Глава 12. Епитимия

По Номоканону три четверти исповедующихся современников наших не только подлежат строгим епитимиям, но полному лишению в Причащении на десять, двадцать лет, а то и до предсмертного часа.

Митрополит Антоний (Храповицкий) ¹⁴²⁸

Теме исповеди посвящена обстоятельная работа профессора Александра Ивановича Алмазова ¹⁴²⁹. А.И. Алмазова интересовал сам чин исповеди, а не ее епитимийная сторона. Протоиерей Николай Балашов рассмотрел дискуссии об общей исповеди в дореволюционной прессе и вкратце остановился на ходе обсуждения этого вопроса в Богослужебном отделе Собора ¹⁴³⁰. Мы рассмотрим лишь проблему связи между исповедью и наложением епитимьи.

Разнообразные чины исповеди предполагают, что после того, как кающийся исповедал свои грехи, священник определяет, на какой срок грешник отлучается от принятия Святых Таинств, в зависимости от тяжести совершенного греха. Сроки отлучения от Причастия имеются в правилах Василия Великого, в Номоканоне Иоанна Постника и других епитимийных номоканонах. Покаянной практике Древней Руси посвящено обстоятельное исследование профессора С.И. Смирнова. Конечно, и в практике Русской Церкви того времени было немало отступлений от святоотеческих норм, но в целом институт духовничества функционировал.

Однако в XVII веке в связи с борьбой с расколом происходят значительные изменения в покаянной дисциплине. В то время, как вожди старообрядчества влияли на своих духовных чад через исповедь, государственная власть приспосабливала ее для решения своих задач. Решительно новый взгляд на исповедь был высказан в Духовном регламенте Петра I. Исповеди государство теперь придавало особое значение – это был способ выявления раскольников ¹⁴³¹ . В практике староверов получила распространение явка на исповедь (что спасало от преследований), но при этом от принятия Таинств они старались уклониться. Прибавление к Духовному регламенту поясняло, что отлучение от Причастия уже не является устрашением для грешников, а наоборот желательно для раскольников, и поэтому предписывало причащать всех, независимо от тяжести совершенного греха:

Собственно и именно оную в древнем обычае бывшую, епитимью, еже на долгое время лишати причастия св. Таин, понеже она древле была во врачевство, яко показующая грехов мерзость и востягающая злые похоти, ныне же не токмо не страшна многим, но и желаема ленивым стала, тайным же раскольникам и весьма любимая, и притворным грехом исповеданием нарочно поискуема ¹⁴³².

Государство, стремясь установить свой контроль над таинством исповеди, немало способствовало разрушению покаянной дисциплины. В 1716 г. был издан указ о составлении именных росписей тех, кто не исповедовался погодно, эти росписи представлялись губернаторам, которые должны были брать штраф с неисправных. В 1718 г. последовал новый указ: с неговеющих брать штрафы установленного размера, священников за недоносительство также подвергать штрафам, и тех, кто не исповедовался «не брать на службы» ¹⁴³³.

В 1722 г. издается указ, повелевающий каждому священнику вести книги с записью исповедавшихся; отлучка не являлась причиной для небытия у исповеди. Безместным попам запрещено было исповедовать и делаться духовниками; попов, виновных в укрывательстве неисповедавшихся, били кнутом и ссылали на каторгу. Законодатель пытался предупредить все возможные хитрости: так, больного обязательно надо было исповедовать и причащать в присутствии свидетелей, чтобы избежать обмана. И, наконец, полным сокрушением таинства покаяния стало предписание во избежание хитростей раскольников, которые брали на себя большие грехи, чтобы получить епитимью и уклониться от причастия: «исповедающаго грехи свои, какие бы они не были, к причастию св. Таин припускать безотложно» ¹⁴³⁴.

Как отметил профессор Смирнов, эти меры

подорвали в корне те основы, на которых покоилось древнерусское духовничество: свободу в выборе духовника, его абсолютную власть в деле наложения епитимий, патриархальность в отношении его и детей ¹⁴³⁵.

Новые формы взаимоотношений духовника и пасомых складывались с большим трудом, о чем свидетельствует законодательство. 21 января 1734 г. Св. Синодом был издан указ, в котором с ссылкой на 39 апостольское правило («без воли епископа своего презвитери или диаконы да не творят ничто же, тому бо есть поручени людие Господни») запрещалось священникам «самовластно, без ведома местного своего архиерея» налагать епитимью или лишать треб, «опасаясь за то себе жестокого на теле наказания и священства лишения» ¹⁴³⁶. Если прихожанин должен быть «от входа церковного отлучен», то архиерей должен был испросить согласия Синода и «на то свое объявление ожидать резолюции» ¹⁴³⁷. Только после получения резолюции Синода, которая могла последовать и через год после обращения, архиерей имел право наложить епитимью. Таким образом, отлучение священником перестало применяться, ее место заменило покаяние, к которому мог приговорить духовный или светский суд.

Запрет священнику налагать епитимью повторяется и в синодальном указе 1780 г. Священник может отлучать от причастия не иначе как с разрешения архиерея, но и епископам давалось предписание не налагать длительных отлучений на преступников ¹⁴³⁸.

Государственная политика в отношении исповеди вызывала неудовольствие со стороны духовенства. Митрополит Московский Платон (Левшин) содействовал тому, что указом от 8 января 1801 г. денежные штрафы с тех, кто не был на исповеди, были отменены ¹⁴³⁹.

Вопрос о том, действительно ли священник не имеет права налагать епитимьи, неоднократно становился предметом дискуссии в течение Синодального периода. Даже авторитетные издания, например, «Настольная книга священно-церковно-служителя» С.В. Булгакова очень туманно говорят об этом. С одной стороны, священник обязан не допускать недостойных к принятию Святых Таинств. Приводятся многочисленные цитаты, аргументирующие это положение. Но далее автор ставит вопрос, вправе ли священник налагать епитимью. Ссылаясь на многочисленные статьи Церковного вестника и определения духовных консисторий, он приходит к выводу, что это возможно лишь в том случае, если грешник добровольно епитимью принимает.

Что же касается такого исповедника, который сам добровольно не соглашается отложить на некоторое время приобщение св. Таин, то, как мы видели, по мнению большинства, для недопущения такового исповедника до св. Таин, священник должен просить (не называя при этом лица исповедника) особое разрешение у местного епископа, а своею властию священник не может указанного исповедника подвергнуть тайному отлучению от святого Причащения и на короткий срок.

Относительно же отлучения от св. Таин на несколько лет, должно иметь в виду, что ни в каком случае «священник без архиерейского повеления не может наложить определенную соборными правилами епитимию от причащения: семилетнюю – блуднице, 15 лет – прелюбодею, 20 лет – убийце и т. д.» (см. разъяснения Самарской Дух. Консистории в ЦВ. 1896, № 34) ¹⁴⁴⁰.

Необходимость отказа от продолжительных епитимий мотивировалась тем, что они оказываются не по силам ослабевшим христианам:

Древние строгие и продолжительные епитимьи, состоявшие в отлучении от причастия на целые десятилетия, были бы непосильны нашему измельчавшему и расслабевшему нравственно поколению, и в наше время едва ли было бы практично и полезно применение к делу в потребных случаях всей строгости древних наказаний церковных. Религиозное чувство нынешних христиан, не отличающееся особенною живостию, может совсем заглохнуть в человеке, если надолго отстранить его от приобщения Тела и Крови Господней. Удаленный от трапезы Господней на многие годы, он отвыкнет от Церкви и попадет в числа мертвых, безнадежных членов христианского общества ¹⁴⁴¹.

О несоответствии существующей практики церковным канонам писала и церковная пресса. В «Руководстве для сельских пастырей» за 1884 г. была опубликована статья свящ. Павла Руновского, в которой был поставлен вопрос о совместимости требований Духовного регламента и церковных правил, помещенных в Номоканоне.

Осознавать себя нарушителем канонических правил, так сказать крадущим священство, для человека, верующего в святость Церкви и в существование загробной жизни, и страшно и мучительно и даже более – преступно ¹⁴⁴². ‹…›

Духовнику не легче от того, что с одной стороны общим мнением, а с другой и Духовным регламентом ‹признано, что› правила Номоканона относительно епитимий не являются не только неизменными, но и в настоящее время неприложимыми к жизни. Первее всего является вопрос: кому принадлежит право изменять, а тем паче вовсе отменять правила Номоканона? Принадлежит ли это право священнику? ‹…› Изменяя или вовсе отменяя законоположенные епитимьи по своему усмотрению, не делается ли он нарушителем соборных постановлений? ‹…› В Номоканоне ‹…› содержатся между другими и правила Вселенских Соборов, и правила апостольские, утвержденные шестым Собором, называемым Трулльским, и, кроме того, Номоканон принят в руководство всей Церковью, которая формально доселе не отменила ни одного из его правил. Между тем, в требнике есть указания на то, что духовник в разрешении и связывании кающихся должен руководствоваться неуклонно отеческими правилами ¹⁴⁴³.

Тупик, в которой зашла практика исповеди, был осознан современниками.

В начале ХХ века Церковь оказалась в ситуации, когда она практически утратила присущие ей способы воздействия на грешников: епитимья, отлучение. В то же время, и государственное законодательство отказало Церкви в своей поддержке, не наказывая более за ряд чисто церковных преступлений и перестав требовать от своих граждан сохранения принадлежности к православию.

О необходимости восстановления епитимьи писал в своем отзыве 1905 года епископ Самарский Константин (Булычев). Он видел в епитимье возможность влияния на нравственное состояние паствы и отмечал недопустимость ситуации, когда люди, не живущие по христианским законам, пользуются почтением и уважением в церкви:

Возбуждению и возвышению духовной жизни прихода могло бы содействовать и восстановление в силе церковного (публичного, по современному словоупотреблению) покаяния или епитимьи за явные грехи, – покаяния, обратившегося ныне в формальность судебного делопроизводства. Оставление явных грехов ненаказуемыми распространяет и укрепляет в православном народе мысль о дозволительности таких грехов. О незаконном сожительстве говорят совершенно свободно, как о деле общепринятом, с того времени, как распространили на него название гражданского брака. Так как епитимья налагается у нас на деяния, только открывшиеся по суду, то и дошло дело до того, что ни пастырям, ни пастве как будто и дела нет до открытых нарушений закона евангельского. Всем известные нарушители закона избираются в служение церковных старост, церковных попечителей, удостаиваются общения с ними епископов, получают благословения Св. Синода и Высочайшие награды по ходатайству духовного правительства, – и чрез то грех в Церкви пользуется кажущимся почтением и уважением. Приход должен быть призван в содействие пастырю своему в обличении и наказании явных грехов, что сказано выше относительно случаев жесткости, – должно быть распространено и на другие явные грехи. От кого бы ни услыхал о них пастырь, он должен идти и требовать объяснения у обвиняемого, о последствиях своего обличения и увещания донести архиерею со своим заключением, и полученное от епископа решение суда духовного привести в исполнение – или через понесение виновным возложенной на него епитимьи, в умиротворение негодования на грех, которое должна ощущать вся местная Церковь, или через недопущение виновного до участия в трапезе Господней. И епископ, узнавший о каком-либо явном грехе, остающемся без обличения и наказания, должен потребовать объяснения от местного пастыря, как он допускает гибель души, не употребляя в дело врученной ему власти ¹⁴⁴⁴.

В епитимьи епископ Константин видел и возможность влияния на социальную ситуацию, он предлагал использовать ее в борьбе с узаконенным злом – «мироедами»:

В деревнях, где неверие еще не сделало такого опустошения, как в городском и фабричных населениях, преступления буйной, озорной молодежи против собственности и личности, может быть благовременно встретят плотину, которая окажется еще в состоянии вернуть к надлежащему мирному течению жизнь, которая повсюду теперь делается подобной бурливому потоку. В мерах церковного наказания встретит себе обличение и вразумление и другое зло наших приходов, зло не признающееся и, благодаря преступному невмешательству пастырей, привыкшее встречать кажущееся уважение к себе, это – эксплуатация капиталом местной бедноты, когда весь приход считает иные лица аспидами и кровопийцами, а называет благодетелями. Когда суд духовный, суд Церкви, выражающийся наложением публичной епитимьи за явные грехи, будет восстановлен в своей силе, тогда, по многочисленности запросов от пастырей к их архипастырям, окажется, быть может, необходимость возвратить пастырям отнятое у них Духовным регламентом право наложения епитимьи, – даже до лишения Св. Причащения, – собственной властью, без донесения о том архиерею ¹⁴⁴⁵.

Владимир (Соколовский), епископ Екатеринбургский, также писал в своем отзыве о необходимости пересмотра отношения к епитимье, он считал ее важным средством поднятия церковной дисциплины:

Оставление права отлучения за Св. Синодом в древнем Регламенте и дозволение архиерею отлучать от церкви явного беззаконника в грамоте, выдаваемой каждому архиерею ‹…›, составляет странное противоречие и путаницу в законодательстве, которую нужно исправить по древним канонам. Последствия петровской политики для Церкви ужасны. В составе ее теперь безнаказанно находятся явные богоотступники, прелюбодеи, грабители, убийцы, социалисты, толстовцы, богохульники, развратители церковной жизни пропагандой безбожия. Молчат в страхе перед силой зла не только приходские священники, но и архиереи. Если же кто-то на свою беду исполняет долг защиты истины закона, тот жестоко платится, слывя беспокойным, терпя переводы и другие гонения ‹…›. Мне приходилось долго служить за границей. Там, в Европе и Америке, и монархии и даже республики признают право христианских приходов в суде над своими членами и отлучении их, в случае виновности, от общения церковного, – и в католицизме и в разных протестантских сектах. У англосаксонских народов приходская дисциплина напоминает несколько древнецерковную. Был случай привлечению к церковному суду англиканской методистской церкви и президента ‹США› Кливленда ¹⁴⁴⁶.

О необходимости вернуться к практике наложения епитимий говорили на заседаниях миссионерского Отдела Предсоборного Присутствия. Священником Д.А. Александровым (будущим митрополитом Серафимом, членом Поместного Собора 1917–1918 гг.) был сделан доклад «О церковной дисциплине», где он предлагал восстановить практику отлучений:

Людей, явно отрицающих истины, изложенные в Символе Веры, отлучать от св. Причастия и по нужде, после двух-трех увещаний, доносить о них епископу и отлучать от Церкви.

Людей, пребывающих в смертном грехе, например, в блудном сожитии и не желающих расторгнуть оное, и вообще исправиться в своем грехе, священник своей властию не должен допускать к причастию Св. Таин.

Совершивших смертный грех и подлежащих по Номоканону продолжительному лишению Св. Причастия, но приносящих покаяние, священники по указанию своей пастырской совести лишают Св. Причастия на определенное время, если кающийся примиряется с его решением ¹⁴⁴⁷.

Но дальнейшего развития эта тема в Предсоборном Присутствии не получила.

О необходимости восстановить практику исповеди с наложением епитимьи писала и церковная пресса. Иеромонахом Стефаном (Твердынским) в «Церковно-общественном вестнике» за 1913 г. было высказано мнение, что отсутствует критерий, по которому следует определять тяжесть наказаний. В статье отмечалось несоответствие норм Номоканона реальной жизни:

Если бы отыскался какой-либо священник, соображавшийся на исповеди с указаниями номоканона при требнике, то та же премудрая консистория, которая разводит браки по правилам: Анкирского Собора, Св. Василия В. и Тимофея, патр. Александрийского, назначила бы над ним судебное следствие по обвинению в нетактичности.

Само собой понятно, что при таком положении дела священнику на исповеди приходится дипломатично умалчивать о существовании строгого Номоканона и судить грехи по своему личному «усмотрению». В итоге получается, что как везде, так и здесь, при совершении таинства исповеди действуют не законы, не каноны, а произвол, «усмотрение». Впрочем, это еще полбеды. Действительная беда в том, что этика Номоканона и этика народных масс чуть ли не с каждым годом расходятся между собой все дальше и дальше, открывая «усмотрению» – произволу, все больший и больший и больший простор.

Вот на этот-то, сам по себе зловещий, факт прогрессирующего расхождения этики книжной (Номоканон) и жизненной (этика народных масс) и следовало бы обратить внимание – и чем скорее, тем лучше. В настоящее время, намеренно или нет, но, во всяком случае, упорно этот факт замалчивается ¹⁴⁴⁸.

И в Отделе церковной дисциплины, и на Соборе неоднократно звучал вопрос о том, может ли Церковь влиять на людей, которые по документам числились православными. Как средство воздействия был предложен интердикт, но эта мера воздействия после долгих дебатов была отвергнута Собором, во-первых, потому что каноны не знают такого способа воздействия, а во-вторых, потому, что в условиях 1917–1918 гг. интердикт был бы понят как «забастовка попов» ¹⁴⁴⁹.

Вопрос о епитимьях был включен в повестку дня работы Отдела о церковной дисциплине. На втором заседании Отдела, когда определялся круг вопросов, которые должен рассмотреть Отдел, свящ. В.М. Сенцов сказал о необходимости рассмотреть вопрос об исповеди:

Правильная постановка исповеди, неторопливое исполнение ее гарантирует нормальное устройства приходской жизни. На исповеди раскрываются язвы приходской жизни, и указываются средства для излечения их, здесь устанавливается сродство души пастыря и пасомых. Необходимо также поставить вопрос: может ли быть употребляема в церковной практике общая исповедь: ведь частною исповедью нельзя удовлетворить всех. Я допускаю общую исповедь для детей ¹⁴⁵⁰.

О необходимости рассмотреть вопрос об исповеди говорил и свящ. И.А. Ильин, подчеркивая, что именно исповедь является способом поднятия церковной дисциплины:

Современная исповедь утратила свое таинственное целебное значение, потеряла свою силу. У нас исповедуют по 600 человек в течение 5-ти – 6-ти часов, уделяя меньше одной минуты на каждого. Ясно, что в одну минуту исповедывать грехи, накопленные в течение целого года, а может быть и многих лет, кающийся не может, – не может искренно раскаяться в грехах и рассказать все по порядку своему духовному отцу, тем более за эту минуту он не может получить пастырского назидания. А поэтому наша современная исповедь не имеет должной целебной силы, духовно-таинственного врачевания… Утратив смысл исповеди, мы теряем все, и никакие другие обрядности нашего богослужения не поднимут упавшей церковной дисциплины ¹⁴⁵¹.

Вопрос об исповеди должен был рассматриваться подотделом о пастырской практике (председатель – прот. Дмитрий Васильевич Рождественский), но рассмотрен не был.

Недостаток соборного обсуждения вопросов покаянной дисциплины несомненно сказывается и сегодня. С распространением практики частого причащения Святых Таин исповедь перед каждым причастием становится сложной как для священника, вынужденного исповедовать сотни людей, так и для мирянина. В московских приходах очередь на исповедь часто продолжается по несколько часов. Особенно нестерпимо это положение для подростков. Им предоставлен выбор: или попытаться проскочить без очереди, или стоять часами и ждать, пока благочестивые прихожанки вволю поговорят о своих помыслах. Вот и стараются подростки как-нибудь избежать этой обязанности, которая для них не врачевство, а соблазн.

Священноначалие Русской Церкви в последнее время неоднократно обращалось к теме о злоупотреблениях пастырями властью «вязать и решить» ¹⁴⁵².

Из славянского рукописного наследия можно привести немало поучений о том, что не все священники могут быть духовниками. В славянских епитимийниках XIV в. говорилось о том, что женскую исповедь может принимать лишь иерей-старец, целомудренный, имеющий жену. На исповедь он может принимать не более 20 человек. Юным же иереям вообще нельзя принимать на исповедь «ни едину душу» ¹⁴⁵³. В Скитском уставе XIV в. содержится совет остерегаться тех духовников, которые не имеют Духа, чтобы они «не вринули в яму и пропасть невежества».

Проблема отсутствия действующих норм покаянной дисциплины является предметом раздумий современных церковных авторов, призывающих

к серьезной и подлинно духовной работе по приведению канонов и древних правил в соответствие откровенным истинам Священного Писания и духовному состоянию членов Церкви Христовой ¹⁴⁵⁴.