Библиотека для воспитания 1844
Часть 2. Отделение 1

Пока образованные люди будут почитать необходимостью иметь некоторое понятие о языках ученых, каждый отец сочтет долгом включить их изучение в систему воспитания сына своего. Напрасно станем повторять, что языки служат только ключом к наукам; что слова не заменяют вещи; что большое количество слов, производит одни несвязные идеи; что произношение, мелодия, гений греческого языка не известны всем нашим ученым, и что Гомер¹ и Ксенофонт² не узнали бы языка своего в устах наших профессоров. Правда и то, что знание языков древних, даже такое, какое можем приобрести в наше время, приносит неоспоримую пользу. Греческой язык часто бывает необходим, латинский полезен во всяком звании, но всего необходимее и полезнее было бы узнать средство, как выучиться этим языкам с меньшим трудом, с меньшей потерей времени, с меньшим вредом для рассудка. Школьный учитель прибавил бы: «И как можно скорее»; – но мы этого не скажем; спеши медленно, есть самое полезное правило на поприще воспитания. Те, которые с твердостью ему покоряются, доходят до своей цели, между тем как торопящиеся воспитатели принуждены бывают останавливаться для того, чтобы перевести дух, или что еще хуже, напрасно бьют и подстрекают упрямого коня своего.

Некоторые юноши, не опираясь на чужую помощь, пускаются одни на поприще и опережают всех состязателей. Кажется, будто наука дается им в ту самую минуту, когда она им нужна, каким-то особым откровением; другие, между тем, которыми постоянно занимались наставники, остались невежами, или не знают как употребить массу сведений, на них наложенную. В котором из двух разрядов отец желал бы видеть сына? Неутомимые наставники, занимаясь каждый день восемь часов, могут в течении нескольких лет научить целый полк детей по-гречески и по-латыни, но ни один из этих детей не выйдет из ряда. Неужели надобно жертвовать счастьем лучших лет жизни приобретению вовсе бесполезному впоследствии? Не худо бы сравнить потерю времени, происходящую от бестолковых грамматик и от способов преподавания со временем, действительно нужным для приобретения классических познаний, посредством благоразумного метода. Мы желали бы доказать родителям, что дети их могут приобрести желанные сведения не тратя ни здоровья, ни счастья, ни способностей разума.

Прежде всего просим искусную и доброжелательную руку исправить грамматики и элементарные книги, необходимые бедным школьникам. Жалко видеть как они притупляются, выучивая наизусть правила совершенно бестолковые и примеры речи, исполненные понятиями ложными и вредными. Гений новейших языков так отличен от гения языков древних, что буквальный перевод почти невозможен, а между тем заставляют учеников переводить авторов слово в слово. Такие переводы не могут дать свободного слога и еще меньше охоты к учению. Привычка ко вниманию и желание пристально заняться не зависят от числа часов употребленных на отыскивание слов, ни от множества наизусть вытверженных правил, ни от количества латинских фраз, силой вбитых в память. Кто привык ко вниманию и желает учиться, тому достанет на все времени; без этих условий время всегда пройдет без пользы. Полчаса деятельного прилежания успешнее подвинут вперед, нежели целые сутки вялого учения, и если сравнить сколько сделает прилежно занимающееся дитя в те часы, которые прочие вяло проводят в школах, то потеря времени будет ощутительна. Многие дети так ясно чувствуют какое оцепенение производит медленность учения, что откладывают до последней минуты урок свой, дабы необходимость принудила их живо заняться твержением. В заведениях общественных дети обязаны идти рядом; глупость должна часто соображаться с шагами гения, но чаще гораздо гений должен тащиться по стопам глупости. Такие неудобства неизбежны; но многому помочь можно исправлением элементарных книг и старанием не обременять так немилосердно память.

Мы уже сказали прежде, что лучше недолго занимать ребенка, лишь бы это недолгое время, работа, занимала его совершенно. Мудрено, чтобы грамматика так, как ее преподают теперь, овладела всем его вниманием; она производит в ученике какое-то потемнение ума и отнимает бодрость. Нетрудно бы показать отношение употребляемых слов, не заставляя выучивать наизусть огромные главы: о частях речи. Очень легко растолковать, что есть слова, значащие что какое-нибудь действие совершено. Также легко поймет ребенок, то если действие совершено, то кто-нибудь или что-нибудь его совершило. Ему не трудно будет найти слово показывающее действие и отличить его от имени. – Приглашаем читателя испытать это над семилетним ребенком, никогда не учившемся грамматике.

Г-н А. – взял однажды пятилетнюю дочь свою на колени и растолковал ей сущность глаголов, именительных имен и местоимений. Потом, задавши ей самую простую фразу, спросил: может ли она найти глагол, местоимение и имя? Девочка тотчас указала их, и этот первый урок не оставил в ее памяти никакого неприятного впечатления. Но дети забывчивы и терпение наставника должно упражняться в беспрестанных повторениях. Уроки должны быть коротки, а примеры взяты из фраз, употребляемых самими детьми. Пусть дитя несколько недель проходит одно и тоже. Пусть безошибочно отличит глагол и управляющее им имя от всех частей речи. Тогда можно перейти к предметам действия, но не спешите склонениями и падежами. Правило, что именительный есть прямой или вертикальный падеж, что родительный отклоняется немного, дательный, винительный и предложный больше и больше от перпендикулярной линии речи, совсем не нужно детям. Успеют еще они узнать сколько нелепостей придумали люди, для изъяснения того, чего сами не понимают.

Когда посредством терпеливого повторения ребенок научился анализировать речи свои, то находит большое в том удовольствие. Он скоро отличает разницу глагола действительного от страдательного. Надобно позволить ему рассуждать об уроках своих и говорить все, что войдет ему в голову. У пятилетнего ребенка спросили, что значит слово: вот. Значит, что дают что-нибудь, отвечал он. Всякий раз, как заставляем дитя учить что-нибудь наизусть, без всякого употребления рассудка, то вредим его способности рассуждать и убиваем развитие. Мы выучили без всякого смысла и не понимая их глаголы и предлоги, междометия и союзы, а вырастающее поколение не должно бы начинать ученое свое поприще безусловной верой в бессмысленные вещи.

Когда воспитанник ваш приобретет, посредством коротких повторенных разговоров, общее понятие о грамматике и технических ее терминов, то можно дать ему лексикон, и переводить с ним вместе легкие фразы. Положим, что первое слово будет союз или наречие, ребенок найдет его в лексиконе и обрадуется, открывши смысл латинского слова. Следующее будет вероятно не так легко. Существительное имя или глагол не поддадутся его отыскиванию. Грамматика явится для изъяснения перемены в окончании слов. Напр. слово musam не находится в лексиконе, но musa тут и, соединя пособие грамматики, смысл слова отыскан. Упражняясь таким образом несколько дней, ребенок поймет, что грамматика есть дополнение лексикона. Мало-помалу грамматические формулы сделаются ему знакомы, а частые повторения утвердят их в памяти. Ко второму склонению надобно переходить тогда только, когда первое уже совершенно понято, и при всяком пусть некоторое количество слов, принадлежащих этому склонению, останутся в памяти ребенка. В триста уроков, каждый урок не долее десяти минут, ребенок может выучить все склонения, местоимения, спряжения, предлоги, союзы, междометия, большую часть наречий и общие правила синтаксиса. Десять минут прилежного занятия в присутствии учителя; один не должен он никогда учить ничего наизусть. «Но сорок часов это очень долго!» скажете вы. Начните учить ранее, если боитесь потери времени. К тому же в это время ребенок не только учит наизусть слова, но начинает знать их изменения. Уроки ни под каким предлогом не должны прерываться, постоянная кротость и настойчивость вселят полезную к ним привычку. Праздники и вакации в школах охлаждают к науке и приучают к лени и праздности.

Говорят, будто Джонсон сказал, что ребенок никогда не любит того, кто учит его по-латыни. Автор этой книги не взял бы никаких даров судьбы, разума и счастья взамен на нежную дружбу сына, не имевшего другого учителя. Учение древним языкам и грамматике детей своих, было для него всегда самым приятным занятием. Несколько лет сряду посвящал он каждое утро полчаса, во время одевания своего, преподаванию языков различного возраста детям, и никогда другого времени на это не употреблял. Чтобы дать ясное понятие об успехе такого преподавания, вот результат испытания, сделанного сегодня, 8 Ноября 1796 года.

Сидней, десяти лет, перевел двадцать стихов из Цеикса и Альционы³ Овидия⁴, справляясь два раза с лексиконом. Ему посоветовали переложить перевод в стихи, он сидел над этим три часа, и большую часть времени поправлял, перемарывал и переписывал свое стихотворенье. Отец воспользовался этим, чтобы одобрить расположение его, не довольствоваться сразу собственными произведениями.

Сидней до тех пор три раза пытался писать стихи. Все сведения его в поэзии ограничивались несколькими баснями Гая, стихами его из Менестреля, тремя одами Грея, элегией на Сельское кладбище, и отрывками из второго тома Ботанического сада, доктора Дарвина. Он не знал Драйденова⁵ перевода Цеикса и Гальционы. Латинская его ученость заключалась в Овидиевых «Превращениях» и баснях Федра⁶. Может статься нам скажут, что в школах есть дети таких же лет, которые более сделали успехов, но мы не ищем сравнений. Желаем только показать родителям, что при нашем методе, занимаясь только полчаса в день, ребенок не останется несведущим, а легкий и необременительный труд предупредит скуку и утомление, следующие всегда за принужденным напряжением головы.

Дóлжно также обращать внимание на то, как ученик сказывает урок свой. Когда он говорит без страха, то голос его естественен и движения просты. Плаксивый голос и судорожные движения учеников, принужденных мучиться длинным сказыванием вытверженного урока, не обещают отличных ораторов. Конечно, можно переломить всякую дурную привычку, но предупредить ее легче, нежели исправить. Молодой человек с головой, набитой латынью и юриспруденцией, являет жалкую фигуру в Парламенте, или камерах, если он неловок и странен в речи. Нельзя надеяться, чтобы юноша с голосом беззвучным или с пороком в произношении вышел отличным оратором. Он может с великими усилиями научиться декламировать по правилам искусства, изменять, повышать и понижать голос, употреблять правильные и умеренные движения; но если молодой адвокат увлечется своим делом, если станет говорить от души и забывши принятую роль, то все привычки, подавленные искусством, явятся снова и в сильнейшей степени. Только пример и всегдашнее наблюдение за способом изъясняться могут приготовить юношу говорить с успехом перед публикой. Время, употребленное на шаганье на ходулях, лучше бы обратить на простое, ловкое хождение ногами. Актеру помогает его котурн⁷, но в обществе не всегда годится театральный эффект. Большая часть неловкости молодых ораторов происходит от того, что их вдруг поражает существенная разница между школьными упражнениями и действительной жизнью. Они выучили два языка, которые запрещено смешивать: язык ораторский и язык разговорный. Последний представляется им естественно, как скоро они взволнованы, а волнение непременно возбуждено первым опытом публичной. речи. Молодой человек, приученный всегда говорить правильно, знает, что не скажет ничего странного, хотя бы перестал наблюдать за собой. Привычка хорошо говорить в простых разговорах должна быть основой искусства ораторского, а эта привычка дается постоянным вниманием родителей или наставников. Можно учиться по-латыни и не забывать собственного языка: обе литературы могут всегда преподаваться вместе; для большой части детей важнее приобресть образованный вкус и основу тех наслаждений, которые доставляет наука, нежели сделаться великими латинистами. Иное дело профессорам латинского языка или юрисконсультам, но для многих искусство писать по-латыни совершенно лишнее.

В то время, когда ваш ученик читает Федра, Овидия, Корнелия Непота и других историков и поэтов, можно дать ему переводы прочих хороших писателей, которые займут его и поселят добрые семена. Укажем на жизнеописания Плутарха.

Без знания мифологии классическая поэзия совсем непонятна, следовательно, надобно детям учиться мифологии, но учение это должно непременно связать со всеми поэтическими вымыслами; без них невозможно пересказывать сцепление нелепостей и преступлений соединенных в истории языческих богов. Новейшие поэты завладели баснями древних: почти все поэтические сравнения принадлежат мифологии язычников. Дети воспитываются для того времени, в котором живут и должны знать эту мифологию для того, чтобы наслаждения литературы были им доступны.

Надобно стараться, чтобы эта наука не повредила прямоте их суждения. Пусть смотрят они на всю эту толпу баснословных богов и героев как на существа, выходящие из общего порядка и не подлежащие нашим законам нравственности. К тому же дети равнодушно слышат об исступлениях любви и ревности, потому что эти страсти им еще незнакомы. И лучше гораздо, чтоб они их не понимали, нежели давать натянутые изъяснения, выдающие им за истину то, что не имеет и тени правдоподобия. Так напр., Г. Рилей, в мифологическом словаре пользуясь легковерностью детей и вредя их рассудку, уверяет, что Сатурн и Адам один и тот же человек, что Геспер и Атлант, это Моисей и Аарон; Вертумн и Помона – Вооз и Руфь; что в царе Давиде видим Аполлона, потому что он играл на арфе; что Меркурий есть Архангел Михаил, потому что его изображают с крыльями у ног и что, наконец, Сатана похож на Момуса, как две капли воды.

Картинки, находящиеся при мифологиях, также довольно важная вещь. Первые впечатления воображения развивают удивительно вкус. Надобно сколько возможно отыскивать самые правильные рисунки для того, чтобы языческие божества самым приятным образом поразили воображение. Нельзя доверить детям драгоценных изданий, но у кого есть драгоценное издание гравюр, тот может сделать их средством приятной награды, и в то время как маленькая семья обступит любопытную картинку, рассказать ей содержание со всеми подробностями, утверждающими в памяти принадлежности каждого лица.

То же внимание дóлжно обращать и на слух; вместе со зрением развивает он вкус. Поэтическое описание дóлжно предпочитать прочим; пользуясь минутой, в которой живо еще впечатление картины, дайте ребенку чувство красоты поэтической. Вот напр., два описания: одно из мифологического словаря, другое из стихотворений Дарвина.

«Европа была дочь Агенора, Финикийского государя, и сестра Кадма. Она была так прекрасна, что говорили, будто одна из нимф Юноны украла у богини горшок румян и подарила Европе: Юпитер пленился ею и обратился в быка, чтобы ее похитить. Он посадил ее к себе на спину, переплыл море и вышел на берег в той части земного шара, которую называют Европой».

Теперь послушаем поэта.

«Бык белее снега пасется на берегах Африки и красиво раскачивая головой, рвет душистые травы и цветы прибрежные. Юная Европа подходит к нему, гладит его нежной своей рукой, надевает розовый венок ему на голову, обвивает его белые рога цветами. Играя, вспрыгивает она на спину гордого зверя, и он величается прелестной своей ношей. Тихо опускает он ноги в светлые волны, медленно идет по ним. Но мало-помалу волны вздымаются и обливают шелковистые бока его. Подруги-красавицы в смущении громкими воплями зовут ее, умоляют возвратиться. Но трепещущая Европа прячет ножки под тонкое платье свое и наклоняется на белоснежную спину своего похитителя, гибкими руками обнимает его шею, розовую щечку свою прижимает к серебряной голове, возносящейся над волнами. Море далеко перед ней разлито. Светлые ее кудри играют по воле зефира и легкая ткань лазоревой одежды развевается и клубится по воздуху».

В общественных школах, где большое количество детей должно выучивать в одно назначенное время одну науку, обыкновенный способ преподавания есть единственно возможный; но выученное таким образом не сделав на память никакого сильного впечатления, забывается легко. Каждый может спросить у себя, как выучил он то, что знает в географии и хронологии? И каждый увидит, что оставшееся в памяти не от школьных уроков сбереглось. Когда разговор или нужное дело заставит привести год или место, то мы стараемся припомнить его отдельно от всех не относящихся к нему фактов, которыми он часто обставлен и, таким образом, даем памяти точку опоры, около которой нужные факты соберутся. Вероятно, не найдется двух особ, равно в географии сведущих, которые бы одинаковым образом устроили связь своих идей для приобретения этой науки. Разбирая то, что в нас самих происходит, можно найти способ преподавания, не тяготящий напрасно память детей. Некоторые отношения к земле уже знакомой, к историческому происшествию нас поразившему, к известному лицу, образуют связь и помогают памяти. Надобно стараться чтобы заметные хронологические черты, и общие места географии, соединились с подробностями историческими: тогда ничто из этой связи не забудется, ландкарта⁸ напомнит длинный ряд фактов и времен.

Осуждают механические способы возбуждать память: правда, они достойны презрения когда служат для выставки подложных сведений, но когда ими укрепляют память и употребляют как нить для свободного перехода по лабиринтам, то они могут сделаться весьма полезны.

Сочинение Грая под заглавием: техническая память, представляет многие средства, из коих можно выбрать удобнейший. Баллада, в которой воспеты все наши короли по порядку, также стóит внимания: песню забыть трудно. – Подобную мысль можно приложить и к другим предметам.

Когда дети уже на возрасте, то можно употреблять ученые механические средства. Биографические таблицы Пристлея помогают детям в трудах их. По тому же плану можно повесить в их горницу множество других таблиц, где бы имена собственные очень редко были написаны и где бы ученик сам наполнял пустые места.

Г-жа Радклиф в путешествии своем по Германии рассказывает, что осматривая замок эрцгерцогини Марии Христины, она увидела на столе в ее комнате разложенную карту. Это был театр войны и разные позиции всех войск обозначены были на ней разноцветным воском. Можно понять, что живое участие, которое принцесса принимала в военных действиях, помогло механическому средству, изобретенному для ясного их изображения, и навсегда врезало их в ее памяти.

Многие особы стали заниматься географией со времени теперешней войны. От учителя зависит возбудить интерес к этой науке. Медали, статуи, картины, все может служить механическим пособием, и надобно пользоваться минутой пробужденного внимания, чтобы направить охоту к этой науке.

Для преподавания географии я предпочитаю глобус ландкартам. Можно начертить полушария на клееной тафте, повесить, надувши ее шарами, в комнате и дать оси земной истинное ее наклонение. Когда широта и долгота обозначены на шарах, то дети могут сами рисовать очерки земель на целом пространстве; сперва главные очерки, потом реки, цепи гор, главные города. Это будет вдвойне полезно и для изучения географии и для изощрения внимания, которого употребление в работах ручных всегда приятно детям.

Между тем, все механические способы могут быть полезны для скорейшего приискания в нужном случае приобретенных уже сведений; заменить же самую науку они не могут. Наука есть плод обдуманного учения. Причины благоденствия и упадка царств, успехи ума человеческого и великие открытия гениев – вот истинные кольца исторической и политической цепи всех народов и всех веков.

Почитают дураком того, кто не может понять, что дважды два четыре. Но это часто случается с детьми при первом их арифметическом уроке. Частица жды, употребленная тут совсем в новом смысле, смущает их рассудок и мешает понятия. Два и два четыре, было бы для них яснее; но чтобы постигнуть совершенно это, по-видимому, столь простое предложение, надобно, чтобы дитя узнало отношение чисел к настоящим предметам.

Дитя тогда не понимает, когда не умеют ему порядочно растолковать. С умными и живыми детьми труднее, нежели с посредственными: эти учат по слуху, навыку, наизусть и, кажется, успехи их быстрее, но им не наука дается, а простое механическое упражнение, из которого они получают некоторые выводы, без всякого размышления.

Опыт доказал, что многие дети, по-видимому, совсем не способные к арифметике, вдруг сделались понятливыми, когда с ними переменили метод. Иоанн Лудвиг, саксонский крестьянин, вышел из школы после четырехлетнего учения и не знал вовсе арифметики несмотря на все старания учителя и на все перенесенные наказания. Несколько лет провел он в деревне работником, вдруг особенный случай пробудил в нем честолюбие; он стал учиться арифметике по одной книжке, которую удалось ему достать. В течение года прошел он четыре первые правила, тройное правило и дроби. Потом стал учиться геометрии и сделался знаменитым благодаря своему терпению и настойчивости.

Любопытно знать, какая книга так ясно проложила ему дорогу. Вообще, арифметические курсы писаны для учителей, а не для учеников. Мы не открыли еще ни одного краткого руководства к этой науке и следовали с нашими детьми обыкновенному плану всех наших учений, т.е. не утомляли воспитанников своих и не позволяли им довольствоваться словами, которых они не понимают.

Преподавая арифметику, надобно предохранять разум от привычки верить не разбирая, соединять удовольствие с упражнением внимания и заставить ученика желать успехов.

Как скоро ребенок выучился читать, можно выучить его считать и соображать числа с вещами сочтенными. Так, напр., когда дитя поняло, что одно яблоко и одно яблоко, составляют два яблока, ему можно показать цифру 2, которая значит один, и один, и так далее. Во всех действиях арифметики надобно переходить от видимых вещей к условным знакам их представляющим.

Искусство образовать ум ясный и точный состоит в разочтенном соединении фактов и рассуждений. Доктор Рейт очень справедливо удивляется мудрости природы, ограничившей в детях способность рассуждать. Детский возраст есть время развитая телесных органов; пока они не укрепятся, не должно преждевременно развивать семена рассудка. Это редко безнаказанно проходит.

Когда мы говорили о детских игрушках, то советовали лучше давать детям правильные деревянные фигуры, нежели грубые изображения животных и людей. Можно для научения арифметике употребить с пользой маленькие кубы в полвершка: ручонки детей легко с ними управятся, глаз окинет вдруг достаточное количество, их можно собирать и соображать многими различными способами, и разум нечувствительно привыкнет не только к соображению их количества, но и к фигуре. Названия, употребляемые впоследствии, когда придется учить квадраты и кубы, знакомы уже уму и, некоторым образом, приготовили его к ясному понятно.

Первые уроки всегда должны недолго продолжаться. Для начала довольно дощечки, расчерченной шахматами, на которую ставят кубы различных цветов; на кубах можно как на костях, которыми играют, поставить цифры.

Один и один, называются два, скажете вы ребенку. – «Чего два? Два куба. Одна рюмка и одна рюмка называются две рюмки. Одна изюминка и одна изюминка называются две изюминки. Один куб и одна изюминка называются как? – Ребенок молчит. – «Называются две вещи или просто два».

Таким образом дитя понимает отвлеченное значение слова: два. Тот же ход, при том же пособии кубов, постепенно покажет скольким разным соображениям подлежат девять первых знаков. В то же время выучится он нечувствительно вычитать простые цифры. Надобно, чтобы ум, глаз и ухо упражнялись вместе и потому, чтобы видимые предметы и знаки попеременно друг друга сменяли. Четырехлетний ребенок в шесть месяцев легко может привыкнуть ко всем соображениям этого первого десятка.

Надобно изъяснить понятным образом ребенку ту часть арифметики, которую называют нумерацией. Дети, не замечая, каждый день соединяют разные предметы в одно собирательное число. Множество деревьев вместе называется рощей; множество скотин стадом: это одно целое, не рассматривая отдельных предметов его составляющих. Этим замечанием можно растолковать ребенку, что десять есть одно целое, и он поймет десяток так же, как понял единицу. По мере того, как будет выучивать счет до ста, он увидит, что двадцать, тридцать, сорок, значат два десятка, три десятка, четыре десятка; такое открытие ему понравится и сделает приятным малый труд его. Можно, напр., все единицы означать черными камушками, десяток будет белый и его пусть отложит в сторону. Десять раз повторенное тоже действие, составить сотню; ее отличим мы красным камушком. Тут цвет обозначает отличие; вместо цвета можно будет поставить знак. В римских цифрах, например, X значит десять; L пятьдесят; С сто, и т.д. Все это очень понятно шестилетнему ребенку, и поможет ему понять цену знака по месту, которое он занимает. Тем же способом изъяснить можно десятеричную арифметику: легко понять, что берут те же самые единицы для обозначения десятков, сотен и пр. Это точно также будет понятно, как изменение ценности цифр от одного места к другому.

Сложение не затруднит ребенка, знакомого со всеми этими изменениями: однако же беспрестанно должно стараться, чтобы не утомить его. Вычитание еще легче понимается; тут изъяснить нужно только великую тайну займа у соседних цифр. Вы задали, напр.: 46 вычесть из 94-х. Он знает, что 94 больше сорока шести, следовательно, сумму вычесть можно, но каким образом вычесть шесть из четырех? Можно вынуть шесть из четырнадцати, и потому стоит только занять десяток у соседней цифры, в которой останется уже восемь десятков; и чтобы этого не забыть, надобно перечеркнуть цифру 9 и поставить внизу 8; так советует Камус в своей математике. Со временем не нужно будет прибегать к этой вспомогательной мере.

Что же касается до умножения, то непременно надобно твердо выучить наизусть таблицу умножения. Кто-то выдумал сложить из этой таблицы песню, и эта мысль мне нравится. Все технические средства облегчить работу памяти хороши, когда не вредят уму. Когда ребенок учит таблицу, можно дать ему в то же время понятие о квадратах чисел и растолковать, что умножение есть только сокращенное сложение, множитель представляет сколько раз повторить заданную сумму.

Тройное правило преподается обыкновенно самым простым, техническим образом. Бесспорно, выучивши его, так можно прикладывать ко всему нужному, но наше главное старание состоит в доставлении здравого рассудка и привычки мыслить при всякой науке. С этой целью мы заставим сперва прибегнуть к собственному разуму для решения задачи, а потом покажем, как выгодно можно помочь себе наукой, уже придуманной другими.

Когда покупаем что-нибудь, то беспрестанно прибегаем к тройному правилу. Три аршина материи по шиллингу⁹, т.е. если один аршин стоит шиллинг, сколько три? Покуда первое число единица, задачу решить легко, но если спросить у ребенка, сколько нужно яблок девяти мальчикам, предполагая, что двенадцати яблок довольно для трех, – то ребенок, вероятно, задумается. Вы спросите тогда: почему он узнал цену трех аршин материи? Потому, будет отвечать он, что я знал цену одного аршина. – Следовательно, если бы ты знал, сколько одному мальчику нужно яблок, то мог бы отвечать? – Конечно. – «Трем мальчикам досталось двенадцать яблок, по скольку же каждому? – По четыре яблока. – Сколько же нужно для девяти? – девять раз четыре, то есть тридцать шесть!»

Довольно этих примеров для разумного воспитателя. Мы просим только не обременять памяти детей многосложными задачами, а давать задачи простые, взятые в том, что их самих занимает. Если в присутствии детей большие решают какие-нибудь нетрудные задачи, то дети великое принимают в том участие; вообще все, что приобретают они в разговорах общества, не забывается и служит весьма к развитию их разума.

Всякое изъяснение требует частых повторений: самые умные дети забывают легко, особливо вещи отвлеченные, не входящие в обыкновенные обстоятельства жизни. Истинная драгоценность науки есть логическая связь мыслей, доводящая до всякого доказательства. Тройному правилу во всяком возрасте можно научиться, но когда органы созрели и лишились своей первой гибкости, привычка рассуждать уже не приобретается: ее надобно взять в младенчестве и укреплять всякой день воспитанием.

Нет большой дороги, которая вела бы к познанию геометрии, но можно приготовить разум так, что дорога, к ней ведущая покажется легкой и приятной. Путешественнику не может нравиться та страна, которой языка он не знает и где поневоле растерян между незнакомыми предметами. Наш воспитанник должен привыкнуть к правильному и сжатому суждению, потому и будем учить его геометрии; постараемся не отвратить его скукой на первых шагах. Пусть они будут, как только можно, приятны и не трудны.

Мы советовали уже дать младенцам нашим играть правильными фигурами. Все математические фигуры с их названиями пусть будут им известны. Деревянные модели и металлические фигуры могут ощутительно доказать всякое геометрическое предложение. В пользе таковых фигур нельзя сомневаться.

В дальнейшем воспитании не должно упускать того, что память приобрела в младенчестве играми. Каждый день пользуйтесь всяким представляющимся случаем, дабы прибавить что-нибудь к приобретенным началам и, если наклонность вашего воспитанника тому поможет, то ему легко будет сделаться со временем хорошим математиком. Если же не сделается математиком, то привыкнет останавливать внимание свое и рассуждать логически, а это главное. Скажем еще, что мы заметили, что занятие с ранних лет математикой, нисколько не вредит развитию воображения. Двенадцатилетняя девочка весьма легко понимала все геометрические доказательства, а воображение ее было чрезвычайно живое, пылкое, изобретательное.

Мы научили воспитанников наших понимать происхождение фигур точками и поверхностями, движущимися в различных направлениях и с различной скоростью. Напрасно думают, что эти выдуманные определения тяжелая работа для детей; им это приятно, а в последствии весьма полезно для изучения чистой математики, механики и астрономии. Нельзя требовать постоянного внимания к математике от того молодого человека, который не был к ней постепенно приготовлен.

Первое, чего требуют от разума юноши, входящего на поприще математики, есть безусловная вера, что точка, которую ему на бумаге показывают, не имеет ни длины, ни широты, ни глубины. Доктор Беддок опроверг с успехом это безрассудное понятие; конечно слова точка, луч и другие, принадлежат видимым предметам; но слово центр может дать идею совершенно не зависимую от всякого видения и протяжения. Место, где скрещиваются две линии, где сходятся радиусы круга, может не быть изображено видимым образом. Разум очень ясно поймет центр без долготы, широты и глубины. Также и конечную линию можно вообразить без глубины. Впрочем, этот предмет еще не решен и споры Берклея, Робина, Ватсона доказывают, что и не легко решать его. Я не намерен приводить авторов за ту или другую сторону, но желаю только предохранить воспитанника от безусловной веры, в предложение, что черная точка, которую ему показывают на бумаге, не имеет пространства. Надобно также заставить его думать, что можно понимать долготу без широты, и поверхность без глубины: эти выражения сами по себе дают понятия точно такие же ясные как имена видимых предметов, которых расстояние, цвет, тень, теплота и пр. изменяются до бесконечности, и которые не могут подлежать никакому определению.

Нет науки, которая бы более механики привлекала детей и более соответствовала их способностям, между тем изучение механики редко входит в состав первоначального воспитания. – Все говорят о рычагах, о клинах, о блоках: всякий чувствует недостаточность своих сведений, когда дело коснется до их употребления и только побужденные нуждой, начинаем мы стараться приобретать более положительное о том познание.

Публичные курсы механики приносят весьма мало пользы слушателям не от того, чтобы трудность решаемых задач и опытов требовали глубокого знания геометрии и математики, но от того, что профессор говорит на языке незнакомом. Чтобы следовать без труда за его доказательствами, нужно знать точный смысл каждого слова, нужно чтобы каждое употребленное выражение возбуждало мгновенно в уме слушателя все связанные с ним понятия. Эта быстрота соображений приобретается только навыком и надобно совершенно ознакомиться с техническими выражениями науки для того, чтобы преподавание не осталось без пользы.

Каждый шаг в сфере механики сопровождается отступлением от обыкновенного разговорного языка. Если, напр., станут объяснять действие рычага, то непременно должно употребить слова: пространство и время. Не знающему механики смысл этих слов кажется весьма простым. Под словом пространство он представляет себе известной величины промежуток; под временем, известное число лет, месяцев или дней, часов, минут. Кто изучал Лока или других метафизиков, и начинает заниматься механикой, того должен поразить обширный смысл этих двух слов. Отвлеченное значение их представляется уму, останавливает внимание и путает мысли. Профессор продолжает лекцию не предполагая даже, чтобы такие простые слова могли кого-нибудь затруднить. Он разумеет под пространством расстояние одной точки, от которой тело начинает двигаться до другой, где движение его прекращается; под временем, известное число секунд, или других общих делений времени, проходящих пока совершается движение. Частое употребление этих двух слов делает их для всех понятными но все, что было сказано прежде, нежели смысл их объяснился, потеряно для слушающих. Очевидно, что затруднение возрастает, если в самом начале преподавания представляются вдруг десять или двенадцать незнакомых выражений.

Все сказанное нами о публичном преподавании можно отнести и к частному воспитанно; вероятно, многие проходившие курсы физики оттого единственно мало ее знают, что без внимания оставляли предварительное определение начальных слов. – Разговоры с детьми могут служить самым полезным приготовлением; растолкуйте им свойство, употребление, составление всех орудий, служащих для нужд вседневной жизни. Пользуйтесь всяким (беспрестанно являющимся) случаем, называйте предметы техническими терминами науки и, таким образом, нечувствительно приготовите их к изучению самой науки. Два мальчика, напр.: качаются на доске, приведенной в равновесие: – можно объяснить, как перевес одного над другим зависит от большего или меньшего расстояния от центра движения или точки опоры. – Они хотят сдвинуть с места тяжесть, превышающую их силы. – Можно им показать употребление и выгоды рычага. – Также легко поймут они употребление клина, если оно приноровлено будет к их нуждам или удовольствиям. Эти первоначальные сведения облегчат им путь к науке, а первые успехи возбудят охоту к продолжению.

Руссо, доказывая необходимость соединить понятия со словами, доводит это правило до крайности, пренебрегая некоторым образом знанием слов и обращая все внимание на изучение вещей. Ребенок, изучивший практически какое-нибудь ремесло и не узнавший ни одного из названий, выражающих отвлеченные, общие понятия, был бы не в состоянии изъяснять свои мысли, принимать отвлеченные идеи других и извлекать из общих правил полезный вывод. Все равно если бы, напр.: человек, не знавший алгебраических формул, хотел решить задачу с трудными вычислениями с помощью одной арифметики.

Сообщая ученику эти новые технические выражения нет надобности сохранять обыкновенный порядок, соблюдаемый при преподавании науки. Изучение есть ряд рассуждений, рассуждение, в свою очередь, есть ряд многих предложений между собою связанных, поэтому в науке необходим известный порядок; но в простом толковании некоторых слов порядок не нужен. Важно только то, чтобы новое слово вводилось тогда, когда возбуждено внимание и любопытство. Это дело наставника, а такие минуты часто встречаются. Положим, например, что в доме испортился колодезь; его надобно поправить. Мастер вынимает из деревянного насоса, длинный железный прут, на конце которого находится поршень. – Ребенок спрашивает имя и употребление незнакомых ему вещей: ему показывают действие клапанов, дают самому испытать его в кадке с водою и по мере, как возрастает любопытство, показывают механизм всей машины и изъясняют, почему вода проходя чрез поршень, должна подыматься в насосе.

Всякой раз, когда в доме есть какая-нибудь поправка, дети должны ее видеть. То, что всех старших занимает, обращает на себя всегда их внимание, а учение, соединенное с действием, есть самый верный способ научить. – Испортился замок? Его отвинтили; дайте его в руки вашему воспитаннику; пусть он рассмотрит все главные части, которые назовете ему их именем; пусть он рассмотрит все и получит ясное понятие о действии пружин. Таким образом, он привыкнет смотреть со вниманием и любопытством на все машины, служащие ежедневному употреблению, а знание технических названий будет ему полезно в тысячи случаях его жизни.

Карандаш, линейка и первые понятия рисованья необходимо помогают ребенку в этой части его учения. Давайте ему рисунки разных машин, начиная от самых простых и переходя постепенно к сложным. От одной фигуры к другой переходит не прежде, как когда уже он совершенно понял первую. Здесь он узнает, что такое разрез, профиль, план, взгляд сверху и пр., и пр. Внимание, с которым ребенок рассматривает различные фигуры машин, старание переложить их на бумагу, чрезвычайно полезны для развития умственного.

В рисунках, изображающих части машин или профили машин и зданий, некоторые части их скрыты: их можно понять по разрезу, или по отношению, существующему между целью машины и средствами употребляемыми к достижению цели. В рисунках перспективных ум действует обратно; – он должен принимать поверхности и линии так, как они представляются глазу, не обращая внимания на расстояние; должно забыть на время знание, приобретенное опытом и видеть, как видит ребенок, в первой раз открывший глаза. – Кто привык рисовать перспективу, тот может, как скоро захочет, смотреть на природу как на картину. Привычка схватывать перспективу предметов, переносить на один план линии, идущие в самых сложных и различных направлениях, весьма способствует к изучению механики. Познакомившись с рисунками, изображающими перспективу разреза и профилей, ученик легко постигает механизм самой сложной машины и может следить за самыми ее действиями. Шум, движение, многочисленность и сложность частей, большие размеры некоторых машин затрудняют их анализ. Из рисунков же можно легко понять их устройство и назначение. Рисунки много помогают изобретательности; кто умеет чисто и правильно начертить выдуманную им машину, тот выигрывает много времени и сберегает труды свои.

Разговаривая о механике, должно стараться, чтобы ученик ваш составил себе верное понятие о пространстве и времени в том смысле, в каком принимает их механика. Эти два слова, затрудняющие сначала всякого, встречаются на каждом шагу в задачах и объяснениях, то порознь, то в известном взаимном соотношении. Приучив ребенка видеть пространство между двумя точками, отвлекая его от всех предметов разделяющих, должно, в примерах для него доступных, дать ему понятие о сравнении пространства со временем. Положим, он смотрит на ветряную мельницу. Вы спрашиваете: «Сколько оборотов делает она в минуту?» – «Не знаю! Надо счесть!» – «Хорошо; я буду смотреть на часы, а ты считай.»– После этого опыта вы заметите ему, что часть крыла, которая ближе к центру, обращается тише, нежели оконечность. «Однако же, прибавите вы, она делает столько же оборотов, сколько и оконечность крыла» – «Правда; но она не так скоро вертится.» –«Почему?» – «Потому, что круг ее меньше,» – «Это значит, что оконечности крыльев пробегают в то же время большее пространство, нежели части, ближайшие к центру».

Таким образом, в голове ребенка родится понятие о скорости. Сведения его в арифметике послужат ему к тому, чтобы выражать, посредством чисел, различные скорости, происходящие из разных отношений времени и пространства. Отвлеченное значение последнего слова нисколько его не затруднит. Он всегда видел пространство, измеряемое на бумаге, на дереве, на земле, в воздухе, потому это слово возбуждает в нем понятие о расстоянии между двумя предметами видимыми или воображаемыми.

Значение слова момент (momentum), употребляемого часто в механике, также может быть объяснено примерами. Вот разговор мой нынешним утром, с мальчиком десяти лет именно по случаю этого слова. Я спросил, знает ли он, что значить момент? – он отвечал, что это значит «сила». «Что понимаешь ты под силой?» – «Усилие.» – «Усилие чего?» – «Тяготения». – «Под тяготением ты понимаешь стремление всех тел к центру земли?» – «Нет». – «Как ты думаешь, может ли перо, летя с величайшей быстротой, опрокинуть дом?» – «Нет, не может». – «А гора, двигаясь очень медленно?» – «Думаю, что может».

После такого разговора, ученик может понять действие момента встречей или столкновением различных тел, или усилием одного тела против нескольких тел; различие между движением однообразным и ускоряющимся; сложные движения, происходящие от нескольких толчков данных с разных сторон; дугу, которую описывает брошенное тело. Все это кажется слишком трудным и сложным для детей, но мы на опыте узнали, что все это может быть очень легко понято, если для объяснений и для примеров выбирать те минуты, когда в них возбуждено любопытство и желание приобрести сведения.

Мы имели обыкновение заставлять детей наших выдумывать различные машины, для доказательств некоторых задач механики как, напр., ускорения падения тел, действия сложных тел; и т.д. – Невероятно какую это приносило им пользу и до какой степени малейший успех возбуждал охоту к ученью; все приобретенное таким образом глубоко врезывалось в их памяти и быстро развивало умственные способности.

Первые доказательства не должны быть затруднены математической точностью. Приложение геометрии к механике принесло ей, бесспорно, неизмеримую пользу: наши воспитанники со временем ее узнают и усвоят себе все важные результаты; но сначала механика должна быть для них игрой, занятием, и вместе учением для развития изобретательной способности, для образования рассудка и глазомера. Тут все занятия деятельны; удовольствие движения, желание произвести что-нибудь особенное, любопытство пробужденное и удовлетворенное, все служит возбуждением и впечатлевает в памяти результаты опытов.

Для этого у нас изготовлен аппарат, с помощью которого дети сами могут делать все нужные опыты; как, напр., опыт умножения сил, действие рычага всех трех родов, вóрота, блоков, наклонной плоскости, винта, и тут же принимают в соображение действие трения в машинах. Главные части этого простого аппарата состоят в вертикальном цилиндре, снабженном двумя колесами и рычагами. Это дает им возможность разнообразить опыты до бесконечности, приводить в движение их силы, и служит неистощимым источником удовольствий. Предлагаем ввести это занятие в пансионы и многочисленные семейства: оно заменит с пользой время отдыха, обыкновенно потерянное или дурно употребленное.

Начиная давать детям понятие о химии, должно выбирать тела, которых главные свойства легко отличить можно осязанием, вкусом или обонянием, и употреблять выражения, не требующие точного определения.

Мальчик, бегавший по двору, пока шел снег, подходит к камину, чтобы согреться и обсохнуть; через несколько минут он замечает, что платье его мокрее прежнего. Снег исчез, но вода течет со всех сторон. Спросите его, что сталось со снегом и отчего он так вымок: он не знает. Положите снег на блюдечко и поставьте к огню, он увидит, как снег превратится в воду, и – приобретет таким образом понятие о растоплении (fusion).

Если в морозный день вы выставите на воздух блюдечко с водой, вода покроется сначала тонкой, ледяной коркой, потом совсем замерзнет. Вы приблизите блюдечко к огню, ребенок увидит, что лед тает и поймет, что вода, теряя теплоту, становится льдом, а лед, сообщаясь с теплотой, превращается опять в воду.

Когда вы печатаете письмо, ребенок с большим любопытством наблюдает за превращением твердого тела в мягкую массу и потом за возвращением в прежнее состояние твердости. Чтобы изъяснить себе это явление, он прикладывает к нему сведения, полученные прежде о действии теплоты на твердые тела.

Положите кусок сахара в чашку горячего чаю: он скажет, что теплота растопила его. Повторите этот опыт с холодным чаем, и он увидит, что и в этом сахар растаял. – Покажите ему разницу между химическим разложением и механической смесью, т.е. смешением частиц твердого тела с жидкостью. Он увидит, что вода, смешанная с мелким песком, несколько времени остается мутной, потом мало-помалу очищается и твердые частицы падают на дно. Напротив, распущенный сахар не мутит воды, и только по вкусу можно узнать в воде присутствие твердого тела, с которым она соединилась.

Вы спросите не знает ли он какого-нибудь средства, чтобы отделить сахар от воды? – Он замечал, что вода во время кипения подымается в виде пара и, наконец, испаряется, так что в сосуде воды не остается: это послужит ему к отделению воды от сахара; испарив воду посредством кипячения, он получит твердый сахар. Если бы не испаряя воды, он прибавил еще сахару, то заметил бы, что до известной степени вода более не принимает его и сахар остается в твердом виде; из этого примера узнал бы он, что такое насыщение (saturation).

Эти небольшие и очень простые опыты дают детям ясное понятие о разложении, испарении и насыщении; тут не нужно ни формальных уроков, ни химических инструментов. Переходя от одного опыта к другому, должно увериться, что ребенок совершенно понял первый опыт; надобно дать уму время переработать принимаемую пищу.

Есть опыты опасные, их надобно запретить детям, но есть много таких, которые они могут производить сами. Направляйте их выбор для того, чтобы опыт удался и успех поощрял к новым наблюдениям. Один из самых легких есть разложение камфоры в винном спирте. Если ребенок нальет в этот раствор воды, то вся жидкость сперва побелеет, потом помутится – и, наконец, камфора осядет на дне стакана: это отсед (précipitation); назовите его по имени как и все прочие химические операции для того, чтобы узнавая процессы науки, ученик ваш знакомился с их названиями. Изъясните тогда, что винный спирт распустил в себе камфору вследствие закона сродства, которым действует на камфору, но как сродство спирта с водой сильнее, то, когда влили воды в раствор, тогда спирт покинув камфору, соединился с водой. Кислоты и щелочности доставят также много любопытных опытов, убедят в законах сродства и покажут дивное присутствие неизменных законов природы во всех химических разложениях и соединениях.

С помощью кубика ученик ваш узнает, что некоторые тела летучее других. Он будет следовать за процессом перегонки и сублимирования; заметит, что при известной степени жара некоторые жидкости превращаются в пар; узнает употребление и теорию термометра.

Пусть он узнает свойство кислот и щелочности: дайте ему отведать и того, и другого для того, чтобы навсегда отличительный их характер остался в его памяти. Превращение голубых растительных цветов в зеленые, посредством поташей¹⁰ и в красные посредством кислот, доставит ему несколько приятных опытов.

Дайте ему общее понятие о солях земляных, щелочных и металлических. Покажите, как вскипает и шипит жидкость, от которой отделяется углетворная кислота, посредством другого, ближайшего сродства. Забавляйте разложением мергеля и глины. Заставьте сделать чернила, мыло. Покажите, что большая часть хозяйственных операций есть ничто иное, как химической процесс, напр., приготовлять сыр, масло, месить тесто, варить пиво и пр., и пр. Одним словом, ребенок, который это поймет, будет с большим участием и пользой смотреть на все хозяйственные производства, прежде не замеченные; в нем образуется привычка к наблюдательности и деятельность ума, которые со временем дадут ему возможность увеличить массу человеческих познаний и быть членом, полезным человечеству.

Спросят, назначен ли план нашего воспитания исключительно для детей, воспитываемых родителями дома? Нет, он равно годится и для тех, которых готовят к общественному воспитанию. Дети, по большой части, посылаются в школу не ранее восьми или девяти лет. Следуя нашему методу, они вступят туда не имея тех недостатков, в которых обыкновенно обвиняют учеников. Не очевидно ли, что труд наставников был бы несравненно легче, если бы дети, вверяемые их попечениям, не имели ни привычек к лени, ни наклонностей к скрытности и лжи? Основываясь на опыте, можем уверить, что план воспитания, здесь представленный, которому мы постоянно следовали, в общественном воспитании приготовит детям блестящие успехи, в домашнем наградит счастливым результатом заботы и попечения родителей.

Избегая всякой системы, мы здесь рассказываем только факты испытанные. Наука воспитания еще далеко не доведена до совершенства. Предлагаем несколько материалов, собранных долговременным наблюдением, и отнюдь не отваживаемся издавать полного кодекса. Злоупотребления везде в глаза бросаются, их указать легко. Недостатки наших¹¹ общественных школ поражают всякого. Все жалуются, что слишком много времени употреблено на изучение древних языков; что обращают мало внимания на нравственность; что недостаток согласия в видах между родителями и наставниками производят невольное противодействие родителей. Можно бы привести и еще другие недостатки, но чем же заменить школы общественные? Могут ли родители, занятые ремеслом каким, или торговлей, сами воспитывать детей своих? – А те, у которых довольно свободного времени, все ли способны дать хорошее воспитание? Сколько таких, которые желали бы передать попечение о детях хорошему наставнику, но не имеют способов заплатить ему? И сколько еще таких, которые с хорошим достатком не в состоянии сделать хорошего выбора? А в довершение, сколько видим родителей, предпринимающих воспитание по одному чувству долга и доверчивости к усердию своему, под конец награждаемых за все мученья и заботы, одной горькой неудачей?

Итак, общественные школы необходимы, несмотря на все неудобства свои, но родители не должны ожидать, чтобы они образовали нравственные привычки детей их. Для многих отцов общественное воспитание служит предлогом небрежения и беспечности. Зачем же давать детям какие-нибудь привычки, говорят они, и до восьми лет учить их чему-нибудь? Ведь в школе все переменится. – Школьная подчиненность является вовремя, для исправления пороков вырастающих детей. Они начинали родителям быть в тягость. Их отдают в школу и с неудовольствием предвидят заботы вакационного времени¹².

Родители, таким образом рассуждающие, вряд ли были бы хорошими воспитателями. Мудрено, чтобы отец, который до восьми лет почитает сына своего неспособным чему-нибудь учиться, довершил успешно воспитание, с самого начала его бременившее. Сын его в школах будет ленив, нерадив, а может статься, и порочен.

Утверждают, будто общественное воспитание изменяет совершенно привычки и характер детей. Но все знают как трудно искоренить привычки восьмилетнего мальчика. Ребенок, который в доме отца проводил время с лакеями, в совершенной праздности, врядли полюбит ученье, когда ему придется учиться. Избалованный ребенок, которому все прежде покорялось, должен сам покоряться силе, но склонность его к властолюбию не уничтожилась: со временем он будет тираном и рабом, как и когда придется. Мальчик, приученный с младенчества ценить всех и все, только в отношении к себе, не в школе научится самозабвению и великодушию. Он заметит скоро, что сила и хитрость властвуют везде больше, нежели рассудок; общественные качества, которые приобретет он столкновением страстей и выгод, скорее введут его в разные заблуждения и пристрастия, нежели научать любезности и светскости.

Характер двадцатилетнего юноши зависит от того, чем он был в десять лет, а десятилетний мальчик таков, каким сделало его воспитание: в доме отцовском получает он направление целой жизни, решающее дарование его и характер. Желаем, чтобы эта истина привлекла на себя внимание. Положим, что все дети входящие в школу восьми, десяти лет, воспитаны хорошо в доме родителей; наставнику нечего истреблять; привычек к лености, к тупому невниманию, к рассеянности у них нет, также как пороков нрава и капризов. Дети понимают инстинктивно все нравственные связи общества: они снисходительны с товарищами и во взаимных отношениях, уважают правила справедливости, к которым приучены с рожденья. Увлекаться духом партий против наставников им трудно и не нужно; они не могут уничтожить в себе чувства доброжелательства общего, в котором дома воспитаны.

Нельзя ожидать, чтобы все родители вообще приготовили таким образом детей своих, но если бы несколько десятилетних мальчиков вошли в общественное заведение с правилами, которые мы начертали, испытавши их, то пример этих детей был бы чрезвычайно полезен. Не отличными сведениями были бы они заметны, но прямотой характера, здравым суждением, способностью изобретательной, привычкой к прилежанию, уменьем применять наблюдения и правила свои к делу. В испытании этих достоинств должен состоять экзамен десятилетнего мальчика: если он выдержит его хорошо, то успехи его на поприще науки будут несомненны: он так же быстро перегонит детей ушедших далее обыкновенным способом ученья на память, как великан перегоняет карлу¹³, его опередившего. Облегчая ему возможность приобретения науки вообще, можно частным образом заняться ею. Готовя детей в общественные школы, родители могут дома показать грамматику и первые начала древних языков. Если ученик далеко отстал от товарищей, то чувство унижения будет ему оскорбительно; между многими воспитанниками достоинства умственные ценятся только по числу некоторых приобретенных познаний.

Г. Френ, в одном из сочинений своих об алгебре говорит, что в школах молодые люди судят о взаимном друг друга достоинстве только по знанию греческого и латинского языков. Когда после встречаются в свете, то с удивлением видят, что лучшие латинисты не всегда отличаются на избранном ими поприще. Недостаток прочих необходимых знаний становится ощутителен и неприятен. Арифметику, напр., дóлжно всегда преподавать еще в родительском доме, прежде вступления в школу. Учение арифметики дает разуму определенность и весьма полезно живым и сметливым детям.

Доброе воспитание ребенка в течении первых девяти или десяти лет не очень заметно, сначала даже для взора наблюдателя, но в состязании с другими на школьном поприще разница будет скоро ощутительна, а через несколько лет превосходство явится разительно для всех. Можно сравнить действие этого первого воспитания с красками индейцев. Когда они кладут первый слой краски на материю, то он едва приметен глазу, действие времени, воздуха и света, ярко и блистательно изменяет его.

Приготовив детей для учения в школах, надобно точно такое же заботливое попечение обратить на время вакаций. Часто родители стараются приобрести любовь детей, устраивая для них время вакаций совершенно противоположным с тем, которое они провели в школе. Вместо того, чтобы заодно действовать с учителем, они соперничают с ним; и мудрено же тому сохранить нужное влияние, когда с ним борется чувство, которое он в детях бережет сам, и когда ему предоставлены одни только наказания.

Праздность и свобода, вот главные удовольствия детей во время вакаций. Они чувствуют предвкушение той жизни, которую будут вести, окончив курс науки, и только что привычка к лени и рассеянию опять овладеет ими, их опять отсылают в школы. Тот, кто понимает трудность воспитания знает, что успех зависит от постоянного содействия людей и обстоятельств в течении многих лет. И где же найти наставника, которого терпение и преданность заставляли бы всякий раз начинать снова все разделанное и уничтоженное родителями?

Дóлжно стараться сохранить единство цели в воспитании и во время вакаций разговорами, дать молодым людям возможность приводить в действие выученное, внушить почтение к учителям и благодарность к попечениям наставника. В это же время можно показать неразумие многих школьных предрассудков и научить юношей вернее оценивать людей и вещи. Они все склонны к пристрастию, и весьма легко привязываются или ненавидят. Дух партий той школы, в которой учатся, также вредит суждению. Надобно, чтобы они привыкли давать себе отчет в причине любви своей, ненависти, мнения. Разговаривая с ними о том времени, которое осталось им провести в школе, о будущем их назначении надобно внушить, что они не будут совершенно свободны, оставивши школу. Пусть они знают, что труд, в том или другом виде есть непременное, общее назначение человека, что уважение людей есть дань, принадлежащая добродетели, или дарованиям и делам полезным, что развить в себе дарования, или качества, полезные людям, можно одним только трудом, а счастье в сем мире приобретается только уважением общим. Пусть пример докажет им, что труд и занятия не вредят счастью; что люди самые деятельные счастливее других, что скука неразлучна с праздностью, что чем больше заняты люди, тем они счастливее, и что минуты рассеянного веселья тогда только веселы, когда служат отдохновением после труда.

Когда юноши получат здравое понятие об истинном назначении человека, и о способах быть счастливым, сделавшись полезным, то предупредят этим или умерят слишком живое волнение их летам свойственное, побуждающее их жить только в будущем и вздыхать о счастливой минуте освобождения от цепей науки. И удивительно ли, что молодой человек вышедши из школы, предается весьма возможным излишествам и заблуждениям, когда он не имеет никакого понятия о свете и обществе? Все его науки совершенно не согласны с тем, что ему встречается в обществе. Там и не думают об этих героях греческих и римских, которых он так уважает. Он хочет почваниться своими сведениями и становится смешен и странен, потому что не умеет скромностью дать цены своим познаниям. Он видит, что невежи, неучи нравятся в свете; слышит, как ученых называют педантами. – Новые знакомцы завлекают его; страсти разгораются и ринувшись в бездну рассеяния, учение, школы, занятия, труд, все кажется ему ядом и мучением от которых рад, что избавился.

Воспитание, нами предлагаемое и испытанное на деле, не представляет никакой резкой противоположности между эпохой учения и жизнью молодого человека в обществе. Одна стройно приготовляет ко другой. Приобретенные познания годятся ему всегда во всех нуждах и случаях жизни. Цель честолюбия для него не изменилась. Его правила и действия совершенно между собою согласны. Юноша, воспитанный в школе и пренебреженный родителями, не разделяет с ним главной выгоды хорошего воспитания: бодрой веры в будущие успехи, почерпнутой в благодарности за прошедшие попечения, ревностного желания оправдать надежды, наградить преданность отца, все счастье в нем положившего. – Такая цель вернее и благороднее всякой другой, и доступна душе великой и любящему сердцу образованного юноши.

Недавно одна уже немолодая оперная танцовщица обратилась к одному англичанину, путешествующему в Париже, и просила его рекомендовать ее в воспитательницы, или в компаньонки, или в учительницы в какой-нибудь знатный английской дом. Англичанин изъявил удивление. «Чему же вы удивляетесь?» спросила танцовщица, «Разве у меня выговор нехорош?! Разве я дурно танцую или не знаю музыки? Разве мало в обхождении моем ловкости и приятности? Чего же во мне не достает?» «Но – в Англии... надобно вам сказать, что всякая мать очень заботится о нравственности, и поведении женщины – которой вверяет воспитание детей своих. Станут осведомляться». «О, это не затруднение,» отвечала танцовщица, «я переменю имя».

Прежде, нежели решим основательны ли были требованья танцовщицы, и какие качества нужны для воспитательницы, посмотрим истинную цену того, что называют талантами.

Спросим у матери, страстно желающей, чтобы дочь ее отличалась блестящими талантами в свете, что дала бы она для этого? «Все на свете,» восклицает она не останавливаясь. – «Стало быть, вы отдадите воспитание вашей дочери балетмейстеру, если уверитесь, что тогда будет она лучшей танцовщицей в целой Англии?» – «О! Конечно, нет. Доброе имя девушки и невинность ее, не входят в сравнение ни с каким талантом». «Но согласитесь ли вы, например, чтобы дочь ваша обладала в высшей степени всеми блестящими талантами, с тем только условием, чтобы всю жизнь свою провела в монастыре?» «Какой вопрос! Как можно предпочитать успехи тщеславия семейному счастью? И на что же ей таланты, если она не может блистать ими в свете?» «Хорошо! – Скажите теперь, неужели надежда, что дочь ваша восхитит в многолюдном концерте столицы всю лондонскую публику, заставить вас в течении целых пятнадцати лет посвящать восемь часов времени на приобретение первостепенного таланта?»

«Может статься, слишком дорого достанется отличный талант, если купить его этой ценою. Но надобно признаться, что талант отличный в каком бы то ни было роде, есть важное приобретение. Отличную музыкантшу приглашают во все лучшие общества. Без красоты и богатства может она надеяться на выгодное замужество. Да и сама по себе музыка такой усладительный источник наслаждений! Таланты самым приятным образом наполняют жизнь. Они предохраняют молодую женщину от праздности и привязывают ее к дому. Вот для чего таланты истинно полезны.»

Вот обыкновенно как рассуждают о приобретении талантов. Каждая приведенная причина стоит внимательного разбора.

За примерами далеко никому ходить не нужно. Приятные искусства везде распространились, так что стоит посмотреть вокруг себя. Между несчетным множеством молодых девиц, которых учили музыке и рисованью, сколько найдем таких, который занимались бы живописью и музыкой после замужества? – Молодая женщина увидит тотчас, что ей некогда играть на фортепьяно и рисовать. Причина побуждавшая, уже для нее не существует. Уже не к чему целые четыре часа сряду играть на фортепьяно для сохранения легкости в игре, или петь для сбережения голоса; никакого нет удовольствия играть и петь перед людьми, которые тысячу раз вас слыхали, похвала их уже не одушевляет, труд превышает награду. – Молодая музыкантша может любить музыку, тогда избавя себя от мученья твердить и скуки выставляться, она за деньги свои едет в концерт и слушает совершеннейшую игру в мире. Другие забавы, лень, рассеяние, заботы, дети, мало-помалу отучают от искусства, в котором постоянное упражнение необходимо. Не хочется быть второстепенной там, где прежде блистали превосходством, и потому бросают музыку, которой посвящено было несколько лет жизни.

Женщины, с успехом занимавшиеся живописью, не так легко ее покидают. Этот талант может занимать приятно, не отнимая столько времени. В рисованьи успехи награждают за прилежание, независимо от похвалы. Между тем, признаться надобно что, выключая тех случаев, где действует склонность, мудрено благоразумной женщине заниматься искусством, если она не убеждена, что оно полезно или приятно тем, кому она желает нравиться. Достоинство произведений живописи или рисованья молодой девицы ценится всегда по сравнению с произведениями подруг ее. Они, сравнительно, могут быть прекрасны, превосходны, но из ста ни одно не годится на выставку. Честолюбие родителей удовлетворяется несколькими картинками, которые красуются за рамками в гостиной. Учители не выходят из этой колеи, а светские ученицы и не желают переступить за нее. Есть, конечно, исключения. Есть молодые женщины, которым это искусство сделалось любимым упражнением, которые далеко в нем успели, могут почитать его верным своим товарищем и доставлять приятность друзьям своим. Но об исключениях мы говорить не будем.

Какая бы ни была причина, но мы видим, что склонность к живописи и музыке проходит у девушек, как скоро они выходят замуж, это показывает, что таланты эти не составляют упражнение. Кажется, будто и родители не соображаются в этом случае с тем, что около них происходит, и что имеют в виду не пользу дочерей, а другие сокровенные причины.

Многие матери, воспитывая дочерей, надеются, что они отличатся в свете дарованиями блестящими, которые после красоты, всего более нравятся в светских обществах и всего скорее доставят дочерям выгодную партию. Мы предполагаем, что благоразумная мать называет выгодной партией замужество с человеком достойным, рассудительным, благородным. Спросите же такого человека, что привязало его к женщине, отличной своими талантами? Игра ли ее на фортепиано, красивые ли движения в танцах, или изящество ее картинок? Все такие таланты можно, конечно, назвать приятными украшениями но, наверное, не они решили его выбор; он даже не хочет считать их в числе качеств, отличающих жену его. Тысяча других женщин обладают такими же дарованиями, но они не сделали бы ни малейшего впечатления на его сердце.

Любопытно так же послушать, что об этом предмете говорят женщины, знающие свет. Г-жа Роланд, несмотря на свои политические мнения, бесспорно была женщина умная и опытная. Книга, которую она писала в ожидании близкой смерти, вероятно писана с откровенным убеждением. Она рассказывает в ней занятия свои в тюрьме и говорит о живописи и музыке.

«После того я рисовала, говорить она, до самого обеда; я так давно бросила рисованье, что произведения мои не очень были известны, но всегда можно с удовольствием заниматься тем, что в молодости нравилось и удавалось. Мне кажется, что включая изящные искусства в воспитание женщин, должно иметь целью не столько блеск отличного таланта, сколько желание внушить им любовь к занятию, привычку к терпеливому вниманию и дать разнообразие домашним удовольствиям. Скука есть самая жестокая болезнь человека в обществе; избавившись от скуки предохраняли себя от всех гибельных случайностей порока и опасности искушения.

Я не желаю, чтобы дочь моя была виртуоз; помню, как моя мать боялась, чтобы я не пристрастилась к музыке, или не посвятила себя живописи; она хотела, чтобы любила обязанности женщины, чтобы могла быть хозяйкой и матерью семейства. Я желаю, чтобы моя Дора умела аккомпанировать себе на арфе, играла бегло на фортепиано; чтобы она столько знала рисованье, сколько нужно, для того, чтобы смотреть с наслаждением на великие произведения искусства, нарисовать цветок и успеть одеться со вкусом, изяществом и простотой; желаю, чтобы таланты ее, так же мало внушали ей тщеславия, как другим удивления; желаю, чтобы она никогда не поражала при первом взгляде, чтобы правилась гармонией целого, чтобы привязывала к себе сердечными качествами, а не приятным наружным блеском.

Молодая девица не может предвидеть, какие будут главные склонности ее мужа, и потому не должна, слишком решительно располагать своими; ей легче будет сообразиться со вкусом своего мужа. Если мужчина любит музыку и живопись, то ему будет приятно, что жена его может с ним вместе ими заняться. Между тем, каждый добрый и рассудительный человек, будет гораздо выше ценить намерение, нежели исполнение. Он от жены своей не ожидает образцов совершенства, но чувствует, что общие занятия, склонности, крепче соединяют союз их».

На это можно отвечать, что не всем женщинам достанется муж добрый, чувствительный, благодарный жене, за желание ее сообразить вкус свой и занятия с его склонностями. Многие матери под словом выгодная партия разумеют богатство и знатность; многим это и удается; мы часто видим, что бедная девушка выходит за богатого человека, плененного ее талантами. И как скоро такой случай дойдет до сведения других матерей, то они с новым усердием стараются приобрести выигрыш в этой лотерее. Но, с некоторых пор, девушки все воспитаны одинаковым образом, они все исполнены талантов, матери и не рассуждают, что цена на товар уменьшается по мере его изобилия. Теперь нет ни одного маленького пансиона, где бы не было виртуоза в музыке и живописи. Во всех достаточных семействах, дочери – барышни, которых спешат начинить талантами. Остановитесь в гостинице по дороге в Лондон, дочь трактирщика играет вам вариации на фортепиано, и покажет картинки в рамках своей работы. Так как модный свет избегает всего, что неисключительно его от других отличает то, вероятно, и таланты выдут скоро из моды: они сделались слишком общими. Стараются поддержать монополию другим образом: берут уроки у дорогих учителей, которые доступны только богатым людям и уверяют, что кто у них не учился, тот не может выйти из посредственности. Между тем и это последнее средство уничтожается: разбогатевшие разночинцы платят неимоверную цену этим превосходным учителям и вытесняют знатных из последнего убежища их тщеславия. День от дня становится труднее отличиться талантами; для этого нужно необыкновенную способность и неутомимую настойчивость.

Смотря на все эти обстоятельства, можно думать, что мода скоро переменится, что женщина отличная теперь талантами не многих найдет поклонников. Не прекрасные ли вышиванья оставили нам наши бабушки? И на них прошла уже мода. Эти чудные работы хранятся в сундуках и шкафах, как памятники необычайного терпения и трудолюбия, и все жалеют о той скуке, которую бедные женщины должны были чувствовать, совершая такую длинную и утомительную работу. Нынче столько же времени и такое же внимание употребляют для одних звуков; а вышиванье наших бабушек было прочно, работа переживала их самих; правда и то, что для безвкусной вещи прочность есть порок и в картинах художниц наших главным достоинством можно почесть их эфемерность.

Однако же мы, собственно, не на таланты нападаем; а только на их злоупотребление, на желания ими блистать, выказываться, на страсть восхищаться суетными предметами. Те женщины, которые занимаясь искусствами, проводят приятно время без тщеславия украшают ими приятельский круг свой, становятся ими счастливы и любезнее, те сами увидят, что наша критика до них не касается.

Мы еще не говорили о танцах, также модном таланте. – Танцы бесспорно полезны сколько для здоровья и для веселья, столько для приобретения ловкости и развязности. Локк говорит, что уменье танцевать дает молодым людям доверенность к себе, нужную для того, чтобы без застенчивости входить в комнату и потому советует весьма рано начинать учить танцам.

Есть верные средства для внушения этой доверенности. Если дети живут в хорошем обществе, то невольно приобретают благородную самоуверенность, манеры хорошо воспитанных людей, которые недоступны искусству танцевального учителя. Неприятно также поручать балетмейстеру образование манер молодой девушки, но я в этом случае не хочу показывать излишней строгости. Удовольствие бала свойственно молодым людям и гораздо приличнее всяких других. Бал дает способ познакомиться, способствует развитию ловкости и заменяет опасную забаву разговоров праздных и злословных.

Но для матерей, везде заботливо помышляющих о выгодной партии дочерям, этого мало. Им надобно, чтобы девушка заметна была своими танцами; нужно все способы употреблять для того, чтоб привлечь взоры мужчины и пленить его своими прелестями. Мы так не думаем и многое подтверждает наше мнение. Девушки, отличающиеся своими танцами, конечно, привлекают внимание и комплименты; за ними ухаживают те праздные юноши, которые живут в многолюдных обществах и дышат одним рассеянием. Из них ни один не будет хорошим мужем. По большой части этот легкомысленный и развратный народ почитает брак средством поправить расстроенное состояние и приобрести богатство. Для них увлечение не существует. Они смеются над всеми чувствами, особливо над чувствительностью любви истинной. Правда, что иногда, забывши все расчеты, молодой модник попадается в сети красоты, граций и талантов. Но на него показывают, как на обманутого глупца и смеются его браку; прочие юноши становятся еще осторожнее, а попавшийся ни в каком случае хорошим мужем не будет.

Дух времени ясно виден в этом гордом равнодушии и вытверженной апатии, с какими модные юноши смотрят на женщин, старающихся отличиться, и выказывающих все шутки свои для привлечения внимания. Если женщины потеряли вес свой в обществе, то не возвратят его, добиваясь рукоплесканий тех людей, которых вольное обращение весьма похоже на дерзость. Пока воспитание женщин будет иметь целью похвалы и восторг людей, не имеющих понятия о достоинстве истинном; пока они будут унижать себя исканием этих похвал, все молодые люди, блестящие знатностью и богатствами или модой, будут почитать себя верховыми судьями всех репутаций. Женщины почтенные, сохраняющие чувство собственного достоинства, не могут смотреть без негодования на явное презрение, которое эти модные юноши показывают женщинам, между тем как они, будто, этого не замечают. Девушки, не чувствующие этого негодования, и занятые единственно желанием богатого замужества, не достигают даже этой цели, или достигают ее на беду себе. Сколько видим мы красавиц, которые весьма недолго, увы! восхищали собой публику, забытых, изгладившихся совсем из памяти! Сколько других, успевши в желании богатого замужества, осуждены на целую жизнь горя и страдания! Эти выгодные партии редко бывают счастливыми партиями; а где нет счастья, к чему все остальное? – Воспитывайте дочерей своих для счастья, пусть таланты их служат им для этой цели и тогда будете иметь право на их благодарность.

Мы не отваживаемся входить в подробности о способах преподавания приятных искусств. Техническая их часть известнее самому преподавателю, нежели писателю. Один успех не вполне зависит от технического учения. Он может дать ученику хорошие практические правила, привычки и некоторую охоту, но не может внушить упрямой настойчивости, единственной руководительницы к успехам. Учитель, приходящей по часам, не знает характера учениц своих, и потому не может действовать на нравственную их сторону. – Его заменить должна мать. Если мать сама обладает теми талантами, которые желает развить в дочери, то не нужно ей лучшего учителя для первых начал. Дочь ее будет превосходной ученицей, если только привыкла к прилежанию и труду и имеет желание быть превосходной. Рано или поздно, она превзойдет даже тех ровесниц своих, которые учились у искусных учителей и прежде казались далеко вперед ушедшими.

Нельзя назначить времени, когда надобно начинать учить девиц искусствам. Если положение не позволяет брать лучших учителей в то время, когда дети малы, то лучше отложить учение. Девушки, приученные к внимательному прилежанию и не перенявшие дурных привычек, удивляют быстрыми своими успехами. Лучше начать учение позднее, нежели позволить дурному учителю дать дурные приемы. Славный музыкант Тимофей, пленявший игрой своей Александра Великого, требовал двойную плату с тех учеников, которые учились прежде у других учителей.

У хорошего учителя, кроме всех других выгод, ученик должен внимательно заниматься. Посредственный или небрежный учитель позволяет ему рассеяние; с ним работает он машинально, без усилия и надеется на его помощь. А когда воспитание окончено, то преданный собственным силам, утомленный искусством, которого не постиг, молодой человек забывает даже и то, что действительно знал.

Сир Райнольд говорит, что только те доходят до некоторой степени искусства, которые умеют учить себя сами. Это мнение несколько преувеличено, но бесспорно мудрено успевать тому, кому слишком много помогают. Усилия собственные, внезапные, быстро подвигают всякого рода учение. Тот, кто знает техническую часть музыки или рисованья, знает ремесло, а не искусство, не науку. Заставьте его рассказать вам разумным образом то, что он делает, или методически работать, он смутится, удивится почти, как тот слепорожденный, который выучился без инструментов делать верный круг и верный четырехугольник. Ему возвратили зрение, и он принужден был закрывать глаза, когда хотел чертить эти фигуры.

Выучивая механические действия, наш разум остается недеятельным, и чем более привыкаем к исполнению этих механических работ, тем менее действует разум. Цепь этих работ прерывается, как скоро захотим приложить к ним размышление. Работник перестает двигать рукой, если хочет изъяснить по каким причинам движет его. Обо всем другом может он говорить, не прерывая работы своей, как же скоро станет думать именно о своей работе, то перестает работать. Мы пишем чрезвычайно скоро, не занимаясь сложностью движений, образующих буквы: если станем об этом думать, писанье пойдет медленнее и хуже. В искусствах можно также дойти до механического подражания самым трудным вещам. Опытный живописец рисует с натуры фигуру также мало занимая ею разум, как мы, когда пишем буквы. Наконец, скажем, что каждое привычное занятие не требующее употребления умственных способностей, мало-помалу их притупляет.

Нужно употребить много времени для того, чтобы приобрести большое мастерство в исполнении и вот почему так мало людей переходят за искусственную машинальность. Привычка становится тираном тех, которые долго делали одно и тоже. Надобно, чтобы воспитание убедило в преимуществе умственной деятельности над деятельностью механической, тогда честолюбие юношей обратится к предметам его достойным. Заставляйте их всегда понимать умом то, что делают, упражняйте изобретательную их способность, и потом не трудно будет обратить их внимание на изучение какого-либо искусства. Если вы будете хвалить хорошо нарисованный цветок, или списанный ландшафт, не направляя честолюбия к важнейшим предметам, то никогда не произведете отличного таланта и самобытной энергии. В искусстве исполнение совсем не так важно, как энергия, ручающаяся за будущие успехи. Автомат может превосходно рисовать и играть на фортепиано, но от него нельзя ожидать очерка гениального Рафаэля¹⁴ или изобретательности Пичини¹⁵. Можно управлять рукой этой чудной машины, но вдохнуть ей душу не дано человеку.

Часто молодые люди приходят в уныние и отказывают себе во всяком таланте сравнивая себя с другими, отличившимися быстро, почти без помощи учителей. Им странно, как могут другие находить удовольствие в занятии, которое им чрезвычайно скучно и которое скоро надеются совсем бросить. Эта скука, это уныние, произведены необдуманным преподаванием. Как скоро ученица поддалась им, нечего ждать успехов. Итак, родители должны стараться о развитии умственных способностей и вкоренении прилежания и трудолюбия гораздо более, нежели о машинальном блестящем исполнении, даже в таком случае, когда цель их есть не столько счастье дочери, сколько знаменитость ее в светских обществах.

Сказывают, что древние персы давали детям своим учителя для каждой добродетели: один учил правде, другой мужеству, третий умеренности, и т.д. Не понимаю, как эти наставники оставались в границах своих владений, и как не дрались о преимуществе своей добродетели перед другими, подобно учителям мещанина в дворянстве. Случается видеть похожее в учении девиц, долженствующем развить их таланты. Учитель музыки совсем не заботится об успехах учителя живописи или танцев, и те платят ему взаимно тем же. Иногда соревнование зависти простирается до того, что каждый учитель старается уменьшить успехи в искусстве соперника. Надзор матери может предупредить недальновидность учителей; мать одна, имея в виду все воспитание, покажет цену каждого предмета отдельно и сообразит его с общими правилами и целью. Это можно назвать философией изящных искусств.

Если правда, что таланты мало способствуют счастью женщины и семейства ее, если приобретение талантов требует отменно много времени и вредит упражнению самых высших способностей ума, если между тем оправдается заключение наше, что скоро они должны выйти из моды, то немудрено все это сообразить при выборе гувернантки или наставницы. Таланты пусть будут второстепенными для нее предметами. Надобно искать в ней суждения здравого, свободного от предрассудков, постоянства в исполнении намерений и совершенной прямоты. Надобно, сверх того, наблюдать за ее разговорами и манерами. Дети любят обезьянничать: они перенимают скоро тон, речи, движения, привычки тех, с кем живут, и потому, особливо девицам, нужно с детства привыкать к благородному и ловкому обхождению и манерам.

Согласие воспитателей есть также необходимость: наставница должна или властвовать, или повиноваться. Если мненья ее различны с мнениями родителей, то она должна убедить их в справедливости своей системы или подчинить свою практику их теории.

Нет никакого сомнения, что рассудительные родители будут обходиться с воспитательницей детей своих, как с совершенно равной себе особой. Но если она разделять будет с ними рассеянную светскую жизнь, обыкновенную людям богатым, кому же предоставлено будет попечение и непрестанный надзор, необходимые для успеха воспитания? Здесь нужна середина. Гувернантка, конечно, должна иметь вход в те же общества и тот же круг, в каком приняты родители, но должна там быть только со своими воспитанницами или чередоваться с матерью: при совершенном согласии правил из этого не может выйти никакого неудобства.

Что же касается до литературного образования женщин, то мы повторим сказанное нами в другом сочинении¹⁶, что образование ума женщин и развитие их понятий основывает прочное благополучие общества. Счастье семьи, добродетели женщин, их способы нравиться, привязывать к себе людей почтенных и достойных любви, все это больше зависит от их умственного развития, нежели от всех учреждений новейшей утонченности, или древнего рыцарства. Весьма осторожно следует поступать с литературным образованием женщины. Не надобно увлечь ее воображение далеко от вседневных занятий и мелких удовольствий жизни, соединение которых доставляет много счастья. Украсьте разум ее, расширьте взгляды, и сохраните ей скромность и бесценную простоту. Пусть умеет она отличить и уважить предрассудки. Пусть судит здраво обо всем, судит сама и независимо от мнения других, но пусть ни на минуту не покинет ее глубокое чувство приличий и нежная разборчивость, и сметливость, украшающие и охраняющие добродетели женщины. Беспрестанным надзором над чтением, разговорами и манерами дочери, мать дает ей привычку и любовь к приличию, также как любовь к литературе.

По счастью, обычай избавляете женщин от изучения ученых языков. Они могут узнать все относящееся к древним из хороших переводов. Но познания точные, ученье основательное и серьезное также прилично женщинам, как и мужчинам. По милости легких театральных правил, легкомысленных периодических изданий, необдуманных слов, брошенных в разговорах, принято почти всеми вообще, что женщины не должны ничего глубоко знать; что рассудок, наука, размышление им недоступны; что они гораздо любезнее с веселой остротой и сведениями поверхностными, нежели с умом основательно образованным, с рассудком здравым и ясным. Такие правила ведут к неприятным последствиям и в воспитании производят неисчислимые противоречия. Они побуждают молодых девиц тщеславиться своим невежеством, внушают им взыскательность и требования, ни на чем не основанные, суетность, которой они гордятся и неспособность ко всякому размышлению. – Девушка, имеющая поверхностные понятия о большой части наук, желает выставить свои знания; становится смешна всем и несносна людям истинно образованными. Нельзя довольно оценить, как выгодно знать совершенно то, что знаешь. Знать общие начала науки, совсем не то, что иметь общее понятие об этой науке, а учение основательное точно также полезно женщинам, как мужчинам. Опытная воспитательница будет уметь воспользоваться всем, что мы сказали о симпатии чувствительности и характере; предлагаем ей наши мысли о памяти и рассудительности, о вкусе и воображении и надеемся, что они покажутся ей не совсем бесполезны в применении.

Прежде, нежели посвятим целые годы труда какому-нибудь предмету, не худо занять несколько минут рассмотрением, стоит ли он того. Многие ценят память выше всего, и всеми силами стараются развить эту способность в детях своих; но определение хорошей памяти не для всех одинаково. Иные полагают ее в способности помнить долго большое количество вещей; другие в возможности припоминать кстати то, в чем имеешь нужду. Первые ценят больше количество собранных материалов: другие – то присутствие ума, которое умеет с ними справляться.

Иногда полагают, что память есть качество, независимое от других умственных способностей и, хотя, не видят великой выгоды в памяти, отдельной от всего прочего – но воображают, что нужно иметь отличную память, для полного употребления рассудка и изобретательности.

Древние народы во всех своих общественных заведениях и воспитании частном, с великим тщанием старались изощрять память. Но гражданские и политические обстоятельства этих народов делали действительно это качество важнее, нежели оно нам кажется теперь. Народный начальник хотел знать по имени всех своих сограждан; полководец, всех воинов; оратор обязан был выучивать наизусть длинные речи. Ученики философов, или посещающие школы, приучались к изустным учениям. Нередко выучивали наизусть целые манускрипты, не имея возможности приобрести подлинника. Мудрено ли, что тогда так высоко ценили способность, употребление которой было столь необходимо?

При возрождении словесности и прежде изобретения книгопечатания без отличной памяти невозможно было знать литературы того времени. Почитали гением человека, который знал наизусть много манускриптов, а сам он обладал сокровищами. Он мог ходить из города в город и жить своими знаниями; с ним справлялись, как с библиотеками, и чем более у него было заученных книг, тем почтеннее он казался. Мы видим, что в XII веке Абелард¹⁷ собрал 600 учеников в лесах Шампани, они строили себе шалаши из древесных сучьев, лишали себя всех жизненных потребностей, для того, чтобы насладиться поучениями этого человека с чудесной его памятью. Каждый из учеников его уносил с собой то, что выучивал наизусть, и кто затверживал более, тот и считался ученее прочих.

Книгопечатание сбавило цену такого рода памяти. Теперь каждый может справляться с книгами, это легче и вернее, чем слушать того, кто затвердил их наизусть. Все полезные сведения собраны и хранятся в библиотеках; литератору не нужно обременять память цитатами из авторов. Стоит заметить страницу, и нужные фразы всегда у него под рукой. Не довольно даже простой учености для приобретения знаменитости. Теперь слушают имена аббата Лонгерю¹⁸ и флорентинца Малиабеки¹⁹, не только без удивления, но многие литераторы даже о них и не знают. По словам Даламберта²⁰, ученость аббата Лонгерю не только была чудесна, но и ужасна. Греческий и еврейский языки знакомее были ему собственного. У него в голове было столько географических, хронологических и исторических фактов, что он взялся сделать с памяти историческое описание Франции, справляясь только иногда с ландкартой. Простое географическое название напоминало ему историю каждой провинции, каждого города, каждого поместья, и даже каждой знатной фамилии. Целый год работал он над этим многосложным описанием французского государства.

Все восхищались им пока оно было в манускрипте; но когда стали печатать, нашлись многие ошибки и надобно было в корректурных листах делать значительный перемены. Издание обошлось очень дорого, а книга была бы, конечно, лучше, если бы была написана не с памяти. Любовь к чудесному должна уступить место пользе. По мнениям, высказанным аббатом Лонгерю, можно судить о влиянии, которое необычайная память имела на рассудок его и воображение. Он говорил, что с тех пор, как англичане занимаются геометрией и врачебной наукой, а не арабским и греческим языком, они уже ничего не сделали хорошего. Комментаторов Гомера предпочитал он самому Гомеру, поэмы которого казались ему усыпительными. Ариоста²¹ называл он безумным. Кроме изорванного тома трагедий Рассина²², в его библиотеке не было ни одной французской книги. Ученость его не принесла обществу никакой пользы и умерла с ним вместе. Библиотекарь Малиабеки еще более питал страсти к книгам и пожрал в течении своей жизни шесть огромных зал, наполненных книгами. Этот неутомимый чтец оставил после себя вместо легенды, медаль со своим портретом. Он представлен окруженный книгами и с книгой в руке. Эта легенда довольно наивная в его устах, говорит ясно без слов, что чтение не нужно ни к чему, если не умеешь употребить его с пользой в жизни.

Имена Шекспира²³ и Франклина²⁴ не уступают никаким в литературной знаменитости. Они оба не были учены и не славились отличною памятью. Скажут, что если бы Шекспир не собирал в памяти все свои тонкие и верные наблюдения, то не умел бы так истинно и резко представить нам все страсти человеческой природы; и если бы Франклин не помнил всех опытов своих, всех философических замечаний, всех наблюдений других физиков, то не мог бы прославиться всеми своими открытиями. Все это правда, и доказывает ясно, что у такого рода людей память есть способность второстепенная: хранитель верный залогов, преданных ей для сбережения до той минуты, в которую потребуется в них нужда.

Память, нужная для тщеславного блеска и память на важные вещи редко находятся вместе. Тот, кто мог бы пересказать нам в порядке все, что с самого младенчества ел и пил ежедневно, удивил бы нас, бесспорно, если бы мы решились его выслушать. Но тот, кто в минуту нужную вспоминает урок опытности, становится лучше, добрее, полезнее другим, тот достоин уважения и любви. Следовательно, истинная цена памяти определяется ее пользой и доставляемым ею удовольствием.

Если бы мы могли предвидеть, что будет нам полезно в жизни и какие познания приятны будут другим, то могли бы приноравливать к тому упражнения нашей памяти. Сиделец в конторе помнит, не уча, имена, места жительства, дела и обстоятельства всех купцов и всех покупателей, с коими господин его имеет дело. Женщина, привыкшая жить в кругу большого света, знает на память реестр всех визитов своих; помнит ясно, как одета была каждая женщина на многолюдном балу; умеет в самом многочисленном обществе сблизить между собой людей почему-нибудь гармонирующих, припоминая с изумительной ясностью малейшие точки их прикосновения; для всего этого нужна ей память; она пользуется и украшается ею. Человек остроумный собирает везде анекдоты и смешные черты, потом, при случае, рассказывает их для увеселения общества. Все рассудительные люди, одним словом, не обременяют памяти разнородными фактами и мелочами: они извлекают правила общие, связывают их прилично между собой и наслаждаются выгодами хорошей памяти, не затрудняя ее без нужды.

Вот что говорит Стевард о пользе, которую можно извлечь из систематического порядка.

«Философический порядок пособляет памяти, собирая под немногие общие правила множество подробностей, по-видимому, между собой бессвязных. Многие ученые привыкли рассматривать связь между причиной и ее следствиями, и этот взгляд представляет им множество аналогий, незаметных толпе. Человек, не учившийся, не находит никакого удовольствия наблюдать предметы, выходящие из круга обыкновенной жизни. Ему трудно вспомнить замечания и рассуждения, совершенно не связанные с его ежедневными занятиями. Люди, даже образованные, начиная заниматься какой-нибудь новой наукой, жалуются на невозможность удержать в памяти все названия и понятия, вдруг представляющиеся разуму. Мало-помалу эта невозможность исчезает силой рассудка, а не памяти; рассудок отличает, выбирает главные названия, факты, доказательства и подчиняет им второстепенные, для облегчения памяти от излишнего труда».

«Каждая наука имеет господствующее начало соединения, которое мы не вдруг замечаем, но отыскиваем понемногу. В поэзии – подражание; в философии – причина и действие; в математике – беспрестанные доказательства; – занимающиеся этими науками, привыкли и к началам их».

«Привычка записывать мысли много способствует памяти; в то время как записываем, внимание наше обращено на один предмет, и мы можем обнять все его отношения. Написанное объясняет нам то, что темно в суждениях наших. Посредством слова, буквы, алгебраического знака, мы можем пройти множество разнообразных идей и разрешить разные проблемы; без этой помощи недоступных нашим способностям».

«Хороший выбор книг, чтение внимательное и рассуждающее, укрепляет память, потому что умножает сумму сведений и обращает к новым открытиям и новому развитию мысли».

Стевард справедливо замечает, что все технические средства, помогающие памяти, вредят рассудительности, прерывая порядок логический и сближая вещи, никакой естественной связи не подлежащие. Можно, однако же, употреблять это средство с детьми для возбуждения в памяти их некоторых вещей, условную цену имеющих в обществе: но никак не должно дозволять им прилагать подобное пособие к фактам, на которых основаны начала наук.

Есть много различных способов для упражнения памяти, из них надо избрать полезнейший. Частые повторения одних и тех же слов, запечатлевают их в памяти; припев песни остается в ней также.

Рифма, метр, размер помогают выучивать и долее помнить; но частое повторение одного слова вредно рассуждающей памяти, пока мы повторяем слово, то не думаем о его смысле. Один звук его поражает слух, и передает машинально воспоминанию. Но если какое-нибудь обстоятельство прервет этот машинальный строй, то вся работа пропала: нам не по чем наладить мысли на первый лад. Если же с работой памяти мы соединим мысль, то, может статься, не так легко нам будет запоминать слова, но зато присвоим их себе навеки. Потому-то, выучивая стихи, не должно нам вверяться слуху и впечатлению повторяемых звуков, гораздо лучше наблюдать за связью мыслей и за отношением изображенных картин.

Редко можно встретить людей, способных дать ясный отчет в своих мыслях; следовательно, мудрено определить, каким образом действует память на разные лица. Судя по следствиям, обыкновенно думаем, что причина их одинаковая. Случается, что две разные особы, одинаковым образом расскажут какое-нибудь событие; кажется, будто обе одарены равной памятью; но, статься может, что одна из них повторяет машинально выученное, а другая – то, что выучила и поняла умом. Когда Джонсон присутствовал при прениях парламента для того, чтобы после передавать их в своем Gentleman's magasine, то все удивлялись необыкновенной его памяти. Вероятно, разум его действовал больше, нежели память. Он знал характер каждого оратора, привык к их слогу, собственный литературный навык и вкус показывал ему, что хорошо и уместно в речах их и, таким образом, пособлял его памяти. Диалектик заметит упущение связующей фразы, кольца, сцепляющего две мысли, также точно как ухо, привыкшее к поэтическим звукам заметит в стихе недостающий слог. Вспоминающий по системе найдет тотчас потерянное. Он знает к какому разряду принадлежало то, чего ищет: от идей общих переходит к частным и вспоминает то, что вспомнить надлежало.

В обыкновенных методах воспитания взыскивают от учеников точности в повторении выученного. – Точность может быть нужна в течении жизни, но и то редко.

Когда рассматриваем предмет для нас новый, то не с самого начала призываем рассудок на помощь памяти: мы берем прежде все, что нам попадается, а после все отделяем, ибо видим, что оно не нужно. – Так в младенчестве наук опытных, должны были входить во многие лишние подробности и наблюдать за множеством фактов. Когда же сравнение их между собой привело к правилам общим, то отбросив все ненужное, наука сделала быстрые успехи. Когда Симонид²⁵ предлагал Фемистоклу²⁶ научить его искусству помнить; научи меня лучше искусству забывать, отвечал тот ему.

Для всех, кто желает наблюдать за своими умственными способностями и усовершенствовать их, Франклин может служить самим полезным образцом и примером. Он так просто рассказывает свои испытания, без всякого желания выказаться и без всякой натяжки, что можно следить за ним шаг за шагом. В творениях Франклина поразительна разнообразность замечаний его на разные предметы. Кажется, что подобный труд доказывать должен огромную память; совсем нет; он сам говорит, что имел привычку записывать все, что ему казалось замечательно, советует друзьям своим делать то же. Он говорит, что не проходит дня, в котором бы не нашлось чего-нибудь замечательнаго для наблюдателя, если только смотреть с надлежащей стороны на вещи. Таким образом, не обременяя памяти, собирал он факты и, сохранял разум свободным для размышления и действия.

Один из друзей его спросил каким образом удалось ему открыть тождественность молнии и электрической искры? Он показал ему экстракт всех записок своих о произведенных опытах, о том, что считает полезным сделать и о причинах, вызвавших его заключение и сказал при том: по этим наблюдениям увидеть можно, что нетрудно было догадаться, как сводить электричество с облака: эта догадка представилась бы всякому человеку, занимающемуся электричеством.

Вот заметки Франклина от 7-го ноября 1749 года. «Молния и электрическая жидкость сходны: 1-е в том, что производят свет, 2-е в цвете этого света, 3-е в направлении их зиг-загом, 4-е в быстроте хода, 5-е в том, что притягиваются металлами, 6-е в звуке их удара, 7-е в том, что оба содержатся во льде и в воде, 8-е оба раздробляют тела, чрез которые проходят, 9-е оба убивают животных, 10-е сплавливают металлы, 11-е в их серном запахе. – Острые концы притягивают электрическую жидкость. Не известно, есть ли в молнии то же свойство. Но если они сходны во всем, и с чем только можно их сравнить то, вероятно, будут сходствовать и в этом. Надобно испытать.»

Когда наблюдения записаны в таком ясном порядке, как мы здесь видим, то сближение кажется очень просто и вывод немудрен. Однакоже никто, прежде Франклина, его не сделал, хотя многие занимались в то время электричеством. Размышления, доведшие его до сего важнаго открытия, не были ни многосложны, ни утомительны для памяти; доступны понятиям каждого.

Положим теперь, что Франклин, когда писал эту заметку, перебирал в памяти все опыты электричества, произведенные в разные времена; что помнил имена всех занимавшихся этой наукой, их теории, число и время проявившихся трудов со всеми малейшими подробностями. – К чему послужила бы ему такая память? Он был бы принужден отдалять все эти сведения по мере того, как они представлялись уму его, и из такого затруднительного изобилия выбрал одни только сближения, исчисленные в его заметке. Но то время было бы совершенно потеряно, которое он употребил бы на перебор и отстранение всех бесполезных воспоминаний.

Когда мы наблюдаем природу или изучаем наблюдения других, то стараемся учредить в собственных мыслях порядок, способствующий нам изобретать и рассуждать; так как играя в карты, подбираем масти по тем вероятностям, которые представляет нам теория игры и с первым ходом соображаем свои планы.

Франклин и тут может служить нам примером: никто лучше него не умел выбирать и распределять свои наблюдения, где бы он ни находился, на лодке, в рудокопнях, в типографии, в толпе, в уединении, в Европе или в Америке, везде та же деятельность и тот же наблюдательный взгляд. Как скоро какое-нибудь событие поражало его, он добирался до его причины. При каждом сделанном наблюдении, он продолжал за ним следовать, дабы узнать, подтвердится ли его гипотеза фактами или уничтожится. Его замечания всегда имели цель, и потому устраивались самым выгодным образом для памяти или для изобретательности. Порядок их состоял в очевидной аналогии или во взаимных отношениях действий и причин. На двух оселках пробовал он ценность собственных мыслей: могли ли они приложены быть к улучшению какого-нибудь искусства и могли ли вести к решению какой проблемы в науке? Заметим, что и здесь рассудок облегчал работу памяти: тот, кто собирает наудачу все, что попадается, подобен сороке, которая подбирает все, что ей покажется на глаза и крадет деньги, не подозревая цены их.

Наблюдения людей, не одаренных логическими методами, могут навести их на некоторые полезные открытия, но это будет счастливый случай, удачный билет в лотерее. Сколько наблюдений пропало без пользы, потому что ими не управлял рассудок! Сколько столетий замечали, что палка в воде кажется переломленной, и не доходили до причины этого явления? Тот, кто захотел бы следовать за этим наблюдением во всех его изменениях, мог бы изобресть телескоп.

Указавши то, что мы называем хорошей памятью, укажем теперь способы приобрести ее. Способность соображать между собой мысли, не равносильна у людей [взрослых] и у детей. До некоторой степени разница эта происходит от организации. Живые умы не любят повторения одинаковых мыслей, им нравится перемена. Вялые дети охотнее повторяют одно и то же действие и покоряются привычке: новость их не привлекает.

Упражнение памяти может быть полезно или вредно для таких различных натур. Чем более нравится повторение, тем менее одобряйте его, оно поддерживает только вялость ума. Употребите похвалу, пример, сочувствие и все энегрические средства для возбуждения живого внимания ко всему окружающему. Нужды нет, что им нравится не то, чем вы бы желали занять их; лишь бы нравилось! Довольно этого, чтобы с успехом упражнять память. Надобно стараться, чтобы первые опыты удались, иначе вялый ребенок потеряет надежду на успех и откажется от всякого усилия.

Страх ошибиться не должен смущать упражнений памяти: он рассеивает и ослабляет внимание. В случае неудачи, наказания и упреки равно неуместны: довольно и самой неудачи. Надобно даже не слишком на ней останавливаться, пусть новый опыт, урок полегче, заставит забыть о ней. Такие дети, которые не огорчаются неудачами и не радуются успехами, очень редко встречаются. Эта видимая апатия и нечувствительность произведены воспитанием.

Многие воображают, что память упражнять можно только книгами: это совершенно ложно. Мы помним очень хорошо то, что нас поразило в разговорах или что показалось нам полезно; по этим показаниям должно поступать и с детьми. Ребенок потерял свой мячик? Обещайте ему другой, с условием, что в назначенной час и минуту он вам о нем напомнит; конечно, он этого не забудет. Любящие дети способны употреблять память свою на услуги друзьям: вот прекрасное средство развить ее, укрепляя их доброжелательность. Старайтесь, чтобы они видели удобность, а не произвол в ваших распоряжениях. Назначьте место, минуту и предмет, могущий возбудить воспоминание: напр., пусть ваш воспитанник вспомнит вам нужную услугу в то время, когда подадут свечи, или когда встанут из-за стола, или когда пройдете мимо такого-то места. Эти обстоятельства соединяются в уме его с нужным делом, и когда явятся, он вспомнит, что ему надобно помнить.

Хорошая память для деловых людей зависит от хорошо устроенных местных соображений. Человек, занятый различными делами, устраивает себе искусственную память, помогая себе всеми обыкновенными происшествиями целого дня; каждый час являясь, напоминает занятие с ним соединенное. Дайте с самых ранних лет такую же привычку детям. Они любят рассказывать то, что видели и делали, пусть наставник слушает их иногда как товарищ, а не как учитель. Тот же мальчик, который вытвердив хронолоческие таблицы сегодня, забыл их на другой день, не забудет ни одной подробности в том, что его занимает: следовательно, он вспоминать может. Слушая воспитанника нашего, пока он разсказывает порядочно и обстоятельно, мы ободряем его и даем возможность упражнять память, вспоминая все, что видел и что сделал. Порядок времени есть первый и самый легкий способ помогать памяти: то, что случилось в одно время, мысли, представившиеся в один час, возвращаются вместе в воспоминании. Люди необразованные сохраняют целую жизнь этот способ припоминания. Их память наполнена фактами и подробностями совершенно посторонними, которыя взошли нечаянно в отношение к нужному делу и никакой связи с ним не имеют.

Посмотрите на простолюдина, когда его допрашивают как свидетеля в уголовном деле. Вместо частного, нужного факта, он говорит о постороннем. Он расскажет вам все, что нисколько не объясняет дела, но что его поразило в минуту совершения его. Он свидетельствует не только собой, но и всеми неодушевленными вещами, вокруг него бывшими. Все эти посторонние мелочи так тесно соединились в голове его с главным событием, что, рассказывая их простодушно, он полагает, что дает более весу своему свидетельству. Убеждение его в существовании этих посторониих обстоятельств есть для него несомненный признак истины. Если адвокат обвиненного прервет его замечанием, что все эти подробности не нужны, то он замолчит или начнет заикаться. Ему невозможно доказать то, что знает, если с тем же вместе не может сказать, что был в это время одет так-то, обедал то-то, и встретился с таким-то. Люди с умом образованным не запутываются в подробностях, не относящихся к делу. Эта несвязная смесь разнородных понятий препятствует неграматному человеку следить за чем-нибудь разумно и дает упорство, непобедимое никакими доказательствами.

Надобно как можно ранее отучать детей от привычки воспоминаний, относящихся просто ко времени, и заставлять их помогать памяти рассудком. Положим, напр., что воспитанник ваш не знает, куда дел свою шляпу. Он помнит, что на нем была шляпа в последний раз, как он ходил со двора: это соединение времени. Куда же ходил он? Зачем надевал шляпу? Когда шел со двора? Вот соединение мыслей гораздо естественнее. Он ходил прятать от дождя змея, которого забыл на дворе и который мог намокнуть. Стало быть, шел дождик и, если шел дождь, шляпа его намокла. Следовательно, возвратясь, он положил ее сохнуть. Вот связь обстоятельств, по которым может он отыскать свою шляпу.

Это покажется мелочно и пóшло: но в воспитании нет ничего ни мелочного, ни пошлого. Управляйте хорошо безделками, воспитанник ваш ощутит их пользу в случаях важных. Упражняя, таким образом, его память вместо вечных книжных уроков, мы не надоедаем ему и не вкореняем ложной мысли, будто наука приобретается одними книгами.

Еще не умея читать, дети любят слушать чтоб им читали; т.е. пользуются удовольствием, не употребив труда. С тех пор можно упражнять память, спрашивая у них то, что слышали. Не надобно, чтобы они повторяли теми же словами и теми же фразами; пусть говорят они по-своему и устраивают мысли как хотят; тогда упражнение памяти будет вместе упражнением рассудка и способности изобретательной.

Пусть дитя расскажет вам объяснение, которого от вас потребовал; т.е. смысл, а не слова вами употребленные. Вот повторения, которые заставляют разум действовать, укрепляют его и развивают.

Дети любят находить сходства и аналогии. Этим способом можно изощрять память, но должно употреблять его осторожно. Быстрое соображение аналогий часто доказывается умом, поэтическими гениями или изобретательностью в науках; но также часто сбивает рассудок и внушает суеверные понятия. Должно научать рассуждать детей, которые живо поражены легкими соотношениями и мнимыми сходствами. Когда они постигнут удовольствие обдуманного разбора, то наружные сходства станут их меньше привлекать. Наставники часто пользуются этой способностью сличать и отыскивать сходство, оно помогает впечатлеть в памяти воспитанника преподаваемую науку. Если употреблять будут аналогии действительно существующие, объяснять одно понятие другим, уже объясненным, то этот способ превосходно может изощрить память и пленить воображение. Мысли, таким образом приобретенные, являются в порядке; вообще лучше соединять две полезные мысли, взаимно друг друга возвышающие, нежели связать в голове дитяти суетную и вздорную вещь с понятием полезным, сходным с ней по какому-нибудь внешнему отношению.

Как мы вспоминаем все касающееся до наших ежедневных занятий и удовольствий, так и дети вспоминают все связанное с их забавами. Они столько же, сколько и взрослые, уважают полезные и приятные сведения, но сами заняты одним настоящим; и потому, если упражняем их память на том только, что будет им полезно в будущем, то они работают неохотно и не оживлены чувством видимой пользы труда своего. Надобно стараться, чтобы усилия их памяти приносили им ощутительную пользу. Так, например, можно побудить их вспоминать то, что прочли, позволяя рассказать это, выслушивая снисходительно рассказ и оставляя им свободу поместить в разговорах выученное в книгах. Когда доктор Джонсон²⁷, который имел необычайную память, был ребенком, то ходил всякий день к одной старухе рассказывать ей все, что прочел накануне.

Лагошри, один из учителей Генриха IV, заметил необыкновенную живость ученика своего, затрудняющую ему ученье, вздумал учить его разговорами. Таким образом рассказал он ему главные черты древней истории, изречения мудрецов и историю героев. Генрих всю жизнь помнил выученное таким образом, и часто удивлял ученых точностью своих цитат.

Из этого примера не надобно заключать, чтобы книги были бесполезны детям. Познания приобретаются одним постоянным трудом, но первое упражнение памяти не должно быть затруднительно ребенку. Мы можем полагаться на собственные его усилия для усовершенствования учения, когда знаем, что он приобрел уже привычку и охоту к прилежному занятию. Если он имеет способность вспоминать что-нибудь то, конечно, уже вспомнит то, что ему нужно помнить в продолжении учения. Не надобно никогда хвалить ребенка за то, что вспомнил все, что выучил, но хвалить за то, что умел хорошо выбрать то, что нужно помнить, и с пользой прилежит к делу.

Мы заметили, что привычка изобретать умножает желание приобретать познания и усиливает внимание ко многим идеям и вещам, на которые ленивые и непросвещенные смотрят равнодушно. То же и с детьми. Упражняющие изобретательную способность, с удовольствием упражняют и память: они чувствуют успех и пользу. Выученное, с надеждой приложить к чему-нибудь полезному, гораздо тверже остается в памяти, нежели выученное просто наизусть. Вот примерь этой разницы.

19 июня 1796, Сидней, умный девятилетний мальчик переводил Овидиево описание зависти. Когда дошло до слова Suffusa, он произнес его как будто оно было с двумя ss и с одним f: sufussa. – Два или три раза повторил он эту ошибку. Наконец, отец приказал ему повторить это слово сорок раз. Через три часа после этого, отец спросил помнит ли он слово, которое сорок раз повторил? Мальчик забыл его. Тогда отец спросил, какую двойную букву произносил он как будто она была одна? «Ф», отвечал сын; «А какую одинокую произносил ты как двойную?» – «S. – Ах, теперь помню! Suffusa». – Тот же мальчик, с таким трудом вспоминающий тверженное без смысла, в других случаях показывал замечательную память. Он читал мало и ничего не учил наизусть, но что поражало его в разговорах, то оставалось в уме его и он умел этим пользоваться.

31 марта 1796, отец сказал при нем, что видел у соседа огромный рог, найденный в земле, где лежал он глубоко. При этом роге нашли кусок сала, завернутого в ковре. «Каким образом зашло туда сало? И сало ли еще это?»– прибавил отец.

Четырнатцатилетний брат Сиднея сказал, что может статься, все это было давно зарыто в землю разбойниками.

Сидней. «Может статься, мертвое тело завернуто было этим ковром, и оно превратилось в сало». «Почему ты вздумал, что это могло быть мертое тело?»

С. Потому, что вы однажды читали нам повесть о телах давно зарытых, которые превратились в сало».

«В спермацет? Хочешь ты сказать».

С. Да, точно, в спермацет.

Эта повесть была читана в присутствии всей семьи, тому два мсяца назад, и один Сидней ее помнил.

Между некоторыми стихами, выученными наизусть, Сидней знал также гимн несчастью. Однажды сестра его сказала одной даме при нем: «Я видела, что вы больше других жалели обо мне, когда у меня был нарыв на пальце, потому что вы сами недавно страдали ногтоедой».

С. улыбнулся – «Чему ты улыбаешься?» спросил отец. «Я вспомнил стихи». – «Какие?» – «Гимн несчастью!»

«And from her own she learned to melt at others’ woe».²⁸ Чрезвычайно поразили в одной эпитафии Сиднея эти слова, которые отец прочел при нем.

«Приближься, прочти безсмертное это имя, клянись подражать ему на поприще славы. Клянись на этом алтаре, по примеру его, пренебрегать оковами, бедностью и смертью». Отец спросил у него, почему это место ему нравится, и что оно ему напоминает? С. отвчал, что напоминает ему клятву мести, которую Амилькар заставил сына произнести». Но эпитафия мне лучше нравится, прибавил он; безрассудно было требовать от Аннибала, чтобы он поклялся всегда ненавидеть римлян.»

Латинские уроки так неприятны детям, что они без удовольствия замечают сходства, сюда относящияся; надобно, для большего ободрения, заставлять учеников говорить о том, что прочли по латыни, как будто о вседневном языке их. Пусть судят они о людях древних веков, сравнивают их с живущими ныне по тем правилам нравственности и добра, которые от нас получили. Прикладывая таким образом учение свое к понятиям о жизни и нравах, им не трудно будет вспомнить все выученное при случае, цитовать кстати и пользоваться всеми выгодами образованнаго и здраваго ума. Хорошо воспитанный человек умеет без педанства и тщеславия употреблять сведения свои в обществе. Джонсон говорил: «Лучше соглашусь, чтоб меня ударили, нежели заставили слушать оратора, который речь свою начинает с пунических войн».

Когда член парламента начинает речь греческими и латинскими цитатами, то все присутствующие кашляют или улыбаются, но когда Шеридан или Борк кстати и с жаром приводят классические уподобления и намеки, то слушатели ощущают глубокое чувство удивления и почтения.

Память всего нужнее для снабжения материалами способность изобретательную; постараемся показать, каким образом можно упражнять эту важную способность. Примеры наши все взяты в практике, они вернее и легче всяких выдумок.

Напрасно полагают, что изобретательность должна упражняться над одними важными случаями жизни: самые простые обстоятельства ежедневного быта представляют всегда тому возможность; лишь бы умели ими пользоваться. Постройки, поправки в доме, работы садовые, полевые, разговоры, чтение, все может развивать изобретательную способность в детях. Пусть они с нами вместе обдумывают какие-нибудь планы, сообщают свои мнения, питают любопытство и, ободренные нами, придумывают решение той или другой задачи.

Одна дама линевала карандашем очень много страниц бумаги; утомленная своей работой, она спросила: нет ли средства облегчить это линеванье? М. пригласил Сиднея, того же мальчика, о котором мы говорили выше, решить эту задачу. Подумавши четверть часа, Сидней описал инструмент, которым можно проводить неколько линеек вдруг. Отец велел сделать инструмент, по словам его и он действительно годился. Мальчик был очень доволен и охотно готовился на новые попытки.

Служанка не соглашалась бросать золу в дыру стены ей указанную, отговариваясь тем, что ветер ей отбрасывает золу в глаза. Надобно было отыскать способ исправить это неудобство. Задачу предложили всем членам семейства. Один из детей придумал маленькую с перевесом доску, похожую на веяльницу; другой придумал как приладить ее; велели сделать по их указаниям, и вышло очень удачно.

Однажды М., готовясь развешивать опиум²⁹, тщательно уравнивал весы свои. Кто-то сказал, что весы ювелиров должны быть очень верны, потому что маленькая разница одного грана делала огромное изменение в цене брилианта. Сидней слушал очень внимательно. Отец сказал ему, что ювелиры покупают брилианты, когда воздух тяжел, а продают их, напротив, когда воздух легок. С. спросил этому причину, отец дал ему короткий гидростатический урок, сопровожденный некоторыми опытами над удельной тяжестью различных тел. Тогда С. сказал, что ювелиры безсовестно поступают, продавая и покупая таким образом брилианты, что по-настоящему им можно бы вешать брилиант против брилианта.

Однажды вечером свечи очень нагорели, потому что забыли с них снять. М. сказал, что приятно бы иметь свечи, с которых никогда бы не нужно снимать. Предложили всему обществу изобрести таковые, но из всех проектов ни один не годился. М. видя, что дети внимательно слушают, предложил им найти способ, каким бы свеча сама собой гасилась в назначенную минуту.

Сидней, подумавши несколько минут, сказал: «Что, если повесить гасильник на блок, которого бы гиря была немного легче гасильника, то он стал бы спускаться тихо-тихо на свечку, под ним стоящую, и погасил бы ее».

Точно, отвечал отец, но пока гасильник бы спускался тихо-тихо свечка стала бы дымиться и вонять.

Клара, 12-ти летняя девочка сказала тогда: я привязала бы гасильник к нитке, продетой в блок, на потолке прибитый. Другой конец этой нитки, провела бы я между двумя столбиками по обеим сторонам свечи, этот конец нитки перерезывал бы свечу, на каком угодно назначенном месте. Когда пламя дойдет до этой нитки, она сгорит, а гасильник, повешенный над свечкой, упадет и погасит ее».

Это точное описание weavers аlleem напечатанное в журнале, о котором Клара никогда и не слыхивала.

Очень полезно предлагать детям этого рода задачи уже решенные. Они могут сравнить слабый результат их собственной мысли с произведениями гения. Мы всегда наперед знаем, в состоянии ли ребенок придумать то, что мы ему предлагаем. Говорят, что гений созидает; это выражение есть поэтическая преувеличенность. Никакой гений не произведет ничего из несуществующего. Изобретательность есть только новое соображение материалов. Можно судить о трудности какого-нибудь изобретения, по многочисленности идей, вошедших в соображение и по степени их взаимных аналогий. Предлагая задачу ребенку, мы должны рассмотреть, знает ли он все, что нужно для ее решения и ясное ли имеет понятие о том, чего от него требуют. Тогда можем соразмерять вопросы наши со способностями ученика и вести его неспеша от простого к сложному.

Л., возвратясь из Эдинбурга, где он слушал лекции доктора Блака, читал нам свои записки каждый день после завтрака. Когда он прочел лекцию о теории паровых машин и изъяснил устройство огневых насосов, М. заставил детей рассказать построение этих машин на их собственном языке. Все трое рассказали, так что видно было, что они поняли прочтенное. Л. прочел подробно устройство огневых насосов Савери³⁰, и Ньюкомена³¹, и хотел уже читать описание машин Вуата³², но М. остановил его, и спросил: не может ли кто из присутствующих изобрести подобную машину? Вот в чем состоит затруднение, прибавил он, в насосах Савери и Ньюкомена наливали холодной воды в цилиндр, для сосредоточения пара, пар сосредоточивался, но цилиндр охлаждался. Надобно было цилиндр разогревать снова для того, чтобы в нем набрался вновь пар. Следовательно, тут большая потеря топлива и жару. Нельзя ли сосредоточить пар, не охлаждая цилиндра.

С. Я вложил бы жестяную трубу в цилиндр для охлажденья пара и тотчас ее бы оттуда вынул, или положил бы большей кусок льда на верх цилиндра.

Некоторые предложили горизонтально впускать и вынимать из цилиндра металлическую дощечку; но сами тотчас увидели, как это было бы затруднительно.

Клара (12-ти летняя девочка). Я поставила бы над цилиндром сосуд с холодной водою, для сосредоточения пара.

М. Сосуд этот был бы соединен с цилиндром?

К. Нет, он не должен до него дотрагиваться.

М. Тогда наружный воздух вбирался бы в цилиндр, пока пар проходил от цилиндра к охладителю...

К. Но я закрыл бы сосуд и ведущий к нему проход.

М. Мне приятно сказать тебе, что ты изобрела часть усовершенствования теперешних паровых машин. Видите ли, что для изобретения нужно только ясно представить себе затруднение, которое нужно победить.

Все эти подробности мы предлагаем не как пример, но как простое указание, каким образом можно постепенно вести детей от простого к сложному. Мы можем себя поставить на место ученика и понять что именно мудрено для него; можем пересмотреть, каким порядком получили мы наши понятия, и таким же способом передавать их уму наших воспитанников. Элементарные авторы больше желают показать, что они обладают сами предметом своим, нежели стараются передать его невéдущим. Отцы или наставники должны изустно пояснять авторов, и это изустное преподавание тем еще выгоднее, что дает возможность ввести множество занимательиых мелочей и обстоятельств, недоступных важности дидактических авторов.

Оставляя в стороне всякое честолюбие, можно найти большое удовольствие, занимаясь практически искусствами. Детей, прежде нежели они сделаются мучениками славы, очень забавляет эта умственная работа, приноровленная к их способностям. Все опыты веселят их; избавленные от наших предрасудков, с гибкими и свежими органами, они сближают то, что знают и изобретают лучше нас, разумеется, сравнительно с нашими сведениями.

Доктор Гук говорит, что рассудительный человек в решении философской задачи должен всегда клониться к той стороне, которая менее согласна с его любимым занятием. Химик хочет все толковать химически; геометр проблемами геометрическими; механик видит законы механики во во всех явлениях природы. Эти пристрастия много отнимают пользы у истинных дарований.

Другие предрассудки равно вредят умам изобретательным, если они не занимались науками. Доверяя собственным силам, они не спрашивают что прежде их люди думали и сделали. С пренебрежением смотрят они на общие правила и охотнее идут по темной тропинке, нежели по дороге, сглаженной учеными людьми. Потому-то самому все их изобретения не переходят некоторых границ и удивление, возбужденное ими, всегда смешано с сожалением: для чего они не учились!

Ученые, напротив, привязываются к правилам общим, не выходят из любезной им теории и пренебрегают наблюдениями. Сколько веков ученый мир довольствовался отрицанием пустоты, и сколько полезных открытий опоздали за этим ложным началом! Сколько лет верили, что мы видим предметы посредством лучей, выходящих из глаза, почти также как палкой дотрогиваемся до предметов! Пока разум удовлетворялся таким странным изъяснением, никто не пробовал даже делать какие-нибудь опыты над процессом зрения. Принятый предрассудок сковывает гений. Доктор Гук казался смешным, утверждая, что рано или поздно, люди будут уметь плавать по воздуху. Воздушные шары оправдали его предсказания, но собственные его усилия остались тщетными, потому что он непременно хотел применить ложную аналогию птичьих крыльев. Он предоставлял решение механике и изобретал разнаго размера крылья. Химия доставила бы ему то, чего он искал. Любопытно видеть, как он недалеко был от истинного пути. Он заметил, что пузыри у рыбы наполнены воздухом, и предполагал, что этот воздух легче атмосферического, почему рыбы легко всплывают на поверхность воды. Если бы он следил за этим наблюдением, то мог бы изобрести шары, но его завлекла теория птичьих крыльев.

Привычка разнообразить занятия и учение есть лучшее предохранение от надменности невежества и пристрастия науки. Рассматривая карту человеческих сведений легко заметить, что есть много незнакомых земель и неправдивых путешественников: Геркулесовы столбы не представляются границей всех возможных открытий. Без надменности можно предоставить успехам человечества безграничное пространство и вместо того, чтобы смеяться над надеждами юного соревнователя, должно ободрять его к новым изобретениям. Смеяться можно над самодовольством невежества, это поддерживает усилия и научает юношу испытать свои силы прежде, нежели отважится выказать свои выдумки.

Ободряя настойчивость, давайте ей полезное направление: цена изобретательных способностей определяется только приложением. Механик Боверик обладал изумительиым терпением и искусством. Он сделал цепочку из двухсот колец, которая вместе с замком и ключом не перевешивала четверти грана.

Этой цепочкой сковывал он блоху. Еще сделал он карету; дверцы отворялись и затворялись пружиной, в ней сидело четыре особы, сзади два лакея, на козлах кучер правил шестью лошадьми, у ног его сидела собака; и весь этот снаряд тащила блоха к тому приученная. Изобретение и исполниение этой вздорной игрушки, вероятно, стоило ему столько же времени, сколько Уату улучшение паровых машин, или Аркрейту³³ изобретение прядильных мельниц.

Разказывают, что Бребев написал полтораста эпиграмм на одну и ту же женщину, а один из соперников его в стихотворстве желая превзойти его, сочинил на ту же особу триста эпиграмм, и все различные. Каково же читателям? – а между тем нельзя не подивиться подобному терпению и остроумию. Будем, при детях наших, отдавать должную справедливость и хвалить одни прочные произведения гения. Если они станут изощрять свои способности над безделками, постараемся обратить их внимание на общие начала и на результаты, полезные человечеству.

<...>³⁴

…сведений, которые нужны для преподавания правил изящнаго вкуса. Но внимательное чтение некоторых весьма приятных книг не должно страшить их; такова, напр., Теория приятных ощущений соч. Пульи; Анализ красоты, Гогарта; Опыт о вкусе, Юма; Бурка, Об изящном, и сочинения Лорда Кама, Рейнольда и Ализона. Эти книги писаны не для детей, но родители, прочитав их, могут в разговорах развить правила, там заключенные. Легко показать ученику примерами, беспрестанно подпадающимися, причину почему та или другая форма, то или другое произведение природы или искусства нравится или не нравится. Легко сделать для него ощутительной выгоду симетрии, порядка, однообразия, показать почему простота нравится, многосложность пленяет а разнообразие увлекает; почему привычка украшает нам некоторые предметы, а новизна другие и почему, наконец, связь знакомых нам ощущений почти всегда управляет нашим вкусом.

«Я полюбил эту даму, потому что голос ее похож на голос матери моей. Люблю эту прогулку, потому что здесь веселился с товарищами. Люблю цвет этой ленты, потому что таков и у сестры моей». Каждый день слышили мы такия замечания в устах детей наших, и они покажут, как вкус определяется соединением некоторых ощущений и воспоминаний с предметами. Эти же замечания приучить могут к наблюдению за тем, что происходит в нем самом, к сравнению своих ощущений с правилами и к самобытному мнению.

Вкус, изощренный в одном роде исключительно, часто лишает возможности судить о другом. Научая философии вкуса и в тоже время изощряя способность наслаждаться его изящными удовольствиями, мы открываем ученику нашему обширное поле деятельности. Он живее чувствовать будет очарование, узнавши тайну его производящую.

При каждом новом ощущении, при виде каждого нового предмета, мы должны доставлять детям возможность выразить свои чувства и мысли; когда же они приобретут достаточное количество мыслей и слов, пусть описывают то, что видят и что чувствуют. Родители, привыкшие к блестящим описаниям поэтов, не довольны будут простыми выражениями детей. Напрасно. Их описания должно сравнивать с предметом, а не с поэтическим описанием: малое число прилагательных лучше, чем большое, и самобытность лучше копии. Представляем здесь описание летнего вечера, сделанное тремя детьми, чтобы показать, какой степенью красноречия можно довольствоваться.

12-е июля 1796 М. прогуливался с тремя детьми своими и сказал им: «В творениях Оссиана мы видим, что поручено было трем поэтам описать приблизившуюся ночь; каждый из них возвратился с различным описанием. Вы не читали еще Оссиана; но мне хотелось бы, чтобы вы описали мне, что видите и чувствуете в сию минуту: пусть каждый из вас, какими словами хочет, опишет мне этот вечер».

Бетси (девушка 14-ти лет). На западе облака блестят светом солнца, которое уже закатилось. К востоку густой туман. Дым, середи дня сгустившийся, теперь расстилается и, соединясь с туманом, нас окружает. Мало слышно шума, но что слышно, то явственее, нежели днем. Дальние звуки также слышны, как и близкие. Луна окружена красивым туманом.

К. (девушка одиннадцати лет). Облака на западе все розовые от закатившегося солнца. Луна кажется красной через туман. Дым и туман затемняют дальние предметы, а близкие виднее. Свет луны освещает то, что близко к нам. Луна очень светла и блестит на доме и на окнах. Вдали все шумит, а подле нас все тихо.

Сидней (мальчик по десятому году). Солнце село за холмом и облака на западе озарены его сиянием. Туман мешается с дымом, который подымается из кучи негодных трав зажженных, вероятно, бедным человеком, для приобретения этим способом нужного хлеба. Луна проглядывает сквозь туман, иногда выходит и опять уходит в свою облачную рощу. Шуму мало, но его очень, очень слышно».

Таковые упражнения изощряют наблюдательный взор и останавливают его на всем; но они полезны только тогда, когда дети имеют уже в голове несколько понятий и поэтических выражений и в состоянии понять, что достоинство поэтического описания зависит не столько от выраженных мыслей, сколько от возбужденного им воображения и чувства.

Как скоро дети приобрели несколько предварительных понятий, можно начинать образовывать воображение. Можно показать им, как одна черта кисти, одно слово, возбуждают в некоторых обстоятельствах множество идей, как оратор, поэт, писатель, пользуются выбором выражений, чтобы произвести сильное действие на воображение. Кесарь утишает бунт, назвавши своих воинов: Граждане! Если бы это слово не поразило воображение возмутившихся, то не могло бы иметь чудного своего действия. Вся тайна живого впечатления, которое производили некоторые места в Стерне³⁵, состояла в искусстве его возбудить много чувств и мыслей немногими словами, иногда умолчанием, иногда простым движением. Все собравшиеся в кухне и старая служанка, обтирающая сковородку, расплакалась при одном жесте капрала Трима, когда он говорил о смерти своего молодого господина.

«Вот мы здесь (продолжал капрал и поставил палку перпендикулярно, чтобы дать понятие о крепости, силе, здоровье...), а черезе минуту (он бросил на пол палку)... вот мы и в могиле!»

Живопись представляет замечательные примеры приложения того же правила: артист, выпуская предметы, сильнее потрясает воображение, нежели изображая их с точностью. Никогда бы не удалось живописцу выразить смертельное страдание Агамемнона, присутствующего при заклании дочери: он изобразил его накрывшаго голову полой платья, и воображение зрителя живее представляет себе черты его в эту ужасную минуту.

Образование воображения распространяем круг симпатии, так же, как и круг идей. Порция, разлучаясь с Брутом³⁶ при начале междоусобной войны, скрывает горесть свою, но картина Андромахи, прощающейся с Гектором³⁷, представляется глазам ее, и она не может удержать слез. Если бы Порция не читала Гомера, картина, конечно, не произвела бы над ней никакого действия.

Когда воображение не образовано, то разум нечувствителен к легким, неясным, едким чертам сатиры. Покажите необразованному воображению картины Гогарта³⁸: придется изъяснять каждое лицо, и, несмотря на изъяснения, картина гораздо менее произведет действия, нежели при первом взгляде над человеком образованным для изящных искуств. Надобно понимать язык возвышенных умов прежде, нежели возможно будет наслаждаться их произведеииями.

Невежественная толпа удивляется безпрестанно, но удовольствия восторженного уважения доступны одним образованным умам. Удивление есть чувство низшего разряда и мало отдаляется от тех ощущений, которые мы раздляем с бессловесными животными.

Глупый человек восхищается безделицами и доволен своим восхищением, но никто не захотел бы так радоваться такими предметами. Г-жа Роланс рассказывеет, что слушая однажды проповедь одного знаменитого проповедника, она поражена была глубоким, усердным вниманием, с каким молодая женщина, подле нея сидевшая, глядела на проповедника. «Боже мой! Как он вспотел!» вскричала наконец прекрасная энтузиастка. – Кесарь, слушая речь Цицерона, вероятно ощущал другого рода удивление.

Тысяча средств в руках оратора для поражения образованного воображения; очень немногие для людей необразованных. Так же, как и другие, могут они живо представить себе предметы не присутствующие, но соображение всех их понятий ограничивается малым кругом, и слышанные слова не имеют для них связи с поэтическими или литературными понятиями. Эта разница чувствительна уже и в детях невоспитанных. Употребите слово лавр, говоря с несведущим юношей; если он видал дерево, то не нашел его ничем замечательнее прочих, слыхал, может быть, что кладут лист лавровый в приправу к иным кушаньям. Но дитя, которому изветен миф Дафны и Аполлона, Олимпийские игры, который имет понятие о победных триумфах, о славе, – одним этим словом, может быть многообразно взволнован.

Воображение украшается и очищается чтением хороших писателей. Есть минуты, когда все впечатления действуют сильнее, когда чувствительность юноши требует пищи, а приобретенные им познания допускают множество разнообразных предметов, – воспользуйтесь этими минутами, чтобы развить в душе его живое чувство поэтических красот. Повторение лучших поэтических мест, ослабляет действие красоты их; эти вечныя повторения отнимают святость самых возвышенных мыслей, самых звучных слов, самых дивных картин. Выражение сильное, чувство высокое, соответствующие чувству подобному, достаточны, чтобы поселить в душе юноши энтузиазм к поэтическим мыслям. Впечатления, полученные в такие избранные минуты, покажутся легки; не бойтесь: они забыты не будут. Изящная мысль, поразившая его, не изгладится из памяти. Может быть долго останется она без употребления, но каждая близкая мысль разбудит ее и, при удобном случае, с пользой пойдет в дело.

Молодые люди, стремящиеся блистать на поприще красноречия, должны замечать какое впечатление производит на них красноречивое сочинение и отыскивать причину этого впечатления; то, что подействовало на них, послужит им уроком для действия над другими. Привычка наблюдать, не могут ли новые события и новые идеи дать новые обороты речи и счастливый применения, – весьма полезна молодому оратору. Разнообразие наук и занятий даст силу и простор воображению. Когда Гиббон³⁹ издал первый том своей Римской истории, то старался развлечь ум свой совсем другого рода науками: он стал слушать курс химии и курс анатомии. «Начала этих наук (говорит он) и любовь моя к естественной истории разширила круг познаний и помогли мне разнообразить мои описания. Химик и анатом могут следить за мной по снеговым следам их областей».

Говорят, будто люди с живым воображением редко бывают благоразумны. Это вина воспитания. Мы видим, что люди, привыкшие к некоторым упражнениям своего воображения, призывают по воле энтузиам, и потом отдаляют его. Трагический актер кажется во власти фурий на сцене; входя за кулиссы, голос его по-прежнему кроток и движения спокойны. Поэт кричит стихи свои на чердаке с усердием, доходящим до бешенства: его зовут обедать, он является смирным человеком.

Все великия усилия требуют некоторой степени энтузиазма. Волтер⁴⁰ заставлял девицу Перонь проходить какую-то роль. Она не соглашалась на ту степень страсти, которой он требовал от игры ее. «Меня примут за беснующуюся». «Э, сударыня!» отвечал ей поэт-философ; «надобно отдаться бесу, если хочешь совершенства в искустве».

Энтузиазм, одушевляющий поэта и живописца, ограждает его от многочисленных неудач, неуважеиия, злости и поддерживает на тяжелом, исполненном препятствий, поприще. Воины-герои претерпевают нужду, бедность, лишения, ищут смерти для достижеиия той славы, которую воображение представляет им верховным счастием. Отнимите энтузиазм, героизм изчезает.

Когда Вестрис⁴¹ воображает себя богом танцевальнаго искуства, то счастлив столько же, сколько Александр Великий⁴², упоенный своим апофеозом. Пока вдохновенный не слышит голоса рассудка и злобной, холодной мудрости, то блаженство его продолжается; но лишь только станет разбирать то, что пленяет его, блаженство изчезает как бред горячки. Итак, благоразумные родители не станут увлекаться счастьем детей своих и направлять их усилия к этой цели, когда размыслят как непрочны веселые обманы энтузиазма, не огражденного здравым смыслом и ясной рассудительностью.

Первые ранние впечатления, полученные воображением, решают часто участь всей жизни. Это не просто восторженное желание славы или знаменитости: это сильная привязанность, развитая и укрепленная воображением, которой зародыш брошен в сердце примером или словом родителей. Когда родители величают богатство, знатность и власть, дети преувеличивают в уме своем влияние богатства, власти и знатности на счастье жизни и во время кипения страсти предаются их стяжанью со всем рвением энтузиазма. Знатные и богатые хотят, чтоб их почитали счастливыми; возбудить зависть окружающих своим великолепием, есть для них истинное наслаждение если, впрочем, наслаждения тщеславия могут быть истинны. Дети, воспитанные благоразумными родителями, умеют отличить личину счастия от счастия прямаго; но те, которые с маленьких лет видели раболепное поклонение богатству, видели, как отец соразмерял оказываемое людям внимание, по степени их состояния, как удивлялся великолепному экипажу, восхищался пышным нарядом и роскошным убранством, – поневоле следуют его примеру: воображение их действует по данному направлению, и они полагают все счастье в приобретении богатства. Другие склонности часто проистекают от подобных же источников, каким-нибудь случаем, поразившим воображение. Молодой человек, назначаемый на поприще торговли, просит, чтобы ему позволили войти в военную службу. Отец удивляется и забыл, что несколько лет тому назад сам возил его на военный праздник, где оба приходили в восторг от удивления и удовольствия.

Но как же можно избежать впечатлений, оставляющих такие продолжительные следы? Нельзя же лишить детей веселостей общих, не настроив еще больше их воображения и не принудив, таким образом, полюбить запрещенное. Правда, невозможно избежать сильных впечатлений, способных повредить счастью детей наших; но можно ослабить их действие впечатлениями сильнейшими, которые мы создать властны; можно управить воображение, приучив различать истину и ценить наслаждения не по блеску, но по прочности их. Не надобно вверяться мнениям других насчет наших удовольствий, и вместо того, чтобы воспламенять ребенку голову любопытством или беспокойством и нетерпением, надобно собственным примером научить его соразмерять желания, надежды, привязанности, по степени их пользы и возвышенного достоинства.

Должно соображаться со склонностями и темпераментом детей; связь мыслей совершенно различна в различных темпераментах. Прежде, нежели составим план, как управлять воображением нашего воспитанника, мы должны принять в соображение степень его врожденной живости, привычку к наблюдательности, привычку размышлять, способность к вниманию, расположение к рассеянности, задумчивости или легкомыслию и, судя по этим данным, стараться предупредить те заблуждения воображения, к которым он более может быть способен.

Иные дети сильнее других чувствуют и радость, и горе, но не имеют ни желания, ни времени сравнивать и размышлять. Таким более всего нужно вселить привычку описывать свои ощущения: это свободное упражнение разума отменно им полезно. Такого характера дети быстро и живо соединяют между собой идеи. Они склонны к пристрастию, восхищаются, любят и ненавидят без причины. Мудрено управлять их воображением. Упреки и наказания весьма им чувствительны, и потому можно подумать что, соединяя идею наказания с проступком и награждения с успехом, легко руководить ими; но все случайные обстоятельства также сильно их поражают, и в воображении их образуется такое соединение идей, какого и не подозреваем. Они неспособны следить за логическим рассуждением, или рассуждать сами, без всякой видимой причины рассяния; не способны (покрайней мере, по большей части) пересмотреть ход идей, решивших их отвращение или склонность; – но все усилия, которые они употребят на отыскание причины своего суждения, склонности, ненависти или любви, будут для них самым спасительным упражнением, хотя бы оно и не всегда удавалось, и укрепят способность к размышлению, им недостающую.

Доктор Дарвин⁴³ рассказывает разительный пример отвращения, образовавшагося в уме ребенка соединением идей. За обедом этот ребенок кушал осетровой хрящ и спросил, что такое хрящ? Ему отвечали: «Та частица, которая разделяет нас на две половины, называется хрящем». – Это изъяснение внушило ему такое отвращение, что в течении двадцати лет не мог он есть осетрины.

Циммерман был очевидцем одного замечательного явления антипатии. Вот как он его разсказывает:

«Я находился однажды в одном английском обществе умных и замечательных людей. Разговор завязался об антипатии. Многие отрицали существование непритворной антипатии и не верили никаким о ней рассказам. Я утверждал, что антипатия просто болезнь. Г-н Матью, сын управителя, был одного со мной мнения и привел в пример себя самаго: он чувствовал непреодолимое отвращение от пауков. Над ним стали смеяться. Я стал доказывать, что антипатия г-на Матью происходила от механического действия, произведенного на его душу впечатлением (Мы не беремся изъяснять этого доказательства). Лорд Муррай вздумал сделать паука из черного воска, чтобы попробовать, возбудит ли это подражание антипатию. Он вышел из комнаты и возвратился с пауком на руке. Г-н Матью, человек кроткий и любезный, вообразив, что приятель его действительно принес паука, – отскочил к стене, и со страшным криком выдернул из ножен шпагу. Все мускулы лица его были в судорожных движениях: вытаращенные глаза ужасно сверкали, а тело было совершенно недвижимо. Мы все перепугались, окружили его, отняли шпагу, и насилу могли убедить, что это не паук, а маленький кусочек черного воска.

Долго не мог он прийти в себя. Когда опомнился, то сожалел о несчастном отвращении, которого победить не в силах. Пульс его долго оставался взволнован и холодный пот покрывал все тело...»

«Предложили при нем сделать из воска маленького паука. Он равнодушно глядел на работу, но, когда паук был готов, никак не мог решиться до него дотронуться. Я советовал ему рисовать пауковые ножки, потом туловище, потом всего паука, чтобы постепенно приучиться к этому насекомому, но никак не мог уговорить его на такую отвагу».

Происхождение этих антипатий, вкоренелых с ребячества, находится по большой части в разговорах и в выражении лица старших членов семейства. Преувеличенные изъявления отвращения к каким-нибудь насекомым имеют глубокое влияние на детей. Для предупреждения таких бессмысленных отвращений, должно, говоря об этих насекомых, давать им такое название, которое бы приятно отзывалось воображению; напр., невинная лягушка, замысловатый паук. Дитя станет смотреть на этих животных с любопытством для того, чтобы узнать, чем заслужили они свое прозвание.

Часто антипатии не ограничиваются одними животными; дети, расположенные к быстрым и упорным соображениям, привязываются страстно, или чувствуют отвращение от людей, совершенно несправедливо, и такой разврат воображения имеет влияние на целую жизнь. Локк⁴⁴ разсказывает, что один человек, выдержав мучительную, но спасшую ему жизнь операцию, так живо соединил черты оператора с воспоминанием вынесеннаго мучения, что никогда не мог решиться видеться со своим благодетелем. Иные так живо соединяют мысль оскорбления и особы оскорбившей, что не могут ни забыть, ни простить во всю жизнь. Глубокая ненависть, ненасытная жажда мести могут относиться к той же причине.

Честолюбие, скупость, тщеславие рождаются также от ложного сочетания идей в детстве. Султан на шляпе, лента через плечо, кардинальская шляпа, кошелек с золотыми кружками, поражают воображение и соединяются в голове с идеей счастия. Предаваясь пагубному заблуждению, молодой человек теряет способность рассуждать и, противясь очевидности, целую жизнь следует за призраком своего расстроенного воображения. Причина безрассудных поступков ведет потом и к преступлению. Пока ослепление человека касается одного его, мы сожалеем или насмехаемся. Смеемся над скупостью Эльва, который надевает на улице брошенный парик. Смеемся над безумством тщеславнаго нищего, который, воображая себя герцогом и принцем, требует почтительных поклонов от проходящих. Но произведения тех же причин ужасают, когда мы видим Александра⁴⁵, убивающаго друга за то, что он не признает в нем бога, или продавца невольников, который, алчный к золоту, заглушает в себе голос совести и сострадания к братьям, и равнодушно слушает проклятие человечества.

Мы чувствуем, как трудно предлагаемое нами. Надобно управлять, некоторым образом, обстоятельствами для того, чтобы управить воображением. Но дайте молодому человеку привычку наблюдать за собой, давать себе самому отчет в своих побуждениях, сравнивать чувства свои и мысли, дайте ему привычку размышлять; и тогда не нужно надзора. Когда ребенок научится узнавать свои склонности, юноша управлять ими: то несчастья, вины, пороки и преступления отдалятся от предназначеннаго ему поприща.

Есть привычка, о которой мы не говорили, и которая принадлежит неотъемлемо воображению: это привычка к мечтанию и к рассеянию. В этом положении мы предаемся ходу какой-нибудь идеи и, добровольно отказываясь от способности размышлять, становимся нечувствительны ко внешним предметам. В иных мечтателях можно заметить некоторую степень внимания, но вместе, признаки сумашествия, покорность воображению для громождения воздушных замков и систем. Часто в этих мечтаниях много порядка, вкуса, изобретательности, целости: но нет основы.

Рассеянные люди не всегда имеют живое воображеиие. Глупцы бывают рассеянны от лени, вялости, неспособности устремить мысль на данный предмет. Мечтанья их бессвязны, безвкусны и нравятся им потому только, что легко повторяясь, лелеют леность ума.

Разнообразие умственных занятий и упражнений органов может предупредить привычку к рассеянию и мечтанию. Если уже привычка вкоренилась, то надобно побеждать ее соображаясь с характером и темпераментом ребенка. С глупым мечтателем употребить должно сильных возбудителей, занять чувства таким быстрым переходом от предмета к предмету, чтобы не достало времени на бредни. С ребенком живым и чувствительным лучший способ прервать рассеяние есть новое занятие уму и чувствам. Те упражнения, к которым он уже привык, не достигают той цели: можно играть на фортепьяно, читать громко и думать о другом. Надобно, чтобы действовала изобретательность, чтобы разум следил за строгим рассуждением, чтобы деятельность разгульного воображения сковалась рассудком. Ободрительный голос дружбы и похвалы поддержит юношу в методическом труде его. Ему скучно рассуждать, он согласен действовать одной изобретательной способностью; но без рассуждения нельзя усовершенствовать ничего изобретенного: след. в этом упражнении соединено то, что он любит, с тем, чего он не любит и, связывая удовольствия воображения с логической разборчивостью, приучается он к последней и начинает любить ее.

Столько писано уже об удовольствиях и опасностях воображения, что рассуждая об этом предмете, мы хотели смотреть на него совершенно с новой точки зрения. Мы указали, как можно преподавать правила вкуса не вредя рассудку, и как приготовлять воображение к наслаждению красотами поэзии и красноречия. Отличая энтузиазм гения от безрассудности восторженного, мы показали средства, какими можно предупредить нравственные болезни слишком пылкого воображения. Этот прекрасный дар Божий может быть более или менее развит согласно с положением, которое юноша занимать будет в свете. Но во всех состояниях и положениях жизни подчинить эту способность рассудку полезно и для самого себя и для общества. Волшебник, покоренный власти мудрого, станет производить полезные чудеса. Воображение, как огонь, – хороший слуга и дурной господин.

Способности памяти, изобретательности и воображения должны быть покорены рассудку. Мы видели, что рассудок облегчает работу памяти и дает стройность порывам воображения. Теперь будем смотреть какое влияние рассудок имет на поступки всей жизни, как он прилагает средства к цели, как располагает действиями по тем причинам, от коих они зависят.

Пока дитя не знает еще жизни и действий, нельзя ему заниматься причинами; рассудок есть только способность понятия, извлеченная из сравнений; следовательно, не можем мы требовать, чтобы воспитанники наши упражняли эту способность, прежде чем опытность доставила им материалы для упражнения.

Для сличения надобно видеть предметы ясно, со вниманием и отстранивши все лишнее от наблюдаемого предмета. Не станем повторять здесь сказанное нами прежде о выборе предметов для внимания и о неудобстве бесполезного внимания. Если станете предлагать сравнение как урок, детям покажется скучно это умственное упражнение, и они рассуждать не выучатся. Если же им приятно будет сличать и сравнивать, то скоро станут отличать разницу, сходство, и научатся рассуждению.

Руссо⁴⁶ благоразумно советует упражнять чувства в детстве. Точность памяти зависит от ясности понятий, а прямота рассудка от этой ясности. Ребенок близорукий плохо может судить о видимых предметах; тот, кто слышит худо, худо судит о звуках; и если ощущение у одного быть может вернее, нежели у другого, то, вероятно все суждения о вещах, подлежащих ощущению, будут между ними в той же пропорции. Врожденные пороки организации иногда бывают неизлечимы, но чаще мы приписываем природе недостаток, порожденный воспитанием. Небрежение или неупражнение органа часто производят медленность и затруднение, по-видимому, врожденные, между тем как привычка ко вниманию, постоянное упражнение органов дают тот быстрый взгляд, тот верный объем предметов, то присутствие ума и рассудка, которые почитают даром природы и счастливым результатом превосходной организации.

Предметы видимые и ощутительные первые должны упражнять рассудок ребенка. Пусть сравнивает он формы, массы, величины, толщины; пусть узнает опытом сколько может поднять, до чего может достать, до какой дали разглядеть, услышать звуки; пусть научится судить о мере, весе, расстоянии, о разных степенях твердости и упругости тел, о сравнительной мере жидкостей по разным величинам склянок. Все эти свободные опыты приятно занимают детей. Руссо, который сам, как ребенок, любил пирожки, советует поощрять детей пирожками; но успех лучше всякаго поощрения и удавшийся опыт остается в памяти вернее один, нежели вместе с влиянием предмета совершенно постороннего.

Вывод следует непосредственно за сравнением. Кошка толще своего котенка, следовательно, ей нужно больше места, чтобы пройти. Ребенок способен делать такия заключения гораздо прежде, нежели может выразить их словами, и мы не должны нетерпением ускорять его изъяснения. Посмотрите на ребенка, когда он действует: по тому, как он хочет дотронуться до того, чего достать не может, как дергает, толкает, поднимает. Вы видите, что он рассуждает, что прилагает к назначенной цели некоторые средства гораздо прежде, нежели может дать в том отчет. Мы старались показать, как можно при большем внимании соразмерять всегда словарь ребенка с его понятием. Это соразмерение весьма важно. Если ребенок мало знает слов в сравнении с способностями и опытностью, то мы не можем пособить ему развивать идеи. Он употребляет много ненужного труда для сравнений предметов, и изъясняет их себе весьма сбивчиво по недостатку нужных знаков. Если же, напротив, в голове его больше слов, нежели идей: то смысл многих выражений для него не определен, и ему невозможно спросить и высказать свои мысли с точностью и ясно.

Мы уже заметили, что глупые вопросы посторонних приносят истинный вред детям. «Хочешь ли ты быть королем?» спрашивают у пятилетнего ребенка. «Хочешь ли быть фельдмаршалом или епископом?» Вот вопросы, которые всякий день слышишь.

Дети, не наученные болтать бессмыслицу, обыкновенно молчат и удивляются таким вопросам. Вообще, когда слушаешь что говорят детям люди, не занимающиеся воспитанием, – то чувствуешь, что дети рассудительнее их. Вещи, о которых говорят они, не доступны понятию детскому, выражения совсем неизвестны; и сами они не знают сколько предрассудков, ненужных понятий сообщают они детям без зазрения совести; родители должны тщательно стараться, чтобы дети отдалены были от этих болтунов; ибо, слушая вздор, они никогда рассуждать не научатся.

Когда дети одни, предоставлены себе самим, то редко говорят бессмыслицу. Часто мы не понимаем того, что они хотят сказать, но это потому, что не все наши выражения им знакомы и многому дают они другой смысл. Не смущайте их тогда бранью или насмешкой, – этим уничтожается всякая доверенность и охота сообщаться; но выслушайте терпеливо, старайтесь объяснить себе мысли их, и помогайте им незаметно, подсказывая, я не поправляя; и, таким образом, не отнимете у себя средства помогать их рассудку.

Когда дети начинают замечать причину, то не всегда отличают ее от действия совпадающего. Стоит обратиться на ход собственных наших мыслей, чтобы убедиться как несправедливы те, кто с пренебрежением слушает выражение простых детских мыслей. Каким образом изъясняем мы сами связь действий с причинами, каким образом родилась в нас мысль, что данное действие зависит всегда от данной причины? Мы не видим внутреннего союза, отношения существующего в самой природе вещей: мы знаем только, что обыкновенно явления предшествующие почитаются производящими явления последующие. Заметив несколько раз, что одна вещь следует за другой, мы называем ее следствием, а другую причиной, и полагаем, что они всегда таким образом будут друг за другом следовать. Пока опытность не предложила еще своих сведений: наружность, сходство, случайность должны часто вводить в заблуждение. Постараемся, чтобы дети наши отложили решительное мнение о вещах до тех пор, пока не приобретут довольно опытности; во всяком случае беспредельная откровенность может заменить ее и исправить суждение.

Трехлетний мальчик смотрел как косили луг. Трава была мокрая и солнце поднимало сырость в виде пара. «Дым этот идет от человека?» спросил он, показывая на косца. Вопрос его был естественен; пар поднимался подле человека и солнце было далеко. Если бы этому засмялись, то ребенок не стал бы в подобных случаях рассказывать свои сомнения.

Для узнания причин надобно помогать детям в приобретении опытности; собственные пути испытания покажут им, какое обстоятельство необходимо нужно для произведения данного действия и какое совпадает с ним или только сопутствует.

Когда ребенок видит в первый раз что, смешивая голубое с розовым, производят лиловое: то может подумать, что палитра и шпатель содействуют этому изменению цветов и также необходимы для совершения его. Это ему кажется возможным так же, как влияние некоторых сосудов в химических экспериментах: рассудок образуется только наблюдением, опытностью и привычкой отличать.

Неведение, которое заставляет детей удивляться иным вещам, препятствует удивляться другим, которые, по нашему мнению, гораздо чудеснее: это не доказывает тупости; если бы они знали больше, то не остались бы равнодушными.

Предметы, подлежащие чувствам, лучше других упражняют рассудок детей. Напрасно заставляют их рассуждать о том, что не может им быть понятно, напр., об обществе или нравах. Можно научить их разговорному языку, способу легко и красиво выражаться, остроумным и скорым возражениям, но все таковые качества не прочны. Ребенок, который забавлял острыми ответами, речами красными и смешными, обыкновенно остается несведущим и выходит нерассудительным человеком. Ум и рассудок зависят от совершенно различных привычек. Ум ищет схватывать отдаленные сходства и сближает самые разнородные мысли: рассудок сравнивает близкие предметы и замечает разницу. Сравнения рассудка могут быть медленны, соображения ума должны быть быстры; одинаковая способность к вниманию может развить то или другое качество; пусть родители определяют, какую привычку мысли желают водворить в голову детям и какое преимущество для них важнее. Хотят ли, чтоб дети их блистали умом? Для этого надобно пожертвовать частью рассудка. Тогда пусть одобряют каждую остроту; пусть хвалят, когда острота посчастливилась, ласкают самолюбие, вызывают оригинальность, нисколько не заставляя думать о приличии и о выборе слов; не поправляют кривое мнение, не допускают спорить, определять, исчислять, рассуждать последовательно; пусть избегают всего методического, медленного, точного.

Юноша, желающий блистать умом, не должен смотреть на дельную сторону предмета, а находить в нем только веселую, забавную, смешную. Он рано привыкать должен к тому роду разговора, в котором хочет отличаться, должен жить или видаться часто с людьми умными, упражняться в острых ответах, тонких замечаниях, сравнениях новых, эпиграммах; должен не бояться сказать глупость и для того удержать острое или смешное слово. Всего страшнее и опаснее доставить скуку: их цель нравиться и веселить.

Показывая средство развивать то, что называют в обществе умом, мы показываем опасность такого воспитания. Достоверно, что есть успехи, которые приобретаются, только жертвуя другими выгодами, и что нельзя соединить два качества, по природе их несовместные. Если же вы предпочитаете основательность здравого рассудка, разума правильного и ясного: следуйте совсем противным путем. Пусть блестят умом другие дети. Не сокрушайтесь, что двенадцатилетний сын ваш не умеет ничего сказать острого и забавного; что кажется неуклюж и глуп в сравнении с ровесником, которого ум развит: придет и его время. Он будет в свою очередь блестеть и далеко оставит за собой прежнего совместника. Продолжайте показывать ему предметы в их истинном виде: пусть истина во всех вещах будет ему дороже всего; пусть он смотрит, сомневается, сравнивает прежде, чем осмелится сказать мнение; пусть выражения его будут изысканно точны, и постоянно в нем желание научиться, а не выказываться.

Заметим еще для утешения ценящих ум выше всего, что его можно привить к рассудку, но что рассудок не прививается: как скоро привыкнешь довольствоваться поверхностным взглядом и одной стороной предмета, то становишься неспособным к обдуманному наблюдению и размышлению: можно с этим быть очень любезну в свете, но надобно осудить себя на вечную любезность и – более ни на что.

Дети, воспитанные по нашим правилам, медленно понимают всякую остроту и шутку, а когда поймут, то она совсем не так им нравится, как нам. Нравственная сторона предмета, прямая истина больше привлекает их внимание нежели то, что смешно: мало-помалу и то, поживши в свете, начинают они чувствовать цену блестящей остроты и насмешки.

Однажды в присутствии маленького Сиднея говорили об известном остром ответе офицера⁴⁷ Попе⁴⁸. Сидней просил изъяснения и нимало не смеялся. Через несколько дней после того Сидней сказал отцу: «Удивляюсь я, что не чаще насмехаются над кривобокими и горбатыми людьми».

О. – Это было бы глупо, разве это их вина?

С. – Но помните, когда говорили об этом офицере, вам казался его ответ Попе смешон и остроумен.

О. – Потому что Попе сам был с ним невежлив.

С. – Почему же? Попе мог думать, что офицер этот не знает вопросительных знаков.

О. – Стало быть он хотел сказать ему, что считает его невежей; всякой ребенок умеющий читать, знает вопросительный знак.

С. (подумав). Правда, это была грубость. – Но ведь вы сказывали мне, что офицеры обыкновенно немного знают.

О. – Это часто случается, но невсегда. Я говорил тебе, что молодые люди, наскуча учением и пленясь мундиром, входят в военную службу для того, чтобы избавиться от труда во всяком другом состоянии необходимого. Нельзя быть хорошим адвокатом, или искусным врачом, не пройдя нужных для того наук, но офицеру не нужна ученость для того, чтобы подставлять голову под пулю. Хотя вообще офицеры наши не отличаются ученостью, но не необходимо же должны быть невежами. Человек, одетый в красное платье, может столько же знать, сколько одетый в черное. Попе безразсудно и глупо поступил, признав офицера за неуча.

С. – Теперь понимаю.

О. – Хорошо, что ты просишь изъяснения того, чего не понимаешь. Не надобно ничего глотать не разжевавши.

С. – Но я все думаю об этом офицере, который насмехался над Попе за то, что он был горбат.

О. – Видишь ли, друг мой, если б Попе не сказал ему ничего невежливого: офицер быль бы грубиян, вспомнив насмешливо о горбе его. Положим, напр., что, войдя в кофейню он сказал, взглянувши на поэта: «Вот человечек, похожий на вопросительный знак». Это сближение, может статься, кого-нибудь и заставило бы усмехнуться, но всякому рассудительному человеку показалось бы оно грубо и зло. Друзья Попе могли бы отвечать ему: «Да этот человечек первый поэт своего времени и замечательнейший ум во всей Англии». – Вместо того, офицера вызвали на грубость: вопрос Попе был невежлив, офицер полное имел право отразить его: и ответ офицера был чрезвычайно колок, он в одно время осмеивал и фигуру неучтивого поэта и неприличную его грубость. Это возражение, соображая быстро две совершенно различные вещи, нравится и удивляет: это называют умом.

Чрезвычайно мудрено растолковать ребенку что такое ум, но еще мудренее найти нравственную сторону умных острот, которые приводит в примере, и означить истинную им цену. Три месяца спустя после этого разговора, О. сказал остроту, которую С. не понял, не засмеялся и глядел на него очень важно. Ты, мне кажется, совсем не дорожишь умом? сказал О. – Что такое ум? спросил мальчик.

О. стал изъяснять ему, что есть несколько родов ума, что иногда ум просто играет словами, иногда острота заключается в самой мысли. Он привел многие примеры первого, и они совсем не показались забавны мальчику; он с нетерпением искал смешного в заданном слове и когда ему показывали острое или смешное то, казалось, будто жалел: зачем столько потерял времени, отыскивая загадку? После того O. сказал несколько эпиграмм и ответов, которых острота заключалась в самой мысли: эти больше понравились С., некоторые понял он без повторения, но вообще, нравственный смысл слишком был для него дорог, а потому он не мог оценить их художественного достоинства.

Мы говорили уже, как вредно давать детям читать то, чего они не понимают, показали, что поэзия не доступна их рассудку и смущает его.

То же скажем о красноречии и обо всем, что называется очарованием слога. Надобно, что бы они судили здраво о том, что читают, а для этого нужно удалить всякое очарование и все прикрасы.

Однажды, в присутствии двух мальчиков Н. и С. одного 14, другого 12 лет читали следующее из опыта о природе Сен-Пьера⁴⁹:

«Вредные насекомые замечательны по тем же признакам разрушения. Комар, жаждущий человеческой крови, весь покрыт белыми пятнами по темному телу своему. Жужжанье его возмущает тишину рощи и возвещает о его приближении. Плотоядная оса, подобно тигру, перепоясана черным по желтому пузочку. Оба мальчика в одно время вскричали: эти пятна и эти полоски ничего не имеют общего с жалом. Жужжанье комаров, сказал С., было бы очень приятно, если бы оно не сказывало нам, что приближается насекомое, которое нас ужалит. Помню, что я остановился однажды на лестнице, чтобы радоваться черными и крово-желтыми полосками осы, которая сидела на окошке. Я не знал, что она полосата, как тигр, и что может меня ужалить. С тех пор, как я испытал их жало, я уж им более не радуюсь; думаю, что нам кажутся отвратительными только те животные, которые могуть вредить нам. Но не понимаю, какое отношение может иметь к этому цвет их – все равно, что если бы сказали о человеке, у которого цвет лица желтый, что у него одинаковые склонности с этим жонкилем⁵⁰.

Однажды прочли С. софизм⁵¹ Цицерона⁵² о глухоте, не сказав ему ничего прежде, справедливо ли рассуждал Цицерон или нет. Хотели знать суждение маленького С. «Сколько таких языков, которых мы не понимаем,» говорит Цицерон. «Ты глух для карфагенца, для испанца, для галла, для египтянина, и об этой глухоте не тужишь? Что за несчастье не слыхать еще одного языка!»

«Плохое средство утешать глухого!» сказал ребенок. «На что показывать ему, что он больше глух, нежели думал? Может статься он и не думал обо всех этих языках, а Цицерон навел его на эту мысль».

Когда вы спрашиваете о чем-нибудь ребенка остерегайтесь показать ваше мнение, иначе оно будет на него иметь влияние. Ждите ответа без нетерпения, а в спорах и прениях не давайте примера недобросовестности. Если хотят только переспорить противника а не убедить его в истине, то дети в свою очередь заботиться станут об одной победе; станут искать всяких доводов и вертеть их всеми способами для поддержания мнения, которое случайно приняли. Это тщеславное желание одержать верх чрезвычайно вредит рассудительности ребенка и прямоте его. Оно не может поселиться в душе его, если вы не спорили никогда для одоления противника, но всегда с убеждением защищали истину; отвергайте хитрые доводы, хвалите за искренние признания; предпочитайте всегда простой ход здравого рассудка всем уловкам хитрого умничанья; пусть старается он пребывать в положении беспристрастном, способным различить истину не взирая на высказанные мысли: одним словом, упражняйте их более в роли судьи, нежели в роли адвоката.

Нехорошо делают иные, если торжествуют над ребенком, переменившим мнение вследствие поразившего его доказательства. Нехорошо упрекать ему, если он колеблется между двумя мнениями по мере того, как доказательства с той или другой стороны поражают его: напротив, внимание его к доказательствам заслуживает похвалу. Разве можно упрекать весам, что они колеблются по мере тяжести, полагаемой в ту или другую чашу.

Праздные люди забавляются часто легковерием детей, рассказывают вздорные истории и спрашивают: поверили ли они их рассказам? Дети, приученые всегда слышать правду, не сомневаются в том, что им говорят. Они верят посторонним так же, как родителям; не надобно употреблять во зло их честь и простоту, выдавая за правду то, что даже не правдоподобно.

Часто употребляют с детьми сократовский образ рассуждения⁵³, – приготовят целый ряд вопросов – с намерением поймать их в эту ловушку и заставить сознаться под конец в том, что они опровергали с начала. Эта метода вредна: ребенок стережется от заключения, к которому чувствует, что ведут его, и вместо того, чтобы отвечать откровенно и соображаясь с внутренним чувством, он старается найти ответы, которые бы затруднили вопрошателей.

Лучше пользоваться первым представляющимся предметом, нежели приготовлять предметы для рассуждения и спора. Вы можете шутя доказать вашему воспитаннику, что суждения его не правы, он будет смеяться, но исправит их: если же строго и с досадой станете исправлять его заблуждение, немудрено, что он упорно к нему привяжется. Мы нередко видим, что женщины умеют судить здраво и вместе говорить легко, и шутить, и что такие разнообразные качества нимало не вредят друг другу. Если бы матери, обладающие таким даром, употребляли его на пользу детей своих, то воспользовались бы для самих себя большей выгодой, нежели сколько принести могут все успехи в обществе. Слово ласки или порицания, похвала, улыбка одобрения или строгий недовольный взгляд решают иногда направление способностей воспитанника. День не проходит без того, чтобы ребенок не рассуждал обо всех маленьких происшествиях ему доступных: все они драгоценны для матери, которой они служат способом для утверждения рассудка и для прямого ему направления.

Локк справедливо замечает, что большая часть светских людей совершенно не понимают формулы доводов, преподаваемой в школах, что не знают даже имени Аристотеля⁵⁴, а часто рассуждают лучше тех, которые не выходят из правил логики. Он доказывает, что силогизмы не помогают отличить истинных отношений идей, но изменяя, напротив, естественный порядок, препятствуют справедливому заключению. Наконец говорит, что самые искусные в составлении силлогизмов не прилагают их к обыкновенным житейским делам, в которых здравый рассудок столько же важен, как и в философских вопросах.

Между тем, молодые люди должны знать и принятые выражения, и формулы школьных доводов, – должны иметь средства открыть слабую сторону запутанного рассуждения, и уловки защищений, но вместе должны питать великое презрение к употреблению этих хитростей, с которыми надобно уметь сражаться.

Рассудок образуется только опытностью. Многие общие предложения приняты детьми за справедливые, хотя они не могли постигнуть их во всей полноте и допустить необходимых заключений. Если заставляем их толковать об умозрительных вопросах, превышающих их понятие, то приучаем просто к фразам, и это упражнение, вредное рассудку, научает их довольствоваться словами без смысла. В наших школах мы беспрестанно видим тому примеры; вопросы, данные им на обсуждение, очевидно не могут быть решены детьми. «Красноречие вредно или полезно государству?» – Этот вопрос, требующий обширных познаний и многолетней опытности, решается 11-ти и 12-ти летними детьми в трех, четырех параграфах, наполненными заучеными периодами. «Что в жизни может почитаться лучшим благом?» спрашивает воспитатель ученика своего, приготовив его длинной речью о добродетели, нравственности, счастьи или удовольствии. Ученик пишет четыре страницы на этот вопрос. Все нужные посвященныя слова вставлены в его ответ и связаны с тем, что он вспоминает и чего не понимает: учитель доволен и гордится, воображая, что научил воспитанника своего рассуждать философически в такие лета, когда большая часть его ровесников не имеет еще ни одной определенной идеи.

Все рассуждения относятся к какому-нибудь факту. Хотим ли знать, может ли предмет быть под силу ребенку, надобно рассмотреть знает ли он факт, к которому предмет относится. Познания его вещей и опытность умножаются – пусть рассуждает он о том, что знает. В предметах физических опытность и наблюдение; в вопросах нравственных разбор собственных ощущений, страстей и чувств; наконец, сравнение разных свидетельств с известными законами природы: вот испытания, которым ученик должен подвергать факты, дабы судить об их истине.

«Доказательство, говорит Кондильяк⁵⁵, есть ряд предложений, в которых идеи, переходя одна к другой, различествуют одними тéрминами, и очевидность доказательства заключается в их тождественности». – Но для того, чтобы объяснить ребенку один термин (или выражение) другим, надобно, чтобы он знал его; чтобы объяснить одну идею посредством другой надобно, чтобы объясняющая была для него ясна, без этого предложения, как бы не были они тождественны, никогда не будут для него очевидны и никогда не выведет он из них заключения удовлетворительного уму. Замечание Кондильяка предписывает нам давать детям все ясные идеи, какие могут они приобрести упражнением органов; когда же впоследствии станем рассуждать с ними, то надобно употреблять выражения самые простые для того, чтобы легче было переводить всякое предложение в другое тождественное.

Дети, приученные замечать собственные ощущения, употреблять выражения правильные и свободно рассказывать свои мысли, вообще судят правильно о том, что, собственно, до них касается. Когда же нужно оценить свидетельство другого, взвесить и расчесть вероятности, то дети должны медленнее и методически заняться этой наукой. Те, которые всегда слышали одну правду, расположены верить свидетельству других. Это легковерие надобно побеждать, уговаривая их самим увериться в фактах, когда оно возможно. Вместе с тем, надобно отучать детей от пристрастий, преувеличения, страсти и любви к чудесному, потемняющих свидетельство многих, на кого они полагаются. Десяти или двенадцати лет ребенок собрал в уме довольно разных фактов, подтвержденных собственной его опытностью, чтобы сравнивать и судить о других предложенных ему фактах. Когда эти факты выходят из семейственного порядка вещей, то они должны отлагать суждение свое до тех пор, пока соберут более доказательств и тщательнее рассмотрят предложенное. Не худо спросить у них иногда, на чем они основывают свое мнение и приучать разбирать то, что для них ново и необыкновенно.

Когда Сиднею было девять лет, ему рассказали черту, прочтенную в одном журнале. Один офицер, заключенный в Бастилии, часто играл на флейте. Однажды он заметил, что многие пауки выходили из своих нор и качались на паутинах, как будто для того, чтобы его слушать. Мыши также выходили отовсюду пока он играл и убегали в норы, как скоро переставал. Офицер не любил мышей, он достал себе кота и стал играть на флейте по-прежнему; когда все мыши собрались около него, он пустил на них кота, который и передушил их.

Сидней чрезвычайно поражен был таким предательством и негодование остановило на несколько минут его способность рассуждать. Потом стал сомневаться в истине факта. Что же касается до пауков, сказал он, то вот что мне пришло в голову. Может быть, звук флейты, потрясая воздух, качал паутину, а пауки, удивившись движению, выходили и смотрели. Однако же это изъяснение не совсем его удовлетворяло, и мы приводим его только в пример духа сомнения и разборчивости, который желаем поселить в наших воспитанниках.

Когда причины нравственные входят в вероятность правдоподобия происшествий, то судить о них труднее. Надобно взять в рассмотрение участие рассказывающего, его правдивость, обстоятельства, страсти, могущие иметь влияние на его мнения. Если рассказанный факт не противоречит общим законам природы, то меньше нужно доказательств. – Соединяя многие разительные свидетельства, можно верить и необыкновениым вещам: одним словом, рассудок должен образоваться соединением наблюдений и размышлений, доставленных опытом.

Можно написать весьма любопытное и полезное сочинение: собрание упражнений рассудку детей. Располагая эти упражнения по степени силы учеников, можно правильно образовать ум их и дать им начала справедливости и права, предлагая их суждению дела, более или менее запутанные.

Если бы можно было выбрать некоторые уголовные процессы, где бы дети слушали объяснения свидетелей перед присяжными (jury), то это было бы превосходное упражнение рассудку. Они видели бы, как должно отделять все, что не принадлежит к предмету, как между ненужными обстоятельствами, пустыми замечаниями и посторонними фактами отыскивать то, что важно, и чем ограничиваются все вопросы. Такое упражнение ума было бы полезно во всех поприщах жизни, а не только тем, кои назначают себе гражданскую службу. Правила доводов, ход, по которому объясняем и утверждаем наше суждение везде один и тот же, каков бы ни был занимающий нас предмет; а предлагая новые ребенку, мы усиливаем внимание, и даем случай приложить к непредвиденным обстоятельствам правила, им внушенные.

Мы сказали уже, что сочинения критические – есть чтение неприличное детям, но критика, т.е. разбор приличия и приложения слов есть прекрасное упражнение детям и развивает их идеи. Изучение языка и искусство рассуждать очень близки друг к другу; вникая в корни слов и в изменения их смысла, мы научаемся думать, говорить и рассуждать правильнее. Эта наука может ко всему быть приложена. Может статься, половина ссор, распрей и бедствий человечества зависит от неправильного или неопределенного употребления слов. Одна сторона употребляет слово в одном смысле, другая в другом, все толкования и рассуждения кажутся обеим бессмысленны и вместо того, чтобы объясниться, они сражаются. И это злоупотребление слов случается не в одних философических умозрениях: во всех положениях жизни оно производит тот же вред и те же несчастья.

Часто вопрос кажется очень простым, но в нем содержится множество других вопросов и предполагает многие предварителыные сведения. Если учитель не может вполне и ясно истолковать предмета, лучше совсем отдалить его, нежели отделываться от любопытства ученика неудовлетворительными ответами. Надобно, чтобы он мог согласиться, что есть предметы, превышающее его понятие, и что со временем он в состоянии будет заниматься ими. Иначе дети должны будут довольствоваться понятиями неопределенными и неясными. Приведем пример: Гарри прочел, что голландцы обыкновенно сжигают огромные запасы пряностей из своих колоний, когда их слишком много на рынках. С удивлением и негодованием увидел он возможность такого истребления. Учитель сказал ему, что голландцы властны располагать своей собственностью. Гарри отвечал, что все равно они напрасно истребляют полезное и дорогое произведение, назначенное природой на потребу человека. Надобно изъяснить ему существо торговли, монополии, колониальных отношений, не доступных еще понятиям ребенка, чтобы истолковать, каким образом выгодно голландцам это истребление. Вообще, лучше упражнять разум немногими предметами, но избранными в кругу ему доступном. Когда случай представит вниманию его предметы, превосходящие его понятие, то следует указать только каким средством можно дойти до решения заданных вопросов и отложить до будущего времени все рассуждения: таким образом приготовляется пища любопытству без вреда рассудку.

Локк советует учиться математике для усовершенствования рассудка. Всякая методическая наука, приводит в порядок ход мыслей и облегчает приложение тех средств к другому предмету: но мы часто видим, что математики, ученые, хорошие литераторы, привыкшие судить здраво о вопросах отвлеченных и книжных, совсем безрассудно поступают в жизни. Это недостаток воспитания, незнание людей и дела. Рассудительная способность исполнена всей нужной энергии, но они не привыкли обращать должного внимания на обыкновенные обстоятельства жизни и действовать сообразно с убеждением и рассудком.

Вольтер сказал о короле Прусском, что у него было два энтузиазма: один для писания, другой для действия. Многие люди судят одним образом в разговорах, другим в поступках, и потому легко быть осторожным за другого, и весьма трудно за себя самого.

Говоря об осторожности, мы разумеем не то холодное и эгоистическое качество, которое можно назвать мудростью мира: мы разумеем силу, составленную из соединения рассудка, твердости, настойчивости и отважности, которая, рассмотрев все средства, ведущие к благополучию, избирает вернейшие. Мы видели, как можно упражнять рассудок, посмотрим, каким образом, вкоренить привычку прилагать к действиям жизни, показанные рассудком, результаты.

Вместо того, чтобы всегда решать за наших детей, приучим их уметь самим выбирать. Выбор хорош? Они награждены доставшимся наслаждением и хорошим употреблением рассудка. Выбор дурен? – Они наказаны всеми неудобствами своей ошибки. Говорят, что опытность умудряет даже дураков, а чем более созревает опытность, тем вернее приходит рассудок. Никогда доверенность к слову не может заменить доверенности в убеждение. Когда малютка говорит: «Я не стал больше кушать сливок, маменька говорит, что это вредно желудку...» он послушлив, но неосторожен, он руководствуется не собственным суждением. Иные боятся, чтобы дети, которым всегда оставляют свободу выбора, не сделались своевольны и упрямы. Этого быть не должно без вины родителей. Дети не должны думать, чтобы в этой свободе заключалась какая-нибудь слава или отличие: их внимание должно быть обращено на трудность и выгоду хорошего, благоразумного выбора. Можно иногда и помочь им, но никогда не сковывать и не решать за них.

Неосторожность детям свойственна. Для них все ново, они хотят все отведать и всего испытать: пусть научаются отдалять негодное и вредное. Пусть собственные ощущения научат их выбирать, и беспрестанные сравнения оценивать и узнавать годное.

Дети думают, что то, что им нравится, будет нравиться всегда. Пользуйтесь чувством утомления или скуки после излишнего употребления приятного ощущения, чтобы показать им ошибку и дать урок опытности на будущее время.

Упрекают юность, что она предпочитает небольшое настоящее удовольствие надежде на бóльшее благо: это происходит только от недостатка опытности. По мере того, как будущее становится настоящим, дети начинают постигать цену будущих удовольствий, а привычка к жизни внушает нам такую доверенность к будущему, что мы уж, наконец, и слишком на него полагаемся. Мы видели, как являлись перед нами ожиданные дни, и убеждаемся, что будущее всегда будет наше. Привычка бывает сильнее рассудка и в этом случае, как и во многих других; старики должны бы поделиться излишним с юношами.

Внушить опытность невозможно; но воспитание может ускорить действия опытности, приучая детей к размышлению, замечая, какия лишения терпят они от своей необдуманности и от скольких неудовольствий избавила бы их осторожность. Надобно научить их сравнивать ощущения свои и мысли прежде и после желаннаго и полученного удовольствия; стараться также, чтобы всякий урок для будущаго опирался на неудачу в настоящем.

Рассуждая о поступках жизни, мы как геометры, берем истину, доказанную для отыскания другой, и также не повторяем во всяком случае весь ряд пройденных демонстрации. Приобретенная опытность дает нам род чутья, догадки внутренней, которая показывает нам, чего мы избегать должны и чего держаться. Эту догадку может ускорить воспитание, сделать ее вернее и быстрее.

Неосторожность происходит не столько от забвения перенесенного опыта, сколько от ложных соображений и от страсти. Случается человеку видеть какой-нибудь предмет совсем не так, как видят его другие. Он судит правильно, взявши неправильные данные, следует за рассудком своим, но ведет себя неосторожно. С ним не надобно рассуждать и толковать, покуда не переменилось его положение: его ослепляет страсть, победить ее может только страсть сильнейшая, которая и покажет ему предмет в новом виде.

Бесполезно рассуждать с теми, которые не могут слышать голос рассудка, это лучшее средство приучить их к презрению его владычества.

Когда ученик ваш узнает на опыте, что ваше мнение часто выгоднее было для него, чем его собственное, то даст вам полную доверенность и тогда советы ваши будут действительно полезны, могут удержать его от страсти и во многих случаях предохранить.

Девушкам осторожность нужнее еще, чем мальчикам; их благоразумие и осторожность должны быть плодом чужой опытности. Малейшая их безрассудность имеет иногда такие важные последствия, что нельзя исправить сделанной ошибки. Женщина вообще меньше рискует, совсем отложа всякое действие, нежели действуя опрометчиво. Им совершенно приличен апофтегм⁵⁶, за который весом золота заплатил восточный монарх: «Не предпринимай ничего, не обдумавши всех последствий.» и убегайте всего, что могло бы дать девушке доверенность к счастью, ей полагаться дóлжно только на свое благоразумие и не ждать ничего от случая. Хладнокровие в спорах есть необходимое качество, предписанное благоразумной осторожностью женщине. Та, которая не умеет владеть собой в разговоре, почти всегда вредно или неприятно употребляет ум свой. Все, что касается до тяжебных дел, женщинам неприлично. Мы видим, что Калпурния⁵⁷, которая сама защищала тяжбы свои в Сенате Римском, сделалась такою бранчивой и своенравной, что пример ее вынудил издать закон, которым запрещалось женщинам лично защищать свою тяжбу.

Во всем, что касается до склонности и где нужен выбор, пусть молодые девушки размышляют и обсуживают свои чувства. Говорят, что склонность не рассуждает: это правило столько же ложно, сколько вредно. Если бы девушки более обсуживали свои отвращения и пристрастия, то меньше было бы легкомысленных связей и больше согласных супружеств. Родители не могут надеяться, что дочери их выучатся рассуждать по вдохновению и в минуту испытания. Осторожность и благоразумие тщательно должны быть с ранних лет развиваемы; счастье всей жизни часто решается для женщины в такие летá, в какия мужчины не думают выходить из школы.

Бережливость есть добродетель, необходимая для женщин; лишнее снисхождение к прихотям туалета часто бывает причиной их расточительности. Привычка покупать много мелочей и безделиц становится необходимостью. Когда знаменитая Куцона впала в нищету, то друзья, сложившись, принесли ей 350 фунтов стерлингов: Куцона немедленно отложила двести фунтов стерлингов на покупку модных чепчиков. Пример матерей научит лучше слов предпочитать полезное и прочное тому, что имет проходящую цену моды.

Бережливость не одними деньгами должна ограничиваться: девушка ежедневно должна ею руководствоваться во всем, что касается ее одежды, и сама смотреть за порядком своего гардероба. Если чего-нибудь не досмотрела, то наказана будет самой вещью, другого неудовольствия ей не нужно. Порядок есть основа бережливости и потому пусть внешнее устройство дает молодым особам всю возможность его соблюдать. В этом случае, как и во всяком другом, много зависит от первых привычек. Девушка должна беречь свои платья и не пренебрегать старыми. Один лорд написал над дверью своей кухни: «всего вдоволь, ничего лишнего». Советую богатым родителям взять этот девиз для вкоренения мудрой бережливости в привычки детей своих. Когда дети воспитаны в родительском доме, то действительно им деньги не нужны: разве только для того, чтобы употребить их на лишние безделицы. Напротив, детям нужно смотреть на деньги в истинном их значении, т.е. видеть в них условный знак цены полезных вещей. Когда дети отдалены от родителей и воспитаны в школах, то им столько же нужно денег, сколько все их товарищи имеют: для чего, чтобы не приучить к расточительности, нельзя подвергать опасности сделаться завистливыми или подлыми.

Пусть молодые люди в родительском доме приобщены будут ко всем денежным расчетам. Пусть знают они главные расходы домашние и почитают их за собственные. Локк справедливо замечает, что «отец, таящий от детей свои денежные дела, естественно внушает сыну надежду начать жить после его смерти». Во всяком случае, это дурная политика. Простодушная откровенность, полная доверенность к честности юноши, располагают сердце его к симпатии и вернее всего приготовляют к мудрой бережливости. Молодые люди, которым неизвестно количество необходимых расходов домашних, считают только то, что сами тратят и уверены, что расходы их ничего не значат в сравнении с доходами отца. Мисс Бюрней хорошо описала следствия этой неизвестности в делах семейных; все неосторожные поступки Камиллы оттуда происходят. Всего бы лучше поручать девушкам вести счеты домашним расходам, тогда арифметика не будет для них умозрительной наукой. Надобно, чтобы они знали цену всех нужных вещей и всех предметов роскоши; чтобы имели понятие о годовой сумме, необходимой для их гардероба и о расходах, прибавленных искушениями моды. Они не должны думать, что лучше других не способны увлечены быть примером, и что в иных руках деньги каким-то чудом хранятся долее, чем в других. Все таковые мнения должны подчинены быть расчету и пример людей несчастных от денежных неосторожных расходов должен свидетельствовать истину слов.

Юноши подвержены еще большим искушениям, относительно к прихотям и беспорядку. Один увлекает другого: они какую-то честь полагают в том, что не смотрят за расходом своим, называют это небрежение благородством, и обвиняют в скупости и мелочничестве того, кто не так ведет себя. Благоразумный отец отдаляет эту опасность, избирая товарищей и друзей своего сына. Он боится связи с молодыми людьми, отличающимися одним своим богатством. Эти юные герои моды и роскоши, вовлекши друзей своих в затруднительное положение, без зазрения совести оставляют их и насмехаются над их безрассудностью. Если молодой человек умеет доставить себе в хорошем обществе и в литературе удовольствия, деньгами купленные: то не подвержен этим разорительным упрекам, которые ввергают в нужду все семейство и служат таким дурным предисловием его появления в свете. Самая опасная для этого минута есть та, когда юноша, не сделавшись еще зрелым человеком, перестал быть школьником. Он смотрит на то, что ему кажется блестящим в свете и берет самые ложные и самые упрямые понятия о средствах отличиться. Напрасно родители хотят просветить его, он убежден, что они отстали от века, что все с их пор переменилось и что надобно следовать за временем. Исправить эти неудобства очень мудрено, предупредить – легче. По мере того, как дети вырастают, надобно разговаривать с ними, вместе установить правила касающияся экономии и поведения, не смущать их безвременной строгостью, не требовать благоразумия, несовместного с летами и убедить, что родители не перестанут их уважать, если случится им сделать какое дурачество и промотать чего сами не ожидали. Если отец ожидает от сына совершенного благоразумия и непогрешаемости, то отдаляет его доверенность: одна снисходительная ласка вызывает признание; сын скажет отцу все свои глупости и слабости, как скоро знает, что отец может простить его и поправить.

Для молодого человека всегда выгодно содействовать в намерениях и делах отцу своему, прежде нежели сам завелся собственными. Отец строится, производит в деревне своей разные улучшения, изменения; легко может он поручить сыну надзор над работами, это прекрасное упражнение рассудку его и благоразумию. Пусть он приучается знать цены всякой вещи; цену работе и материалов. Это равно полезно бедным и богатым. Богатые могут наперед расчесть, что станет им задуманная прихоть и, таким образом, не подвергнутся обману.

Мы говорили уже о страсти к игре. Кто последует в воспитании предлагаемому нами плану, тот не должен бояться, чтобы эта страсть возмутила жизнь его воспитанника. Предметы занятия и любви отдалят от него искушение, опасное для одних празднолюбцев. Нам скажут, что есть люди умные, одаренные талантами, великодушные, любезные и преданные страсти к игре. Это случается с ними только тогда, когда они истощили удовольствия, получаемые сильными возбудительными средствами: эти сильные возбуждения сделались необходимостью, в них не находят счастья, но ими живут.

Невозможно, чтобы низкая страсть скупости могла родиться в душе хорошо воспитанного юноши. Но должно обращать внимание на ту сторону семейного счастья, которая зависит от полной взаимной доверенности всех членов семейства касательно собственности. Точность и аккуратность в денежных счетах совсем не бесполезна между родными и друзьями; напротив, она одна содержать может совершенное согласие и непринужденную короткость. Дети с малых лет должны приучаться к порядку в счетах, к великому почтению чужой собственности вместо взыскательного беспокойства своих прав. Им надобно знать, сколько могут истратить каждый год для того, чтобы могли рассудительно распорядиться своими маленькими доходами.

Подарки неожиданные пробуждают преувеличенные надежды и мечтания, способствующие беспорядку. Все те, чьи доходы неопределены, переходят за границы своих доходов: это заметить можно более всего во владельцах индийских плантаций. Доход их есть лотерея, и в надежде на изобильный год, они живут расточительно. То же расположение к расточительности заметно в людях, привыкших к бедности. Известно, что матросы в течение нескольких дней тратят плоды многолетних крейсирований. Негры, без малейшего предвидения, тратят на лакомства все деньги, выработанные трудами. В отчете Лондонской полиции мы видим, что во время дороговизны устриц, семги и морских раков главные потребители находятся в простом народе: достаточные люди ожидают, чтобы цена этому товару понизилась.

Вместе с советами благоразумия, осторожности и бережливости, необходимо должны находиться ободрения к щедрости: эти качества стоят рядом. Цена денег определяется наслаждениями, которые деньги доставляют: есть много радостей, которых деньгами не купишь, и эти наслаждения всегда будут дороже прочих для тех, кого воститание научило мыслить и чувствовать.

Конец