви, человек не может без всего того, что является словом Божиим. Бог даёт нам заповеди, как говорит апостол, которые не тяжелы и не обременительны. Заповедями Бог показывает нам, кем мы являемся. Или мы таковы и не осознаём этого, или ещё только должны стать таковыми.

Итак, деградация любви вот в чём: во мраке греха человек не знает, но тоскует, жаждет, алчет истинного и по незнанию блуждает. В этом я вижу деградацию любви.

Послушание – это не дисциплина. В Православии послушание – это тайна. Простите меня, братья богословы! Наша Церковь не сводится к семи Таинствам: Таинств неисчислимое множество! Даже если их семь или восемь, их следует называть основополагающими. (Если Брак – это Таинство, то разве монашество не Таинство?) Пусть будет семь основных Таинств – но, вообще, Таинств Церкви множество!

Послушание – это Таинство, в котором человек ищет воли Божией для самого себя. И это совершается через духовника.

Отец Софроний говорил, что не существует отдельно спасения для монаха и спасения для мирянина; иначе Христос дал бы различные заповеди и различные Евангелия для монахов и мирян, для женщин и для мужчин, для китайцев и для румын и так далее. Одно Евангелие и одни и те же заповеди. Нам необходимо одно и то же понимание воли Божией. Таким образом, верное понимание послушания – это поиск воли Божией, войти в которую должен каждый. Один мирянин из Бухареста говорил: «Я хотел бы знать, кто я такой и каков Его замысел обо мне». Это главный вопрос, и для меня в этом заключается послушание. Господь, мой Создатель, должен сказать мне, кто я такой и каков Его замысел обо мне, то есть какую роль я должен сыграть, скажем так, в этой истории, как мне найти моё истинное бытие и моё спасение.

Итак, в отношении послушания духовнику, если верно понимать, речь не идёт о «горизонтальности» между тобой и духовником; речь идёт о поиске воли Божией через духовника. Это тайна совершается таким образом: ты, как ученик, идущий к духовнику на исповедь или за советом, вопроси вначале Господа в глубине своего сердца. Столько раз, сколько видишь себя грешным, проси Господа: «Вот, Господи, я грешен, прости меня, исцели меня!» И когда идёшь к духовнику, проси у Бога, чтобы через священство духовника, через тайное делание Он простил тебе грехи. И надеюсь, что если вы так поступите, если будете совершать в духе и истине, то с каждой исповеди будете уходить «паря». И этот «полёт» – не душевное или психологическое состояние, а воистину облегчение, которое совершается в Духе, которого, дай, Бог, нам быть достойными сейчас и вовеки!

Если ты идёшь за советом, прежде всего попроси у Бога наставления: «Господи, так мне поступить или иначе? Ответь мне через моего духовника». И когда каким-то образом чувствуешь в твоей молитве, в твоей жизни, что пришёл момент, назрел момент, пойди к духовнику с мыслью о Боге, внимая Богу. И тогда внимательно слушай духовника. Расскажи ему суть твоей проблемы и внимай первому слову духовника.

Всемогущий Бог кроток, Он – лёгкое дуновение тихого гласа, который услышал пророк Илья и которым был поражён более, чем землетрясением, ураганом или пламенем. Лёгкое дуновение тихого гласа говорит: «Это!» Прими ответ и запечатлей его словами своего духовника, испросив: «Благослови, отче!» Благословение духовника будет сопровождать тебя и подаст многие силы к исполнению твоего послушания, потому что теперь ты в воле Божией. Не расспрашивай его больше – прими слово. Это твоё слово. Духовник не может тебе его объяснить. Это твой диалог с Богом. Если этого ты просил у Бога и таким образом получил первое слово от духовника, не сожалей, не противься, потому что рискуешь «отсечь» слово Божие. И даже в тот момент, когда говоришь: «Отче, объясни мне поподробнее», ты уже потерял связь с Богом, повесил трубку и теперь разговариваешь как бы с телефонным аппаратом, теперь ты разговариваешь с духовником как с человеком. Не делай этого! Принимай слово с верою, проси благословение, и ты поймёшь слово, исполняя его.

Один из примеров послушания показан в случае с десятью прокажёнными. Христос сказал им очень «безразличное» слово. На просьбу десяти прокажённых: «Иисус Наставник! помилуй нас» (Лк.17:13) – Он отвечает: «Пойдите, покажитесь священникам» (Лк.17:14). Но это же бессмысленно! Потому что Моисей повелел идти к священнику, если больной очистился или ему кажется, что он очистился, и священник, исследуя и найдя очищенным от проказы, допустит человека обратно в общество. Но те десять человек ещё были прокажёнными. И как они поступили? Они пошли и исполнили послушание, не рассуждая, не ропща. Почему они исцелились? В том повелении содержалась сила Божия, а они, выполнив послушание, получили её. Эта сила воскресила их из мёртвых, она очистила их. Её-то следует искать и вам, ученикам. А мы, духовники, должны научиться испрашивать у Бога слово, чтобы не отвечать по своему разумению.

Святой Серафим говорит: «Когда отвечал по своему разумению, то ошибался». И святой Силуан говорит: «Ошибки могут быть малыми, но могут быть и большими». Итак, мы, духовники, должны молить Бога, и Бог вложит в наши сердца слово. Мы должны стараться распознать то первое слово. Но надеюсь, что, пока мы достигнем распознавания этого первого слова, ваша вера сделает нас «пророками», если вы, как ученики, приходите к духовникам с верой. Если ты приходишь с таким сердцем, с молитвой к Богу и открытостью, ты сотворишь «пророка» из твоего духовника, и для тебя он будет пророком каждый раз, когда ты будешь приходить к нему с послушанием.

Многое можно было бы ещё сказать. Прошу Бога остальное вложить в ваши сердца – и вам, братья духовники, и тем, кого вы окормляете.

С превеликой болью говорю, что мы, священники, не находим православного подхода, не можем выслушать, понять, воскресить человека. И скажу вам как человек, проживший много лет на Западе: «Западная духовность потерпела полный крах».

Поэтому на Западе, где Церкви уже нет, психология – своего рода милость Божия для мира, для которого Бог уже не существует. И существует лишь «парацерковь», «парасвященство», не хочу говорить «псевдо» – хотя, возможно, следовало бы.

Психолог – это человек, к которому ты можешь прийти, выложить ему всё, и знаешь, что при этом не будешь судим и что по профессиональным соображениям он будет хранить тайну твоей «исповеди».

Отцы-священники, это наша прерогатива! Мы должны быть не только в состоянии заменить психолога, но и превзойти выше всякого ожидания то, что может сделать психолог для своего клиента. Потому что у нас есть Бог, есть Тайна, Которой мы можем поделиться.

Итак, конечно же, к священнику! Но, простите меня, братья священники и архиереи, мы должны признать эту правду: мы находимся настолько в плохом состоянии, что уже не помним своего призвания. И тогда народ, сбитый с толку, идёт, куда может и к кому может. Психология, которая началась с господина Фрейда и продолжилась господином Юнгом и другими, имена которых известны сегодня, причинила много зла человеку. Но опять-таки если рассматривать с точки зрения истории, то даже в этом человек ищет себя, ищет своё истинное бытие. Скажу вам, что есть много психологов, – по крайней мере, на Западе я это видел и думаю, что их ещё больше у нас в исконно православных странах, – которые находят и открывают много истин. Если вы вглядитесь, эти истины были известны когда-то в Церкви, и мы, к нашему стыду, уже не живём ими и не применяем их.

Знаете, я считаю, что мы все являемся одним человеком, моя исповедь – это твоя исповедь, моя жизнь – это твоя жизнь, мы разделяем одну и ту же судьбу. Я хотел бы призвать вас всех, как одного человека обновиться в Духе. Не говорю это для того, чтобы вы, миряне, осуждали священников, говорю, чтобы вы молились за нас, чтобы Бог просветил нас и мы могли бы просвещать вас. Говорю это для моих братьев священников, чтобы они знали, что мы находимся в состоянии ужасного падения, и чтобы они брали пример и справа, и слева, и у святых отцов, и у психологии. И будем научаться и из мира правды, и из мира греха, поймём из всех свидетельств с помощью Божией и обратимся, как говорится в Апокалипсисе, к одной из Церквей: «Итак, вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе, и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься» (Откр.2:5).

Всё, что делает человек, начинается невидимо, то есть в тайне его сердца. Когда ты положил в сердце «это», Бог увидел. И если ты решился на «это», очень возможно, что это начнёт когда-то осуществляться в твоей жизни. Я приведу вам пример. Один монах, грек, сказал мне: «Я поругался с монахом из другого монастыря и каялся после этого, и хотел попросить прощения. Но он уже не хотел меня слушать, настолько был обижен. И я спросил себя: как мне быть? Завтра-послезавтра я должен уехать, я хочу приступить к Святому Причастию, но я обидел моего брата. Как я смогу приблизиться к Причастию, как мне продолжать покаянную жизнь, если мой брат не хочет принять меня? Я хочу попросить у него прощения, а он даже не хочет слушать». Я вспомнил слова из Литургии Василия Великого по-гречески – сожалею, что наш перевод этого не отражает, – в поминовении после освящения Даров, после слов «Помяни, Господи, тех, кого ты оправдал царствовати на земли», говорится так: «Возглаголи в сердцах их благая о Церкви Твоей и всех людех твоих». Монах тоже вспомнил это изречение и сказал: «Господи, возвести в его сердце о моём покаянии; скажи ему, что я раскаиваюсь о содеянном, прошу прощения и прощаю его». Потом он рассказал мне: «В нашу следующую встречу как будто бы никогда не было «туч на небе» между нами, всё исчезло, и наше примирение уже свершилось». Когда я услышал эту историю, я многим людям советовал то же самое, и почти каждый раз случались подобные чудеса.

Монахиня, которая была новенькой в одном монастыре, говорила: «Отче, я боюсь всех (она была очень чувствительна и ранима, особенно боялась одну монахиню, которая была немного старше и авторитетнее – авт.). Когда я вхожу на кухню, меня охватывает страх, я не знаю, что делать». Я посоветовал ей молиться так: «Господи, положи в её сердце доброе слово обо мне». И однажды она прибегает ко мне: «Отче, отче, знаете, что случилось? Она пришла, меня охватил страх, и я взмолилась: «Господи, скажи ей, что я её люблю!» И не знаю, отче, это совпадение или что другое, но она по- хорошему посмотрела на меня и сказала мне доброе». Год назад, когда я видел её последний раз, у неё было светлое лицо, она была умиротворённой, и мне думается, что эти «совпадения» продолжались.

Итак, всё связывается и разрешается в Духе, в тайне сердца. Мы должны стараться делать то же, что делали наши предки, потому что были хоть сколько-то близки Богу. В каждом деле и в опасности они призывали Бога. Видя грех в себе, говорили: «Господи, посмотри, что во мне, не оставь меня в этом!» Видя того, кто опечалил и с кем не могли примириться, говорили: «Господи, скажи что-нибудь в моём сердце в защиту моего ближнего!» И так далее.

Призывайте Бога. Мы говорим, что Иисус Спаситель – единственный Посредник между Богом и человеком (см. 1Тим.2:5). Дерзну сказать, что Богу нравится посредничать между людьми. Призывай Бога быть посредником между тобой и твоим врагом, между тобой и теми, с кем ты в ссоре, и увидишь, что Бог лишь делает вид, что не существует! Притворись и ты, что поверил, и будут происходить подобные «совпадения».

Научимся, братья, призывать Бога во всех обстоятельствах, просить Его совета, благодарить Его, когда Он подаёт нам просимое, спрашивать Его, что значит то или это, и все наши недоумения поведаем Ему. Вначале «Господи!» пусть будет в нашем сердце, а затем всё остальное.

Своего духовника ты можешь увидеть не всегда, когда захочешь: мало ли, какие жизненные обстоятельства. С Богом ничего подобного: прямо сейчас ты можешь сказать: «Господи!» – и установлена связь.

То, что случилось со мной, случилось со многими на Западе: нам не хватало всего того, что мы считали добрым, и мы начали искать. В этих поисках мы нашли намного больше, чем ожидали сами. Во всяком случае, так было со мной. Я спрашивал Бога в глубине сердца: «Господи, но почему же Православие должно быть более истинным, или более мудрым, или более глубоким, чем протестантизм, который, как мне казалось, я открыл для себя». И Бог показал мне, что Православие не было «более»: более мудрым, более истинным – оно было самой человеческой природой! Поэтому оно «более» чего бы то ни было. Любая религия, любое заблуждение, любой идеал – это человек в поисках себя, и лишь Православие – это именно то, чего ищет человек!

С нашим народом случилось то же самое, что было с евреями в Ветхом Завете: считая себя избранным народом, они возгордились. Естественно, что грех стал «подгребать жар под свою лепёшку». Глас Слова Божия, то есть Иоанн Креститель (тропарь называет его Гласом Слова, гласом, вопиющим в пустыне), в первом своём слове проповедовал: «...и не думайте говорить в себе: «отец у нас Авраам», ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму» (Мф.3:9).

Подобные слова применимы сегодня для всего Православия на его исторических родинах – у нас, у русских и у греков я столкнулся с подобной же ситуацией: человек ищет не там, где следует, потому что «это лежит на всех дорогах» и принимается как привычное: и церковь, и священники. Если хочешь исповедаться – тебе есть куда пойти, всё к твоим услугам. Но из-за того, что принимаем всё как привычное, мы теряем. Потому что грех «подгребает жар под свою лепёшку», а грех – это безразличие, равнодушие, гордость, что мы, дескать, являемся Божиим народом.

Нет ни одного народа, который бы не считал себя «пупом земли». На нашей земле десятки «пупов», из которых первый, разумеется, я и мой народ! Этот дурной национализм привёл к тому, что избранный народ Божий распял Бога и потерял Его и свою традицию. Апостол Павел готов был принять анафему от Христа, чтобы только его народ смог обратиться к Истине. Но он до сих пор не обратился (обращается сегодня, многие пробуждаются)! Я говорю об этом именно для того, чтобы и мы не повторяли этой ошибки. Мой духовный отец говорил: «Мы православные, но мы не можем гордиться тем, что мы православные; мы должны смиряться тем, что мы православные, – Православие хранится в смирении».

Всё, что является заповедью Божией, всё, что кажется тебе ужасно тяжким, не просто тяжело – это невозможно! Твоё естество, находясь в отчаянии оттого, что «смогу ли я когда-нибудь достигнуть этого», само свидетельствует, что «это не от меня», это не принадлежит нашему биологическому естеству. Но от Бога даже не ожидайте ничего меньшего, чем невозможного! Бог «работает» только в режиме невозможного, потому что возможное и нам по силам. Бог не зарится на твой хлеб! Но если речь идёт о заповедях Божиих, то только Дух Божий в тебе сможет работать. Ты хочешь уберечься от помыслов? Бог да поможет тебе, и поступай так: столько раз, сколько видишь злой помысел в твоём сердце, моли: «Господи, посмотри, что со мной!» И проси у Бога! Может быть, ты озадачен: «А почему этот помысел грешен?» Спроси у Господа. Связывай и разрешай «в духе и в невидимом». Хочешь знать, как больше не повторять такого? Спроси у Господа: «Как мне оградиться?» Проси у Господа защиты, чтобы не впасть в грех. Всегда работай с Господом. Бог, зная, что даёт нам заповеди, которым невозможно следовать, я бы сказал, абсолютно невозможно, не ждёт, чтобы мы их исполнили; Он ждёт, чтобы мы, увидев, что не можем быть такими, какими должны, воскликнули: «Господи, сделай Ты что-нибудь! Ты веди меня Своими путями».

Чистая молитва – это состояние, превысшее естества. Это «невозможное» да будет вам дано Богом. Но невозможное человеку случится в нас Божиим соизволением только при нашем соработничестве.

Молодёжь много раз спрашивала меня об этом, да и сам я часто задавался этим вопросом: «Если Бог Всеведущ, зачем мне нужно молиться и говорить Ему?» – и понял: не нужно Богу, но... зачастую молитва – это единственный способ, которым я могу выразить своё соработничество с Богом. Бог знает о моём желании, но, когда я говорю: «Боже, хочу этого», начинаю соработать Богу. Итак, «Господи, дай мне терпение!» – это уже соработничетво, Бог хочет дать мне терпение, потому что Бог долготерпелив. Наступит ли тот момент, когда я смогу продемонстрировать своё терпение? Удастся ли мне или я упаду – увидим! Но, уже испрашивая у Бога терпения, я соработаю Богу в моём спасении, а не жду по пословице: «Ждёт лентяй в рот каравай». Что я могу сделать? Сначала попросить у Господа: «Господи, подай мне это!»

Я советую всем причащаться насколько можно чаще, так часто, как советуют вам ваши духовники. Очень важно понять, что человек, не являясь предметом, вообще-то не подчинён закономерностям. Каждый человек – исключение. Каждая душа, существовавшая в этой истории, – это странствие из небытия к вечному обожению. Неповторимое странствие. И я советую приступать к причастию как можно чаще – не частое причащение, но я бы сказал, причащение часто. А насколько часто полезно тебе или другому – это я оставляю решать твоему духовнику. И прошу Господа открыть каждому духовнику, насколько причащаться часто полезно тому или другому. Для тебя, может быть, «приходи через два года», для другого – каждое воскресенье, для третьего – в воскресенье и праздники, для прочих – раз в две недели, и так далее.

Единственное руководство, которое я могу дать всем о том, что всё связывается и разрешается «в духе и в невидимом» – это: «Держите связь со спутником «Господи!»». Научимся призывать Господа во всех обстоятельствах, будем начинать с «Господи!», и думаю, что другого руководства я не смог бы дать, потому что все законы имеют свою ценность и свои границы. А у «Господи!» нет никаких границ.

Из шести языков, которыми я владею, только в румынском есть недопустимая путаница между словами «слава» и «величие». Если вы проанализируете наш язык, то заметите, что путаница есть между всеми близкими понятиями. Например, в старом переводе 50 псалма мы говорим Богу: «Яко да исправишься во словесех Твоих...». То есть Бог должен исправиться? Но я думаю, что ни один румын не подумал, что Бог должен исправиться, а понял, что: «Яко да оправдишася во словесех Твоих...». Итак, между словами «оправдаться» и «исправиться» (в румынском языке: a se indreptati и a se indrepta) снова произошла путаница!

Румынский язык ещё недоработан. «Слава» и «величие» – это два близких понятия, но различных. Из тех языков, которыми я владею, ни один не смешивает эти понятия. Они очень близки, и порой сложно сказать, в чём состоит различие. Единственной возможностью различить является правильный перевод, а уже из контекста мы увидим, где «величие», а где «слава».

Теперь могу вам сказать, что в греческом языке слово «величие» используется намного реже, чем «слава». Не могу вам объяснить почему. У нас по разным мотивам (между прочим, историческим и идеологическим) даже были попытки заменить слово «слава» словом «величие», что является просто- напросто заблуждением, филологическим и семантическим. Есть два слова: μεγαλύνω (величать) и δόξα (первоначальный смысл: считать, представлять, предполагать, иметь мнение, а современный – славить); μεγαλεῖα (величие) и δόξα (слава). Μέγας – великий (megaloman, человек с манией величия), а δόξα изначально имело смысл «мнение», теперь же – «слава». В притче о добром самарянине, когда Спаситель спрашивает законника: «Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам?» (Лк.10:36), используется слово δοκεῖ τίς – «кто тебе кажется», δοκεῖ σοι – «кто, по твоему мнению...». Итак, δοκέω дало δόξα, и считаю, что эволюция слова ведёт к тому, что тот, кто высок или велик, по мнению людей, – прославлен. Так произошло семантическое сближение этих разных слов. Но изначально слово «слава» имело иную суть, чем слово «величие».

Я не столько избегал слова «величие», сколько не представлялся контекст, в котором его нужно использовать, потому что я говорил о правильном славлении. Выражения «правовеличающая Церковь» нет в греческом языке. Это путаница нашего пока ещё неясного мышления и несформировавшегося языка. Думаю, что мышление менее спутано, чем язык, который остался у нас неразвитым в силу определенных исторических причин. На самом деле осознание слова рождается через Литургию и молитву. А затем уже наука, например филология, может демонстрировать свою силу. Но первично необходимо духовное, литургическое осознание.

Встретившись с Православием на греческом языке и в славянском переводе, скажу, что очень болезненно переживаю всё, что встречаю на румынском языке. Но не знаю, возможно ли ещё в этот исторический период что-либо сделать, потому что перевод начинается с совершенствования жизни, с литургического понимания. Невозможно, взяв словарь, просто читать по-гречески и переводить на румынский язык; необходимо переживать по-гречески или по-славянски. Славянский – почти что «калька» греческого языка, ведь славянский перевод был сделан не славянами. Все литургические тексты и Писание были переведены Кириллом и Мефодием и их учениками. Всё, что они переживали на своём языке, они перенесли в язык, которым очень хорошо владели. Но этих переводов было недостаточно, и они были дополнены преподобным Максимом Греком, Ватопедским монахом со Святой Горы Афон. И если сегодня потерялся бы греческий перевод и пришлось бы переводить слово за словом с церковно-славянского языка, то перевод получился бы очень схожим с первоисточником.

Таким должен быть и румынский язык. И он действительно обладает большим потенциалом, но некому было актуализировать. А сегодня, думаю, нет уже ни возможности, ни времени. Полагаю, мы находимся в конце истории. Всё-таки надеюсь, что это ещё может совершиться, а если нет, то остаётся слово Апокалипсиса: «Иной ноши не даю тебе: храни, что имеешь». Худо-бедно, но в этих переводах, которыми я так был расстроен прежде, но мало что мог сделать с ними, хотя восемь лет только этим и занимался, – всё-таки что-то от истинного Православия сохраняется, и, может, этого достаточно, чтобы мы спаслись. Так что в самом худшем случае будем «хранить, что имеем», но не будем больше терять! И хорошо бы нам осознавать всё более и более, может, подобно золушке, и прежде полуночи достигнуть более полного осознания. Думаю, что это возможно. Но это между Богом и моим народом.

Говоря об актуализации, я имею в виду созидание языка, достойным образом выражающего то, что он хочет выразить. Я упрекаю наш язык в том, что он недостаточно полно выражает духовное. А может! Во французском языке та же проблема, но французский не может. Не знаю, сколько поколений монахов необходимо, чтобы они переработали французский литургический язык. У нас же есть потенциал! Вот это – актуализация. Но «совать» в церковный язык все неологизмы, которыми мы загрузили нашу речь, начиная с Гелиаде-Радулеску¹¹ и до сих пор – простите меня! Чтобы наш нежный язык не был лишь музейным экспонатом где-то в Музее Села в Бухаресте.

Святость не задумана Богом лишь для некоторых. Никого из людей с рождения Бог не воздвиг на высокий пьедестал. Отец Софроний ценил, возможно, превыше многих вещей естественность. И он был на редкость естественным человеком! В одном из Евангелий говорится, что апостолы окаменели сердцем, привыкнув к чудесам, которые творил Учитель. Видите, это естественность святости. Но как можно привыкнуть, как тебе может надоесть добро! Это я наблюдал в определённой степени сознательно, когда был с отцом Софронием. Я замечал, что привыкаю к отцу Софронию. Я мог бы рассказывать о нём днями напролёт, но не знаю, почему вспомнил именно о естественности.

В старости отец Софроний уже не принимал, уже не мог ни исповедовать, ни общаться с людьми. Он оставлял это нам. Редко, если приезжал какой-то епископ, скажем, высокопреосвященнейший Серафим, митрополит Германии, отец Софроний, превозмогая себя, говорил с ним, но это было очень редко. А если какой-нибудь раковый больной приезжал просить его молитв, он всегда выходил, часто поддерживаемый с обеих сторон людьми, которые вели его. Те, кто приезжал из Греции лечиться от рака в Англию, прежде чем обратиться в больницу или сразу после больницы, приходили в монастырь просить молитв отца Софрония. И я жил около отца Софрония в этой естественности – и как я говорил вначале, святых не чудеса увлекают и интересуют больше всего, а смирение и любовь, которые являются основанием человека, часто незримым. Основанием, на котором затем могут совершаться, по правде говоря, и чудеса. Чудо естественно человеку, когда он совершенен, и совершенство – это святость. Отец Софроний говорил, что рак – это болезнь, которая боится молитвы. И улыбался, и даже смеялся. А о себе самом часто говорил, когда я вечером приходил к нему: «Посмотри, опять приехали из Греции. Они считают, что я святой, обо мне идёт сейчас слава по Греции. Но ничего, пусть верят, что я святой. Они будут верить в мою молитву, и тогда она исцелит их. Но Бог найдёт средство смирить меня». И смеялся, говоря: «Для меня сейчас существует единственная реальность: всё болит! Все мои кости болят!» И действительно так и было.

Эта естественность была и у отца Порфирия. Я не знал его лично, но знаю через его учеников и по книгам. И у отца Паисия – его я знал, – и у Ефрема из Катунак (о нём тоже писалось). Все эти люди, будучи почти что ангелами, были такими простыми людьми! Одни были крестьянами, простолюдинами, безграмотными; другие, как отец Софроний, – образованными, обладающими огромной культурой и воспитанием, но все простые и естественные!

И говорю это потому, что и мы должны этому следовать. Отец Софроний призывал к простоте и естественности. Он не любил притворства, наигранности и манерности. Совсем не любил. Он говорил: «Смирение воистину естественно, оно красиво, свято». И слова «красиво, свято и естественно» часто сочетались у него вместе в одной фразе.

Антропология изучает человека, чтобы узнать, что он собой представляет; мы же изучаем Христа, чтобы познать человека. Христос – это Бог, но это Бог, который принял наше естество, чтобы показать, что есть человек, как Он его замыслил. Ни одному из сыновей Адамовых не удалось достичь той славы, которой должен был обладать всецелый человек. И тогда Господь, как мастер, «засучив рукава», взялся за работу, показывая ученику, как надо работать, то есть Он стал Человеком, облёкся в наше естество, которое Он Сам сотворил, показав нам, что есть Человек.

Адам причастился злу. Пища ведь сродни Причастию: смысл пищи в том, чтобы через неё получать жизнь, усваивать её. А жизнь, полученная Адамом от причастия злу, была гнилью, смертоносным ядом.

Христос, живя в этом мире, был таким же человеком, как и мы, искушаемым во всём, подобно нам, но без греха. Он единственный человек, который не сошёл с пути истинного, который держался пути истинного человеколюбия от начала и до конца, воссоздав этим заново образ человека, каким он был создан Им в Раю.

Чем же был человек до грехопадения? По словам святого Серафима Саровского, царём творения. Святой Серафим говорил, что человек в воде не тонул, огонь не мог причинить ему вреда, все животные были ему друзья, он не отягощался тяжким трудом, не уставал, обладал совершенством, которое потерял после падения.

После грехопадения он влился в поток животной жизни, подобно всем животным. Наука даже не в состоянии полностью провести границу между человеком и животным. Этим наука признала, что человек – животное с высшим интеллектом, даже если и пыталась это иногда отрицать. Без духовного понимания нет никакой возможности постичь разницу между человеком и животным.

Христос, проведя жизнь без греха, был единственным Человеком, который прожил совершенно от рождения до самой смерти. Делание Христа заключалось в том, чтобы, причастившись естества человека и прожив его совершенно, исцелить его. Таким образом, в умирающее от Адама и до наших дней человеческое естество Он добавил новый потенциал возрождения естества, его полное исцеление вплоть до воскрешения из мертвых (даже телесно на Страшном Суде) и восседание одесную Отца. Когда причащаемся Тела и Крови Христовой, мы причащаемся Человека, через Которого восстановилось естество. Причастившись этого восстановления, каждый на своём жизненном пути получает исцеление, добавляя свои подвиги как проявление нашего свободного выбора.

Правильнее рассматривать грехопадение не в нравственном аспекте, а в бытийном. Грех – это болезнь естества. Отравление и смерть уже не только касаются тела, но в особенности духа. Горе нам, пытающимся усладиться тем, что не может усладить, потому что нам неведом вкус истинных услаждений благодати Святого Духа! Мы мертвы для этого – мы не в состоянии этого почувствовать, не можем этого возжелать.

Во Христе постепенно достигается исцеление естества каждой человеческой личности причащением Тому, в Ком естество восстановилось. Адам не был цельным человеком в том смысле, что его естество не прошло свой путь от Альфы до Омеги. Христос говорит: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний» (Откр.22:13). Адам родился на земле, и Бог обещал ему «бессмертие жизни и наслаждение вечных благ в соблюдение заповедей» (Литургия Василия Великого). Но при исполнении первой же заповеди он столкнулся с искушением (то есть испытанием заповедью – Господь позволил лукавому испытать Адама, – искушение означает испытание), Адам же не смог исполнить заповедь.

В истории человеческого естества Адам представляет собой детство человека. Ребёнок милый, красивый, нежный, невинный, чистый. Но его незнание, несовершенство, незрелость пугают родителей. К примеру, ребёнок может обжечься, промочить ноги, его могут украсть цыгане, потому что он беспечен, беззащитен. В какой-то мере Адам, хотя и был взрослым человеком, всё же был несовершенен, и ему было необходимо жизненно созреть.

Заповедь Христа (Христос был Тем, Кто говорил с Адамом в Раю, ибо Слово Божие всегда говорило с человеком от имени Отца) сопровождала бы Адама по ещё неведомым ему путям, со всем его «совершенством», но он споткнулся о первое же препятствие. Впервые, когда он услышал голос «чужого» (поэтому я его сравнил с ребёнком в его невинности и неведении), ему надлежало отвратиться от него и слушаться Бога с большей любовью, большим доверием. Но он дал себя обмануть и пал, споткнувшись о «голос чужого» (см. Ин.10:5).

И вот Адам стал земным человеком. В то время как земля есть нечто преходящее, как и весь этот мир с его жизнью, человек, не являясь животным, привязанным к этой земле, не в состоянии насытиться землёю. Если мы не в состоянии увидеть это в духовной жизни, то можем увидеть это хотя бы в греховной. Ни один грешник никогда не находил полного удовлетворения, потому что грех не может его насытить, он ищет со всё большим желанием и рвением; даже должен разжигать в самом себе желание, когда оно ослабевает, потому что все эти земные желания, как и всё земное, в определённый момент ослабевают. Когда ты поел и уже не голоден, но всё же хочешь чего-то сладкого, чтоб себя побаловать, как ты поступаешь? Получается, как у древних римлян с их оргиями. Но что это за удовольствие?

Очевидно, что «не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф.4:4), и если человек знает, откуда у него эта ненасытность, то не может насытить дух свой материальными благами, будь они праведными или грешными.

Христос – единственный Человек, восстановивший человеческое естество, пройдя путь человека не только от зачатия и до смерти, но и далее. На иконе Воскресения мы видим Христа, вызволяющего из ада Адама и Еву, а на более подробных иконах узнаём ветхозаветных пророков от Давида, Соломона, даже до Иоанна Крестителя, потому что, сколько бы святы они ни были, они не могли исполнить своё естество, то есть быть с Отцом.

Иисус Человек, единственный после Воскресения, или, скажем, в Воскресении, восстановил «адамического» человека, то есть человека, каким он был до грехопадения. Человека, которому нет более нужды стучаться в дверь: «Откройте!» Он входит, выходит, появляется, исчезает, не подчиняясь законам естества: он может есть – Господь ел рыбу и мёд перед учениками, – но уже не подвластен законам, которым подчинены мы.

Наше спасение состоит не только в восстановлении ветхого человека, но и в «путешествии» одесную Отца. И мы причащаемся сейчас Христа, Который не только привёл умершего к Воскресению, но и усадил его одесную Отца. После грехопадения Адама никто не мог достичь Небес, потому что наше естество истлело, прежде чем кто-то совершил это путешествие. Христом нам через Воскресение снова была дарована жизнь, и более того: нам было даровано всё остальное путешествие, никем доселе не совершенное, до «одесную Отца».

В связи со всем сказанным на ум приходит вопрос: что есть человек? Вот уже несколько лет я думаю над определением этого слова. Что есть человек? Человек – это то, что остаётся после Страшного Суда Господа нашего Иисуса Христа.

Когда я достигну Суда Христова (а я предназначен Богом для вечности), и если не подпаду вечному проклятию, то пройду этот Суд, как фильтр: за моей спиной останутся мои грехи и смерть, а я спасусь. Возможно, я обидел тебя чем-то, брат мой, угрожал тебе, может, ты обиделся на меня, но мы должны видеть друг в друге то, что остаётся после Суда Христова, после «фильтра». И считаю, что это пока самое творческое определение человека: человек – это то, что остаётся после Страшного Суда Христова.

Вот почему среди прочего Христос мог заповедать нам: «Любите врагов ваших!» (Мф.5:44) – потому что не знаем, кто наши враги. Вот один из двенадцати апостолов оказался предателем и врагом, а другой, который убивал и истреблял, стал апостолом народов.

И это суд всего лишь исторический, а что же Страшный Суд, за которым следует вечность!

Прежде всего я бы хотел призвать вас всех, братья, не разделять Церковь, «не поляризировать» её. Мы не должны воспринимать отца Иоанна из Речи и отца Клеопу¹² как два полюса. Я бы сказал, что вернее всего было бы рассматривать их как разные школы, служащие разным целям.

Я не знаю, отчего это так, и оставляю это в Воле Божией, Который Единственный знает, как спасти человека, но, возможно, вокруг отца Клеопы мог бы спастись один определённый круг людей, а вокруг отца Иоанна – другой, воистину потому, что нужды различны!

Это видение целостности Церкви не является лишь заступничеством во избежание скандала, но является искренним переживанием, если живём в духе и истине Христовых. Итак, хочу призвать всех вас, братья и сёстры, к этой жизни, чтобы вы для начала поняли это хотя бы теоретически; но молитесь, чтобы Бог открыл и нам, и всей Церкви это видение – потому что я иногда опасаюсь поляризации.

Кроме того, читая работы отца Клеопы (я читал и слышал немногое из того, чем нас обогащает отец), я отметил для себя, что его мнение против частого причащения не настолько категорично. Я бы сказал, что из прочитанного понял, что он, по меньшей мере, оставляет дверь открытой, но у него есть и определённая позиция, и, возможно, эта позиция связана с тем типом душ, которые Бог хочет поручить отцу Клеопе. Господь да просветит каждого – если душа нуждается в школе отца Клеопы, тогда пусть в ней Бог её и спасёт. А если душа нуждается в школе отца Иоанна из Речи, то пусть обучается по отцу Иоанну. Итак, мы должны оставить «двери открытыми» и дать возможность Богу спасти каждого, как Он знает, потому что человек не предмет массового производства, как на современных фабриках.

Каждый человек – это особый образ спасения, каждая душа – это иной аспект образа Божия, которого никогда ещё не было в истории и во всём творении и никогда не будет. Итак, каждый человек – это уникальный, неповторимый путь от небытия к бытию. Пути могут быть схожи, иногда почти параллельны, но никогда идентичны: подобно лучам одного круга, по слову аввы Дорофея Газского.

Бог творит без репетиций: даже среди миллиардов снежинок нет двух одинаковых – так насколько же уникальнее каждый человек!

Бог творит однажды для вечности, и слово Божие не повторяется. Если Христос дал Своё Тело и Кровь для причащения человека, человек причащается однажды за всю вечность, и достаточно. Более того, отец Софроний говорил, что и любая молитва, если мы творим её однажды, и даже если не всю, лишь слова «Отче наш», но в полном духовном сознании, то мы уже спасены для вечности.

То есть в понимании Божием, в Его творении спасение совершилось. Но нам, живущим в «спиральное» время репетициями, возрождениями и падениями – в цикличности времени и материи, – нам необходимо сколько-то времени для достижения совершенства каждого дела, которое мы хотим совершить. Ничего не получается у человека, как у Бога: «Да будет!» – и происходит. Человек должен трудиться в поте лица в любом деле. Так и в деле спасения. Мы причащаемся, но познали ли мы благодать во всей её полноте благодаря причастию Тела и Крови Христовых? Или мы всего лишь предвкусили (или, не дай, Бог, впустую, так, как мы часто причащаемся, как мы говорим в молитве «не рассуждая Твоего Тела и Крови»). И что тогда? Возвращаемся, и возвращаемся до тех пор, пока репетиция – не для Бога, а для меня – не приведет к желаемому результату.

В Православной Церкви запрещено причащаться более одного раза в день. Католики служат до семи Литургий в день, и священник может причащаться семь раз. В Православной Церкви – не чаще одного раза в день, и лишь единожды, и лишь в определённом месте. Например, нельзя служить Литургию дважды в день на одном и том же престоле. В чём понимание этого дня? Для Бога это однажды, однажды и навеки.

Вечность – это не «время», которое длится в математической бесконечности. Отец Софроний с улыбкой говорил: «Вечность очень коротка, это лишь миг». Лишь миг, который не заканчивается, у которого нет длительности и который – вечное настоящее.

Что такое настоящее для нас? Я сказал «настоящее», но сейчас моё слово уже в прошлом, а то, о чём я думаю как о будущем, уйдёт в прошлое, когда я скажу об этом. В земном течении времени не существует настоящего. С точки зрения науки, мы можем сказать, что настоящее – это фикция. Но мы не говорим «фикция», чтобы не назвать Бога обманщиком, потому что настоящее мы проживаем: но настоящее – своего рода граница между прошлым и будущим, которое всё течёт и течёт...

За границей вечности нет ни капли времени. Кто не прожил благодати вечности на земле, не может её даже представить. Мы, в самом лучшем случае, можем понять вечность как философскую категорию.

Итак, вечность – это миг, короткий миг (не будем представлять себе слишком много, потому что мы и не способны в нашем состоянии, – лишь единственно благодать может раскрыть нам это в житии), но на секунду остановим нашу мысль на этом: для человека ночной сон представляется смертью, а день, который заканчивается ночью, – образ целой жизни, а вся жизнь – это образ вечности. Таким образом, день – прообраз целой вечности, образ «невечернего дня».

Ограничьтесь мыслью о сегодняшнем дне, этого трезвения достаточно («доколе говорится: «ныне, когда услышите глас Его, не ожесточите сердец ваших, как во время ропота»» (Евр.3:15). И это сегодня становится как бы вечностью. Начало дня, его конец – цикличность, характерная для опыта нашей жизни от рождения до смерти. Итак, в земной жизни человека день представляет своего рода «вечность». Церковь говорит: нельзя дважды причащаться Богу – но только однажды и навеки! Мы проживаем как бы вечность в течение двадцати четырёх часов.

Таким образом, если «не чаще одного раза в день», значит, причастие можно получать каждый день. И Василий Великий, и многие другие святые говорили, что христиане хотели бы причащаться ежедневно, чтобы начинать каждый день с Богом, ежедневную «вечность» освящать Им.

Причастившись Богу, мы имеем силу продолжать жить, может, даже так, как мы просим на Литургии: «Дне сего совершенна, свята, мирна и безгрешна...». Без Бога ничто невозможно. Сам Спаситель сказал: «Пребудьте во Мне, и Я в вас. Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе: так и вы, если не будете во Мне» (Ин.15:4) – так же, как отрезанная от ствола ветвь вянет. Я бы сказал, что в какой-то мере день без Причастия – это день, в который мы духовно вянем.

Однако опыт Церкви говорит о том, что не все обладают рвением и упорством апостолов, познавших Христа, – и мудростью, разумением, данными человеку Духом Святым, появляется практика воздержания от причастия, то есть наказания.

Наказание (по-гречески παίδευσις) означает «воспитание детей» (παιδί по-гречески ребёнок). Бог наказанием научает нас. Если мы отдаляемся от Бога, Он не тянет нас к Себе, а говорит: «Хорошо, попробуй, вкуси». Разве Бог запретил Адаму вкусить от того древа? Плод не был запрещён. Бог его не запретил, а только предупредил: «Адам...», а позднее проверил его.

Адам не понял слов Божиих и понёс грех далее. Вместо того чтобы сказать: «Согрешил, Господи, действительно не хотел», он свалил вину на Бога: «Жена, которую Ты мне дал...». И Бог снова оставил его: «Пусть Я возьму ответственность на Себя, может, Адам считает Меня виновным. Хорошо, возьму ответственность на себя. Поговорю с Евой». И обратился к Еве: «А ты что сделала?» И Ева отвечает в том же духе. И тогда происходит наказание, воспитание: Адам должен был вкусить смерти, чтобы, вкусив от неё и её болезней, может быть, смог бы когда-нибудь воззвать: «Помилуй мя, Боже, согрешил, беззаконовал пред Тобой». Так говорит Канон преподобного Андрея Критского. И этот крик пророков: «Приклони небеса и сойди, Господи, потому что без Тебя не спасёмся!..» И «приклонились небеса», и Он сошёл, и принял Своё творение – обновление человека. Но заметьте, что Бог не запрещает, а позволяет, и в этом опасность в отношениях с Богом.

Язычники, будучи обращены от мрака язычества, почувствовали благодать силы этой новой жизни, смогли переживать это сильное желание любви Христовой, подобно апостолу Павлу (хотя он не был язычником). То, что в Ветхом Завете было светом, в Свете Христа стало тьмой. И теперь свет, которым пророк Илья убил восемьсот пророков Ваала, стал тьмой – с таким же рвением Апостол Павел шёл, «как второй Илья», истребить с лица земли «эту секту, которая обожествляет какого-то человека». Итак, ради его рвения Христос Бог, зная, что Павел был добр в своём сердце, приходит и является ему в Свете. После этого Света Павел ослеп (потому что то, что было светом в Ветхом Завете, становится тьмой перед лицом Света Нового Завета, перед лицом Света Христа), а затем преобразился и с вдохновением говорил о Том, Кого вчера убивал и гнал, и стал великим столпом Церкви и «апостолом народов».

Со временем в жизни и опыте Церкви появилось – как это ни парадоксально! – различие между понятиями «спасительно» и «на пользу». Спасительно причащаться Христу. Но иногда некоторым бывает на пользу не причащаться какое-то время по разным причинам. Это началось в особенности со времени Константина Великого, когда все граждане Римской империи обязаны были креститься по повелению императора. Да, христианство стало религией новой империи, но так как не все стали христианами по убеждению, то и их сознание не было на высоте истинного христианства. И всё-таки начался длинный период в человеческой истории, в котором Христос должен был «царствовать со Своими святыми» (см. Откр.20:4–6), по крайней мере, столько, сколько Церковь своей святостью открывала миру через святых догматическое видение, своё богословие, каноны как этическую норму христианского общества. Христианского – но только в определённой степени, потому что эти нормы, эти ценности, формально принятые «всем миром», были сильно смешаны с лицемерием и лукавством человечества, на самом деле никогда не принимавшего Христа. Мирча Илиаде¹³ говорил, что человечеству было недостаточно двух тысяч лет, чтобы понять послание Христа.

В этом «царстве» Христа на земле с Его святыми человек не смог жить, так же как и Адам не смог жить в Раю. И, вместо того чтобы приблизиться к Богу, человек отдалился от своего Творца, «пресытившись добром». Хотя условия были благоприятные: церкви одна рядом с другой, сколько хочешь священников, можно причащаться, где хочешь, когда хочешь – хоть ежедневно: Рай на земле!

Но этому не дано было случиться, потому что человек не сумел жить в Раю. И тогда Церковь признала необходимость «паломничества», поста, для того чтобы человек приходил к причастию хоть немного подготовленным, с обострённым сознанием важности происходящего с ним.

Один священник говорил, что он спрашивал своих прихожан: «Знаете, чем вы причащаетесь? Знаете, что такое причастие?» – «Причастие – это Причастие, отче», – отвечали они ему. Получается, что человек не имеет никакого понятия о святом и не знает «даже вкуса благодати». И начинает священник, воздвигнув несколько препятствий и немного устрашив человека, стараться пробудить в нём какое-то сознание, постепенно воцерковляя его и ведя к причастию, к спасительному деланию.

Таким образом, запрет причащаться может быть в некоторых ситуациях во благо. Сейчас мы живём в постмодернистской эпохе – модернизм убивает Церковь. (Кстати, слово «modo» в переводе с латинского означает «сегодня», то есть «модерн» не имеет определённой эпохи. Это эсхатологические слова.) То есть мы находимся в «постсегодня», уже в «завтрашнем» дне. Трагизм этого почувствовали больше мы, изгнанные, потому что мы были чужими на чужой земле, в чужом народе с чужими законами – всё было чужое... И, когда там мы тосковали о Церкви, наша тоска была живая, и было чувство смерти в нас, и поэтому мы «обновлялись», как израильский народ в вавилонском плену. Теперь на весь православный род надвигается (как пришло через коммунизм бедствие этому роду) бедствие Нового Века, Нью Эйдж, постмодернизм, называйте, как хотите, который мы уже пережили на Западе, и жизнь Церкви истребляется, снова вводится старый дух язычества.

В Америке давно, десятки лет, существуют зарегистрированные сатанистские церкви: это их название, они узаконены и творят там, что хотят. Хочу сказать, что закончилась та «лёгкая» эпоха, теперь всё более и более происходит «просеивание», и я очень опасаюсь, что и вы эти дни увидите... кто знает?

Преосвященный говорит, что уже некоторые люди – возможно, крещёные православные христиане – не подчиняются Церкви. Это стало уже нормой для наших дней. Будьте готовы к этому и даже к худшему. Просеивание – это: «Хочешь, Адам, или нет? Если хочешь, то ты со Мною, а если нет, то Я сказал тебе уже...»

Слова Апокалипсиса: «Неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще» (Откр.22:11) – показывают, что теперь наступили времена, когда люди живут по принципу: «Делай, что хочешь». Конечно, для человека есть опасность погибнуть. Но в этом разрушении, которое мы переживаем на земле, может родиться и осознание, которое началось, может быть, особенно в изгнании, огромной необходимости более частого причащения. И мне представляется, что эта необходимость будет всё более ощутима и в Румынии, и в Греции, и в тех странах, где Православие было гонимо, как у нас, где царил коммунизм и где, имея за спиной инерцию двух тысяч лет истории, перемены проходят тяжело.

На Западе, где мы были как ветви, отрезанные от ствола, – с ветвью можешь делать, что хочешь, а со стволом сложнее – я сразу почувствовал большую необходимость Святого Причастия. В этом есть делание Православной Церкви, которая ещё поддерживает нас. Более того, сектанты и католики (греко- или римо-), румыны, крещённые в любой секте, даже не отдают себе отчёта, насколько далеко они живут от духа, от воздуха Православия, которым дышат.

Один протестант, швейцарский пастор, дважды проводил отпуск в Румынии и настолько сильно полюбил эту страну и Православную Церковь, что двух своих детей крестил в Православии у нас в стране, хотя они с женой остались протестантами – потому что, думаю, не хотели устраивать скандала в своей церкви. Он с воодушевлением говорил, что в Румынии будто бы и природу по-другому ощущаешь, и я был рад это слышать, потому что мне это знакомо. Это объясняется в богословии определёнными «формулами», которые вы изучаете. «Формула» произошла из опыта, конкретно пережитого тем, кто увидел, что природа освящена.

Как же ей не быть освящённой, когда по всей Румынии есть православные церкви и в них всё ещё освящается вода на Крещение, освящается всё естество этой водой, а люди ещё причащаются. Сектанты же, живущие здесь у нас, даже не отдают себе отчёта в том, что дышат православным воздухом.

На Западе, где этого «воздуха» нет, западная духовность под давлением мира претерпевает всё больший крах, всё больше верующих обращаются к Православию. Чтобы вы знали, Православие больше оценено на Западе, чем здесь, в нашей стране, – понятно, что в кругах, способных оценить это. Я не говорю о деловом мире и так далее, но те, кто хоть немного ценят дух, может, и не становятся сами православными (как и тот протестантский пастор, который не стал православным), но любят и ценят Православие, что редко можно найти у православных на их родине. Поэтому у нас есть шансы потерять наследие на радость и к выгоде чужеземных язычников, как 2000 лет назад язычники приняли и полюбили Христа, а еврейский народ оставил Его. Поэтому необходимо причащаться чаще для того, чтобы просто-напросто выжить.

Я знаю, что есть люди, которые причащаются ежедневно. Отец Софроний, когда его спрашивали, кто такие монахи, что они делают, чего хотят, почему становятся монахами, объяснял: «Мы бы хотели, если бы могли, начинать каждый день святой Литургией». Литургия – это не просто служба, на которой мы произносим «Аминь», «Господи, помилуй!» У нас все причащались на каждой Литургии. Если она служилась три раза в неделю, то мы причащались трижды, если четыре раза – почти все причащались четырежды. Чаще не было возможности, но, если бы она служилась ежедневно, мы бы причащались так, как в Светлую седмицу, когда причащаемся ежедневно (кроме понедельника, потому что мы взяли епитимью не причащаться только в понедельник, так как в Пасхальную ночь едим немного мяса, пусть и «символически», один раз в год, но раз вкусили мясное, причащается лишь служащий священник).

Я чувствую всё более возрастающую необходимость причащения и думаю, что это станет понятно и вам.

Я не говорю о достоинстве и недостоинстве, потому что все мы недостойны; речь идёт о свойстве недостоинства, которое приводит к тому, что для некоторых спасительно и во благо причащаться чаще или даже ежедневно. Для других во благо воздерживаться, может, для того, чтобы закрепить результат – чувство покаяния, как поётся в одном из тропарей этой недели Великого поста: «Чертог Твой вижу, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам, да вниду в онь».

Итак, духовник должен решать ситуацию каждой души, пришедшей к нему за помощью. А у каждого человека, у каждой души различные нужды. Более того, может быть, не только человек как индивид, но и местность – кто знает, может, бедный Ардял, познавший столько гонений с 1700-го года, нуждается в частом причащении, а Буков¹⁴ и другие не нуждаются. И кто знает, какова ситуация в Молдове! Почему отец Клеопа в Молдове и отец Иоанн в Ардяле?..

Есть вещи, о которых даже не нужно много рассуждать, каждый из нас должен лишь давать отчёт пред Богом за свою исповедь, и будем отчитываться Богу через своего духовника, и увидим, как устраивает Бог наше спасение.

Оставим это на рассмотрение духовников. Нам же следует знать, что существует множество путей и типов духовничества, которые соответствуют различным типам людей, и что все мы образуем одну Церковь.

Святой апостол Павел говорит: «Кто ест, не уничижай того, кто не ест; и кто не ест, не осуждай того, кто ест, потому что Бог принял его» (Рим.14:3), потому что «Кто ест, для Господа ест, ибо благодарит Бога; и кто не ест, для Господа не ест, и благодарит Бога» (Рим.14:6), то есть оба находятся на добром пути.

Ещё раз хочу повторить вам одну важную мысль: с точки зрения богословия, вернее говорить «причащаться часто», чем «частое причащение». Потому что «часто» относится к нашей практической жизни, жизни, составленной из цикличностей (дни и ночи, смена времён года и так далее); но даже эта жизнь когда-то будет проживаться как один «день», один миг, например на Страшном Суде. Причастие же, наоборот, как всякий Божественный акт является в самой своей сути «ἐφάπαξ» – однажды и навсегда.

И ещё одна мысль: рассуждая об отдельном случае, нельзя не учитывать целостного контекста жизни в Церкви. Церковный разум – это «всецелостное разумение», «σωφροσύνυ»; «цельное» – и в смысле «исцелённое» («здравомыслие»), и в смысле целостности видения. Забывая об этом, мы рискуем разделиться на разные лагеря. Ведь речь идёт о цельном теле, где ни рука, ни нога не могут быть недооценены. Надо помнить и молиться о самом главном: чтобы все мы встретились «у ворот Рая», как нам говорил отец Клеопа.

Письмо к одному архиерею

Возлюбленный преосвященный отец, благословите. [...] Дерзну сейчас сказать, что особенно нам, «церковным лицам», необходимо «распознавать времена» (см. Лк.12:54–57), чтобы соработать Богу в Его жизни и идти с Ним в одном направлении.

Сейчас время просеивания. Мы должны будем потерять многих из рядов священников и из числа верующих: на Западе это уже произошло, особенно после войны, начиная с пятидесятых годов и до наших дней; а среди тех, кто остались, – есть те, кто признают, любят и принимают Православие.

Как это ни парадоксально, но нас коммунизм в какой-то мере своеобразно сохранил, а теперь настало время (см. Ин.17:1), когда мы будем вынуждены наблюдать процветание и победы католицизма и сект; будем осмеяны и обесчещены средствами массовой информации, и мы сами и наша любимая Церковь, и всё то самое святое и дорогое, что у нас есть в мире, будет претерпевать поругание и гонение извне, а внутри – безумства, преткновения, предательства (см. Откр.13:7).

Коммунизм поразил мечом, Нью Эйдж – особенно ложью этого преходящего века, потому что наступил «их час и сила тьмы» (см. Лк.22:53). И если «дана была им власть» (см. Откр.13:7), то кто сможет противостоять воле Божией?

Но Богу ли мы хотим противостоять? Как мы тогда будем Его Церковью и Невестой Христа? Нам необходимо очиститься от всех прелюбодеяний, омыться от всякой нечистоты (см. Иез.16), чтобы наконец «определиться» и чтобы золото очистилось в печи искушений от всего инородного и Невеста приготовилась ко встрече Жениха (см. Откр.22:16–17).

Сейчас должна определиться наша вера; сейчас, наконец, станет ясно, чем была Церковь и чем нет, кто был тот «благочестивый народ отовсюду» (см. новый румынский служебник), чего именно «не одолеют врата ада» (см. Мф.16:18)... и что должно пасть. Необходим этот гнев (см. 1Фес.5:3), потому что сейчас наконец Время готово родить Вечность.

Устрашающие вещи... но, не «пряча голову в песок», как страус, мы приготовимся к тому, чему не сможем воспрепятствовать. Страшное время... Но если попущено Богом – то спасительное. «Ибо ныне ближе к нам спасение, нежели когда мы уверовали» (Рим.13:11) и чем когда уверовали наши праотцы; потому что если во дни Святого Иоанна Крестителя Царствие Небесное лишь «приблизилось» (см. Мф.3:2), то сейчас оно «при дверях» (см. Мк.13:39), и «смоковные побеги» извещают о лете (см. Мк.13:28). Сейчас началось уже то время, когда «неправедный пусть еще делает неправду; нечистый пусть еще сквернится» (Откр.22:11). Разве не переполнена наша Земля «промискуитетом»¹⁵ и необузданной свободой. То, что тридцать лет назад было невообразимо, сейчас уже как обиходная монета? Но чем менее очевидно время, когда «праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще» (Откр.22:11), – «Грядущий придет и не умедлит» (Евр.10:37) и «возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его» (Откр.22:12).

Наступило время, чтобы Церковь вернулась на круги своя, чтобы мы снова научились доверять больше Богу, нежели тому, что видим, и тому, «что под рукой», и будем уповать более на Божественную помощь, нежели на средства этого мира. И это в особенности тогда, когда эти средства принуждают нас принять условия этого мира, отложив, пусть даже и условно, Заповеди Христовы. Потому что сегодня, если мы окажемся разделёнными со Христом, что мы сможем сделать сами, когда нас встретят «врата ада»! (см. Иер.12:5) – «Не воинством и не силою, но Духом Моим, говорит Господь Саваоф» (Зах.4:6).

Возлюбленный преосвященный, молю Господа, чтобы Он открыл Вашему сердцу то, что есть в моей душе, чтобы эти заметки не только не огорчили Вас, но, наоборот, принесли радость.

Бог да просветит нас на всякое время творить правду перед Ним. А сейчас, в нашей старости, Он Сам да научит нас, как научил Петра, сказав «...а когда состаришься...» (Ин.21:18).