Маленький христианин
1911. № 1–12

Один престарелый отец потерял единственную, нежно любимую дочь: она внезапно умерла; хотя отец и не роптал на Бога, но ему очень тяжко было переносить свою невозвратную потерю.

С глубокою скорбью поселился он в своем маленьком загородном доме, и единственным его удовольствием было то, что он часто ходил в близлежащий прекрасный сад, принадлежавший соседнему богатому владельцу. Тут ежедневно проводил он по несколько часов, не видя никого, кроме садовника, потому что хозяин сада по большей части проживал в городе.

Безутешный отец с особенным удовольствием любил сидеть подле великолепного розового куста, на котором был только один и единственный цветок; зато как хороша была эта роза!

Садовник, видя, какое удовольствие доставляет горестному отцу эта роза, обещал ему с особенным усердием ухаживать за нею и никому ее не отдавать, чтобы он мог, сколько возможно, наслаждаться ее красотою и запахом; и бедный отец считал розу не иначе, как своей собственностью. Но – увы! В одно время, утром, к удивлению старика, роза исчезла. Ее сорвали.

– Что ты сделал? – сказал он с упреком садовнику, – не ты ли обещал мне беречь и сохранять цветок?

– Это правда, – отвечал тот грустно, – но что же делать? Господин пожелал сорвать именно ее.

Слова садовника: «господин пожелал сорвать ее» занимали печального отца целый день и были утешением в его горести и печали. «Моя дочь, – сказал он сам себе, – была также подобна прекрасному цветку, и я думал, что она принадлежит только мне. К чему же роптать? Ведь она принадлежала Богу, и Господь Бог захотел ее взять к себе... Господь дал, Господь и взял. Буди имя Господне благословенно отныне и до века».

Подарил царь любимой дочери Марии ожерелье. Дорогой был подарок. Ожерелье стоило дороже всех сокровищ на земле. Каждая жемчужина в отдельности была редкой красоты, славилась своим блеском по всему миру и была известна под особым именем. Одну жемчужину называли любовью, другую правдою, третью кротостью, четвертую послушанием, пятую ласкою, шестую усердием и т.д.

Вырядится, бывало, Мария, украсится ожерельем; жемчуга горят, переливаются, – чудо-девочка, загляденье! Смотреть, сердце радуется. Думаешь, если бы все дети да всегда такими были, такие пригожие да радостные, светлые да приветливые!

Не умела только Мария ценить разумно отцовский подарок. По своему детству не могла еще как следует понять ценность ожерелья. Она не только одевала его в важных случаях, а шалила с ним; шутя, забавлялась, бросала без призору. Часто нить обрывалась, жемчужинки рассыпались по полу, с трудом потом находили их. Попортились кое-где жемчужинки; на одной случилась царапина, на другой оказалось пятнышко, – потускнело ожерелье.

Пришел праздник великий. Пир был у царя. Вырядили девочку, надели ожерелье на шею. Не блестит ожерелье, не переливаются жемчуга. Увидал отец, опечалился.

– Деточка, милая, что это значит? Отчего нет в ожерелье прежней красоты? Не берегла ты мой подарок, вот и испортился он. Впрочем, пока еще исправить горе можно; царапинки загладим, пятнышки счистим, ожерелью вернем прежний блеск: порча пока еще чуть-чуть тронула жемчужинки. Но если ты и дальше так небрежно будешь относиться к моему подарку, пропадет он совсем. Вместо царапин будут трещины, пятнышки испещрят все жемчужинки, погубится вся красота.

Детки, вы поняли, конечно, притчу: царь – это Бог, царская дочь – наша душа, жемчужины – наши добродетели, пятна – наши недостатки. На жемчужине, что правдой называется, по нашему недосмотру заводятся ложь, хитрость, лукавство; на любви – зависть, важничанье, гордость; на кротости и послушании – грубость, резкость на словах, резкость и в деле. Так и погибает все ожерелье. Чаще, дети, пересматривайте отдельные жемчужинки: все ли в исправности, нет ли где пятен?

«Я бела, как первый снег: будь и ты чист и светел душою. Расту я открыто и беспритворно; будь и ты откровенен (чистосердечен), прост и невинен сердцем. Я всегда обращена к небу и клоню мою головку к солнцу: приклоняй и ты голову на святую молитву, а душой взирай туда, где живет Бог святой и возлюбленный. С неба течет ко мне роса: с неба притечет и к тебе благодать (помощь свыше, милость) Господня, если ты будешь ждать ее, как я жду росы небесной – утро и вечер. Я делю мой душистый запах и мою нежную влагу со всеми, кто хочет: разделяй и ты свои дарования (способности), свои труды и все, что имеешь, с братьями – людьми. Я служила образцом для украшения в храме Соломона: служи и ты по своей чистоте и благочестию примером душевной красоты в Церкви Христовой; пусть твои слова, поступки, обращение с людьми будут примером для твоих братий. Смотря на меня, человек, вспоминай о том, как Господь любит Свою церковь; всею душою, всем сердцем люби и ты своего Господа».

Сережа и Аннушка остались дома одни, и брат сказал сестре:

«Пойдем, поищем, не осталось ли в доме чего-нибудь вкусного, и полакомимся».

– Если б ты меня повел в такое место, где нас никто не увидит, то, пожалуй, я пошла бы с тобою – отвечала Аннушка.

– Пойдем в кладовую: там мы найдем что-нибудь хорошенькое, и никто нас не увидит.

– Нет, Сережа, там может увидеть нас сосед: он колет на дворе дрова.

– Ну так пойдем на кухню – уговаривал Сережа сестру, – там стоит целый горшок меду, и мы намажем себе по большому ломтю хлеба.

– В кухне увидит нас соседка: она, верно, теперь сидит у окна и прядет.

– Ах, какая же ты трусиха, Анюта, – сказал маленький лакомка, – пойдем, если так, в погреб кушать яблоки; там уж наверное нас никто не увидит.

– Ах, милый Сережа, неужели ты думаешь, что в погребе никто нас не увидит ?.. Разве ты не думаешь о Том, Кто видит через стены и от Которого и в темноте нельзя скрыться? Сережа испугался.

– Правда твоя, сестрица, сказал он – Бог видит нас и там, где человеческий глаз ничего не видит; а потому ни наедине, ни в темноте не должны мы делать ничего такого, чего не смели бы сделать при других и при свете.

Маленькая Лиза сидела у окошка и учила свой урок. Солнышко весело светило на нее; она чувствовала себя счастливой, и ей сильно хотелось сделать что-либо угодное Богу, Который сотворил все так прекрасно. И вот, когда она повторяла про себя слова Священного писания если брат твой согрешит перед тобою семь раз в один день, и семь раз в день приступит к тебе и скажет: я раскаиваюсь, – ты должен простить ему, – ее серые глаза приняли серьезное и задумчивое выражение, и она сжала губки с очень решительным видом. Через несколько времени она вошла в столовую, где нашла только своего брата Федю. Он был на два года старше ее, но по уму и здравому смыслу не так ее опередил, как вы, может быть, воображаете. Федя находился, по-видимому, в самом дурном расположении духа.

– Экая жалость! – в такой день в школе сидеть!

Таковы были его первые слова, которые он произнес, а судя по его очень некрасиво надутому лицу, и впредь от него нечего было ждать хорошего. С этими словами он бросил книгу, которая была у него в руках, на другой конец комнаты, где она упала на пол с разорванным переплетом и развалившимися листами.

– Федя, закричала Лиза, – Не моя ли это «Арифметика»? Ведь ты знаешь, как я ее берегла.

– И вправду твоя, – отвечал он с искренним огорчением. – Я думал, что это моя. Уверяю тебя, что я не нарочно, Лиза. Прости меня!

– Хорошо, – сказала Лиза, медленно подбирая листы и припоминая слова Священного писания о прощении обид. «Да, я думаю, что прощу» – и потом прибавила вполголоса: раз!

После завтрака дети отправились в школу. Вдруг Федя закричал: Лиза, какая громадная собака! Глаза – как угли, и язык висит, – наверное, бешеная!

Бедная Лиза страшно испугалась и побежала; в страхе она, конечно, не замечала, что было у нее под ногами и, попав ногой в прегадкую яму, упала. Падение было очень неприятно: она не только ссадила себе кожу на одном локте, но, кроме того, испортила совсем новый башмачок, который еще недавно блестел, как зеркало. На башмаке осталась большая царапина. Лиза залилась слезами и вовсе не из-за локтя, потому что она умела переносить боль, как какой-нибудь герой, но – бедный новый башмак! Его уже нельзя было поправить.

– О, Федя, как тебе не стыдно говорить такие вещи! Это вовсе не бешеная собака, а просто Катон, который и мухи не обидит.

– Ах, Лиза, почем же я знал, что ты упадешь? Мне только хотелось, чтобы ты пробежалась немножко. Я очень жалею, что ты ушиблась, я раскаиваюсь в своей глупости. Не можешь ли ты меня простить?

– Постараюсь, – отвечала Лиза, делая над собой большое усилие, чтобы проглотить обиду, и тихонько проговорила с глубоким вздохом: два!

В школе Федя все время вел себя крайне беспорядочно. Во-первых, он взял у сестры пописать карандаш и потерял его; во-вторых, как раз в ту минуту, когда она встала, чтобы присоединиться к своим классным подругам, шалун протянул ноги, как только мог длиннее, и Лиза споткнулась о них и упала при общем смехе, весьма этим сконфуженная. Брат, конечно, принялся уверять, что он «нечаянно» и что, дескать, ему «ее очень жалко». Чем же он виноват, что у него такие громадные ноги? Он так старался упрятать их обе под скамейку; что же ему делать, если они не помещаются? Он так глубоко огорчен этим случаем.

Терпеливая маленькая Лиза должна была простить еще раз.

В течение остального утра она претерпела от Феди еще две-три обиды, о которых было бы слишком долго рассказывать.

Но обратимся прямо к их выходу из школы. Тут Лиза с ужасом увидала, что погода вдруг изменилась, и дождь полил как из ведра; но Федя занял у кого-то зонтик, раскрыл его, взял под руку сестренку и храбро пошел вперед.

– Осторожнее, – кричала Лиза, ты так раскачиваешь зонтик, что с него каплет прямо мне на голову.

– Надеюсь, что ты не умрешь от нескольких дождевых капель, – возразил Федя.

Дома бедная девочка с горестью увидала, что зонтик полинял, и что хорошенькая розовая подкладка ее капора была совершенно испорчена грязными полосами.

– В самом деле, это уже слишком! – сознался Федя при виде ее огорчения.

– Честное слово, Лиза, я это не нарочно! Если бы ты знала, до чего мне тебя жаль, ты наверное простила бы меня.

– Я тебя прощаю, – сказала Лиза с усилием. Потом она принялась что-то высчитывать по пальцам и произнесла наконец со вздохом: семь!

– Что ты целый день считаешь? – спросил ее брат с любопытством. Она ничего не отвечала и весело побежала обедать, повторяя про себя: семь раз! Ах, как это было трудно, и как я рада, что больше прощать не нужно: я просто не выдержала бы больше.

После обеда детям нужно было заниматься уроками к следующему дню.

– Ох, ох, ох, – зевнул Федя, – прежде чем примусь за это тройное правило, которое мне так надоело, заведем-ка один раз ящичек с музыкой, который тебе подарил дядя. Пусть он нам сыграет пьесу.

Глазки Лизы заблестели. Она поддалась искушению и выбежала из комнаты. Вскоре она возвратилась со своим сокровищем и с величайшей осторожностью завела ящик позолоченным ключиком; но лукавый Федя тихонько от нее вставил щепочку в хрупкий механизм¹, так что чудесный ящик оставался безмолвным, когда девочка приготовилась слушать.

– Что это значит? – сказала она, побледнев.

– Не беспокойся, – возразил Федя преважно. Я необыкновенно искусный волшебник, и если только ты позволишь мне дотронуться до твоего ящика, то все пойдет отлично.

Лиза дрожащею рукой протянула ему ящик. Мальчик смело засунул туда пальцы, но, должно быть, слишком поторопился вытащить щепочку. Хрупкие пружины лопнули и в ящике послышался такой треск, как будто он сейчас разлетится вдребезги, и все смолкло. Федя, точно в воду опущенный, взирал на бедный ящик.

Милая Лиза, сказал он наконец, с глубоким огорчением, – ведь он совсем испорчен. Простишь ли ты меня когда-нибудь?

– Нет, закричала Лиза, топая ногой… – Я не могу, да впрочем и не нужно больше прощать: это в восьмой раз. Бедный мой милый ящичек! Ты нарочно это сделал, злой мальчишка! Сейчас же побегу в твою комнату, изорву твоего бумажного змея и испорчу все, что попадется на глаза.

Терзаемый угрызениями совести, Федя не пробовал даже остановить сестру. Она бегом промчалась через сени, вся в слезах, с пылающими щеками и как раз наткнулась на дядю.

– Это что такое? – вскричал он.

Но прежде чем он успел выразить свое удивление, Лиза уже рассказывала ему свои горести.

Когда она кончила, дядя спросил ее:

– Итак, Лиза, – ты думаешь, что теперь ты имеешь полное право злиться?

– Да, с жаром объявила маленькая девочка. Да, я имею на это полное право. Я простила его ровно семь раз. Это уж восьмой.

– Так ты, значит, не знаешь, что в другой раз Господь сказал апостолу Петру, что надо прощать брату семь раз и еще семьдесят раз семь?

– Семь, да еще семьдесят раз семь! Но ты, наверное, не знаешь, дядя, что это трудно, все прощать и прощать? – сказала Лиза со слезами.

– Ну нет, мне кажется, что я немножко знаю, сказал дядя с улыбкой и потом проговорил, как бы про себя. Я думаю, что ученики Христовы нашли, что это очень трудно, потому что, как только услыхали эту заповедь, то все воскликнули в один голос: «Господи! Умножь в нас веру!» Да, маленькая Лиза, прибавил он вслух, это ужасно трудно, но все мы должны стараться об этом и не считать, сколько раз мы прощаем людям обиды, так как очевидно, что семьдесят раз семь, – это и значит: всегда прощать.

– Нет, нет, этого я никак не могу! – сказала девочка, рыдая. И упрямо отвернулась от бедного Феди, который стоял на пороге.

– Я тебе подарю мою новую книгу с путешествиями, Лиза! Буду копить все свои деньги, пока не куплю тебе нового ящика с музыкой! – воскликнул он со слезами. Но она ничего не слушала.

– Ну хорошо, – сказал дядя, пусть будет по-твоему. Только советую тебе больше не читать «Отче наш».

– Это отчего? – спросила Лиза с удивлением.

– Да ты только подумай, каково тебе будет сказать Богу: «и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим», т.е. прости меня, Господи, как я прощаю Федю.

Лиза покраснела, как рак. С минуту она задумалась, потом закричала, что не может обойтись без «Отче наш», устремилась к раскаявшемуся грешнику, который все еще стоял на пороге, бросилась в его объятия и разразилась горькими слезами.

С тех пор шалун Федя сделался гораздо нежнее и внимательнее к своей маленькой сестренке, а если вы спросите его: «Сколько раз Лиза прощает тебя теперь? По-прежнему семь раз?» – вы увидите, как его славные, честные глаза затуманятся слезами, и он ответит вам: «Лиза так добра, что не считает больше, а я не смею считать. Я и без счета уверен, что она прощает меня все семьдесят семь раз».

(Рассказ каторжника)

Я возвращался с работы один, с конвойным, навстречу мне прошла мать с дочерью. Дочь была девочка лет девяти.

Я уже видел их раз. Мать была солдатка, вдова. Муж ее был под судом и умер в больнице, в арестантской палате. В то же время и я там лежал больной.

Жена и дочь приходили в больницу прощаться с покойным; обе ужасно плакали.

Увидя меня, девочка закраснелась и прошептала что-то матери. Мать тотчас же остановилась, отыскала в узелке что-то и дала девочке. Девочка бросилась бежать за мной. Она всунула мне в руку монету и сказала: «На, несчастненький, прими Христа ради копеечку». Я взял копеечку, и девочка возвратилась к матери совершенно довольная.

Эту копеечку я и теперь храню у себя.

Одна женщина, известная любительница разносить по домам сплетни, пошла к священнику и исповедалась. Он дал ей спелый терновник и велел все его тоненькие зернышки по одному развеять по ветру. Она удивилась, но повиновалась. Исполнив приказание, она заявила об этом священнику. Теперь он предложил ей собрать развеянные семечки. Она разом увидела, что это невозможно. Это хороший и яркий урок о грехе сплетни и клеветы.

Заболела Таня. Доктор прописал ей горькое, противное лекарство. Таня пила его – морщилась и плакала. Увидел это ее маленький брат Сережа. Он ласково сказал сестре: «Дай, Танюша, я буду пить лекарство за тебя. Мне тебя жаль».

(по Ушинскому)

Умерла у Кати мать, умер и отец. Осталась Катя круглой сиротой. Только и было у Кати родных, что дядя с теткой, да и те очень бедные.

Дядя и говорит своей жене:

– Возьмем Катюшу к себе.

– Полно! – говорит тетка, – возьмем Катюшу, не на что будет и соли купить, похлебку посолить.

– А мы ее… и не соленую, похлебку-то, – ответил мужик. Так дядя и взял к себе жить сиротку Катю.

И. Тургенев

Хорошо вам, детки

Зимним вечерком!

В комнате уютной

Сели вы рядком;

Радость, любопытство

На лице у вас:

Слушаете жадно

Мамы вы рассказ.

Пусть гудит сердито

Вьюга под окном,

Хорошо вам, детки,

В гнездышке своем!

Но не всем такое

Счастье Бог дает, –

Есть на свете много

Бедных и сирот:

У одних могила

Рано мать взяла,

У других нет в зиму

Теплого угла…

Если приведется

Встретить вам таких,

Вы, как братьев, детки,

Приголубьте их.

Плещеев

Отец учил сыновей жить дружно. Они не слушались и часто ссорились. Тогда он велел принести веник и сказал: «Сломайте».

Сколько сыновья не старались, а сломать веник не могли. Тогда отец развязал веник и велел ломать каждый прут отдельно. Братья легко их переломали.

Отец с грустью сказал: «Так будет и с вами. Если станете жить дружно, никто вас не одолеет; если будете ссориться, да каждый делать по-своему, то всякий вас погубит.

Слон живет до 200 л., верблюд до 100 л., носорог и бегемот до 80 л. Киты живут до 300 и даже до 400 л., щука до 300 л., карп до 150 л., семга до 100 л., орлы и соколы до 200 л., во́роны и лебеди до 100 л.

Современные пароходы, совершающие рейсы между Европой и Америкой, вмещают 1100 пассажиров, для них он берет 27000 фун. мяса, рыбы 850 кгр., ветчины 300 кгр., картофеля 175 бочек, салата 2400 головок, фруктов 5000 кгр., мороженого 1000 порций. Для приготовления хлеба употребляется 90 бочек муки, 175 кгр. дрожжей, 20000 яиц, 1500 ф. масла. Из напитков, кроме вин и ликеров, 3000 бут. Пива, 375 бочек того же напитка, 2650 литров молока и массу яств и напитков в грандиозных размерах.

Некоторые собаки имеют способность узнавать своих хозяев даже на портретах. О подобном случае рассказывает один естественник. Кроме того, собаки могут иметь музыкальные наклонности. Одна маленькая собачка не могла выносить известный марш Шопена, но музыку Оффенбаха слушала с удовольствием.

Одна немецкая газета дает интересные статистические сведения: среднее число лет в Швеции равняется 50, Англии – 45, Швейцарии – 44, Франции – 43, Австрии – 39, Италии – 39 и Германии – 36.

Одна бедная женщина лежала больною, и смерть ее уже была недалеко. Женщина эта была вдова, и все время своего вдовства проводила в молитве и слезах. Теперь настал час разлучения ее с миром. Вокруг ее постели стояли уже взрослые дети ее, и глазами полными любви, смотрели на умирающую мать. Собрав последние силы, она еще раз приподнялась и, взглянув на детей сияющим радостью взором, сказала: «дети, я оставляю вам огромное сокровище». Дети посмотрели с удивлением на мать и сказали: «милая матушка, как же это может быть? Разве была когда-нибудь вдова беднее тебя?» – «Так, Дети мои, – отвечала мать, – но я все-таки оставлю вам большое сокровище, которое принесет вам благословение: посмотрите!» С этими словами она подала им свою Библию, которая лежала у ней под подушкой, и сказала: «знайте, дети, что нет ни одного листка в этой книге, который бы не был орошен моими слезами; вот это и есть сокровище, которое я оставляю вам: исполняйте все, что в ней написано, – и вы будете счастливы». Дети с благоговением приняли последний дар матери. Слова ее глубоко легли в сердцах детей. Они старались исполнить, чего требует от нас слово Божие, и были людьми благочестивыми, добрыми и счастливыми: и они всем повторяли, что Библия есть сокровище, которому нет цены на земле.

Не всем тепло и сытно живется зимою на белом свете. Есть бедность непокрытая по деревням, у которой ни угла теплого, ни куска сытного нет. Холодно зимою в нетопленой избе сидеть. Холод и голод гонят старика из дому. Тяжело ему таскаться под окнами да Христа ради вымаливать кусок хлеба; но голод да холод – не свой брат... Нет у бедняка теплого угла, нет и теплой одежды; лаптишки худы, армяк в дырах ― ветром шит, нищетою подбит, шляпа в клочьях. Холод до костей пробирает старика, голос его дрожит и прерывается, глаза слезятся, руки, ноги трясутся. Помогите бедному человеку! Не дайте помереть ему на старости лет от голода и холода!

Пустите отогреться бедняка, накормите его и успокойте, подайте ради Христа, что можете, и он благословит вас на счастье

В большом городе была ярмарка. Как раз в это время случилась страшная повальная (заразительная) болезнь.

Много народу перемерло.

И жил в это время в городе небогатый приезжий торговец, с женой и дочкой семилеткой, по имени Груней. Отец и мать заболели; больных тотчас же свезли в больницу, чтобы от них другие не заразились, а Груню так и забыли. Осталась Груня одна. Плачет, бедная отца с матерью зовет. Плакала-плакала, да и задумала искать отца с матерью.

Бродила Груня целый день по улицам, наголодалась, притомилась, голубушка, наконец, спросами да расспросами добралась до больницы. В больницу ее не пускают, прочь гонят, а она не уходит, плачет, да кричит: «к маме пустите! Христа ради, миленькие, пустите!»

Ехал мимо купец Чапурин. Видит он: убивается девочка, остановился, расспросил. Жалко ему стало девочку, зашел в больницу, расспросил о родителях Груни; а они уж померли. Еще жальче стало купцу и решил он: взять сиротку к себе, заменить ей отца родного. Как порешил – так и сделал. Привез Груню в свою семью и говорит жене и двум дочерям: «жена, вот тебе третья дочка, а вам дочки, сестрица.

И стала жить Груня в чужой семье, как в своей. Чапурины держали ее, как родную; дочь: так же кормили, одевали, так же ласкали, учили, такое же приданое готовили, а дочери их Груню сестрицей звали и крепко полюбили.

И Груня выросла девочка – золото: умная, ласковая, а главное – добрая-предобрая. Помнила она свое сиротство и крепко привязалась к бедным да сиротам. «Хорошо, что Бог мне других отца с матерью послал, – думала она, – не всем сиротам так-то бывает. Как же этим-то жить? Сколько нужды да горя изведают, бедные!»

Чапурины выдали Груню замуж за хорошего и любимого ею человека, наградили ее наравне с своими дочерями. А Груня до конца жизни своей все о бедных да сиротах печалилась да заботилась и много сирот называли ее своей «матерью богоданной

Кончились уроки; все бегут поиграть, а Митя домой. Придет и сейчас к своей маленькой сестренке. Вымоет ей ручки, причешет ее, усадит, занимает, гуляет с ней. Встанет поутру – сейчас к ней, поднимет, умоет, оденет, расскажет ей что-нибудь, накормит и бежит в школу.

Кончит заниматься, приготовит уроки и опять к ней, он ее и уложит, он и убаюкает. Все свободное время она с ним. Соседи даже удивляются. Что за мальчик, точно нянька, все с сестрой да с сестрой! Раз приходит он из школы, а она упала, запачкалась, расплакалась. Он утешил ее, умыл, развеселил, успокоил. Девочка часто капризничает, упрямится нарочно, старается рассердить брата, а он все с ней, всегда ласков, всегда добр.

Платье у него простое и бедное, за то сердце золотое. Все его любят и ценят.

– Митя, да что же ты не пойдешь поиграть с товарищами? Разве тебе не скучно постоянно возиться с этой девочкой? говорят ему. Митя радостно улыбнулся и нежно поцеловал ребенка. – Да ведь это моя маленькая сестрёнка! сказал он, прижимая ее к себе и крепко целуя.

1. В бедной тесной избе крестьянина Степана Воронина кипела работа: за верстаком, заваленным целой грудой железных и медных полосок, готовых и полуготовых замочков, кучей нехитрых инструментов, сидел сам хозяин, далеко еще не старый человек, но совершенно сгорбленный и болезненный на вид; подле него сидела дочь его, лет двенадцати, и складывала одна с другой части замочков; хозяйка усердно работала тут же над совсем уже готовым замком, подпиливая его уголки напильником. В избе было душно и темно. Все работали молча. Пот крупными каплями лился с лиц утомленных работников. Вдруг, низенькая покосившаяся дверь со скрипом отворилась и в комнату вошел мальчик лет 12-ти; снимая шапку и крестясь на образа, он оглядел избу и спросил:

– Дядюшка Степан Воронин здесь живет?

– Здесь, – отвечала хозяйка, строго поглядывая на гостя. –A тебе что надо?

– Да вот к вашей милости... Батюшка с матушкой к вам прислали. Не откажи, дяденька!... Пожар у нас в деревне был, погорели. Тятька в Питер ушел в маляры, мамка в работницы к мельнику нанялась, а меня к вам послали... не оставьте, Христа ради! Вечно буду Бога молить! –низко кланяясь, говорил мальчик.

– Та-ак! – протянул дядя Степан, кладя напильник. – Жаль вас, очень жаль! Так к нам, говоришь, послали? ― И дядя Степан задумался.

– Ну, вот еще! – заворчала хозяйка. – Самим есть нечего, с хлеба на квас перебиваемся, а тут еще нахлебника Бог послал... – Она сердито бросила замочек на верстак и грозно оглядела мальчика. – Не по средствам нам учеников держать, голубчик; да и тесно у нас, самим повернуться негде...

– Никто как Бог! – сказал Степан, ― справимся, только бы мне вот здоровьем поправиться. Выучится Яша мастерству, смотришь, нам же помощником, будет. Ладно, Яша, оставайся с Богом у нас, учись, работай!

2. Замочное мастерство не особенно хитрое, оно требует только усидчивого и терпеливого труда. Яше оно легко далось. Не прошло и недели, как в избенке Степана задолго до солнечного, восхода усаживалось за верстак уже четыре работника, и новый работник, Яша, так ловко справлялся с железными полосками, винтиками и шпиньками, что дядя Степан улыбался, поглядывая на его работу, да приговаривал: «Не даром парень хлеб-то ест! Толк из него выйдет непременно!» Хозяйка, и та уже не так часто косилась и ворчала на Яшу. Скоро Яша совсем освоился с новой семьей, сроднился с нею. Обращались с ним ласково, не бранили, не били, кормили тем же, что и сами ели. Работа Яше нравилась; скоро он выучился делать замки, а потом и ножи, и даже ножницы. На первых порах нелегко ему было целый день, не разгибая спины, просиживать за верстаком. Потом мало-помалу привык, и ему приятно было думать, что и он может сработать настоящую вещь, как мастер, что и он помогает семье, которая его приняла. А время все шло да шло. Вот уже больше года прожил Яша у дяди Степана. Настала осень холодная, дождливая. Дядя Степан с лета прихварывал, а тут и совсем плохо ему стало: целыми днями на печке лежал под тулупом, кашлял, стонал, охал. Хозяйка с дочкой печалились, работа у них не спорилась, то и дело грустно поглядывали они на печку. Яша же неутомимо работал, молоточек его проворно и бойко постукивал. Кабы не он, трудно было бы семье, хоть по миру иди.

3. В одно ненастное утро в бедной, полутемной избушке было особенно тихо и тоскливо...

Вдруг в избу ввалился высокий парень.

– Письмецо вот тут есть Якову Панкратьеву, – громко сказал он, подавая Яше большой конверт. – На, бери! из Питера письмо то!

Дрожащими руками взял Яша письмо и начал читать. Письмо было от тятьки из Питера. Писал он, что живет хорошо, хозяином своим доволен, денег зарабатываем не мало. Зовет и Яшу к себе в Питер, хочет и его к малярному делу приучить, обещает и денег на дорогу выслать. Прочел Яша письмо, задумался, прильнул лбом к холодному стеклу оконца и долго так стоял. Призадумалась и вся семья дяди Степана – как им без Яши быть?

Нет, дядя Степан! – заговорил вдруг Яша, отворачиваясь от окна и подходя к печке, – нет, дядя! не пойду я в Питер, Бог с ним! Зачем мне вас покидать? Вы меня ласково приняли, как родного, поили, кормили, худого слова от вас не слыхал, мастерству еще обучили. Нет, дяденька, не пойду я от вас! Дядя Степан крепко обнял Яшу, от волнения не мог слова вымолвить. У всех как камень с души свалился, все повеселели. – Теперь хоть умру спокойно, – думал дядя Степан, – по миру не пойдут!

Сохрани их Господь и помилуй!

Незванов

Басня И. Хемницера

Случилось мужику чрез лед переезжать, и воз его сквозь лед, к несчастию, провалился. Мужик метаться и кричать: «Ой, батюшки! тону! ой! помогите

– «Ребята! что же вы стоите? Поможемте»! один другому говорил, кто вместе с мужиком в одном обозе был.

«Поможем», каждый подтвердил; но к возу между тем никто не подходил; а должно знать, что все одной деревни были, друзьями меж собою слыли, не раз за братское здоровье вместе пили, а сверх того между собой, для утверждения их дружбы круговой, крестами даже поменялись. Друг друга братом всяк зовет, a братний воз ко дну идет.

По счастью мужика, сторонние сбежались и вытащили воз на лед.

Из рассказа кн. В. Одоевского

Посмотрите, посмотрите, мои друзья, какой злой извозчик, как он бьет лошадку!... В самом деле, она бежит очень плохо... Отчего же это? Ах, бедный Гнедко, да он хромает.

– Извозчик, извозчик! как не стыдно: ведь ты совсем испортишь свою лошадь, ты ее до смерти убьешь....

Но он не слушает нас, он уже далеко. Вот он на Неве и все погоняет бедную лошадь! а лошадь спотыкается, и что шагнет, то ей больно. Бедная лошадка! Какое ей мученье!

А еще ребятишки бегут за санями, да смеются и над лошадкой, и над извозчиком. А он еще больше злится и вымещает свою злость на лошадке.

Но скажите, сделайте милость; как не стыдно этому толстому господину, который сидит в санях! Как он не запретит извозчику мучить бедную лошадку? Этот толстый господин завернулся в шубу, нахлобучил на глаза шляпу и сидит сиднем, как ни в чем не бывало.

– А мне что за дело, – бормочет про себя толстый господин: – я спешу на обед. Пусть извозчик убьет свою лошадь; не моя лошадь, мне что за дело.

Бедный Гнедко! как мне жаль его! Я давно знаю эту лошадку. Я помню, как она была еще жеребенком. Тогда, бывало, по весне солнце светит, птички чиликают, роса блестит на лужайках, в воздухе свежо и душисто. Вот Серко пашет землю; а наш жеребенок бегает вокруг матки: то подбежит и к ней (то отскочит, пощиплет молодую травку, и опять к матери, и опять брыкнет: веселая тогда была его жизнь! Вечером возвратится домой; его встретят Ванюша с Дашею, расчешут его коротенькую гривку, вытрут соломкою. Уж как Ванюша с Дашею любили своего жеребеночка! Бывало, вместо того, чтобы, бегать без всякого дела, они нарвут молодой травки, положат в коробок и кормят своего жеребеночка; на ночь натаскают ему подстилки, да и днем кусочка хлеба не съедят, чтобы не поделиться со своим приятелем. И как жеребенок-то знал их! Бывало, издали увидит Ванюшу с Дашею, пустится к ним со всех ног, прибежит, остановится и смотрит на них, как собачка. В такой холе подрос наш жеребеночек, выровнялся и стал статною лошадкою. Вот отец Ванюши подумал, подумал, погадал: – жалко такую, лошадь в соху запрячь; сведу-ка я ее в город, да продам; мне за нее цену двух лошадей дадут. Сказано, сделано: свели Гнедка на Конную, в Петербург, продали извозчику. А уж как плакали Ванюша с Дашею, как они упрашивали извозчика беречь их Гнедка, не заставлять его возить тяжести, не мучить его...

Они воротились домой очень печальные: чего-то им недоставало. Отец радовался, что получил за Гнедка хорошие деньги, дети же горько плакали.

К. Ушинского

Однажды солнце и сердитый северный ветер затеяли спор о том, кто из них сильнее. Долго спорили они и, наконец, решили померяться силами над путешественником, который в это самое время ехал верхом по большой дороге.

«Посмотри», сказал ветер, «как я налечу на него; мигом сорву с него плащ!» Сказал – и начал дуть, что было мочи. Но чем более старался ветер, тем крепче закутывался путешественник в свой плащ; он ворчал на непогоду, но ехал все дальше и дальше. Ветер сердился, свирепел, осыпал бедного путника дождем и снегом; проклиная ветер, путешественник надел свой плащ в рукава и подпоясался поясом. Тут уже ветер и сам убедился, что ему плаща не сдернуть.

Солнце, видя, бессилие своего соперника, улыбнулось, выглянуло из-за облаков, обогрело, осушило землю, a вместе с тем и бедного полузамерзшего путешественника. Почувствовав теплоту солнечных лучей, он приободрился, благословил солнце, сам снял свой плащ, свернул его и привязал к седлу.

«Видишь ли», сказало тогда кроткое солнце сердитому ветру: «лаской и добротой можно сделать гораздо более, чем гневом».

А. Печерского

Путники решились заночевать. Лошадей выпрягли, задали им овса. Утоптали вокруг снег и сделали привал. Топоров оказалось два; работники начали сучья и валежник рубить, костры складывать вокруг привала, и когда стемнело, зажгли их. Потап Максимыч вытащил из саней кожаный мешок, вынул из него хлеба, пирогов, капусты и медный кувшин с квасом. Устроили постную трапезу: тюри с луком накрошили, капусты с квасом, грибов соленых. Хоть не важно, да здорово поужинали.

Но вот вдали, за версту или больше, заслышался вой; ему откликнулся другой, третий; вой – все ближе и ближе; смолк, и послышалось прядание зверей по насту, ворчание зверей, стук зубов...

Ни один звук не пропадает в лесной тиши.

– Волки! боязно прошептал Потап Максимыч, толкая в бок задремавшего Стуколова.

Дюков и работники давно уже спали крепким сном.

― А... Что?... промычал, приходя в себя Стуколов. ― Что ты говоришь?

― Слышишь? Воют, говорил смутившийся Потап Максимович.

― Да воют... равнодушно отвечал Стуколов. ― Эх, их что тут! Чуют мясо.

― Беда! шепотом промолвил Потап Максимыч.

― Какая же беда? никакой беды нет... А вот побольше огня надо... Эй вы, ребята! крикнул он работникам. ― Проснись! Вали на костры больше.

Работники встали неохотно и вместе со Стуколовым и с самим Потапом Максимычем навалили громадные костры. Огонь стал было слабее, но вот заиграли пламенные языки по хвое, и зарево разлилось пуще прежнего.

Видимо-невидимо!... говорил оторопевший Потап Максимыч, слыша со всех сторон волчьи голоса.

Зверей уже можно было видеть. Освещенные заревом, они сидели кругом пощелкивая зубами.

– Эх, ружья-то нет: пугнуть бы серых, молвил Стуколов.

– Молчи ты, какое тут еще ружье! Того и гляди сожрут... тревожно говорил Потап Максимыч.

А волки все близятся; было их до пятидесяти, коли не больше. Смелость зверей росла с каждой минутой: не дальше как в ста саженях сидели они вокруг костров, щелкали зубами и завывали. Лошади давно покинули торбы с лакомым овсом, жались в кучу и, прядая ушами, тревожно озирались.

Без малого час времени прошел, а путники все еще сидели в осаде. До свету оставаться в таком, положении было нельзя: тогда, пожалуй, и костры не помогут, да и не хватит заготовленного валежника и хвороста на поддержание огня. Но Стуколов человек бывалый, недаром много ходил по белу свету. Когда волки были настолько близко, что до любого из них палкой можно было добросить, он расставил путников своих по местам и велел, по его приказу бросать в волков изо всей силы горящие лапы.

– Раз... два... три!.. крикнул Стуколов, и, выступив за костры, путники еще пустили по горящей лапе.

Завыли звери; но когда Стуколов, схватив чуть не саженную пылающую лапу, бросился с нею вперед, волки порскнули вдаль – и через несколько минут их не было слышно.

– Теперь не прибегут, молвил Стуколов, надевая шубу и укладываясь в сани.

– Дошлый же ты человек, Яким Прохорович, молвил Потап Максимыч, когда опасность миновала. – Не будь тебя, сожрали бы они нас!

Стуколов не отвечал. Завернувшись с головой в шубу он заснул богатырским сном.

Если мы находимся на ровном месте, например, стоим на поле или плывем по морю, то нам представляется, что земля есть плоский круг, за края которого небо опускается в виде свода, или полушара. Та линия, где, как нам кажется, небо сходится с землею, называется горизонтом. В древности люди и думали поэтому, что земля есть плоский круг.

Однако, заметили, что если мы идем по открытой равнине и приближаемся к какому-нибудь селу с церковью, то сначала мы видим крест на колокольне, затем верхнюю часть ее и под конец всю колокольню. То же самое произойдет и с любым высоким предметом – с деревом, фабричной трубой. Это можно объяснить только тем, что земля не плоская, и выпуклость земли скрывает от нашего глаза нижнюю часть колокольни, дерева. Таким же образом в море: когда приближается корабль или пароход, то мы видим сперва дым парохода и верхушки мачт, затем показываются паруса и трубы и под конец и самый корпус корабля.

Итак, даже в самых ровных местах земля не плоская, а выпуклая. Если бы земля была плоским кругом, то мы могли бы, поехавши в какую-нибудь сторону, доехать, наконец, до ее края. На самом же деле, если мы поедем все прямо, например на запад, то в конце концов возвратимся на то, же самое место, только с востока. Это показывает нам, что у земли края нет, как например нет края у арбуза или у апельсина, что землю можно объехать кругом.

В первый раз это сделал португальский путешественник Магеллан, около 400 лет тому назад. Такие путешествия вокруг земли называются кругосветными и совершаются теперь очень часто. При этом оказывается, что, в какую бы сторону ни поехали вокруг земли, пройденный путь будет всегда почти одинаков по своей длине (разумеется, если ехать все прямо по одному и тому же направлению); это значит, что обхват земли по всем направлениям одинаков; а это может быть только на шаре. Следовательно, земля есть шар.

Обхват, или окружность земли, около 37800 верст (40070 километров), а поперечник, или диаметр, земли приблизительно 12 тысяч верст (12750 километров).

Однако земля не есть правильный шар: с двух противоположных сторон она слегка сплюснута, так что по форме скорее всего напоминает апельсин.

Из кн. Чефранова

Тебе поем, Господь наш Вседержитель!

Ты Весь Добро, Прощенье и Любовь!

Тебя благословим, наш дивный Искупитель,

Пролившего за нас Божественную Кровь.

* * *

Тебя благодарим за все Твои деянья.

За милосердие неизреченное Твое.

За каждый миг, за каждое дыханье,

За радость и страдание свое.

* * *

За все, за все, что волею Святою

Пошлешь на долю нам на жизненном пути,

И горе, и нужду, с открытою душою

Готовы мы с терпением нести.

* * *

Мы твердо веруем, – кто здесь путем тернистым

Идет безропотно, кто здесь слезу прольет,

Кто ко Христу стремится сердцем чистым

Тот в небесах прощение найдет.

* * *

Колена сердца своего перед Тобой склоняя,

Мы просим ниспослать нам благодать Свою,

И молимтися, Боже наш взывая:

«Спаси, помилуй душу, грешную мою!»

Н. Сорокина

«Лечит бесплатно от всех болезней. Успех обеспечен». Такой плакат был вывешен в одном городе. «Приемные часы узнать»...

Далее следовал адрес. На следующий день подъезд «доктора» осаждался народом.

На крыльцо вышел проповедник и сказал речь.

«Врач, Который зовет вас – Господь Христос. Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас».

«Он лечит все болезни, подает покой всем труждающимся. Он лечит собственной Своей кровью. Приходите и исцелитесь...

Прием всегда».

Проповедника едва не побили камнями...

Да, есть великий Врач и Он зовет к Себе. К Нему не идут.

Он обещает исцеление всех недугов духа, – и идут не к Нему, а к хиромантикам, ворожеям, пожалуй – врачам. Но не к Божественному Врачу.

Бедные мы люди! Из-за чего мы так волнуемся и страдаем? чего с такою жаждою ищем?... Все здешнее так ничтожно, так непостоянно и призрачно.

Добивается человек какого-либо блага, и кажется ему: вот в чем жизнь и счастье, ― без этого он и существовать не может... Но так ли это? Нет, это какой-то внутренний самообман, или обольщение вражье... Ведь сколько уже было этих исканий и стремлений! Кажется ― многого достигли..., а удовлетворения все же нет. И это потому, что никакое благо земное истинной жизни дать бессмертной душе человека не может... Получается благо ― и самообольщение исчезает. Опять не то... не того душа ищет... Опять тоска и искание...

Бога ищет душа человека! О Нем безотчетно тоскует... Что может быть на свете лучше Бога?! От всего душа устает, ни в чем не находит покоя и счастья, – только в одном Боге – источнике всякого блага... Хорошо с Ним душе, – привольно, безопасно, легко, спокойно, радостно... О, если бы все познали это, прочувствовали, и не забывали ни на минуту!.. Блажен был бы человек, если бы только Бога искал, им одним жил, дышал и радовался... Тогда он наслаждался бы истинной свободой... Тогда все приложилось бы ему...

Дорога́ эта свобода во Христе, – свобода от страстей, привязанности к чему-либо земному, преходящему... Поэтому надо благодарить Бога, когда Он, скорбными случайностями, разрушает идолов нашего сердца...

Сначала больно, а потом вздохнешь свободно и радостно, подобно тому, как бывает – выедешь из душного воздуха пыльного города, и всею грудью вздохнешь свежим воздухом полей и лесов...

А.Г.

Третья неделя Великого поста. В маленькой домовой церкви собралось много говеющих. Около окна на деревянном приступочке стояла дама с девочкой лет 10-ти. Девочка была скромно одета в белое кисейное платьице. Единственным украшением ее были роскошные золотые волосы, рассыпавшиеся локонами по спине. По-видимому, девочка стояла спокойно, но, если вглядеться пристальнее, видно было, что она чем-то была расстроена. Она то бледнела, то краснела и когда поднимала на образ свои голубые глаза, в них видно было какое-то смущение и даже страх. Мать усердно молилась и не обратила внимания на девочку. По мере того, как подходило время причащаться, волнение девочки все усиливалось и когда она подошла к Св. Чаше, то еле сдерживала рыдания. Даже священник обратил внимание на ее глаза, полные слез и сказал: «успокойся, девочка», и продолжал свое дело.

Наконец, обедня кончилась и все стали подходить к Кресту. Подошла и знакомая нам девочка со своей матерью. «Как звать вашу дочку, сударыня»? спросил священник. «Нина, батюшка»! «Умница какая, как ты хорошо молишься и умиляешься душой; Бог тебя не оставит». Все с удовольствием, слушали эти слова, но, к удивлению их, Нина вдруг закрыла лицо руками и разразилась громким плачем. «Не хвалите меня», прерывающимся голосом говорила она. «Я вчера один грех не сказала; стыдно было, а сегодня не могу больше скрывать, пусть все знают, какая я гадкая девочка. Я у мамы взяла деньги потихоньку и купила книжку, а мама так жалела и искала их. Я хотела бы теперь умереть». «Дитя мое, сказал священник, правда ты согрешила, но ты сама раскаялась, значит этот, грех не повторится и тебя не только никто не осудит, но будут любить больше прежнего».

«Много есть людей, которые грешат и в душе раскаиваются, но редко и даже почти невозможно найти такого человека, который решился бы перед всеми людьми открыть грехи свои. Бог благословит тебя, дитя, всю жизнь поступай так же». Священник замолчал. Богомольцы стали расходиться молча, но видно было, что этот случай произвел на всех глубокое впечатление.

Как жаль, что теперь нет волшебниц! Они исполняли бы наши желания, сказала маленькая Саша, рассматривая карманную зрительную трубу своей матери, которую та получила в подарок ко дню своего рождения. Я бы знала, что спросить у них.

– «Верно, такую же трубку, как моя?» заметила, улыбаясь, мать.

– Не совсем такую. Я бы желала видеть через эти стекла не одни лица и предметы, – я их и так хорошо вижу, – но я бы хотела видеть все, что кроется под ними, – например, сердца людей, узнать их мысли, желания, а также, кто из них добр, кто зол.

– «Я очень рада, сказала мать, – что не имеешь таких стекол; иначе ты нажила бы себе очень много врагов».

– Почему же, мама? – спросила девочка.

– «Неужели ты думаешь, мой друг, было бы приятно людям знать, что они не могут ничего скрыть, – и что сердца их открыты пред тобою, к тому же, видя больше дурного, нежели хорошего, ты сама будешь несчастна. Погоди, мне припомнилась сказочка. Она объяснит тебе то, чего ты не понимаешь.

Давно, очень давно жил на свете некоторый человек; он желал иметь очки с такими стеклами, каких желаешь ты, и получил их. Только, раз надевши их, он уже не мог их снять. Что же случилось?..

Сердца людей со всеми помышлениями открылись перед ним, но в них видел он больше дурного, чем хорошего. Он проникал своими стеклами в сердца самых испытанных, самых любимых друзей своих – и везде находил недостатки. Это навело на него большую грусть. Он стал обращаться с ними холодно, недоверчиво. Те сначала удивлялись, огорчались, не зная чему приписать такую перемену, наконец, оставили его одного. Одиночество тяготило несчастного; но он не хотел глядеть другими глазами на людей, которые все ему казались хуже его самого, и в своей грусти стал просить себе у Бога смерти. Вместо смерти явился к нему ангел с кротким, приветливым лицом и голубыми глазами.

– «Я – любовь,– сказал небесный вестник; – я пришел помочь тебе и рассеять твое заблуждение. Ты ищешь в других совершенства. Но может ли найти его тот, кто сам исполнен недостатков? Рассмотри сначала твое собственное сердце и потом осуждай ближних, если посмеешь!» – При этих словах ангел коснулся чудесных очков, и пред тем человеком открылось его собственное сердце, которое было гораздо хуже сердец его ближних...

– «Боже, какой я грешник! Прости меня», – воскликнул он, и очки упали к ногам его.

– «Люби ближнего, как самого себя, – сказал ангел, – такова заповедь Господа. Старайся прощать другим их недостатки – и ты будешь счастлив на земле и прощен на том свете».

Человек исполнил повеление ангела, и весь мир, все люди стали казаться ему лучше и добрее, потому что он помнил то, что рассмотрел в своем сердце. И теперь, глядя на других, он старался отыскивать в них только хорошие стороны и чрез это сам делался лучше и счастливее.

– Поняла ли ты мою сказочку, Саша? – спросила мать. Будем и мы с тобой смотреть на себя в те волшебные очки, а на других в простые стекла. Нам заповедано любить ближних, а не подыскиваться под их недостатки. Довольно с нас и того, если мы узнаем и исправим наши собственные.

Одна благочестивая мать вместе с своими маленькими дочерьми, занималась в своем небольшом огороде вырыванием сорной травы. Работа шла скоро и весело. Дочери поспешно рвали сорную траву, росшую среди овощных растений, и не замечали, как текло время, потому что, кроме своей работы, они были заняты рассказами матери о древних христианских подвижниках. Пред окончанием работы младшая девочка окинула своим взглядом очищенное место, и ей жаль стало той травы, которая так красовалась прежде среди гряд, испещряя весь огород разнообразными цветочками.

– Милая матушка, сказала она, я не буду полоть всей этой гряды. Мне грустно взглянуть теперь на наш огородик: тут так прекрасно расцветали и репейник, и анютины глазки, и клевер, а теперь всё – как будто мертво, и нечем мне полюбоваться.

Мать согласилась и уважила желание своей, еще мало понимавшей дочери: полугряда огурцов осталась покрытою сорными травами. Недели через две в огороде стали созревать плоды. Младшая из девочек более всех томилась ожиданием, когда же придет возможность сорвать свеженький огурчик или выдернуть вкусную морковку... Каково же было ее удивление, когда на оставленной ею невыполонной грядке она не нашла ничего кроме отцветшей, потому и не красивой более травы?! С печальным видом возвратилась она к своей доброй матери.

― Милая мама! сказала она со слезами на глазах. «Ты знаешь, что я прежде радовалась, смотря на грядку, которую ты мне позволила оставить покрытою сорною травой... Теперь на ней ничего нет, кроме почти засохшей травы, тогда как наш огород и зелен, и свеж, и уже принес плоды!..

На эти кроткие слова раскаяния добрая мать отвечала ласковым словом утешения и участия.

― Слушай же, мое милое дитятко, ― помни, что огород подобен нашей душе. Как в огороде, так и в нашей душе есть много доброго; но есть в нем (и еще более) и худое. Что добрые растения в огороде, то добрые желания в нашей душе; сорная трава ― это наши грехи и злые желания. Как тебе грустно было смотреть на очищенный огород, потому что сделался пустым: так грустно и тяжело человеку оставить свои худые привычки: без них ему жизнь кажется постылою... Он не оставляет их, не старается истребить ― и что же? Они приводят его на край гибели; все доброе в нем умирает; он перестает любить Бога, ближних, своих родителей... Вот смерть лишает его жизни, он является пред Богом, и нет у него ничего, никаких добрых дел. И самые пороки, как тебе теперь трава, не кажутся ему более приятными; но после смерти нет покаяния. Он подвергается вечному осуждению».

Откройте, дети, евангелие и прочитайте Матф.3:10.

Одна из девочек прочитала: уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.

«Запомните это место, и старайтесь никогда не забывать его», сказала мать своим детям. «Дерево, не приносящее плодов, – то же что сорная трава. Оно означает человека, не делающего добрых дел, – человека, преданного пороку. Бегайте же греха, этого сорного растения, которое так часто заглушает в людях все доброе.

Один купец выгодно устроил дела на ярмарке, все товары распродал и набил кошелек золотом и серебром. Он решил тотчас же отправиться в обратный путь, чтобы при наступлении ночи быть уже дома. В обед прибыл он в какой-то город. Когда он собирался ехать дальше, трактирный слуга подвел ему коня и сказал: «Сударь, на левой задней ноге вашей лошади в подкове не хватает одного гвоздя». – «Ну, и пускай его! – отвечал купец.– Мне не более шести часов быть в пути; подкова продержится. А я тороплюсь».

Часа через три заехал он в другую гостиницу и велел покормить лошадь. Конюх вошел к нему в комнату и сказал: «Сударь, у вашей лошади на левой ноге не хватает подковы. Прикажете свести ее к кузнецу?» – «А пускай не хватает, – говорит купец. – Часа три лошадь выдержит, а там и дома будем. Я тороплюсь».

Он поехал дальше, но вскоре лошадь стала хромать. Хромала она, хромала и начала спотыкаться. Спотыкалась она, спотыкалась, упала на землю и сломала себе ногу. Тогда купец бросил лошадь, отвязал свой чемодан, взвалил его на плечи и пешком отправился домой, куда добрался поздней ночью.

«Во всем несчастии, ― говорил он сам себе, ― виноват проклятый гвоздь!»

«Двадцать лет живу на свете», сам себе Ахмет сказал, – «а еще не побывал никогда на минарете!..»

И немедленно Ахмет взлез на стройный минарет.

И пред ним, как на ладони, город встал: дома, базар, купы темные чинар... Копошились люди, кони... Чуть заметны с высоты были люди и скоты...

«Двадцать лет живу на свете», он воскликнул в тот же миг, «а теперь лишь я постиг, стоя здесь, на минарете, как ничтожен род людской, как малы все предо мной!..»

Вдалеке ж, играя, дети рассуждали меж собой:

«Посмотри-ка, кто такой там торчит на минарете?»

И решил весь хор детей: «Это.... просто воробей!.»

Наш корабль стоял на якоре у берега Африки. День был прекрасный; с моря дул свежий ветер, но к вечеру погода изменилась: стало душно, и точно из топленой печки несло на нас горячим воздухом с пустыни Сахары. Перед закатом солнца капитан вышел на палубу, крикнул «купаться!» и в одну минуту матросы попрыгали в воду, спустили в воду парус, привязали его и в парусе устроили купальню.

На корабле с нами было два мальчика. Мальчики первые попрыгали в воду, но им тесно было в парусе, и они вздумали плавать наперегонки в открытом море.

Оба, как ящерицы, вытягивались на воде и, что было силы, поплыли к тому месту, где был бочонок над якорем.

Один мальчик сначала перегнал товарища, но потом стал отставать. Отец мальчика, старый артиллерист, стоял на палубе и любовался на своего сынишку. Когда сын стал отставать, отец крикнул ему: «не выдавай! понатужься!»

Вдруг с палубы кто-то крикнул: «акула!» – и все мы увидали в воде спину морского чудовища.

Акула плыла прямо на мальчиков. – «Назад! назад! вернитесь! акула!» закричал артиллерист. Но ребята не слыхали его, плыли дальше, смеялись и кричали еще веселее и громче прежнего.

Артиллерист, бледный, как полотно, не шевелясь, смотрел на детей.

Матросы спустили лодку, бросились в нее и, сгибая весла, понеслись, что было силы, к мальчикам; но они были еще далеко от них, когда акула была не дальше 20-ти шагов.

Мальчики сначала не сдыхали того, что им кричали, и не видали акулы; но потом один из них оглянулся, и мы все услыхали пронзительный визг, и мальчики поплыли в разные стороны.

Визг этот как будто разбудил артиллериста. Он сорвался с места и побежал к пушкам. Он повернул хобот, прилег к пушке, прицелился и взял фитиль.

Мы все, сколько нас ни было на корабле, замерли от страха и ждали, что будет.

Раздался выстрел, и мы увидали, что артиллерист упал подле пушки и закрыл лицо руками. Что сделалось с акулой и с мальчиком, мы не видали, потому что на минуту дым застлал нам глаза.

Но, когда дым разошелся над водою, со всех сторон послышался сначала тихий ропот потом ропот этот стал сильнее и, наконец, со всех сторон раздался громкий, радостный крик.

Старый артиллерист открыл лицо, поднялся и посмотрел на море.

По волнам колыхалось желтое брюхо мертвой акулы. В несколько минут лодка подплыла к мальчикам и привезла их на корабль.

Римляне вели войну – и победили неприятеля. Воины-победители возвращались в свой город; к городским воротам сбежались их сродники: отцы, матери, братья, чтобы им увидеть, кто из воинов находится в живых, и кто убит.

Среди них была и некая вдова, имевшая единственного у себя сына, и она стояла и ждала возвращения с прочими своего сына. То она спрашивала у входящих в город: не видали ли ее сына, то всматривалась вперед, чтобы самой издали разглядеть его.

– Сын мой, говорила она, где ты находишься? Почему не выступаешь? Отчего тебя не видно? Где ты замешкался? И когда она начала тужить, что не видать своего сына, в это время от других людей она услыхала, что сын ее убит на войне; и вот тут-то она стала громко рыдать, ударять себя в грудь и неутешно плакать.

Но вот она видит Своего сына, возвращающегося живым. Она тотчас к нему бежит, обнимает, целует его; она так ему обрадовалась, что от избытка радости внезапно умерла. Там, где недавно мать плакала по сыне, теперь сын оплакивает мать. Можно ли представить себе, какова была радость той матери!

Землю изображают в виде шара, на котором нарисованы моря и суша, а на суше обозначены низменности, горы, реки, озера и пр. Такой шар называется глобусом. Если глобус сделать с поперечником в два или три аршина, то самые высокие горы будут приподниматься над поверхностью глобуса не более, чем на булавочную головку; а так как обыкновенно глобусы делают гораздо меньших размеров, то изображать горы и низменности выпуклостями и углублениями совсем невозможно. Поэтому для изображения гор, низменностей, холмов и т.д. употребляют краски, такие же, как и на географических картах.

Обыкновенно глобус надет на стержень так, что части земного шара, лежащие на север от нас, например, Северный Ледовитый океан, приходятся наверху. Глобус может вращаться на стержне, как колесо на своей оси. Те точки, где эта ось выходит на поверхность глобуса, называются полюсами: северным и южным – по их положению.

На глобусе на равном расстоянии от обоих полюсов проводят круг, который называется экватором. Экватор разделяет глобус на два полушария – северное и южное.

Так как глобус есть изображение земного шара, то чтобы объяснить, где находится какое-нибудь место (например, Петербург) на земном шаре, нам достаточно указать его положение на глобусе.

Чтобы указать положение какого-нибудь места, надо указать его направление и его расстояние от другого места, положение которого нам известно. Для этой цели на глобусе проводят 180 кругов так, чтобы они проходили через оба полюса и пересекали экватор на равном друг от друга расстоянии. Половинки этих кругов, т.е. полукруги, проходящие на глобусе от одного полюса до другого, называются меридианами.

Но чтобы точно обозначить положение места, одних меридианов мало. Различные страны могут лежать на одном и том же меридиане, но совершенно в разных местах, то ближе к северному полюсу, то к южному, то к экватору и т.д. Поэтому, чтобы более точно обозначить положение места на глобусе, проводят еще другие круги; они проходят параллельно экватору, на равном расстоянии друг от друга, и называются параллелями. Таким образом, если мы укажем, на каком меридиане и на какой параллели находится какое-либо место, то этим мы совершенно точно определим его положение.

Дорогие дети!

Скоро наступит великий праздник Воскресения Христова.

Многие из вас в эти дни общей радости будут и сыты, и обуты, и одеты. Но все ли именно?...

Нет, не все. У многих из ваших сверстников не будет в эти дни даже, может быть, и куска хлеба.

Дети, будет ли ваша радость полной, если вы будете знать, что многие из ваших сверстников голодны? Будет ли сладок в эти минуты тот кусок сладкий, какой дадут вам ваши родители?

Конечно, нет.

Угадайте, что нужно сделать всем вам к этому великому дню.

Епископ Евдоким

Видали ль вы, дети, как, тьму разгоняя,

На небе выходит пред утром заря –

И светом победным с восточного края

Наш мир озаряет, лучами горя?

О дети! Без этого чудного света,

Без солнца и звезд животворных лучей

Земля бы замерзла, ничем не согрета,

И вечная стужа сковала людей.

Светлее, чем звезд полуночных сиянье,

Чем солнце, горящее в небе с утра, –

Сияет светильник великого знанья,

Светильник всесильной любви и добра.

О, дети! Кто этого чудного света

Готов посылать вам святые лучи,

Кто знания словом иль песнью поэта

Зовет вас из мрака холодной ночи, –

Тот делает доброе, честное дело,

Тот Миру готовит хороших людей,

И может за это назваться он смело

Служителем правды и другом детей!

Я. Аксаков

Рассказ

«В тихие ночи отрадных молений

Никто над кроваткой моей не шептал»...

Надсон

Петя был круглый сирота и с младенческих лет – нищий. Ласки матери он не помнит; чуть-чуть он помнит отца, больного, сердитого, помнит, как он иногда бил его плеткой, а больше-то ничего и не помнит. С пяти лет пошел Петя побираться. Наука оказалась легкая: запомнил обычную фразу: «подайте Христа ради» и заунывный тягучий мотив, навесил небольшую холстовую сумочку и пошел... Улицы были его дом и кров, а полицейские да дворники – родные и товарищи. Ласкового или доброго словечка он ни от кого не слышал, брань же и колотушки сыпались на него щедрою рукою; били взрослые, били и товарищи Петю. Очень редко в голодный рот его попадал сладкий кусочек, напротив – корки и объедки были ему знакомы. Очень часто спал он под открытым небом, а в ненастье забирался под балкон, под лавочку. Зимой он жил у сапожника, дальнего родственника его отца, но постоянная ругань и жестокие побои заставляли Петю убегать и пропадать по целым неделям, пока жестокая стужа не заставляла опять прибегнуть к неприютному крову. В таких случаях Петя старался чем-нибудь услужить сапожнику и называл дяденькой, но при первой шалости дяденька пребольно бил Петю плеткой. Скитаясь по улицам, Петя часто видел, как проходил хорошенький мальчик в блестящих башмачках и бархатной с золотыми пуговицами курточке. Петя смотрел на него и ему вспоминался маленький ангелочек, нарисованный в книжке.

― Вот бы мне одеть его наряд-то – шевелилось в голове Пети... Часто у такого мальчика он видел в зубах сладкий пирожок или апельсин и имел сильное желание подкрасться, схватить эту сласть прямо из ангельского ротика и убежать. Видел торговок, продающих вкусные черепенники с маслом, орехи, пряники и медовые суслики (род пряников) и завидовал торговкам, страшно завидовал. Любимым развлечением Пети было засматривать в окна богатых домов, часто он видел богатую нарядную барыню – на коленях у нее маленькая кудрявая собачонка, барыня кормит ее разными сластями и целует в курносую морду. Петя с завистью смотрел на собачонку. Пете было уже 8 лет. Все также бродил он по городским улицам оборванный, одичалый, голодный и злой. Все решительно не любили Петю за его злой нрав. Мальчики товарищи звали его Петькой, смеялись над ним и били. Поваренок из гостиницы обливал его водой, а Никитка, сын цырульника, часто бил его и грозил отнять суму с кусками.

К тому и другому Петя затаил в своем сердце злое чувство обиды.

Великая суббота. Радостно сияло весеннее солнце и грело промокшую и продрогшую землю, бежали ручьи, лопались разбухнувшие почки деревьев, чирикали воробьи и пели скворцы. Природа после зимнего сна снова возрождалась к жизни, а сердца людей бились радостью Воскресения Христова. По улицам была усиленная езда и ходьба, – все припасаются, ждут светлого праздника. Петя сидел на столбке тротуара и провожал завистливыми глазами прохожих, несущих кульки, банки, куличи, корзины с пасхальными яйцами и пр.

Вот женщина торопливо несет корзину с целой горой яиц: красных, синих, зеленых, малиновых... Петя протянул руку: «тетенька, дай яичко» – попросил он, но она поспешно прошла мимо. «Господи – шепчет Петя – хоть бы одно мне яичко, только одно!.. Я пошел бы к дяденьке разговляться, для праздника он пожалуй не побил бы» ...Утреню Петя проспал где-то в церковной ограде, а обедню стоял вместе с нищими на паперти. Выйдя из церкви, он раздумывал, идти ли ему к дяденьке или нет... Пройдя одну улицу, он сел на лавочку и сидел жалкий, худой, с раскрытым ртом. Мимо проходила женщина с мальчиком лет 8-ми, остановилась и посмотрела на Петю. Она порылась в карманах, но ничего не оказалось. Мальчику, ее сыну жаль стало Петю, он подошел и поспешно сунул ему в руку красное яичко, полученное им от матери, когда похристосовался с ней после Светлой утрени в церкви. Яичко было ярко-красного цвета, с золотыми словами «Христос воскресе», красиво расписанное зелеными листьями и цветочками. «Христос воскресе!» – сказала мать и поцеловала Петю.

«Нынче радоваться надо, веселиться и целоваться, не горюй, миленький, пойдем к нам разговляться» – прибавила она. Но одичалый, ошеломленный неожиданной и вовсе незнакомой ему лаской, Петя спрятал на груди дорогое яичко и стрелой пустился к дяденьке. Дяденька дал разговеться, посмотрел и подивился, какой чудный подарок получил Петя, но не отнял яичка и не побил Петю. У вечерни Петя стоял с ясным и радостным лицом, все люди ему казались добрыми и сам он уже был не тот. «Радостью друг друга обымем». Лились звуки священной песни с клироса, и сладко трепетало Петино сердце: ему хотелось бежать к поваренку и к Никитке – обидчику, обнять их и похристосоваться... «И дяденька хороший человек – думал Петя – буду ему дратву сучить, а там выучусь и сапоги шить»... И Пете хотелось от радости плакать и молиться, детская душа его, согретая лаской, переживала теперь новое, неизъяснимо сладостное чувство.

В.Р.

Пришел великий вечер. Огни погашены. В доме настала тишина. Все улеглись на покой в ожидании торжества. Шум на улицах умолк: и там все чего-то ждет, к чему-то готовится. Только в моей комнате светится еще огонек, и из тишины, которая окружает меня, слышатся голоса таинственной ночи, голоса далекого и близкого прошедшего.

Как много говорят они мне – нет, не просто говорят, а шепчут, лаская чувство, и будят одно за другим воспоминания детства и юности. Завтра «Христос Воскрес!», завтра праздник! и никогда не понять взрослому, сколько прелести для ребенка в одном этом слове: «праздник».

Первая заутреня! Боже мой, как билось сердце, когда наконец в первый раз мать решилась взять с собою дитя свое к светлой заутрене. Укладывают спать, спать не хочется – и только ждешь, когда, час за часом, наступит желанное время. Вот наступило оно после тишины, в которую погрузился целый дом, поднимается внизу и вверху и во всех углах его радостный шум приготовления к заутрене. Одетый по-праздничному, ночью идешь по темной еще улице – не звонили еще, в церкви темно, но она уже полна народом; всякий спешит занять свое место, и стоят все одетые по праздничному, с новыми свечами, и носится по всему храму таинственный шепот ожидания. – Зажигают свечи в паникадилах которые никогда, кажется, не зажигали. Как стало светло, как полна народом церковь, как весело все глядят, и как весело глядеть на всех! И вот вдруг кто-то возле перекрестился, заслышав удар соборного колокола: в самом деле – ударили: другой – третий, и понеслись хором чудные; таинственные звуки, и вот, наконец, наш, родной колокол своим густым гуденьем покрыл весь хор и поглотил все звуки. Как хорошо, Боже мой! Как хорошо стоять возле матери и братьев и сестер и слушать таинственные голоса и смотреть во все глаза вокруг себя, и ждать, ждать всем существом своим. А дальше – дальше целый мир новых ощущений для взволнованного ребенка.

Вынесли из алтаря старые, где-то далеко стоявшие иконы, которых никогда еще не видывал, сняли с места хоругви, которых еще ни разу не видывал в движении – и запели «Воскресение Твое, Христе Спасе», и тронулся крестный ход. И вот; затворились двери, церковь полна народу, и все зажгли свои свечи, у всех такие спокойные, важные лица, и все стоят тихо, тихо, не говоря ни слова. Чудно становится ребенку, – смотрит он вокруг себя – возле старая няня стоит с зажженным огарком и молится и плачет, – и братья, и сестры, и мать смотрят прямо в глаза и не улыбаются, – и тихо все так, как будто никого нет в церкви, и над этой тишиной только носится тот же торжественный гул колоколов, Боже – что будет – хорошо и странно! Но вот за дверями послышались отрывистые звуки возгласов священника и ответы хора, – и толпа зашевелилась, люди крестятся и молятся и шепчут. Вдруг отворились двери и раздалось громкое «Христос Воскресе!» И в ответ ему народ загудел свое стоязычное; воистину! И скоро вся церковь запела вместе с хором радостные песни воскресения.

О, святые песни, всякому знакомые, всякому милые! Кто из русских людей не знает и не поет вас и не отвечает на ваши звуки всем своим сердцем! И ребенок, в первый раз заслышав вас, чувствует трепет праздничной радости, и старик, много раз проводивший Пасху на веку своем, когда услышит вас, как будто снова делается ребенком и празднует Христу детскою радостью.

Свет воскресения Христова открыл святую истину жизни и будущее слил с настоящим и прошедшим в одном сознании счастья бесконечного. О, когда бы навсегда удержать в душе эту гармонию, и начать бы жить и не кончить жить – с одним этим словом, с одним этим чувством; «Христос Воскрес! Христос Воскрес!»

(Из книги «Праздники Господни»).

Расск. Терезы Жанроа. Перевод с француз. А. Мерказиной

Папа, у тебя есть время? Да? Так сядь вот сюда и расскажи мне, что говорили тебе вчера солдаты. Петр Леру, на вопрос сына, подошел к кровати, на которой лежал ребенок, и сел возле него:

– Что говорили мне вчера солдаты, дитя мое? начал он. Но ведь я уже несколько раз повторял тебе все это...

– Неужели нет ничего нового? Маленький Павел, сказав это, сделал грустное лицо и нетерпеливо пожал плечами.

Отец не сердился на него. Бедный мальчик! Как он страстно следил за всеми военными действиями этой ужасной войны. И следил – или лежа в постели, или неподвижно сидя в кресле, Какие горючие слезы проливал он при каждом дурном известии, получаемом одно за другим последние пятнадцать дней... А теперь, когда войска тут рядом, в Арагонском лесу, совсем близко, мальчик нервничает и волнуется.

– Ну, папа, что сделают завтра солдаты?... Дадут ли большое сражение? Папа мое мнение таково... Армия Дюмурье должна была бы... ― Ребенок развивал свою мысль, а отец терпеливо слушал его, но невольный вздох вырывался из его груди.

– Он говорит так долго для того, думал бедный отец, чтобы оттянуть минуту когда я буду одевать его.

Действительно, для ребенка одевание было ужасным страданием, с того момента, когда он, упав с дерева, чуть не убился до смерти... С тех пор, малейшее движение причиняло ему ужасную боль в ноге и боку. Вот почему отец до сих пор откладывал поездку в город, чтобы показать мальчика доктору.

– Время терпит, думал он, так как у мальчика ничего не было сломано. Павел продолжал высказывать свой план, свои мечты.

– Мне почему-то кажется, что скоро здесь, по близости, произойдет большое сражение,.. О, если бы я мог это видеть! Кто знает, может быть, я тоже принес бы пользу? Я бы, например, заряжал ружья... Так хорошо служить родине, которую любишь и за которую готов отдать жизнь. Скажи, папа, ведь ты позволил бы мне это.

Отец взглянул на эту маленькую фигурку, желающую служить Франции, и мучительная спазма сжала ему горло. С большим трудом сдержал он рыдание.

– Да, мой мальчик, с трудом ответил он, ты ведь хорошо знаешь это. Но теперь лежи пока тихо, чтоб я мог одеть тебя. Отец посадил больного в кресло и стал укутывать его потеплее.

Но это была очень трудная задача: два раза: рот Павла искривлялся от боли и глаза наполнялись слезами. Сначала он только застонал, потом вскрикнул. Несчастный отец, в душе сердясь на свою неловкость, хотел шуткой ободрить ребенка:

– Ну, и плохой же солдат вышел бы из тебя, – улыбаясь, проговорил он. При этих словах мальчик встрепенулся, глаза его сразу высохли и твердым голосом он ответил отцу:

– Я был бы таким же хорошим солдатом, как и другие. Папа, я сумел бы переносить страдания без криков и стонов.

Наконец, маленький Павел остался один. Отец ушел вглубь леса, направляясь к соседней деревне, где его ждала незначительная работа и еще более незначительная плата за нее. Жизнь в этих лотарингских лесах нелегка, и невесела в особенности для маленьких больных, прикованных к своим креслам у печки.

Бум... Бум...

Павлик вздрогнул и прислушался. Это гремят пушки. Сражение, о котором он мечтал только что, началось и не далеко отсюда. Счастливые солдаты. Они будут страдать, но могут двигаться, а бедный Павлик должен тут сидеть возле печки и сгорать от нетерпения.

Но что это такое?.. Шаги!.. потом два глухих удара штыком в дверь.

― Войдите! задыхаясь от волнения крикнул мальчик.

Дверь широко отворилась и, о, счастье! вошли французы. Два офицера и четыре солдата. Прежде, чем мальчик успел им задать вопрос, один из офицеров начал говорить:

– Малыш, здесь, кроме тебя, никого нет?

– Нет, господин, я совсем один.

– Кто же нам даст кое-какие сведения?

– По близости никого. Самый ближайший дом в получасовом расстоянии отсюда, но может быть... (глаза ребенка радостно блеснули) я мог бы дать вам эти сведения.

– Быть может. Видишь ли, нам поручили доставить генералу очень важные депеши, а он с войсками стоит на возвышенности Вальми. Желая миновать Австрийцев, мы пошли через лес, и заблудились. Можешь ты нам указать дорогу?

Через лес? Ну, это довольно трудно, но я постараюсь. Возьмите налево, потом прямо, потом правее, вы увидите прогалину с пятью тропинками, потом... Нет, право, это очень трудно. Я никогда не смогу объяснить вам до конца.

– Это и мне кажется. Нам обязательно нужно проводника.

– Возьмите меня, господа, просто, но робко сказал Павлик. Я знаю дорогу.

– Тебя? Да ведь ты болен?

– Болен? Простая царапина, которая мешает мне ходить. Я сяду на спину одному из ваших солдат...

– Но твои родители?

– Вы им напишете, что я в Мулен-Брюле: это ферма, на опушке леса. Папа придет туда за мною.

– Да, но позволят ли они?

– Конечно! Кроме того, у меня нет мамы, а папа еще сегодня поутру говорил мне: «Я позволю тебе все, что ты хочешь». Поэтому будьте спокойны.

Но офицеры не могли решиться на это, – они тихо совещались,

– Ты должен знать, малыш, ведь то, что мы будем делать, очень опасно. Сегодня поутру посланный с депешами был взят в плен.

– Благодарю вас, что вы мне сказали это, господин офицер, но не в том дело. Да, или нет, если я вас доведу до опушки леса, вам это принесет пользу?

– Большую пользу...

– Тогда пусть вот этот большой солдат посадит меня к себе на спину и в путь дорогу!

Офицеры переглянулись... Опасность для ребенка не велика, а минуты дорого стоят... Знак, и солдат подошел нагнулся, и Павлик сел верхом к нему на спину. Но при этом движении, первом сильном движении, что он сделал за эти два месяца, такая сильная, острая боль пронзила его бок, что он почти потерял сознание. Все закружилось вокруг и глаза закрылись помимо его воли. Вскрикнул ли он? Безусловно нет, так как видимо никто не заметил этого. Отряд, храня глубокое молчание, двинулся в путь. Изредка только раздавался голос мальчика, указывающего дорогу:

«Направо, налево, прямо»...

Но что это такое? Ребенок вдруг заметил, что один из офицеров слишком пристально глядит на него. Это смутило мальчика. Ужели же тот подозревает что-нибудь?

Тогда веселым и шутливым голосом Павлик обратился к офицеру:

– Знаете ли вы, господин офицер, о чем я думаю? Я думаю, что, несмотря на ваши офицерские галуны, я более важная персона, чем вы! Офицер улыбнулся ребенку, остальные внимательно прислушались.

– Гораздо более важная персона, продолжал Павлик, да, и важнее даже генерала...

Не может быть! воскликнул офицер с притворным удивлением: Как же это так?

– Потому, что... Да, я даже важнее самого и Короля Людовика XVI! Вот-то теперь зазнаюсь!

– Да, наконец, спросил один из солдат с любопытством, объясни нам?...

– Как вы не понимаете? Ну, так я вам объясню. Мне кажется, что я один из всей нации, которому по плечу такая лошадь, как моя, т.е. солдат французской армии!

Громкий смех был ответом на слова Павлика.

– Счастливый возраст, подумали офицеры, глядя на ребенка. Возраст, которому неведомы страдания.

Благодаря шуткам мальчика, солдаты шли быстро и весело. Наконец подошли к опушке леса.

– Если вы пойдете все прямо, в эту сторону, говорили ребенок, то найдете дорогу и не собьетесь с пути!

– Хорошо, ответил посланный с депешами, я, не теряя ни минуты, ухожу, вы же займитесь ребенком.

Офицер удалился, а остальные быстро достигли фермы Мулен-Брюле, где попросили соломенное кресло, чтобы усадить Павлика.

– Не кресло, а постель, повелительно сказал ребенок.

Дыхание его было прерывисто и голос хриплый. Теперь, когда его задача была окончена, и чувство долга больше не поддерживало, силы покинули ребенка, и ему показалось, что он умирает. Его бережно уложили на мягкую, кровать. Тогда только, натянутые нервы ребенка не выдержали, страдания слишком были ужасны и Павлик начал громко рыдать.

– Что такое, что с ним? тревожно спросил офицер, подходя к кровати,

– Скажи мне, не ушиб ли тебя этот болван? Ну, успокойся, успокойся, мой мальчик... Вот мокрая курица! И тебе не стыдно?

Нет. Павлику не стыдно и он горько плачет. Ведь он исполнил до конца свой долг, свою обязанность. Если теперь ему доставляет удовольствие плакать, жаловаться, стонать и даже кричать, то ему это позволительно? Пораженный до крайности, офицер захотел уяснить себе все. Он нагнулся, откинул простыню и платье ребенка! Осмотрев хорошенько, он выпрямился и лицо его выразило глубокое волнение.

– Дать обмануть себя таким образом, проворчал он сквозь зубы, меня обмануть, доктора! Но в том положении, в котором он находился, каждое движение каждый шаг, ведь это было пыткой для него!

Четыре солдата стояли тут же, молча, с испуганными растерянными лицами.

– Слушай, скверный мальчик, продолжал доктор, почему ты ничего не сказал нам, что у тебя так болит бок?

Павлик почувствовал теперь, что нужно ответить, он пересилил себя, сдержал стоны и почти твердым голосом ответил:

– Если бы я вам сказал правду, вы не взяли бы меня в проводники. А я хотел сделать что-нибудь для Франции.

Глубоко потрясенный офицер несколько минут хранил молчание, потом, обернувшись к четырем солдатам, он громко скомандовал:

– Смирно! Во имя Франции мы благодарим тебя, маленький герой!

– На караул!

Потом сам, стоя в ногах постели, на которой стонал Павлик, он отдал ему честь.

Когда же Петр Леру, вечером, пришел за сыном, ему объявили, что для спасения мальчика необходима немедленно операция.

– Я беру все на себя, сказал военный доктор, а также все необходимые расходы до его полного выздоровления.

На другой день он уехал, услыхав пушечную пальбу, призывающую его к другим раненым. Дело происходило 20 сентября 1792 года, день битвы при Вальми.

Но Павлик был уже на пути к выздоровлению, так как офицер, как он говорил это сам, заплатил долг Франции.

Рассказ Д. Кайгородова

Был праздник. Все собирались в церковь к обедне.

Няня надела мне высокие сапожки с красной сафьяновой оторочкой, черные бархатные шаровары и голубую шелковую рубашку. Подпоясав затем серебряным, с кистями, кушаком и засунув за него чистенький платочек, дала мне в руки маленькую ямскую шляпу с павлиньим пером и объявила, что я «готов».

Видя, что остальные наши домашние далеко еще не справились со своими нарядами, я поспешил воспользоваться благоприятной минутой и побежал через украшенный березками балкон и усыпанный красным песком двор в сад, где цвели в это время мои любимые цветы тюльпаны и нарциссы.

Был светлый, теплый майский день. В воздухе гудел благовест церковных колоколов, разливавшийся повсюду; казалось, сама природа праздновала. Среди этого благовестного гула ярко выделялись звонкие трели и щебетание пернатых певцов, населявших наш прекрасный сад.

Пунцовые, желтые и пестрые тюльпаны, сильно пригретые майским солнцем, нежно благоухали, и я, наклонившись к чашечкам цветов, в сладкой задумчивости, с наслаждением вдыхал этот, столь любимый мною, теплый аромат.

Вдруг мимо меня пролетела небольшая серенькая птичка, да так близко, что даже испугала и чуть не задела крылом, пролетела и опустилась шагах в восьми на усыпанную красным песком дорожку, извивавшуюся между цветочными клумбами. Мгновенно были забыты цветы и их сладкий аромат. Отуманенный внезапно вспыхнувшей охотничьей страстью, я схватил подвернувшийся под руку кирпичный черепок, и... через мгновение птичка лежала на песке дорожки мертвою. В восторге от меткого удара, я стремглав бросился к ней, да так и замер на месте.

Передо мною лежала, с разбитой головкой хорошенькая, нежная птичка. Черненькие глазки ее были полуоткрыты; из маленького ротика, по временам медленно еще раскрывавшегося, выступал кровавый пузырь.

«Милое несчастное создание. Что я сделал! Может быть, у нее уже есть маленькие детки. Будут ждать свою маму».

А солнце ярко светило, птицы пели, цветы благоухали, благовест волнами колебался в воздухе.

Я стоял, как преступник, судорожно сжимая в руках кисти моего серебряного кушака.

Сбегать в угол сада, где стояла моя лопатка, вырыть под кустом орешника ямку, сорвать две ветки роз, положить на них мертвую птичку и с нежным поцелуем опустить ее в могилку – было делом двух трех минут.

На балконе раздавался уже голос отца, приказывавшего подавать дрожки. Сейчас позовут. Скорее, скорее насыпать над могилой маленький холмик, обровнять его лопаткой, вот так! Теперь еще только сорвать пару нарциссов да пару тюльпанов, воткнуть, – и все готово. Ветку душистой сирени посажу потом, когда вернемся от обедни.

С соборной колокольни раздался трезвон. К балкону подъехали дрожки.

Взглянув еще раз на милую могилку, я бегом бросился из сада.

Через несколько минут я усаживался, между отцом и матерью, на дрожки.

– Отчего это ты так бледен? Что с тобою?

– Так. Ничего.

И тайны моей никто не узнал.

С тех пор прошло много, много лет, но убитая птичка, с кровавым пузырем у рта, как живая, стоит у меня сейчас перед глазами.

Милый Владыка!

Моя сестра Шура получает Христианин. Когда я прочитал 2-ую книжку Христианина, то больше всех понравился мне рассказ «Приемыш». И я желал бы, чтобы побольше было таких рассказов. Правда, Владыко, хорош этот мальчик Яша. Он был добрый, и я желал бы быть таким же добрым, но я часто ссорюсь и дерусь с своею сестрой Шурой и не слушаю маму с папой, в особенности, когда они расстроены или посылают в лавку или отнести письмо. Я спрячусь под стол и стараюсь, чтобы меня не нашли и послали кухарку. Пишу Вам в кухне, а Акулина ничего не понимает.

Прошу, Владыко, пожалуйста мне ответь поскорей.

* * *

Дорогой Сережа! Сердечное тебе спасибо за твое письмо ко мне. Радуюсь, что тебе нравится хороший мальчик Яша. Будь и ты таким же. А для этого не нужно ссориться с сестрою, нужно слушаться папы с мамой, исполнять все их приказания. Под стол не прячься от родных.

Я буду молиться за тебя, чтобы Господь тебе помог быть добрым, хорошим мальчиком. Прощай.

Епископ Евдоким

После Своего воскресения Иисус Христос пробыл на земле еще сорок дней. В это время Он часто являлся Своим ученикам и верующим в Него и говорил: «Идите по всему миру и проповедуйте всем людям. Кто уверует и будет крещен, тот спасется, а кто не уверует, осужден будет».

В сороковой день Иисус Христос собрал Своих учеников и, повторив им еще раз, чтобы они шли проповедовать Его учение всем народам, прибавил: «Не отлучайтесь из Иерусалима, пока не сойдет на вас Дух Святой, Он научит вас тому, что вы должны возвестить обо Мне людям».

После этой последней беседы Иисус Христос пошел со Своими учениками на гору Елеонскую и стал благословлять их. Благословляя, Он стал отдаляться от них и возноситься на небо. Изумленные ученики долго стояли и смотрели, пока облако не скрыло Его от них. Тогда вдруг предстали им два ангела и сказали: «Галилеяне, что вы стоите и смотрите на небо? Вознесшийся от земли на небо Христос придет опять во славе судить живых и мертвых»...

Ученики с радостью возвратились во Иерусалим, расставшись с своим Господом, для Которого: они оставили дом, отца и матерь, и разлука эта не была для них печальна.

Дорогие дети! Настанет некогда и для вас разлука с родителями, которые воспитывают и руководят вас. Представьте себе, что вот вы выросли, вступаете в жизнь и в последний раз видите родителей и родимый кров. Что вы озираетесь и смотрите назад? скажут вам тогда. Идите вперед! Начинайте жить своим умом, – и вы с радостью примитесь устраивать жизнь свою, если будете помнить все родительские наставления. Пока есть еще время, запасайтесь всеми познаниями, какие необходимы будут в жизни и тогда разлука с родными не опечалит вас и вы, подобно ученикам Христовым, радостью начнете жизнь в разлуке.

Свящ. М. Менстров

Молись, дитя: сомненья камень

Твоей груди не тяготит;

Твоей молитвы чистой пламень

Святой Любовию горит.

Молись, дитя: тебе внимает

Творец бесчисленных миров,

И капли слез твоих считает,

И отвечать тебе готов.

Сражение с турками кончилось, и два русских офицера ехали с поля битвы обратно в селение, где стояли. По дороге им попадались мертвые тела турецких и русских солдат. Они были рассеяны по всему полю.

Не проехали они и версты, как сначала один из ехавших перед ними казаков, а потом и другой, стали указывать что-то вдали; затем казаки поворотили лошадей в сторону, остановили их и сошли с них на землю.

– Что там? – крикнули офицеры.

Но казаки молчали, возясь над чем-то лежавшим внизу.

Офицеры дали шпоры коням и через минуту нагнали казаков.

– Что тут у вас? – спросили они.

Казаки расступились, и офицеры увидали, что перед ними в грязи, лицом кверху, лежал убитый турецкий солдат. Кровь запеклась у него на груди и страшно чернела сквозь прорванное пулей сукно его синей куртки, ноги широко раскинулись; поодаль лежало ружье со сломанным штыком. Прислонясь щекой к щеке убитого, сидела; крепко охватив его руками, крошечная девочка, даже не поднявшая глаз, когда подошли к ней... Казалось, она замерла совсем, ища защиты у него, у мертвого.

– Ах, ты сердешная? – заговорил один из казаков. – Ты-то чем провинилась? перед кем? Бедняжка как дрожит. – И казак провел рукою по ее волосам.

Ребенок еще крепче прижался к щеке отца.

Один из казаков нашел у себя в кармане грязный кусок сахара. Он разжал руку девочки и положил ей сахар на ладонь. Она бессознательно, не замечая его даже; сжала ладонь опять.

– Надо ее с собою взять, – заговорил, наконец, один из офицеров.

Тогда казак, исполняя приказ, подошел было к девочке и хотел взять ее. Но, как ни старался он взять ребенка, этого ему не удавалось. Девочка еще крепче и крепче прижималась к отцу, и когда ее хотели оторвать от него, она начинала жалобно всхлипывать, так что у всех невольно падало сердце. Казаки должны были оставить эти усилия. Офицеры стояли кругом, соображая, что нельзя же девочку оставить так; наконец; один из офицеров сказал: – Нельзя... нельзя оставить. Так как же быть? – Никак невозможно... Потому что холодно, туман... возьмем ее отца. – Убитого, – удивились другие офицеры. – Помилуйте, – не хватало рук всех раненых перетащить, а тут возись еще с убитыми, которых все равно не воскресишь. – Да.. Но... Так-то она не пойдет... А за отцом пойдет.

Казаки живо добыли лежавшую невдалеке шинель, видимо оставленную каким-нибудь раненым, чтобы она не мешала ему идти, развернули ее и, приподняв тело турецкого солдата, положили его на шинель. Уцепившаяся: было за труп отца, девочка схватилась за шинель. Казаки пошли, стараясь шагать как можно тише, чтобы девочка могла поспеть, за ними. Когда девочка уверилась; что «гяуры» (то есть русские) ничего дурного не делают ее отцу, она позволила положить себя тоже на шинель, где сейчас же обняла тело отца и по-прежнему прижалась к нему щекой к щеке.

– Ишь ты, как любит! – заметил казак помоложе.

Другой старый казак старался отвернуться в сторону. Старому казаку не хотелось, чтобы офицеры заметили, что по его щекам текут слезы. Только потом он проговорил: – Ишь она какая! И у меня вот трех-леточек остался дома... Поди, тоже вспоминает батьку-то.

Только через час они добрались до деревни.

– Куда же теперь? – спросили казаки. ― Да на перевязочный пункт, разумеется... ― отвечал офицер. – Там доктор и сестра милосердия... Напоят ее, накормят.

Маленькая девочка, дичившаяся мужчин, как только увидела сестру милосердия, сразу оправилась и, держась одной рукой за руку отца, другою схватилась за белый передник сестры милосердия, точно прося ее быть своей покровительницей. Добрая женщина расцеловала малютку, и так сумела успокоить ее, что эта девочка пошла к ней на руки.

– Ну, а с этим куда? Похоронить, что ли? – спрашивали казаки. – Убитого-то куда?

– Погоди, погоди! – сказал доктор, осматривающий трупы. – Прежде всего, с чего это вы вообразили, что он убитый?

– Как же... мы сами его подняли...

– Ничего это не доказывает. Он только обмер, бедняга. А сердце его работает. Слабо, но работает... Девочка спасла отца.

Когда раздели солдата, то оказалось, что, не смотря на свою неподвижность, он еще не мертв. Жизнь еще теплилась в его раненом теле. А если б не заметили казаки его девочку, и отец и дочка – оба погибли бы на поле сражения.

Дня через три в ближайшем от поля сражения госпитале (больнице) на койке лежал очнувшийся, хотя тяжело раненый, турецкий солдат, и тут же рядом с ним по-прежнему, щекой к щеке раненого, сидела его маленькая дочка. Пулю у него из груди вынули: благодаря ребенку, за турком было более ухода, чем за другими. Она не оставляла отца ни на минуту. Заснет он, она выбежит из лазарета, станет на углу, постоит минут пять, подышит свежим воздухом и снова возвращается к больному.

И. Тургенева

Раз мы вдвоем с товарищем охотились на тетеревов. Нашли выводок. Матка вскочила – мы выстрелили и попали в нее; но она не упала, а полетела дальше вместе со своими тетеревятами. Я было хотел пойти за ними, но товарищ сказал мне: «Лучше здесь присесть и подманить их... Все сейчас здесь будут».

Товарищ отлично умел свистать, как свищут тетеревята. Мы присели, он стал свистать, и точно: сперва один молодой откликнулся, потом – другой, и вот слышим мы: сама матка квохчет да нежно так – и близко. Я приподнял голову – и вижу: сквозь спутанные травяные былинки идет она к нам, спешит, а у самой вся грудь в крови! Знать не вытерпело материнское сердце! И тут я самому себе показался таким злодеем!..

Встал и захлопал в ладоши. Тетерка тотчас же улетела – и молодые затихли. Товарищ рассердился; он за сумасшедшего меня счел. Ты, мол, испортил всю охоту!

Тихий невыносимо-жаркий июньский полдень. Голубая небесная лазурь чиста и ясна, как первый подснежник. Золотисто-огненное круглое пятно солнца почти стало в зените и немилосердно жжет с высоты величия своего. Природа, утомленная жаркими лучами солнца, как будто заснула и на время прекратила свою деятельность. Ни одного звука не слышно в этот томительный час. Все, что может, ищет у тени ветвистых деревьев защиты от палящих лучей солнца... Вот большое стадо деревенских коров лениво подвигается к лесу под надзором старика – пастуха и его помощника – мальчика лет десяти.

– «Чай уморился, Гришуха? Скорей бы нам добраться до леса: там-то мы отдохнем», сказал старик потрепывая мальчика по плечу.

– «Нет, дедушка, я-то не уморился, у меня ножки молоденькие, а вот твои старые совсем пристали», ласково ответил мальчик.

– «А вот и, лесок, слава Тебе Господи! здесь мы и отдохнем со скотинушкой».

Старик вошел в маленький редкий лес и набожно перекрестился. Благодатный лесок заботливо укрыл их от жары, а приветливый, чистый ручеек утолил их жажду свежей водой.

Старик наш прилег под громадной, развесистой, белоствольной березой; мальчик занялся сбором земляники, а стадо расположилось у ручья.

Красавица береза рада была гостю; ее зубчатые листочки своим нежным лепетом старались убаюкать старичка, а махровые ветви защитить его от зноя... Но бедному: старику сегодня, что-то не хотелось спать. Он быль очень задумчив и на лице его выражалась тихая радость; сегодня он видел сон, который его несколько тревожил.

Во сне он видел себя молодым пастухом со стадом вот здесь, у ручья; ему так весело было; в руках у него было, много цветов, да всё такие красивые... Вдруг он видит на другом берегу ручья свою, давно умершую жену в белом платье. Она быстро направлялась к нему по дощечке и говорила:

― «Афанасий! Афанасий! мы опять будем вместе, скорей же, иди ко мне».

Чем бы окончился сон, неизвестно, но в эту минуту разбудил его мальчик пастух. Этот сон сильно подействовал на, старика-пастуха, и он прямо видел в том сновидении предсказание о своей близкой смерти.

– «Так мне уже недолго осталось жить», думал Афанасий: «Слава Богу, потрудился на земле и, довольно для меня».

– «Жалко только расставаться с коровушками», ведь с восьми лет я пас их».

И вспомнил Афанасий свое далекое, прошлое детство. К сожалению, то было не золотое время детства, а время горьких сиротских слез и одиночества... Рано он лишился родителей своих и некому было позаботиться о бедной сиротинушке. Какая-то дальняя родственница взяла его к себе и, обременяясь той «обузой», как она говорила, в первое же лето отдала его в пастухи к грубому, бессердечному пьянице ― пастуху. Сколько побоев, брани переносил он каждый день, но Господь одарил его добрым, терпеливым сердцем, которое с детским страхом все перенесло.

Так он провел свои детские годы, отрочество и достиг юношества. Однажды его хозяин так напился водки, что не перенес и умер. На его место нужно было избрать пастуха. Собралась сходка крестьян того села; начали обсуждать, кого выбрать пастухом.

– «Нам надо хорошего, надежного, не пьяницу, добросовестного выбрать человека», сказал один добродушный старик.

– «А мне кажется, что таким будет наш молодой помощник пастуха, Афанасий Заболотный», прибавил он.

– «Верно, верно ты говоришь, дядя Арсений, пусть будет блюсти нашу скотинушку Заболотный!» подхватили все разом.

И так Афанасий стал главным пастухом.

Года через два он женился на одной доброй, как и сам он, девушке. Хотя он и недолго жил с ней, но это короткое время было самое счастливое и светлое воспоминание из всей его жизни. Богу, видно, угодно было взять Ирину к Себе. Афанасий погоревал, потужил, да и еще с большим старанием принялся за дело. За это время он полюбил скотину. Всегда внимательное и заботливое отношение чувствовало животное; в свою очередь оно ласкалось к нему и доверчиво относилось.

И так вся жизнь старика – пастуха, как молния, промелькнула перед ним. Он вспомнил все горести и радости своей жизни и тихо, как росинки в траве, покатились одна за другой слезы из добрых, старческих глаз. Казалось, вся природа притихла на минуту и смотрела на старика; только один соловей громко пел в листве березы: он воспевал жизнь доброго старика – пастуха.

Если бы и нам так же жить, как жил пастух Афанасий.

Классное сочинение ученицы II сп. класса. Преображенской с.-х. школы. Трудового Братства

Сказка В. Даля

Жили-были три брата; двое – умных, Кирила да Гаврила, а третий – дурачок Афоня. Жили они дружно, и хоть старшие, братья меньшого журили, а бить не били: ведь в дураке и Бог не волен, ума к коже не пришьешь; ты стели ему вдоль, а он мерит поперек; что ни скажет, что ни сделает, все не по-людски, а по своему дурацкому разуму! Вот сидит, он раз на завалинке да на своей роже мух бьет; известно, что на дурака и муха падка. Идет соседка, ищет ребенка и говорить:

– Ох, охонюшки, не видал ли ты, Афонюшка, моего Васьки?

– Видел, – говорит дурак.

– Ах ты мой, такой сякой разумный, где же и когда ты его видел?

– А как невестка его била, – говорит дурак, – тогда видел!

– Твоя невестка моего Васютку била! да за что же это она на него, злодейка, взъелась?

– А вот за что, говорит, по чужим огородам не ходи! да каково больно била-то, – прибавил дурак, ажно жалко стало.

– А ты чего смотрел, не отнял? – приставала соседка.

– Некогда было, невестка за веревкой в клеть посылала.

– А на что ей понадобилась веревка?

– Ваську вязать.

– Ах, батюшки светы!

Тут дурак испугался, что проговорился, и начал бабу просить, чтобы она никому не сказывала, как невестка Ваську била, да на веревку посадила и отвязывать запретила.

Афонюшка, золотой мой паренек, хочешь редечки?

– Не хочу.

– Хочешь огурчиков с квасом?

– Не хочу.

– Хочешь калачика с медком?

– Хочу, сказал дурак.

– Так сослужи мне службу, отвяжи ты моего Васеньку да выведи ко мне.

– Ладно, – сказал дурак и побежал в хлев.

Долго ли, коротко ли он там возился, а вышел-таки на двор, вытянул за собой черного козла Ваську, да и говорит соседке:

― На, возьми, только невестке не сказывай.

Рассердилась баба, что попусту время потеряла, чуть-чуть не вцепилась Афоне в волоса, да благо невестка вступилась. Баба плюнула на дурака и пошла дальше искать своего парнишку.

Затеяли раз Кирила с Гаврилой к празднику пиво варить; сварили, в бочку слили да в погреб бочку спустили. Стала хозяйка пивом хвалиться: «Ах, кумушка, голубушка, какое у нас к празднику будет пиво, сущее диво: не успели в бочку слить, а оно уж бродить и играть стало!»

«Дай-ка, думаёт Афонюшка, погляжу я, как пиво играет, чай в свайку, в лапту, аль в чехарду? Пошел, поглядел на бочку и около, пива не видать; нагнулся к ней и слышит, что в бочке, как в улье, гудит. «А-а! так вот оно как играет, – говорит Афоня, – знать сердится, что его в бочку заперли, дай ототкну затычку, пусть его разгуляется!» Вот присел наш дурак к бочке и ну тянуть гвоздь; бочка покачнулась, пиво всколыхнулось, затычка выскочила, пена брызнула и залепила глаза дураку; пока он их тер-протирал, а пиво все до капли из! бочки ушло и залило погребицу. Что делать дураку! Взял кол и ну хлестать по пиву, приговаривая: «Вишь, глупое, и на простор-то выпустить, нельзя, полезай назад, доколе невестка не проведала!» Но пиво не слушалось дурака и в бочку не шло. Рассердился Афоня, забранил пиво, захлестал его пуще прежнего: На крик дурака сбежались братья, увидали беду, выгнали дурака из погреба; знать, пословица правду говорит: «с дураками пива не сваришь, а и сваришь, так не разопьешь». Пуще же всех осерчала невестка: «не хочу с дураком жить; пусть его в люди идет уму-разуму учиться!»

Вот и отдали дурака в работники, а на тяжелую работу куда как он был дюж! Гаврила с Кирилой; ударили за брата по рукам, выговорили ему харчей вволю, одежу: зипун, сапоги, шапку да красный кушак, да по три деньги в день. Увезли дурака за тридевять верст прожил там дурак без году неделю, соскучился по родной печи, по Жучке, по братьям да по сердитой невестке; простился с хозяевами, обулся, оделся и пошел восвояси. Вот, идет он путем-дорогой; летит грач, кричит: «кар-кар, красны сапоги, красны сапоги», а Афоне показалось, что грач кричит: «крадены сапоги, крадены сапоги». Он снял сапоги, бросил их и пошел дальше. Летит синичка, кричит: «зинь, зинь, зинь!» а Афоне показалось, что синичка кричит: «скинь, скинь, скинь!» Он снял кафтан и бросил его на дороге, а сам пошел необутый, неодетый; погода же стояла куда какая морозная. Вот пришел домой; первая завидела его невестка.

– Здорово, брат Афоня, что больно налегке пришел? – спросила она, – где одежа?

– На дороге оставил.

– Что так?

– Да вот так и так, – тут дурак ей все рассказал.

Баба всплеснула на него руками:

– Эх, Афоня, Афоня, на голове-то густо, а в голове пусто, тебе с твоим умом только пугалом сидеть!

Пришли братья, посердились на дурака, побранили его, а все-таки накормили и на печь спать уложили.

Басня И. Крылова

У мельника вода плотину прососала. Беда б не велика сначала, когда бы руки приложить; но кстати ль? Мельник мой не думает тужить; а течь день ото дня сильнее становится: вода так бьет, как из ведра. «Эй, мельник, не зевай! Пора, пора тебе за ум хватиться!» А мельник говорит: «далеко до беды! Не море надо мне воды, и ею мельница по весь мой век богата».

Он спит, а между тем вода бежит, как из ушата. И вот беда пришла совсем: стал жернов, мельница не служит.

Хватился мельник мой; и охает, и тужит, и думает, как воду, уберечь!

Вот у плотины он, осматривая течь, увидел, что к реке пришли напиться куры. «Негодные, кричит, хохлатки, дуры! Я и без вас воды, не знаю, где достать, а вы пришли ее здесь вдосталь допивать». И в них поленом хвать!

Какое ж сделал тем себе подспорье? Без кур и без воды пошел в свое подворье.

Мы по опыту в этой жизни знаем, как тяжела разлука с лицами, наиболее любимыми, когда разлучается, например, отец или мать от детей, брат от брата, невеста от жениха.

Во времена царствования Михаила Палеолога агаряне² вторглись в азиатские пределы греческой империи и много людей увели с собой в плен. Среди пленных были две сестры, которые попали (по жребию) к разным господам. Они должны были разлучиться и уйти в разные стороны за своими хозяевами без надежды когда-либо снова увидеться. Кто может описать, кто может изъяснить их плач, когда настал час расставания, когда они, оплакивая свою несчастную участь, пролили целый поток слез, крепко обнялись и устами прильнули друг к другу!

И вот, когда они целовались в последний раз, как будто души их перешли в их уста и согласились между собой не подвергаться такому тягостному разлучению. Соединившись, они вознеслись к небесам, оставив на земле свои обнявшие трупы.

Я хочу сказать, что обе сестры умерли, обнимая и целуя друг друга в сильных муках расставания, как будто природа не могла согласиться на разделение тел раньше разделения душ, как говорит Никифор Григора, передающий эту печальную историю.

Злой и гордый человек готов видеть в других только гордость и злобу и рад, если о ком-либо его знакомых, особенно счастливо, богато живущих, но не близких к нему душевно, говорят другие худо, и чем хуже, тем более радуется, что другие худы, а он совершеннее их, и готов видеть в них только одно зло и сравнивать их с бесами. О злоба! О гордыня! О отсутствие любви! Нет, – ты отыщи и в злом человеке что-либо доброе, и порадуйся об этом добре, и с радостью говори, об его добрых качествах. Нет человека, в котором не было бы какого-нибудь добра; зло же, в нем находящееся, покрывай любовью и молись за него Богу, чтобы Бог лукавые благи сотворил благостию Своею. Не будь сам злою бездною.

Когда мы слышим какие-либо дурные отзывы о каком-нибудь человеке, то, внутренне сравнивая его с собой, говорим в сердце своем: я не таков, я, в сравнении с ним – совершенство, и мечтая так о себе, и осуждая внутренне других, услаждаемся своим превосходством пред ними. Это ― гордость сатанинская, это – зловоние плотского, греховного человека. Да бегут из души прочь такие помышления! Да домышляем мы себя, худшими всех людей. Когда будут о ком отзываться дурно, вздохнем и скажем про себя: мы хуже, грешнее этого, человека во сто раз, и от души, помолимся об осуждаемом брате.

Однажды Адам, вечером, отдыхал на одном холме под деревом в саду Эдемском, и глаза его были устремлены на небо.

Тут подошел к нему Серафим и спросил:

«Что смотришь ты, Адам, с таким сильным желанием на небо? Чего не достает тебе здесь?

– Чего могло бы не доставать мне, ― отвечал праотец человеческого рода, ― в этом жилище мира и радости? Но глаза мои смотрят на звезды, которые там вверху блестят, – и я желал бы иметь крылья орла, чтобы воспарить к ним, и на лучезарные светила взглянуть вблизи.

― У тебя есть эти крылья – отвечал Серафим, и коснулся Адама.

Адам тотчас погрузился в сон, и ему виделось, будто он поднялся к небесам.

Пробудившись, он смотрел вокруг себя, и дивился, что он лежит под деревом.

Тут подошел к нему Серафим, и спросил; о чем ты думаешь, Адам?

Адам отвечал:

― Я был там, вверху, у небесного свода, и ходил между звездами. Лучезарные, величественные, подобно солнцу миры с шумом неслись передо мною. Белый путь, который там вверху видишь ты, есть море света, исполненное блестящими мирами, и над этим морем света есть другое, и еще другое... И я видел существа, подобные мне, но высшие меня, которые поклоняются Господу, и неумолчно славословят великое имя Его... Серафим! Ты водил меня туда?

Тогда Серафим сказал Адаму:

– Это дерево осеняло тебя, и на этом холме покоилось тело твое. Но знай, Адам, в тебе живет Серафим, который может пролетать бесчисленные ряды миров, и чем выше возносится он, тем глубже смиряешься и преклоняешься пред Богом Вседержителем. Сын праха! Уважай и береги сего Серафима, чтобы похоть не остановила парения его, и земля не оковала его. Серафим сказал – и стал невидим.

Когда Авель, пораженный Каином, лежал в крови своей, и Адам стоял над ним и плакал, подошел к нему Херувим рая, и стал подле него молча и задумчиво.. Тогда отец человеческого рода, обратясь к нему, сказал:

– Это ли образ поколения, имеющего произойти от меня? И будет ли когда еще осквернять землю кровь человеческая, проливаемая рукою братнею!

Да – отвечал Херувим;

Ах, каким же именем назовут это ужасное зло? – спросил Адам.

― Войною! – со слезами на глазах отвечал Херувим.

Содрогнулся праотец человеческого рода, вздохнул и сказал:

― Ах! зачем же праведник должен падать от руки нечестивца?

Херувим безмолвствовал.

Но Адам, рыдая, спросил:

― Что же остается мне теперь в моей горести на оскверненной кровью земле?

― Взор горе – отвечал Херувим и исчез.

Но Адам стоял до захождения солнца, и когда на небе показались звезды, он простер к ним свои руки и сказал:

― О, вы, блещущие стражи у врат небесных! Зачем вы ходите молча? Если смертный может слышать голос ваш, и понимать язык ваш, о! – говорите о той земле, которая по ту сторону, и об Авеле – возлюбленном?

Тогда стало еще тише вокруг его, и он пал на лицо свое и молился, – и тихий голос проговорил в сердце его:

«Авель, сын твой, жив!»

И легче стало на душе его, и он пошел с тихою грустью.

Однажды Ева, праматерь смертных, ходила по полю с печальным и смущенным сердцем. Вдруг увидела она вдали розовый куст – весь в цветах, которые, подобно утренней заре, изливали блеск на зеленеющие листья.

– О! – воскликнула она, – если я не обманываюсь, то я и здесь вижу прелестные цветы Эдемские! Уже издали я обоняю райское благовоние их. Приветствую тебя, любезный образ невинности и радости! Не правда ли, ты возвещаешь мне, что и между тернами земли будут цвести для нас радости небесные? Уже восхищает меня вид твой и чистое дыхание цветов твоих!

Между тем, как она так говорила, и с радостным чувством смотрела на полноту роз, поднялся тихий ветерок, и пошевелил куст. И вдруг посыпались листья расцветших роз, и попадали на землю.

Тогда Ева вздохнула, и сказала:

― Ах, и вы – чада смерти! Я понимаю вас, образы земных радостей!

Долго смотрела она с грустными молчанием на увядшие розовые листья, и потом сказала:

― Так будьте же мне, доколе почка замыкает вас, радостным образом невинности!

С этими словами она наклонилась к ним; но вдруг приметила иглы, и изумилась.

― О, сказала она тогда, и вы имеете нужду в обороне! И вы носите в себе вместе с вожделением совесть, – и эти терны не есть ли ваша стыдливость?.. Приветствую же вас, прекрасные чада весны, по крайней мере, как образ небесной зари над тернистою землею!

Во времена Иова жил один Пророк, по имени Елиуд.

К нему пришел однажды Иорам, друг Иова, и сказал ему:

― Пути Господни неизследимы; но для чего бы праведник так много должен был страдать? Вот, Иов лишился всего, что имел, и всех детей своих; и те, которым бы следовало утешать его, терзают его своими упреками и подозрениями.

― Рука Господня коснулась его, – отвечал Пророк.

И, однако ж, – продолжал Иорам, – Иов благочестив и богобоязлив, как никто другой на земле. Не был ли он защитником и покровителем сирот и беспомощных? Не был ли око слепым, нога хромым, отец немощным? Какое око, видевшее его, не восхваляло его и не назвало блаженным?

― Блажен человек, которого наказует Всемогущий, – отвечали Пророк.

― Но Всемогущий не есть ли вместе и Всеблагий? – возразил Иорам. – Для чего нужно было бы наказание тому, кто дары Господни расточал только на благотворение, и свою праведность так ясно доказал пред целым светом?

― Для того, – отвечал Пророк, – чтобы он также доказал ее и перед Богом.

― Но какую жертву мог бы Иов еще принесть Ему?

― Самую трудную и драгоценную, отвечали Пророк: – волю свою.

Между учениками мудрого учителя во Израиле, Гиллела, был один юноша, по имени Элиаф, который имел отвращение от всякого труда, и совершенно предался праздности и лености.

Гиллел был очень опечален этим и придумывал средства, как бы исправить несчастного юношу.

После многократных тщетных увещаний, он взял его однажды с собою, и пошел с ним в долину Энном, близ Иерусалима. Там был пруд со стоячею водою, наполненный червями и заросший тиною.

Когда они пришли к этому месту, Гиллел бросил посох свой и сказал:

― Сядем здесь отдохнуть.

― Как, учитель! ― воскликнул удивленный юноша, – у этого отвратительного болота? Не замечаешь ли ты, какое гнилое, ядовитое испарение выходит из него?

― Да, ты правду говоришь, сын мой, – отвечал учитель, – это болото совершенно похоже на душу ленивца. Кому охота останавливаться подле него! Пойдем скорее прочь!

После этого Гиллел повел юношу к одному заросшему тернием и волчицами полю.

Тут он остановился, и сказал:

― Это поле имеет хорошую почву, способную произращать добрые плоды; но оно совсем заброшено, и от этого произращает только волчцы и тернии и ядовитые растения, в которых гнездятся змеи и ящерицы, О, как хорошо оно изображает жизнь ленивца!

― Учитель! – сказал тогда, проникнутый чувством стыда и раскаяния, юноша, – зачем водишь ты меня по таким пустым и печальным местам? Они представляют мне отвратительный и мучительный образ моей души и моей жизни.

Гиллел отвечал:

― Когда ты не хотел верить моим словами, то я решился испытать – не проникнет ли, может быть, голос природы в твое сердце!

― И твой опыт удался, учитель, – сказал Элиаф. – С этой минуты я чувствую, что во мне началась новая жизнь.

И в самом деле, Элиаф стал совсем другой; сделался прилежным и трудолюбивым юношею. Тогда Гиллел взял его с собою в один прекрасный сад, и там, проходя по берегу светлого ручья, который в разных направлениях так мило извивался между плодовитыми, цветистыми лугами и тенистым кустарником, сказал обрадованному юноше.

― Вот образ твоей новой деятельной жизни! Природа, которая вразумила и исправила тебя, может также и наградить тебя. Ее изящество и красота может радовать только того, кто в ее жизни усматривает образ своей собственной жизни.

У того же мудрого учителя, Гиллела, был другой ученик, по имени Маймон, которого способности и доброе поведение очень радовали его. Но вскоре он заметил, что Маймон слишком много доверяет собственной своей мудрости и совсем оставляет молитву.

Юноша так размышлял сам с собою:

«К чему молитва? Имеет ли Всеведущий нужду в наших словах, чтоб помогать и благодетельствовать нам. И могут ли человеческие мольбы и вздохи переменить определения Вечного? Всеблагий и без наших молитв дарует нам то, что благо и спасительно для нас».

Таковы были мысли юноши.

Гиллел, был очень опечален тем, что Маймон вообразил себя мудрее Слова Божия, которое заповедует молиться, – и он думал, как бы вразумить его.

Однажды, когда пришел к нему Маймон, Гиллел сидел в саду под тенистыми пальмами, задумавшись и склонив голову на свою руку.

Маймон спросил его:

― О чем ты думаешь, учитель?

Гиллел приподнял голову, и сказал:

― У меня есть друг, который живет доходами с своего поля. Доселе он тщательно обрабатывал его, и труды его всякий раз были награждаемы щедро. Но вдруг пришла ему странная мысль – бросить плуги, и оставить поле без возделывания. Жаль мне его; он обнищает и будет нуждаться.

― Что ж такое сделалось с ним? Мрачное ли негодование овладело его душою, или он стал совсем глуп ― спросил юноша.

― Нет, – отвечали Гиллел, – он довольно сведущ в божественной и человеческой мудрости, и нрава кроткого и спокойного. Но он говорит: Господь всемогущ: так легко может дать мне пищу и тогда, когда я не буду более наклонять головы моей к земле, возделывать моего поля, и Он же благ, поэтому всегда будет благословлять мою трапезу, и отверзать мне щедрую Свою руку. Что сказать ему против этого?

― Как? ― сказал юноша, ― да не значит ли это искушать Господа Бога? Сказал ли ты ему это учитель?

Гиллел улыбнулся, и отвечал:

― Я скажу ему это. Ты, любезный мой Маймон, ты тот друг, о котором я говорю.

― Я? ― сказал юноша, и весь изменился в лице.

Но старец отвечал:

– Не искушаешь ли и ты Господа Бога?

Разве молитва менее значит, нежели работа? И духовные дары маловажнее ли полевых плодов? Не Тот ли, Кто велит тебе наклонять голову к земле для плодов земных, не Тот ли заповедует тебе и воздевать к небу для принятия благословения небесного?.. О, сын мой, смирись, веруй и молись!

Так говорил Гиллел, и смотрел на небо.

И слова его, как доброе семя, пали на добрую землю, и принесли обильный плод.

В одну лунную, светлую ночь тот же мудрый Гиллел ходил с учеником своим, Сади, по масличной горе, между садов.

При свете луны Сади заметил вдали какого-то человека, и, указывая на него, сказал учителю:

― Что такое он делает там?

― Это Садок, – отвечал Гиллел, он сидит на могиле сына своего, и плачет.

― Как! Неужели Садок не может преодолеть своей печали? – сказал юноша. ― Его называют все мудрым и праведным.

― Поэтому он не должен чувствовать и скорби? – возразили Гиллел.

Тогда Сади спросил:

― Какое же преимущество мудрый имеет перед глупцом?

― А вон посмотри, – отвечали ему учитель: – горькие слезы падают из глаз его на землю, а взор его обращен к небу.

В Иудейской земле, у подошвы знаменитой горы Фавор, прославленной Преображением Господа, жила одна вдова с малолетней дочерью. Они были очень бедны, но жили в убогой хижине своей спокойно и весело: их дни протекали мирно, потому что они были благочестивы и богобоязненны. Мать, наставляя дочь свою в заповедях Господних, старалась внушить ей, как благ Господь ко всем, как Он произращает из земли растения, изливает на них росу и дождь, и велит солнцу своему восходить над всем живущим, и сколько благ каждый день ниспосылает Он людям. Рассказывала также мать дочери многие прекрасные истории из Библии; – и такими благочестивыми беседами питала и утверждала в юном сердце детскую любовь к Богу и надежду на всеблагое провидение Его.

И когда она так говорила, слезы показывались на глазах ее. Заметив это, малютка однажды спросила:

― Маменька, ты плачешь?

― О, дитя мое! – отвечала мать, – благость Создателя так велика, что человеческое сердце не может вместить её!

И каковы слова, таковы были и дела их.

И Господь благословил их. Маленький садик их, тщательно возделываемый руками их, приносил им разного рода плоды в таком избытке, что они могли делиться ими с другими и оказывать пособие больным и нуждающимся.

Заметив, с каким радушием девочка исполняла священный долг благотворения, мать сказала ей с радостною улыбкою:

– Не правда ли, моя милая, что блаженнее давать, нежели принимать? О, какое счастье, что и мы можем принести нашу лепту в жертву Богу! Что делаем мы другим, то делаем как бы Самому Господу. Все люди Его дети.

Так жили они спокойно и весело в убогой своей хижине, и со всеми тщанием обрабатывали садик свой, который доставлял им так много радостей.

Но вдруг появилась губительная зараза, и мать заболела и слегла в постель. От печали и скорби занемогла и дочь.

Чувствуя приближение смерти, мать говорила тихим голосом и с улыбающимся лицом:

Милое дитя мое! час мой пришел... Но ты не унывай и не отчаивайся. Отец небесный – твой покровитель. Твоя судьба в Его деснице.

Выговоривши это, она не могла более продолжать: силы совсем ослабели.

Но дочь, обливаясь слезами, пала на колени, и, простирая руки свои к небу, молилась:

О, всеблагой и милосердый Отец небесный. Оставь мне мою маменьку! Как же мне будет жить без нее?

Так молилась малютка.

И Ангелы вознесли молитву невинности на небеса к престолу Божию.

Настало утро и солнце осветило хижину.

Малютка увивалась около матери, и старалась согреть ее.

Тогда в золотом луче утреннего света приблизился к ним Ангел смерти, и разрешил души их, – и они воспарили, в блистании утреннего солнца, в лучший мир.

Рассказ В. Даля

Жил был богатый мужик. Что ему делается? Всего вдоволь, так что в избе тесно всему добру; он пристроил клеть, да туда и сложил все излишнее. Богатому не спится: богатый вора боится; так и наш мужичок: нет-нет да и выглянет опять ночью на двор, чтобы не было изъяну. Раз также вышел он, да и стал прислушиваться: ему послышалось, будто кто прошел подле клети, словно солома под ногами прошелестела. Притаив дух, хозяин мой опять услышал какой-то шорох и пошел красться, как под волка. Добравшись до клети, он стал подглядывать из-за угла, ан кто-то смотрит на него из-за другого угла. Хозяин откачнулся за угол, подумал – да опять выглянул, а тот тоже себе, да опять-таки на него глядит.

Не знаю, долго ль они этак в переглядышки играли, только что вор стал посмелее, высунулся на половину, – и хозяин тоже, и глядят друг на друга прямо в глаза. «Что, брат, – спросил вор потихоньку: ― и ты никак на промысел вышел?» – «Как видишь, земляк». – «Так пойдем, брат, вместе: и добыча, и грех и горе – все пополам». – «Ладно, пойдем. Да куда же?» ― «Да не знаю, брат. Я то человек не бывалый: признаться, еще в первый раз вышел; и страшно – да нечего делать. Давай вот ломать клеть: это хозяин богатый, что-нибудь да найдем». – «Ты впервые, – подумал хозяин: – так погоди ж, я тебя отважу, – в другой раз не пойдешь... «Пожалуй, давай, – сказал он. – Да чем ломать? Есть у тебя что?» – «Нет, брат, ничего. Разве поискать тут плахи какой, да высадить дверь?» – «Погоди-ка, погоди-ка, – сказал хозяин: – у меня вот есть отмычки я, видно, позапасливее тебя; авось не придется ли которая». Сам достал с пояса ключ и отомкнул клеть.

Вошли. «Вот, – говорит хозяин, – сундук стоит. Ломай». А сам пошел в сторону пошарить топора, либо безмена, чтоб окрестить им вора. «Бог с ним, – говорит вор, с сундуком. Мне бы вот хлебушка найти; а тут-таки пахнет, брат, свежим хлебом». И пошел, потягивая носом. «Постой, – сказал хозяин: – вот, я нашел». И подал ему с полки хлеб; тот кинулся на хлеб этот, схватил его обеими руками, и давай уплетать. «Что ты не ужинал нынче, что ли?» – спросил хозяин, у которого безмен был уже в руке. – «Какой ужин! – говорит тот, а сам знай ломает да за щеку мечет: ― у меня братец, другие сутки, кроме воды, ничего, во рту не было – отощал совсем». У хозяина опустилась рука с безменом, и он молчал. Поев немного, вор перекрестился, ухватил с полки еще другой хлеб, кроме початаго, да и говорит: «Ну, брат, спасибо! Господь нас простит, прости и ты!» А сам было пошел. «Что же ты? – спросил еще раз хозяин: – ведь добра тут много; хоть заберем, что под руку попадется». – «Бог с ним, с добром этим! – сказал вор: – и сам не возьму, да и тебе бы не велел. Слава Богу, что добрался я вот до хлебушка; на недельку будет с меня, и больную жену накормлю и ребятишек; более мне ничего не надо». – «Ну, так поди же сюда, возьми вот мешочек муки да отнеси домой. Никого не бойся, иди прямо улицей; а коли кто спросит, так скажи, что сам хозяин дал». – «Как хозяин? Какой хозяин?» – спросил, испугавшись насмерть, вор. ― «Да брат, хозяин: вот он стоит перед тобой и припас было на тебя обух». Вор как стоял, повалился ему в ноги. «Батюшка, не погуби! Двое суток не ел, видит Бог! и хворая хозяйка и ребятишки!» – «Вставай! – сказал хозяин: – бери хлеб, бери и муку, да и ступай с Богом домой. Ступай с Богом, да вперед, когда будешь голоден, по чужим клетям не ходи; а приходи прямо ко мне».

В ясный безоблачный вечер все небо усеяно звездами. Вглядываясь внимательно, мы замечаем, что звезды не стоят неподвижно, а движутся все вместе. На восточной половине неба звезды восходят, поднимаются, а на западной опускаются и заходят; точно весь свод небесный со всеми звездами поворачивается вокруг нас с востока на запад.

Так прежде люди и думали. Они представляли себе, что наша земля стоит в самой середке, а солнце и все звезды непрерывно ходят вокруг нее.

Но не всегда можем мы доверять нашим глазам. Когда несет лодку по течению, и смотришь с лодки на берег, то кажется, что не лодка двигается вперед, а берег идет мимо нас. То же самое, когда едешь по железной дороге: дома, столбы, все так и летит мимо. Мы знаем, что и столбы, и деревья, и дома стоят неподвижно, а между тем так и кажется, что они бегут.

То же самое с солнцем и звездами. Ученые доказали, что не солнце и звезды ходят вокруг Земли, а наш земной шар, как волчок, беспрерывно кружится. Оттого нам и представляется, что весь небесный свод со всеми светилами поворачивается вокруг нас.

Поставим на стол лампу; пусть она изображает солнце, а круглое яблоко заменит нам земной шар. Проткнем яблоко через самую середку вязальною иглою и поставим иглу в подушечку так, чтобы яблоко приходилось на одной высоте с огнем лампы. Одна половина яблока освещена лампой, а другая темна: на одной половине, значит, день, на другой ночь.

Если мы затем станем поворачивать иглу, то и яблоко будет кружиться.

Две точки на яблоке, чрез которые проходит игла, не переменяют своего места. Эти точки называются полюсами, – одна северным, другая южным. Прямая линия от одного полюса до другого, через середину яблока, называется осью; у нас эту линию представляет игла. Проведем на поверхности яблока, на его середине, круге так, чтобы он повсюду находился на одинаковом удалении от того и другого полюса. Такой круг называется экватором. Он разделил землю на две половины или на два полушария, северное и южное.

Воткнем в освещенную половину яблока, поближе к экватору, булавочку по самую головку. Пусть эта головка изображает человека на земле.

Станем теперь потихоньку вертеть вязальную иглу. Мы заметим, что булавочная головка, которая была как раз на середине освещенной половины, подвигается к тени. Когда мы повернем яблоко на четверть круга, головка будет на самом краю освещенной части. Повернем еще немножко, и уже свет лампы не достигает булавочной головки: для нашего человека лампа закатилась. Повернем еще на четверть круга и булавочная головка будет на середине темной стороны. Еще такой же поворот, булавочная головка опять вступает в ламповый свет; для нашего наблюдателя лампа всходит. Еще один поворот в четверть круга, яблоко сделало теперь полный оборот на оси, и лампа опять светит над самой булавочной головкой, как вначале.

Итак, лампа как бы прошла над булавочной головкой, закатилась, взошла и снова пришла на прежнее место; все это произошло вследствие полного поворота яблока на оси.

Как вертится яблоко, так вертится и земля наша, и от этого движения происходит на земле день и ночь. Повернется земля к солнцу одной стороной – тут будет день, а на другой стороне ночь; повернется другой стороной, и вместо дня будет ночь, а где была ночь, будет день.

У земли, разумеется, нет никакого отдельного стержня, на котором она могла бы вертеться: она вертится без всякого стержня, – вертится так, как вертится, например, волчок: но, глядя на волчок, мы можем указать ту линию, вокруг которой он вертится; точно так же мы можем мысленно представить себе линию, которая проходит через самую середку земли и соединяет оба ее полюса, северный и южный. Это и будет земная ось, – т.е. та линия, около которой вертится земля.

А.Герд

Мы узнали, что земля наша шарообразна, и что она безостановочно кружится на своей оси. Если бы земля не вертелась, день не сменялся бы ночью: на одной половине земного шара был бы вечный день, а на другой половине – вечная ночь.

Но земля не только кружится, как волчок: она, кроме того, безостановочно ходит вокруг солнца и делает полный обход в 365 дней или в один год.

При этом земная ось несколько наклонена к тому пути, по которому она ходит вокруг солнца и потому поворачивается к солнцу больше то северным, то южным полюсом. От этого у нас и сменяются времена года: весна, лето, осень, зима. В июне, 9-го числа, северный полюс земли всего больше наклонен к солнцу, а южный всего больше отклонен. Россия наша находится в северном полушарии, а потому в это время у нас начинается лето, а на южной половине земли – зима. В декабре; 9 го числа, земля находится как раз против того места, где она была 9-го июня. В это время к солнцу всего больше наклонен южный полюс, а северный всего больше отклонен от него. У нас начинается зима, а на южном полушарии лето.

8-го марта и 10-го сентября, ни тот, ни другой полюс ни мало не наклонены к солнцу. В северном полушарии 8-марта начинается весна, а в южном осень.

В эти дни, 8-го марта и 10-го сентября, на всей земле ночь равна с днем. Чем больше наша (северная) половина земли наклонена к солнцу, тем и день у нас длиннее, и, наоборот, чем больше северная половина отклонена от солнца, тем короче у нас день и тем длиннее ночь. Вот почему в Петербурге зимою бывают такие короткие дни, что едва только часов пять можно работать без огня, а в июне ночью совсем не бывает темно: заря с зарею сходится.

Проследим еще раз путь земного шара и посмотрим, как изменяются времена года и длина дней на северной половине земли, где наша Россия.

8-го марта оба полюса, северный и южный, находятся в одинаковом положении относительно солнца. День равен ночи. У нас наступает весна.

С 8-го марта по 9-е июня, в течение трех месяцев, земля, обходя вокруг солнца, все больше и больше наклоняется к нему северным полушарием. У нас дни постепенно увеличиваются, а ночи становятся короче.

9-го июня. Наибольший наклон северного полушария к солнцу. Самый долгий день и самая короткая ночь. Начало лета.

С 9-го июня по 10-е сентября, в течение трех месяцев, северное полушарие постепенно отклоняется от солнца. День становится короче, но все это время он еще длиннее ночи.

10-го сентября земля находится как раз против того места, где она была 8-го марта. Оба полушария, северное и южное, одинаково наклонены к солнцу. День во всех местах земного шара равен ночи. У нас начинается осень.

С 10-го сентября по 9-е декабря, в течение трех месяцев, северная половина земли все больше и больше отклоняется от солнца. У нас день укорачивается, а ночь становится длиннее.

9-е декабря. Земля приходится как раз против того места, где она была 9-го июня. Наибольшее отклонение северного полушария от солнца. Самый короткий день и самая длинная ночь.

С 9-го декабря по 8-е марта, в течение трех месяцев, южное полушарие постепенно отклоняется от солнца. У нас день удлиняется, но все это время остается короче ночи.

8-го марта опять день равен ночи, наступает весна, и т.д.

Весь обход земля совершает в 12 месяцев или, точнее, в 365 дней и 6 часов.

А.Герд

В Антиохии Сирийской жили два семейства исстари в жестокой, взаимной вражде, которая от родителей переходила в наследство к детям.

Аттал и Мено, главы семейств, старались взаимно, как можно более, вредить один другому и ненависть их с каждым днем возрастала.

Но Мено имел у себя раба который был христианин, жил по учению св. Евангелия, и был верен во всем. Мено любил: его, и вверил ему весь дом свой. И во всем, что делал Сила, – так назывался раб, – был Бог, с ним.

Разговаривая часто со своим домоправителем, Мено узнал наконец, откуда происходила его честность, верность и усердие, и сделался, подобно ему, верующим, и крестился во имя Господа.

С этого времени Мено стал совсем другой, и не говорил более ни одного дурного слова об Аттале, который каждый день причинял ему новое огорчение.

Такая кротость еще более раздражала Аттала, и он подкупил дурных людей, чтоб они опустошили ночью сад Мено и вырубили прекраснейшие деревья, которые он сам насадил и которые были очень дороги для него.

Тогда друзья Мено пришли к нему, и сказали:

― Если ты оставишь это без всякого мщения, то он наделает тебе гораздо больше зла.

Но Мено отвечал:

– Злодейство учинено ночью. Аттал откажется от него. Между тем оно послужит мне к упражнению в терпении. Не такой ли же злой дух был прежде и во мне?

Вскоре после того друзья Мено привели к нему двух мальчишек из числа тех, которых Аттал подкупал вырубить сад его, и сказали:

― Вот, они признались в учиненном действе: теперь ты можешь обличить его в учиненном злодействе и строго взыскать с него.

Но Мено отвечал:

― Я простил ему, и не хочу питать в душе моей злобы, хотя, признаюсь, мне очень жаль моих деревьев.

Друзья его чрезвычайно вознегодовали на него за то.

Спустя несколько времени, в доме Аттала случился сильный Пожар. Мено поспешил туда со всеми своими домашними, и спас от огня двух малюток, детей своего врага. Потом подошел к Атталу, подал ему руку, и сказал:

― Аттал, да не будет более вражды между мною и тобою, между моим и твоим домом!

И, утешая его в случившемся несчастии, он вызывался помогать ему при постройке нового дома.

Но Аттал отвернулся, и со злостию сказал:

― Пожар есть дело Мено!

И многие поверили словам его.

TOC \o «1–5» \h \z Это крайне огорчило Мено, и друзья, говорили ему:

― Оставь злодея, и предай его сатане!

Но он отвечал им:

― Он человек и носит в груди своей растерзанное человеческое сердце. Я не могу проклясть его.

По прошествии некоторого времени, Аттал потерял все свое имение, и, претерпевая с женою и детьми крайнюю бедность, от печали сделался наконец очень болен.

Тогда Мено скрепил свое сердце, опять пошел к нему, и сказал:

― Аттал! Да не будет более вражды между нами; подадим друг другу руки, прежде нежели охладеют они. Будем жить по-братски: все что мое – пусть будет и твоим.

Выслушав эти слова, Аттал взглянул на Мено впалыми глазами, наморщил лицо, и отвернулся.

Тогда друзья Мено, насмехаясь над ним, сказали ему:

― Теперь исчерпалось сердце твое для недостойного; что еще будешь делать с ним?

― Теперь, – отвечал Мено, мне остается только молиться за него.

Между тем он тайно благодетельствовал Атталу и семейству его, так что они не терпели никакой нужды.

Наконец Атталу стало хуже, и он умер.

Услышав о смерти его, Мено плакал об нем, и проводил его до могилы, и сделался покровителем и утешителем вдовы и сирот его.

И люди говорили:

― Как может делать это человек?

Они не знали того духа, который жил в Мено.

Мено был христианин.

В Дамаске, в земле Арамской, жил человек, по имени Варух, который во всей стране славился необычайным богатством, так что об нем обыкновенно говорили:

«Справедливо называется он Варухом»³

Варух обладал сокровищами Индии и Аравии, жил в великолепных чертогах, имел добродетельную жену и прекрасных детей, и, однако ж, несмотря на то, его сердце не наслаждалось спокойствием и радостью. Каждый день старался он умножать блеск и великолепие в своем доме, чтобы сделать его жилищем утех и радостей, но в душе его было мрачно и уныло. Он все более становился угрюмее, и сон бежал от глаз его.

Тогда сказал он, наконец, самому себе: – Что мне в жизни? Что такое могла бы она доставить мне, чем не обладал бы я от самого детства? Я познаю, что все под солнцем суета, и душа моя ни в чем не находит удовольствия.

Погружаясь в мрачные думы он наводил уныние на весь дом, и всем был в тягость, так что об нем говорили:

«Его мучит злой дух».

Уже помышлял он прекратить жизнь свою, чтобы избавиться от такого мучительного состояния. Но вот он узнает, что в городе Мемфисе, в стране Месраим⁴ есть человек, одаренный от Бога такою мудростью, что может давать полезные советы во всех случаях, – и он решается отправиться к нему за советом. Призывает вернейшего из рабов своих, по имени Малх, и говорит ему:

― Приготовь мне двух верблюдов, и нагрузи их золотом, серебром и драгоценными камнями и всеми лучшими произведениями Аравии.

И Малх сделал, как приказал ему господин его. Тогда Варух благословил жену и детей, и отправился с рабом своим в Месраим.

Две недели странствовали они по пустыне, но до той страны не дошли. Они сбились с дороги, и во всей окрестности пустыни не находя нигде источника, томились жаждою. Чтобы сколько-нибудь прохладить язык, они ночью собирали росу на своих одеждах и сосали их.

Тогда Варух, тяжко вздохнув, сказал:

― О, как охотно отдал бы я все сокровища, которые со мною, за чашу воды, которая бьет в садах моих из мрамора и пурпура, и все драгоценные вина в погребах моих за малый источник, который утолил бы жажду нашу!

Так вздыхал Варух.

Между тем день был знойный; жар беспрестанно увеличивался; жажда усиливалась, – и они от утомления пришли в совершенное изнеможение.

Тогда Варух сказал Малху:

― Верный раб мой и сопутник! За тем ли я привел тебя сюда, чтобы ты умер из-за меня! Дома был я всем в тягость своею мрачною задумчивостью, а здесь я гублю тебя, верный мой Малх. И, не смотря на то, ты, как агнец, все сносишь терпеливо, – ни одной жалобы не слышно из уст твоих; ты не ропщешь на своего губителя, который за верность твою поверг тебя в такое ужасное положение. О, Малх! чем могу я воздать тебе?

Так говорил Варух.

Но Малх отвечал:

― Как же не идти мне за господином моим и на смерть? Не твой ли ел я хлеб, не твое ли вино пил до сего дня? Если я наслаждался добром, то как же не потерпеть мне и зла! Да сохранит только тебя Господь от этого несчастия, и да возьмет душу мою за тебя. Я один, а об тебе будут плакать жена и дети.

Сказав это, Малх от сильного утомления упал на землю.

Тогда Варух, в сильной горести, пал на лицо свое, и, рыдая, взывал:

― Господи! Владыка неба и земли! Порази меня! Я не достоин той милости, которую явил Ты надо мною, и бремя грехов моих тяготит душу мою. Порази меня: мои дела заслужили это.

Тут он не мог более продолжать, и только громко рыдал.

И вот – послышался издали шум, похожий на шум источника. Варух приподнял голову и прислушивался, и вдруг видит, что верблюды поворотились и пошли к скале, откуда слышался шум.

Тогда Варух сказал:

― Неужели Господь сотворил чудо, и среди пустыни разверз камень, чтобы спасти нас от смерти.

Так сказал Варух и тотчас последовал за верблюдами. И вот, у подошвы скалы находит он источник со светлою водою.

Тут Варух снова пал на лицо свое, и со слезами взывал:

― Господи, Боже мой! Теперь воистину познаю я, что Ты милосерд, и благость Твоя велика: Ты сотворил чудо надо мною, не достойнейшим Твоего милосердия!

И Варух не пил из источника; но; почерпнув воды, поспешил к рабу своему, Малху, и умыл лицо его. Малх открыл глаза, и увидел пред собою господина своего. Варух бросился к нему на шею, плакал от радости и взывал:

― О Малх! ты более не раб, но друг души моей! Господь умилосердился над нами и указал нам источник. Пей, Малх и подкрепи силы свои.

Когда Малх подкрепил себя питьем, Варух повел его к источнику. Там они сели и вкусили пищи, напоили и накормили своих верблюдов, – и стали веселы и спокойны и пробыли там до другого дня.

Когда же солнце взошло высоко, Малх сказал своему господину:

― Прикажи, господин мой, наполнить мехи водою: время продолжать нам путь наш; верно, теперь недалеко нам до земли Месраим.

Варух, смотря на верного раба своего, улыбнулся, пожал ему руку, и сказал:

― Нет, брат мой Малх, теперь незачем идти нам в Мемфис, к мудрецу Месраимскому; Господь послал мне мудрость, которой я искал. И так пойдем обратно тем путем, которым шли.

Тогда наполнили они мехи свежею водою, напоили верблюдов, напились сами и, благословляя источник, спасший их от погибели, с веселым духом отправились в обратный путь.

Возвратились домой.

Фирса, жена Варуха, которая сидела с детьми под пальмами у дверей дома, как только увидела своего мужа, испугалась. Но Варух бросился ней со всею нежностью и, обнимая ее и детей, плакал от радости.

Тогда Фирса возвысила голос свой, и сказала:

– Благословен мудрец Месраимский, который так скоро возвратил вас домой, и благословен Варух, мой возлюбленный! ― Варух! Ты теперь совсем, другой, и твой светлый взор выражает довольство и радость. Назови же мне того человека Божия, который возвратил мир в твою душу, чтобы мне благословлять его?

Варух улыбнулся и рассказал ей обо всем, что случилось с ним в путешествии, и потом сказал:

– Итак, не человек, не мудрец, но Сам Господь вразумил меня. В пустыне я научился смирению, в источнике познал благость и милосердие Божие, и в моем рабе нашел я человека и друга. И вот, я возвращаюсь к вам совсем другой, и в моем сердце обитает мир, который дороже серебра и золота, и которого не могли доставить мне мои сокровища.

Так говорил Варух, – и обхожденье его со всеми было ласково, дружественно и просто. Сокровища свои он употреблял на благотворенье, и не было во всей стране ни одного бедного, которому он не помогал бы, и об нем, обыкновенно, говорили:

«Справедливо называется он Варухом, потому что он благословенный Богом, и от него самого исходить благословение».

А он говорил:

– И этому научил меня источник.

По прошествии года, он отправился к тому источнику с другом своим, Малхом, с женою и детьми, и у строил при нем гостиницу для странствующих в пустыне.

Источник назвал он Веор рефа, что значит: Источник исцеления.

Так называется источник исцеления и до сего дня.

В приморском городе Газе жил человек, по имени Эглон, который в продолжение многих лет был судьею в своем народе, и обладал большим имуществом. Но народ прославлял не столько его богатство, сколько его правосудие и благотворительность, и бедные называли его в душе своим отцом.

Когда настал день его кончины, он призвал к себе своих друзей и братьев с их детьми, и сказал им:

– Вот, я умираю. Ангел смерти явился мне в нынешнюю ночь, и я слышал тихое веяние крыла его. И так, возрадуйтесь ныне со мною, друзья мои!

Это для всех окружающих его показалось довольно странным, и они, смотря друг на друга, говорили:

― О, когда бы ныне в первый раз слова Эглона оказались несправедливыми!

Но он, улыбаясь, сказал им:

― Любезные мои! Не печальтесь, и не питайте тщетной надежды. Конец дней моих настал. Я вижу теперь так близко перед собою Ангела смерти уже в третий раз в моей жизни; поэтому лицо его мне знакомо. Но ныне в первый раз является он мне; со светлым ласковым взором, и потому я охотно и с радостью следую за ним.

Друзья его смотрели на него и молчали.

Но он, заметив, что им хотелось спросить его, сказал:

― Я расскажу вам главное в моей жизни, и тогда слова мои будут понятны для вас. Юность моя протекла весело и спокойно; печали и заботы жизни мне были тогда неизвестны. Когда же достиг я мужеского возраста, меня поставили судьею в Газе и верили моим решениям и приговорам. Пользуясь доверенностью и уважением от народа, я наслаждался счастьем семейным. Моя жена была прекраснейшая из дщерей всей страны, и меня все единогласно называли счастливейшим мужем. Тогда Господь послал мне тяжкую болезнь; целый месяц пролежал я в постели, – и мудрость человеческая не в состоянии была помочь мне. Он умер, говорили врачи. Тогда в первый раз явился мне Ангел смерти в страшном виде, и я молился, чтобы он миновал меня. Он миновал. Жизнь для меня стала прекраснее, нежели когда-либо. Жена родила мне сына и дочь. Тогда все говорили: «Эглон счастливейшей человек на земле!» Но вот из-за моря пришла Месраимская чума – и малюток моих не стало. Умерла и жена. Я остался один на богатых коврах моих – и мой дом стал для меня слишком просторен и слишком тесен. Тогда, в лютой горести, в отчаянном исступлении, я звал к себе Ангела смерти, и называл его губителем, и когда он, поражая других, прошел мимо меня, я сказал: «во глубине моря сыщу я лютого, чтобы он соединил меня с моими!» И я вышел ночью на берег моря. Но дорогою услышал я в одной хижине вопль и стоны, и зашел в нее, думая найти в ней товарища в моем злосчастии. Там лежала на полу женщина, и рвала на себе волосы; пятеро детей ее вокруг нее плакали и просили хлеба; подле них стоял старик, согбенный и дрожащий. Я ужаснулся, и, обращаясь к женщине, спросил: «Что с тобою случилось? какое несчастие постигло тебя?» Тогда старец сказал: «В последнюю бурю море поглотило мужа ее, моего сына, вместе с его лодкою и со всем достоянием его. Богач, который ссудил его деньгами, требует их обратно, и как мы не могли заплатить ему, то он взял у нас все, что нашел, и завтра выгонит нас из этой хижины, если только голод не избавит нас прежде от этого несчастья. – Зачем же вы не обратились к Эглону, судье Газы? спросил я. Тут женщина вздохнула и сказала: «Эглон живет в больших палатах, и он счастливейший человек на земле». – «Притом же, ― сказал старик, долг справедлив, и Эглон признал его законным. «Боже небесный! воскликнул я тогда. Эглон, это ли правосудье твое!» И я остался у них в хижине и старался успокоить их, и на другой день утром сказал им: «я Эглон, судья Газы! Идите же в мой дом, чтобы я мог оказать вам правосудие». – С этого времени мне открылся новый свет. Я познал мою бедность пред Богом и увидел себя гораздо большим должником пред Ним, нежели те, которых принял я в дом свой. И я молил Господа, чтобы Он управил стопы мои на стезю правды, на путь спасенья. И жизнь получила для меня гораздо высшее значенье. Мой дом был отверст для всех, и нуждающиеся беспомощные находили в нем пристанище и отраду. – Таким образом жизнь моя три раза изменяла вид свой, а с нею вместе изменялся и вид смерти. Во дни благоденствия явилась она мне, как злодей, как убийца; во дни злополучья – как темничный страж, который подает узнику чашу с ядом; а теперь я узнаю в ней мирного посланника Божия, который пришел взять меня, и в стране вечной жизни соединить меня навеки с моими возлюбленными.

Так говорил старец Эглон.

Тут силы его ослабели, голова склонилась, – и благодетельная жизнь его на земле пресеклась мирною смертью.

Один богатый юноша тяжко занемог и долгое время пролежал в постели, но, наконец, ему стало легче – и он выздоровел. Вышедши в первый раз в сад, он был, как бы новорожденный, полон радости, и славословил Господа громким голосом, и, в избытке благодарных чувств, обращая взор и сердце свое к небу, воскликнул:

– О, Всеблаженный и Вседовольный! Если бы человек мог что-либо воздать Тебе, как охотно отдал бы я все свое имение!

Эти слова слышал один благочестивый старец, и, подошедши к богатому, юноше, сказал ему:

Благие дары нисходят свыше; туда послать ты ничего не можешь. Но иди, следуй за мною.

Юноша последовал за благочестивым старцем, и они пришли в одну мрачную, полуразвалившуюся хижину, где встретила их ужасная нищета и горесть. Отец лежал больной, мать плакала, дети были наги и просили хлеба.

Ужаснулся юноша.

Тогда старец сказал: ему:

― Вот, здесь алтарь для твоей жертвы! Это меньшие братья Господни.

И юноша простер к ним; благодетельную руку, – и утешенные несчастные благословили его и назвали «Ангелом Божиим».

― Но старец, улыбаясь, сказал ему:

― Так всегда – сначала обращай благодарный взор свой на небо, а потом на землю.

Рассказ А. Чехова

Ванька Жуков, девятилетний мальчик, отданный три месяца тому назад в ученье к сапожнику Аляхину, в ночь под Рождество не ложился спать. Дождавшись, когда хозяева и подмастерья ушли к заутрене, он достал из хозяйского шкапа пузырек с чернилами, ручку с заржавленным пером и, разложив перед собой измятый лист бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ, по обе стороны которого тянулись полки с колодками, и прерывисто вздохнул. Бумага лежала на скамье, а сам он стоял пред скамьей на коленях.

«Милый дедушка, Константин Макарыч! – писал он. – И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Рождеством и желаю тебе всего от Господа Бога. Нет у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался».

Ванька перевел глаза на темное окно, в котором мелькало отраженье его свечки, и живо вообразил себе своего деда Константина Макарыча, служащего ночным сторожем у господ Живаревых. Это маленький, тощенький, но необыкновенно юркий и подвижной старикашка, лет 65-ти, с вечно смеющимся лицом и пьяными глазами. Днем он спит в людской кухне или балагурит с кухарками, ночью же, окутанный в просторный тулуп, ходит вокруг усадьбы и стучит в свою колотушку. За ним, опустив голову, шагают старая Каштанка и кобелек Вьюн, прозванный так за свой черный цвет и тело, длинное как у ласки.

Теперь, наверно, дед стоит у ворот, щурит глаза на ярко-красные окна деревенской церкви и, притопывая валенками, балагурит с дворней. Колотушка его подвязана к поясу. Он всплескивает руками, пожимается от холода и старчески хихикает.

― Табачку нешто нам понюхать? – говорит он, подставляя бабам свою табакерку.

Бабы нюхают и чихают. Дед приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит:

― Отдирай, примерзло!

Дают понюхать табаку и собакам. Каштанка чихает, крутит мордой и, обиженная, отходит в сторону. Вьюн же из почтительности не чихает и вертит хвостом. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с ее белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб, деревья, посеребренные инеем, сугробы. Все небо усыпано весело мигающими звездами, и млечный путь вырисовывается так ясно, как будто его перед праздником помыли и потерли снегом...

Ванька вздохнул, умокнул перо и продолжал писать:

«А вчерась мне была выволочка. Хозяин выволок меня за волосы на двор и отчесал шпандырем за то, что я качал ихнего ребятенка в люльке и по нечаянности заснул. А на неделе хозяйка велела мне почистить селедку, а я начал с хвоста, а она взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать. Подмастерья надо мной насмехаются, посылают в кабак за водкой и велят красть у хозяев огурцы, а хозяин бьет, чем попадя. А еды нету никакой... Утром дают хлеба, в обед каши и к вечеру тоже хлеба, а чтоб чаю или щей, то хозяева сами трескают. А спать мне велят в сенях, а когда ребятенок ихний плачет, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дедушка, сделай божескую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нет никакой моей возможности... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно Бога молить, увези меня отсюда, а то помру»...

Ванька покривил рот, потер своим черным кулаком глаза и всхлипнул.

«Я буду тебе табак тереть, – продолжал он: – Богу молиться, а если что, то секи меня, как Сидорову козу. А ежели думаешь должности мне нету, то я Христа-ради попрошусь к приказчику сапоги чистить, али заместо Федьки в подпаски пойду. Дедушка милый, нету никакой возможности, просто смерть одна. Хотел было пешком на деревню бежать, да сапогов нет, морозу боюсь. А когда выросту большой, то за это самое буду тебя кормить и в обиду никому не дам, а помрешь, стану за упокой души молить, все равно как за мамку Пелагею».

«А Москва город большой. Дома все господские и лошадей много, а овец нету; и собаки не злые. Со звездой тут ребята не ходят и на клирос петь никого не пущают, а раз я видал в одной лавке, на окне, крючки продаются прямо с леской и на всякую рыбу, очень стоющие, даже такой есть один крючок, что пудового сома удержит. И видал которые лавки, где ружья всякие на манер бариновых, так что, небось, рублей сто кажное... А в мясных лавках и тетерева, и рябцы, и зайцы, а в котором месте их стреляют, про то сидельцы не сказывают».

«Милый дедушка, а когда у господ будет елка с гостинцами, возьми мне золоченый орех и в зеленый сундучок спрячь. Попроси у барышни Ольги Игнатьевны, скажи для Ваньки».

Ванька судорожно вздохнул и опять уставился на окно. Он вспомнил, что за елкой для господ всегда ходил в лес дед и брал с собою внука. Веселое былое время! И дед крякал, и мороз крякал, а глядя на них, и Ванька крякал. Бывало, прежде чем вырубить елку, дед выкуривает трубку, долго нюхает табак, посмеивается над озябшим Ванюшкой... Молодые елки, окутанные инеем, стоят неподвижно и ждут, которой из них помирать? Откуда ни возьмись, по сугробам летит стрелой заяц... дед не может, чтоб не крикнуть.

― Держи, держи... держи! Ах, куцый дьявол!

Срубленную елку дед тащил в господский дом, а там принимались убирать ее... Больше всех хлопотала барышня Ольга, Игнатьевна, любимица Ваньки. Когда еще была жива Ванькина мать Пелагея и служила у господ в горничных, Ольга Игнатьевна кормила Ваньку леденцами и от нечего делать выучила его читать, писать, считать до ста и даже танцевать кадриль. Когда же Пелагея умерла, сиротку Ваньку спровадили в людскую кухню к деду, а из кухни в Москву к сапожнику Аляхину...

«Приезжай, милый дедушка, – продолжал Ванька: – Христом Богом тебя молю, возьми меня отсюда. Пожалей ты меня сироту несчастную, а то меня все колотят, и кушать страсть хочется, а скука такая, что и сказать нельзя, все плачу. А намедни хозяин колодкой по голове ударил, так что упал и насилу очухался. Пропащая моя жизнь, хуже собаки всякой... А еще кланяюсь Алене, кривому Егорке и кучеру, а гармонью мою никому не отдавай. Остаюсь твой внук Иван Жуков, милый дедушка приезжай».

Ванька свернул вчетверо исписанный лист и вложил его в конверт, купленный накануне за копейку... Подумав немного, он умокнул перо и написал адрес:

На деревню дедушке.

Потом почесался, подумал и прибавил: «Константину Макарычу». Довольный тем, что ему не помешали писать, он надел шапку и, не набрасывая на себя шубейки, прямо в рубахе выбежал на улицу...

Сидельцы из мясной лавки, которых он расспрашивал накануне, сказали ему, что письма опускаются в почтовые ящики, а из ящиков развозятся по всей земле на почтовых тройках с пьяными ямщиками и звонкими колокольцами. Ванька добежал до первого почтового ящика и сунул драгоценное письмо в щель...

Убаюканный сладкими надеждами, он, час спустя, крепко спал... Ему снилась печка. На печи сидит дед, свесив босые ноги, и читает письмо кухаркам... Около печи ходит Вьюн и вертит хвостом.

Есть на далеком Востоке страна, обширная и богатая, которая называется Индией. Одну сторону ее омывает обширное море, другой примыкает она к пределам персидским.

Предание говорит, что в этой стране святой апостол Фома проповедовал слово Божие. Христианская вера ещё не успела утвердиться между индийскими язычниками, и верующие подвергались тяжким гонениям от идолопоклонников.

Особенно жестоко гнал христиан один индийский царь, по имени Авенир. Он был славен, могуществен, богат, но нищ душою, потому что был идолопоклонник и страшно преследовал Церковь Христову. В особенности же он гнал учителей Церкви, иереев и иноков.

Среди христиан в стране царя Авенира было немало и приближенных к нему лиц. Поняв суету мира, они отреклись от всех земных благ и посвятили себя иноческой жизни. Это страшно разгневало царя Авенира. Он воздвиг гонение на христиан, приказал схватить и убить множество иноков, а других последователей Христа приказал принуждать к идолопоклонству. Вместе с тем, он послал ко всем подвластным ему князьям грамоты, чтобы они муками и всякого рода казнями истребляли всех верующих во Христа и не соглашавшихся приносить жертву языческим богам.

Многие из христиан, страшась мучений, отреклись от веры Христовой, другие, оставив города, удалились в пустыни и горы и продолжали служить Господу и исполнять заповеди Его.

В это время родился у царя Авенира сын, которого он назвал Иоасафом. Младенец был необыкновенно прекрасен, его необычайная телесная красота предзнаменовала и будущую красоту его души.

Следуя обычаю страны, царь Авенир созвал к себе многих мудрецов и волхвов, чтобы узнать от них о будущей судьбе новорожденного.

Призванные мудрецы и волхвы, по долгом размышлении, предрекли младенцу множество благ: кто сулил ему богатство, кто мудрость, кто необычайное царское величие.

Но один из самых ученейших волхвов сказал царю Авениру:

«Преуспеяние родившегося младенца не в твоем будет царстве, но в ином, лучшем, и несравненно большем. Полагаю, что он примет гонимую тобой христианскую веру, и надеюсь, что не ложно это мое пророчество».

Эти слова опечалили царя Авенира. Царь решил принять всевозможные меры, чтобы отвратить сына от христианского учения. Он усилил еще гонения на христиан, и, потом вовсе изгнал христиан из своего государства.

Затем царь Авенир построил для сына своего богатый, великолепный, дворец, окруженный роскошными садами. В этом дворце было множество чертогов, в которых струился свет, про ходя через высокие, легкие окна.

В дворце царь Авенир поселил своего сына. Когда царевич, начал подрастать, приступили к воспитанию царевича. Для этого царь избрал молодых красивых воспитателей, товарищей и служителей, которые должны были беспрестанно заботиться о том, чтобы ничего печального и неприятного не достигло до царевича Иоасафа. Царь велел им, чтобы они никому из чужих и посторонних не давали приходить к его сыну. Не позволялось говорить царевичу ни о болезни, ни о старости, ни о смерти. Заболевал ли кто из окружавших его, он был немедленно удаляем и заменяем другим, Велено было беспрестанно занимать царевича разнообразным, приятным, чтобы он ни о чем не мог ни задуматься, ни опечалиться. В особенности же царь приказал, чтобы никто не смел сказать Иоасафу ни одного слова о Христе и о христианах. Это он больше всего старался скрыть от царевича, боясь исполнения предсказания волхва.

Устроив все таким образом, царь Авенир надеялся, что удалил от сына всякую возможность сделаться христианином.

И действительно, Иоасаф царевич никуда не выходил из устроенного для него дворца и окружающих дворец садов. По приказанию Авенира все сокровища благ земных привозили во дворец к Иоасафу.

Между тем, года шли, царевич достиг юношеского возраста, не зная ничего о печалях и о скорбях людских. Царевич знал только одни удовольствия и наслаждения жизни. Во дворце находилось все, чего только можно пожелать. Воспитатели и товарищи любили Царевича, который был со всеми добр, умен и прекрасен собою. Все наперерыв старались угождать ему и забавлять его. Среди удовольствий царевич изучил и творения индийских мудрецов.

Будучи умен и украшен всеми прекрасными свойствами души, царевич Иоасаф, однакож, нередко думал: почему отец хранит его в затворах и не велит выходить из дворца? И он спросил об этом одного из своих воспитателей. Тот, зная, что юноша очень умен и добр, рассказал ему все подробно о том, что один из волхвов говорил при его рождении, и как его отец Авенир поднял гонение на христиан, и в особенности на иноков, из которых многих убил, а многих изгнал из своего государства.

С этого времени у царевича явилось сильное желание выйти из ограды прекрасного дворца своего и посмотреть на незнакомый ему мир.

Желание это усиливалось с каждым днем, царевич стал грустен и задумчив.

Царь Авенир заметил задумчивость своего сына и однажды спросил его:

― Что опечалило тебя, любезный сын мой? Открой мне скорбь твою, и я постараюсь превратить ее в радость!

― Какая причина моего здесь затвора? – спросил царевич. Зачем хранишь меня за стенами и вратами? Зачем сделал меня безвыходным отсюда и невидимым для людей?

Царь Авенир опечалился.

― Чего же не достает тебе в этом дворце? – сказал он. Здесь все, чего только можно пожелать, Здесь все существует и все живут лишь для твоего удовольствия. В мире же тебе могут встретиться предметы, которые опечалят тебя, а я желаю, чтобы жизнь твоя текла в непрерывном веселии.

– Знай хорошо, отец, – сказал сын, – что этот затвор приносит мне не радость и веселие, а скорбь и печаль, и такую сильную, что даже самая пища и питье кажутся мне горькими. Я пламенно хочу видеть все, что находится за стенами, которые оберегают меня. Если не хочешь, отец, чтобы я умер от скорби, то разреши мне выходить всюду, куда я задумаю. Дай моей душе насладиться созерцанием того, что я не видел доселе.

Боясь опечалить сына отказом, царь Авенир согласился на его просьбу. Однако же, приказал окружавшим, чтобы они не допускали встречать царевичу ничего безобразного и печального.

– Пусть, – сказал он им, – очи любимого сына моего видят только то, что веселит сердце человеческое. Показывайте ему только одно приятное, светлое и прекрасное.

Царь приказал также, чтобы, во время прогулок царевича, хоры певцов пели живые радостные гимны, а впереди его гармонично и сладостно лились звуки музыки, играющей на разных инструментах.

Он подарил Иоасафу прекрасных коней, и вот царевич стал часто выезжать из дворца, окруженный многочисленною прислугой и всею пышностью царского двора. Он ездил далеко, и видел везде и во всем одно отрадное, встречал одно прекрасное.

Но вот, однажды, по оплошности окружающих, царевичу встретились двое несчастных: один был слеп, другой одержим проказой.

Царевич с ужасом спросил, что это за люди и что с ними.

Смущенные служители не могли утаить немощи человеческой, и со страхом отвечали:

― Это олицетворение страданий, которые происходят с людьми от тленного вещества телесного организма.

― Всем ли суждено испытывать их? – спросил изумленный царевич.

― Не всем, но тем, у кого состояние здоровья изменяется к худшему, – отвечали уклончиво служители.

― Если не все люди подвергаются страданию, – снова спросил царевич, – но только некоторые, так знают ли они, что их постигнут такие ужасы, или это происходит внезапно и неведомо?

― Кто из людей может знать свое будущее – отвечали ему, – и кто может безошибочно судить о нем!

Царевич замолчал, но в сердце его проникла грусть. Он долго оставался печален и задумчив.

Через несколько дней после этого, царевич опять встретил седого и согбенного старика. Лицо старика было сморщено, колени расслаблены, во рту не было зубов.

― Что с ним? какая это болезнь? – спросил Иоасаф.

Ему отвечали:

― Он живет уже много лет, силы его постепенно уменьшаются, члены ослабели, и ты видишь, до какого недуга дошел он теперь?

― Что же будет после, когда он проживет еще несколько лет? – спросил царевич.

― Тогда его постигнет смерть, то есть конец всему, – отвечал наставник.

― Неужели все осуждены на страдания и смерть, и нет ли какой хитрости или искусства, чтобы избавиться от таких бед? – сказал удивленный царевич.

Ему отвечали, что смерть есть неизбежная участь всякого человека; что по неизменному закону природы, всякий, кого не поразила она в молодости, должен ожидать ее в старости, когда постепенно ослабеют его силы.

– Как грустна наша жизнь! – воскликнул Иоасаф. Как полна скорби и страданий! Можно ли жить в радости, когда мы знаем, что нас неизбежно ждет смерть, и что она может постигнуть нас во всякую минуту!

Когда они возвратились во дворец, царевич Иоасаф ушел в свой чертог, и погрузился в сильную печаль. Он печально размышлял:

«Если все умирают, умру и я. Когда же смерть похитит меня, кто будет вспоминать обо мне? Время все предает забвению. После смерти, я бесследно уничтожусь, или есть еще другая какая-нибудь жизнь, или другой мир?»

И он стал томиться смутным желанием привязаться к чему-нибудь вечному, непреходящему.

Мучаясь подобными размышлениями, царевич, однако, таил от отца свое грустное расположение, притворяясь веселым.

Только откровенен был со своим любимым наставником, которого не раз расспрашивал: все ли кончается жизнью сей, и не слыхал ли он о другой, загробной, жизни.

Наставник не мог ему дать на это удовлетворительного ответа.

– Я уже раньше говорил тебе, как отец твой рассуждающих постоянно о том, что ты желаешь узнать, мудрых пустынников, – одних велел убить, других же неумолимо преследовал, так что я теперь никого из них не знаю в окрестности. Но я знаю, что они христиане, веруют в вечную жизнь за гробом и жертвуют для нее всеми радостями мира, проводя дни свои в молитве и труде.

С этого времени все наслаждения и утехи мира стали в глазах царевича какою-то нечистотою и мерзостью, и он жил в постоянной печали.

Бог, желающий всем спастись и прийти в разум истины, наставил юношу на путь правый. Царевич Иоасаф стремился обрести сокровище для души своей, это увидело Всевидящее Око – и озарило юношу светом вечным.

В это самое время жил один инок, мудрый, совершенный в добродетели, отличавшийся красноречием и прошедший весь путь жизни подвижнической. Имя ему было Варлаам. Он был Иереем и жил в пустыне страны Сеннаарской.

По откровению, узнав о сыне царя Авенира, Варлаам вышел из пустыни, переменил свои одежды, сел на корабль и отправился в страну индусов. Выдав себя за купца, он пришел в город, где находился дворец царевича Иоасафа. В городе он провел несколько дней, разведывая все о царском сыне и о его приближенных. Узнав, что упомянутый наставник ближе всех стоит к царевичу. Варлаам достиг свидания с ним и, оставшись наедине, сказал ему:

― Передай питомцу твоему, что я пришел из далекой страны и принес ему драгоценный камень, который превосходит ценностью все сокровища мира. Камень этот дает слепым зрение, больным здравие, страждущим утешение, наконец, – дает и все блага тому, кто обладает им.

― Я вижу, что у тебя зрелый ум, – отвечал наставник, – но твои слова кажутся мне чрезмерно хвастливыми. Я не могу пересчитать тебе всех драгоценных камней, которые мне приходилось видеть, но я не видел я не слышал о камнях, имеющих такую силу, какую ты приписываешь своему. Все-таки покажи мне его, и если сказанное тобою справедливо, то я сейчас же отнесу его царевичу, и ты получишь от него много подарков и почестей.

― Ты говоришь правду, – сказал ему на это Варлаам, – что ты никогда не видел и не слышал о таких силах и действиях, потому что дело идет не об обыкновенном предмете, но об удивительном, и великом. Однако, поверь моим словам, я не хвалюсь, и ты воочию убедишься в том, что ты старался увидеть. Этот драгоценный камень, кроме упомянутой силы и действия, имеет еще одну силу: его не может видеть не имеющий хорошего здорового зрения и чистого, ничем не запятнанного тела. Если такой человек внезапно взглянет на этот драгоценный камень, то он непременно лишится того зрения и ума, которые имеет. Я же, будучи сведущ во врачебном искусстве, вижу, что твои глаза нездоровы. Поэтому боюсь показать тебе камень, чтобы ты не лишился и того зрения которое у тебя есть. Относительно царского сына я слышал, что зрение у него здорово и жизнь его чиста, почему я и хочу показать ему это сокровище. Ты же не лишай своего господина такой покупки.

― Верю словам твоим, ― сказал наставник, ― и не замедлю доложить об этом царевичу.

Придя в палату к Иоасафу, наставник подробно рассказал ему все. Царевич велел немедленно ввести к нему этого купца.

Варлаам вошел к царевичу, поклонился ему и приветствовал его мудрыми и сладостными словами.

Когда наставник вышел, царевич сказал мнимому купцу:

― Покажи мне тот драгоценный камень, о котором ты рассказывал моему наставнику что-то необыкновенное и удивительное.

― Царевич, ― начал Варлаам, я говорил правду твоему наставнику: у меня есть сокровище. Но если я не буду убежден в твоей рассудительности, рассудительности, то я не могу открыть тебе тайны. Прежде, чем показать тебе сокровище, я должен знать, как ты примешь его. А для этого я расскажу тебе притчу, которую сказал Господь мой и Учитель.

«Вот, вышел сеятель сеять. И когда он сеял, иное (семя) упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то; иное упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была не глубока. Когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло. Иное упало в терние, и выросло терние и заглушило его. Иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать⁵. что найду я в сердце твоем? Если камень и терние, то не следует мне сеять в такую почву драгоценное семя. Но если я найду в тебе добрую землю, то есть сердце, готовое принять истину, то я не поленюсь посеять в него Божественное семя. Тогда получишь ты камень драгоценный, просветишься светом истины и плод воздашь сторицею.

―Старец честный ― воскликнул царевич, ― давно я одержим желанием услышать слово новое и благодатное. Давно сердце мое горит жаждою истины. Но до сих пор я не встретил человека, который бы разрешил мои сомнения и наставил меня. Если ты это можешь, не скрой от меня того, что знаешь. Твои слова падут не на камень и не в терние, не унесет их легкомыслие. Но я приму их с благодарностью и свято сохраню их в сердце своем. Уже одно пришествие твое исполнило сердце мое радостью и неизъяснимой надеждою.

Варлаам, видя желание царевича Иоасафа узнать, истину, начал говорить ему о едином Боге, Создателе вселенной. Потом открыл ему священное писание, рассказал о сотворении мира, о грехопадении человека, о страданьях и бедствиях его. Затем он говорил ему о воплощении Сына Божия от Пречистой Девы, о вольном Его страдании и воскресении, о Святой Троице и крещении, о дарах Духа Святого и о всех тайнах Святой Веры.

Каждое слово Варлаама глубоко западало; в сердце царевича Иоасафа и наполняло его любовию и умилением. Иоасаф понял, сто драгоценный камень, который принес ему старец, есть Христос Спаситель.

Иоасаф со слезами обнимал и благодарил Варлаама.

А Варлаам, продолжая поучать, сказал о доброй и злой смерти, и об общем всех воскресении, о жизни вечной, и о воздаянии праведных, и о муке грешных. Он также говорил Иоасафу о суете и непостоянстве мира, и о отвержении его, и о жизни иноческой и пустынной.

― Подвижники эти, ― говорил Варлаам, ― из любви к Богу оставили все. Некоторые из них, живя под открытым небом, терпели от зноя, дождей, свирепой стужи, бурь и ветров. Другие же жили в пещерах, или же земных расщелинах.

Тогда Иоасаф спросил:

― Как же ты живешь в пустыне, и другие с тобою? Откуда берешь одежду? Какая твоя пища?

― Мы питаемся плодами,― отвечал Варлаам, ― и травой, растущей в пустыне. Если же кто из верных принесет нам немного хлеба, то мы видим в этом промышление Божие. Одежда наша состоит из козьих шкур, она ветха, и одна для зимы и лета. Эта же одежда, в которую я одет, не моя, но я взял ее у одного мирянина, чтобы не узнали, что я инок.

Иоасаф попросил у старца показать ему обычное иноческое одеяние.

Варлаам скинул с себя богатый плащ, и царевич увидел иссохшее и темное от солнечного зноя тело старца, покрытое изорванной власяницею.

Иоасаф удивился такому терпению и сказал, что и он бы желал вести такую дивную жизнь.

― Не желай теперь этого, ― отвечал Варлаам, ― чтобы отец твой не истребил в конец иноков, но прими крещение и останься здесь. Ты и здесь можешь исполнять заповеди Господни. Когда Податель всех благ даст тебе удобный случай, тогда придешь к нам, и впредь во всю остальную жизнь мы будем жить вместе. Я возлагаю надежду свою на Господа в том, что в будущей жизни мы будем жить неразлучно.

― Если Богу угодно, чтоб я служил Ему здесь, – сказал Иоасаф, – то дай мне, по крайней мере, крещение и возьми часть моего богатства: отдай его бедным пустынникам.

― Убогий не дает богатым, – отвечал Варлаам. – Мы богаты небесными дарами, нам не нужно твоего золота, а ты еще язычник. Приготовься, сын мой, ко святому крещению молитвою и постом⁶.

<… >⁷.

нашего Иисуса Христа, утвердивший тебя в надежде на жизнь в бессмертном, вечном, святом наследии чрез Духа Святого. Сегодня тебе отпущены сотворенные тобою прегрешения. Сегодня ты стал рабом Божиим, получил задаток для вечной жизни. Оставив мрак, ты облекся в свет, получил славное право именоваться чадом Божиим. Евангелист Иоанн говорит: «А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его, дал власть быть чадами Божиими⁸». Св. апостол Павел пишет: «Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий чрез Иисуса Христа⁹. Поэтому старайся предстать пред Господом чистым и безупречным, творя непрестанно добрые дела. Для этого ты отбрось от себя всякое зло и возненавидь дела, которые ты творил, будучи язычником, под влиянием обмана и страстей. Как ты предстал пред истинным живым Богом, так и живи всегда – как сын света. Порабощенные злом неразрывно связаны с ним, как я сказал раньше. Ты же, освобожденный на будущее время от власти греха по милосердию Божию, обратись всецело к Господу и не открывай более дверей страстям. Украсив свою душу благоуханием и блеском добродетелей, сделай ее храмом Пресвятой Троицы, посвятив для созерцания Ее все свои духовные силы».

Вскоре старец Варлаам, не желая навлечь от царя Авенира гонение на христиан, так как о его посещениях царевича было узнано одним из главных приставленников к царевичу, решил удалиться в свою пустыню.

Иоасаф не решался более удерживать старца. Он только просил его оставить себе ветхое платье для воспоминания о своем учителе и о его подвигах. Получив от старца грубое, ветхое рубище, Иоасаф радовался ему и дорожил им несравненно боле, чем царской одеждой.

Испросив для Иоасафа мир и вечное спасение, Варлаам оставил дворец и возвратился в места своих подвигов, радуясь и прославляя Бога, направившего юношу-царевича на путь добродетели.

С этого времени царевич Иоасаф стал

<… >¹⁰.

ним крещение. Крестившись, Нахор остался с монахом, раскаиваясь в своих прегрешениях и прославляя Бога, не желающего ничьей гибели, но принимающего милостиво всех обращающихся к Нему и кающихся.

Узнав об исчезновении Нахора, царь Авенир, видя, что его мудрецы и ораторы совершенно побеждены, не знал, что ему делать. Осыпав их укорами и предав их позору, он прогнал всех их от себя. Сам же начал подозревать бессилие своих ложных богов.

Когда царь Авенир боролся таким образом с двумя противоположными стремлениями, его благородный сын, с действительно царскою душою, жил в своем дворце неколебимым в истинной вере, высказывая благородство и красоту своей души во всех своих действиях. Ни удовольствия, ни роскошь, ни разные обольщения не могли отвратить сердце его от Бога.

Царь Авенир напрасно употреблял все средства, чтобы привлечь сына своего к радостям мира. Напрасно собрали в столицу самых прекрасных девиц, чтобы избрать для царевича достойную невесту. Все было напрасно. Господь укрепили сердце юного Иоасафа видениями райского блаженства, перед которыми казалось ничтожными все блаженство земное. Среди великолепия и богатства, окруженный удовольствиями, царевич Иоасаф томился желанием жить в нищете и труде, в отдаленной пустыне посвятить дни свои постоянной молитве.

Царь Авенир были в отчаянии, и уже не знал, что ему делать.

Наконец, один из приближенных, Арах, сказал царю:

– Государь! до сих пор сын твой не знал ни трудов, ни заботы. Ты, вероятно, ничего не пожалеешь, чтобы спасти его. Может быть, заботы и деятельность отвлекут ум его от постоянной его мысли о Христе.

Царь Авенир согласился с ними, призвал сына и сказал ему:

– Потрудившись столько времени над тобою, я вижу, что тебя нельзя ни заставить, ни убедить повиноваться моим словам. Теперь я решил отделить тебе часть государства, которою ты будешь править, и впредь ты можешь безнаказанно избрать себе какой угодно путь.

<…>¹¹.

В раскаянии и слезах, царь Авенир скончался. Иоасаф, пролив искренние слезы по умершем отце, устроил почетное, погребение, похоронив его на кладбище благочестивых. При погребении он облек его не в царские одежды, а в одежду кающегося. Иоасаф молился в продолжение целых семи дней, не отходя от гробницы отца. На восьмой же день, возвратясь во дворец, раздал все свое остальное богатство бедным, и сам остался нищ и убог. Совершив на сороковой день после смерти отца поминки, по нем, Иоасаф созвал всех сановников, воинов и прочих граждан и объявил им о своем отказе от царства, предложив избрать вместо себя царем христианина Варахию.

Не взирая на всеобщий плач и сетования, Иоасаф не изменил своего решения. Оставив всю роскошь царского своего жилища, надел власяницу, данную ему Варлаамом, и тайно вышел из своей столицы. В народе произошло смятение. Народ кинулся по его стопам. Заняв все дороги, окружив все горы и неприступные пропасти народ нашел Иоасафа в одном овраге, простершим руки к небу и совершающим молитву. Увидев его, народ, заливаясь слезами, начал умолять возвратиться к ним. Но Иоасаф сказал:

― Напрасно вы трудитесь: не надейтесь более иметь меня своим царем.

Указав на Варахия, произнес:

― «Его, братия, я выбираю для вас царем».

И затем он надел на Варахия царские одежды, корону и царский перстень.

Помолился вновь Иоасаф, двинулся в путь, сопровождаемый народными стонами и слезами. Радостно удалялся он из своего царства. Чувство его было подобно чувству человека, возвращающегося после долгого изгнания в свою родину. Снаружи на Иоасафе было его обычное платье, под ним – шерстяное рубище, подаренное ему Варлаамом. Встретив в первую ночь на своем пути хижину одного бедняка, Иоасаф сбросил с себя верхнее платье и отдал его бедняку. Таким образом и последнее свое имущество он употребил на милостыню.

Путь свой Иоасаф продолжал напряженно, спеша найти то место, в котором подвизался Варлаам. Питался он на своем пути растениями, которые находил в пу-

<...>¹².

Варахия немедленно отправился в пустыню с отрядом войска, предстал пред пещерою подвижников и осмотрел их могилу. Пролив над нею искренние слезы, он вскрыл могилу и обрел тела подвижников нетленными. Тогда Варахия велел положить тела подвижников в почетные гробницы и перенести в свое отечество.

Когда народ узнал о случившемся, то начал приходить изо всех городов и окрестностей, чтобы посмотреть и поклониться мощам блаженных. Св. мощи поместили в церкви, воздвигнутой некогда Иоасафом.

Много чудес и исцелений совершил Господь чрез Своих святых слуг при перенесении их мощей а также и в последующие времена. Царь и весь народ видели эти чудеса. Тогда многие язычествующие, дивясь подвижничеству Варлаама и Иоасафа, приняли охотно и искренно христианство.

Св. Варлаам провел в пустыне 70 лет и скончался около 100 лет от роду. Иоасаф провел в пустыне 35 лет и скончался, 60 лет.

Семен Иванов служил сторожем на железной дороге. От его будки до одной станции было двенадцать, до другой – десять верст. Верстах в четырех в прошлом году открыли большую прядильню; из-за леса ее высокая труба чернела, а ближе, кроме соседних будок, и жилья не было.

Семен Иванов был человек больной и разбитый. Девять лет тому назад, он побывал на войне: служил в денщиках у офицера и целый поход с ним сделал. Голодал он, и мерз, и на солнце жарился, и переходы делал по сорока и по пятидесяти верст в жару и в мороз; случалось и под пулями бывать, да, слава Богу, ни одна не задела. Стоял раз полк в первой линии; целую неделю с турками перестрелка была: лежит наша цепь, а через лощинку – турецкая, и с утра до вечера постреливают. Семенов офицер тоже в цепи был; каждый день три раза носил ему Семен из полковых кухонь, из оврага, самовар горячий и обед. Идет с самоваром по открытому месту, пули свистят, в камни щелкают, страшно Семену, плачет, а сам идет. Господа офицеры очень довольны им были; всегда у них горячий чай был. Вернулся он из похода целый, только руки и ноги ломить стало. Немало горя пришлось ему с тех пор отведать. Пришел он домой – отец старик помер; сынишка был по четвертому году – тоже помер, горлом болел; остался Семен с женою сам-друг. Не задалось им и хозяйство, да и трудно с пухлыми руками и ногами землю пахать. Пришлось им в своей деревне невтерпеж; пошли на новые места счастья искать. Побывал Семен с женой и на линии, и в Херсоне, и в Допщине; нигде счастья не достали. Пошла жена в прислуги, а Семен по-прежнему все бродит. Пришлось ему раз по машине ехать; на одной станции, видит, начальник будто знакомый. Глядит на него Семен, и начальник тоже в Семеново лицо всматривается. Узнали друг друга. Офицер своего полка оказался.

― Ты Иванов? говорит.

― Так точно, ваше благородие, я самый и есть,

― Ты как сюда попал?

Рассказал ему Семен: ,так, мол и так.

― Куда ж теперь идешь?

― Не могу знать, ваше благородие.

― Как так, дурак, не можешь знать?

― Так точно, ваше благородие, потому, податься некуда. Работы какой, ваше благородие, искать надобно.

Посмотрел на него начальник станции, подумал и говорит:

― Вот что, брат, оставайся-ка ты покудова на станции. Ты, кажется, женат? Где у тебя жена?

Так точно, ваше благородие, женат, жена в городе Курске, у купца в услужении находится.

― Ну, так пиши жене, чтобы ехала. Билет даровой выхлопочу. Тут у нас дорожная будка очистится, уж попрошу за тебя начальника дистанции.

― Много благодарен, ваше благородие, ответил Семен.

Остался он на станции. Помогал у начальника на кухне, дрова рубил, двор, платформу мел. Через две недели приехала жена, и поехал Семен на ручной тележке в свою будку. Будка новая, теплая, дров – сколько хочешь; огород маленький от прежних сторожей остался, и земли с полдесятины пахотной по бокам полотна было. Обрадовался Семен: стал думать, как свое хозяйство заведет, корову, лошадь купит.

Дали ему весь нужный припас; флаг зеленый, флаг красный, фонари, рожок, молот, ключи – гайки подвинчивать, лом, лопату, метел, болтов, костылей, дали две книжки с правилами и расписание поездов. Первое время Семен ночи не спал, все расписание твердил; поезд еще через два часа пойдет, а он обойдет свой участок, сядет на лавочку у будки и все смотрит и слушает, не дрожат ли рельсы, не шумит ли поезд. Вытвердил он наизусть и правила; хоть и плохо читал, по складам, а все-таки вытвердил.

Прошло времени месяца два; стал Семен с соседними сторожами знакомиться. Один был старик древний; все сменить его собирались: едва из будки выбирался. Жена за него и обход делала. Другой будочник, что поближе к станции, был человек молодой, из себя худой и жилистый. Встретились они с Семеном в первый раз на полотне, посередине между будками, на обходе; Семен шапку снял и поклонился.

– Доброго, – говорит, – здоровья, сосед.

Сосед поглядел на него сбоку. «Здравствуй», говорит. Повернулся и пошел прочь. Бабы после между собою встретились. Поздоровалась Семенова Арина с соседкой; та тоже разговаривать много не стала, ушла. Увидел раз ее Семен. «Что это, – говорит, – у тебя, молодица, муж не разговорчивый?» Помолчала баба, потом говорит:

― Да о чем ему с тобой разговаривать? У всякого свое... Иди себе с Богом.

Однако прошло еще времени с месяц, познакомились. Сойдутся Семен с Василием на полотне, сядут на край, трубочки покуривают и рассказывают про свое житье-бытье. Василий все больше помалчивал, а Семен и про деревню свою и про поход рассказывал.

― Не мало, – говорил, – я горя на своем веку принял, а веку моего не Бог весть сколько. Не дал Бог счастья. Уж кому какую талан-судьбу Господь даст, так уж есть. Так-то братец, Василий Степаныч.

А Василий Степаныч трубку об рельсу выколотил, встал и говорит:

― Не талан-судьба нам с тобою век заедает, а люди. Нету на свете зверя хищнее и злее человека.

Проезжал раз начальник дистанции путь осматривать. Через три дня после того господа важные из Петербурга должны были по дороге проехать, ревизию делали, так перед их проездом все надо было в порядок привести. Балласту подсыпали, подровняли, шпалы пересмотрели, костыли подколотили, гайки подвинтили, столбы подкрасили; на переездах приказали желтого песочку подсыпать. Соседка сторожиха и старика своего выгнала траву подчищать. Работал Семен целую неделю; все в исправность привел и на себе кафтан починил, вычистил, а бляху медную кирпичом до сияния оттер. Работал и Василий. Приехал начальник дистанции на дрезине; четверо рабочих рукоять вертят; шестерни жужжат; мчится тележка верст по двадцать в час, только колеса воют. Подлетел к Семеновой будке; подскочил Семен, отрапортовал по-солдатски. Все в исправности оказалось.

― Ты давно здесь? – спрашивает начальник.

― Со второго мая, ваше благородье.

― Ладно. Спасибо. А в сто шестьдесят четвертом номере кто?

Дорожный мастер (вместе с ним на дрезине ехал) ответил:

― Василий Спиридов.

― Спиридов, Спиридов... А, это тот самый, что в прошлом году был у вас на замечании?

― Он самый и есть-с.

― Ну, ладно, посмотрим Василия Спиридова. Трогай.

Налегли рабочие на рукоятки, пошла дрезина в ход.

Смотрит Семен на нее и думает: «Ну, будет у них с соседом игра».

Часа через два пошел он в обход. Видит, из выемки по полотну идет кто- то, на голове будто белое что виднеется. Стал Семен присматриваться – Василий; в руке палка, за плечами узелок маленький, щека платком завязана.

― Сосед, куда собрался? – кричит Семен.

Подошел Василий совсем близко; лица на нем нету, белый, как мел, глаза дикие; говорить начал ― голос обрывается.

В город, – говорит, – в Москву... в правление.

― В правление... Вот что! Жаловаться, стало быть, идешь? Брось, Василий Степаныч, забудь.

Нет, брат, не забуду. Поздно забывать. Видишь, он меня в лицо ударил, в кровь разбил. Пока жив – не забуду, не оставлю так!

Взял его за руку Семен:

― Оставь, Степаныч; верно тебе говорю: лучше не сделаешь.

– Чего там лучше! Знаю сам, что лучше не сделаю; правду ты про талан-судьбу говорил, Себе лучше не сделаю, но за правду надо, брат; стоять.

― Да ты скажи, с чего все пошло-то?

― Да с чего... Осмотрел все, с дрезины сошел, в будку заглянул. Я уж знал, что строго будет спрашивать; все, как следует, исправил. Ехать уж хотел, а я с жалобой. Он сейчас кричать: «Тут – говорит – правительственная ревизия, такой сякой, а ты об огороде жалобы подавать! Тут – говорит – тайные советники, а ты с капустой лезешь!» «Я не стерпел, слово сказал, не то чтобы очень, но так уж ему обидно показалось. Как даст он мне... а я стою себе, будто так оно и следует. Уехали они, опамятовался я, вот обмыл себе лицо и пошел.

– Как же будка-то?

– Жена осталась. Не прозевает; да ну их совсем и с дорогой ихней!

Встал Василий, собрался.

― Прощай, Иваныч. Не знаю найду ли управу себе.

― Неужто пешком пойдешь?

― На станции на товарный попрошусь; завтра в Москве буду.

Простились соседи; ушел Василий, и долго его не было. Жена за него работала, день и ночь не спала: извелась совсем, поджидаючи мужа. На третий день проехала ревизия: паровоз, вагон багажный и два первых класса, а Василия все нет. На четвертый день увидел Семен его хозяйку; лицо от слез пухлое, глаза красные.

― Вернулся муж? – спрашивает.

Махнула баба рукой, ничего не сказала и пошла в свою сторону.

* * *

Научился Семен когда-то, еще мальчишкой, из тальника дудки делать. Выжжет в таловой палке сердце, дырки где надо высверлить, на конце пищик сделает, и так славно наладит, что хоть что угодно играй. Делывал он в досужее время дудок много и с знакомым товарным кондуктором в город на базар отправлял; давали ему там за штуку по две копейки. На третий день после ревизии оставил он дома жену вечерний шестичасовой поезд встретить, а сам взял ножик и в лес пошел, палок себе нарезать. Дошел он до конца своего участка – на этом месте путь круто поворачивал, – спустился с насыпи и пошел лесом под гору. За полверсты было большое болото, и около него отличнейшие кусты для его дудок росли. Нарезал он палок целый пук и пошел домой. Идет лесом; солнце уже низко было; тишина мертвая, слышно только, как птицы чиликают да валежник под ногами хрустит. Прошел Семен немного еще, скоро и полотно, чудится ему, что-то еще слышно: будто где-то железо о железо позвякивает. Пошел Семен скорей. Ремонту в то время на их участке не было. «Что бы это значило?» ― думает. Вышел на опушку – перед ним железнодорожная насыпь подымается; наверху, на полотне, человек сидит на корточках, что-то делает; стал подыматься Семен потихоньку к нему: думал, гайки кто воровать пришел. Смотрит и человек поднялся; в руках у него лом; поддел он рельс ломом, как двинет его в сторону. Потемнело у Семена в глазах; крикнуть хочет – не может. Видит он Василия, бежит наверх бегом, а тот с ломом и ключом с другой стороны насыпи кубарем катится.

– Василий Степаныч! Отец родной, голубчик, воротись. Дай лом! Поставим рельс, никто не узнает. Воротись, спаси свою душу от греха.

Не обернулся Василий, в лес ушел.

Стоит Семен над отвороченным рельсом; палки свои выронил. Поезд идет не товарный, пассажирский. И не остановишь его ничем: флага нет. Рельса на место не поставишь; голыми руками костылей не забьешь. Бежать надо, непременно бежать в будку за каким-нибудь припасом. Господи, помоги!

Бежит Семен к своей будке, задыхается. Бежит – вот-вот упадет. Выбежал из лесу – до будки сто сажен не больше осталось, слышит – на фабрике гудок загудел. Шесть часов. А в две минуты седьмого поезд пройдет. Господи! спаси невинные души! Так и видит перед собою Семен: хватит паровоз левым колесом об рельсовый обруб, дрогнет, накренится, пойдет шпалы рвать и вдребезги бить, а тут кривая, закругление, да насыпь, да валиться то вниз одиннадцать сажен, а там, в третьем классе, народу битком набито, дети малые... Сидят они теперь все, ни о чем не думают. «Господи, вразуми Ты меня!»... Нет, до будки добежать и назад вовремя вернуться не поспеешь...

Не добежал Семен до будки, повернул назад, побежал скорее прежнего. Бежит почти без памяти; сам не знает, что еще будет. Добежал до отвороченного рельса: палки его кучей лежат. Нагнулся он, схватил одну, сам не понимает зачем, дальше побежал. Чудится ему, что уже поезд идет. Слышит свисток далекий, слышит, рельсы мерно и потихоньку подрагивать начали. Бежать дальше сил нету; остановился он от страшного места саженях во ста: тут ему точно светом голову осветило. Снял он шапку, вынул из нее платок бумажный; вынул нож из-за голенища; перекрестился. Господи, благослови!

Ударил себя ножом в левую руку, повыше локтя; брызнула кровь, полила горячей струей; намочил он в ней свой платок, расправил, растянул, навязал на палку и выставил свой красный флаг.

Стоит, флагом своим размахивает, а поезд уже виден. Не видит его машинист, подойдет близко, а на ста саженях не остановить тяжелого поезда!

А кровь все льет и льет; прижимает Семен рану к боку, хочет зажать ее, но не унимается кровь; видно, глубоко поранил он руку. Закружилось у него в голове; в глазах черные мухи залетали; потом и совсем потемнело; в ушах звон колокольный. Не видит он поезда и не слышит шума; одна мысль в голове: не устою, упаду, уроню флаг; пройдет поезд через меня... помоги, Господи, пошли смену...

И стало черно в глазах его, и пусто в душе его, и выронил он флаг. Но не упало кровавое знамя на землю; чья-то рука подхватила его и подняла высоко навстречу подходящему поезду. Машинист увидел его, закрыл регулятор и дал контрпар. Поезд остановился.

Выскочили из вагонов люди, сбились толпою. Видят: лежит человек весь в крови, без памяти; другой возле него стоит с кровавой тряпкой на палке.

Обвел Василий всех глазами, опустил голову.

– Вяжите меня, – говорит – я рельс отворотил.

Из рассказа кн. В. Одоевского

Отец Вани в молодости был музыкальным учителем: он давал уроки на фортепиано и на скрипке и тем добывал для себя и для семейства безнуждное содержание. Продолжительная болезнь лишила его учеников; когда он несколько выздоровел, место его во всех домах было уже занято другими учителями; новых учеников он не находил, ибо возобновлявшиеся припадки принуждали его опаздывать, а часто и совсем не приходить к урокам. Мало-помалу отец впадал в нищету, мало-помалу все его небольшое имущество распродано было для того, чтоб достать денег на хлеб, и, наконец, он принужден был приняться за ремесло уличного музыканта. Думая больше выручить денег по разным городам, нежели в Петербурге, он отправился в путь вместе со своею женою и Ванею. Они ездили по ярмаркам; отец с сыном показывали марионетки, мать вертела орган. Иногда же на долю Вани доставалось вертеть орган; тогда мать играла на арфе, отец – на скрипке. Переход от безнуждного состояния к крайней нищете вконец расстроил здоровье стариков.

Впоследствии, от трудов ли, от того ли, что часто принужден был отказывать себе во всем нужном, от недостатка ли в пище, в одежде, – отец Вани так занемог, что, не был более в состоянии даже вертеть орган. Ваня с матерью на последние деньги купили лошадь с телегою и на ней перевозили из города в город больного музыканта, ибо когда они долго оставались в одном городе, то скоро сбор их прекращался, и они принуждены были выезжать в другое место; что они получали, то употребляли себе на пищу.

Как часто Ваня, оставляя отца своего без куска хлеба, сам голодный, дрожа от стужи, промоченный до костей, сквозь слезы заставлял кукол своих хохотать или, показывая китайские тени, рассказывал забавные истории и тешил ими своих маленьких зрителей; а часто случалось, что зрители были недовольны им, находили картинки стертыми, стекло не довольно светлым. Смерть была на душе у Вани, а он принужден был выдумывать остроумные ответы, смешные анекдоты, чтобы как-нибудь укротить гнев маленьких настойчивых судей своих, от которых зависела жизнь его отца, его матери, его самого.

Бедное семейство, наконец решилось возвратиться в Петербург, где, по старой привычке, они снова надеялись получить больше пособия. Отец Вани не доехал до Петербурга; он умер на дороге. Похоронив его, как могли, поплакав, погрустив, Ваня с матерью продолжали свой путь и, наконец, дотащились до Петербурга. По счастью, нашли они на старой своей квартире некоторых из прежних своих товарищей, которые с радостью приняли их в свою артель. Ваня от природы был слаб здоровьем; ему было уже лет двадцать восемь, но, смотря на него, можно было его принять за старика: так беспрестанная нужда и горесть изнурили его; часто и сам он не мог выходить, часто не мог и оставить мать свою. Товарищи на них роптали, упрекая Ваню в лености, и, когда он с матерью садился за скудный обед, почти каждый кусок хлеба дорого им доставался.

Однажды после долговременной ее болезни, которая требовала беспрестанного присутствия Вани, сотоварищи его объявили ему, что ежели он в этот день не заработает сколько-нибудь денег, то они не дадут ни крохи хлеба ни ему, ни его матери, а на другой день сгонят их с квартиры. Скрепя сердце, полубольной, Ваня с трудом взвалил на плечи тяжелый орган и вышел из дому на шумные петербургские улицы. Кто бы из проходящих подумал, слушая веселую песню, которую он наигрывал на органе, что в этом человеке жизнь боролась со смертью и что самые черные мысли проходили в его голове и сердце. В этот день Ваня был особенно несчастлив: тщетно проходил он мимо домов, показывая сидевшим у окна детям свои прыгающие куколки; тщетно входил во дворы и до изнеможения сил вертел рукоятку своего осиплого инструмента, – никуда его не позвали, ни гроша денег ему не было брошено!

Уже поздно к вечеру Ваня, с отчаянием в сердце, возвращался домой; ужасная участь его ожидала: оставалось ему заложить свой орган, единственное средство к пропитанию, потом проесть вырученные им за это деньги, потом умереть с голоду. Когда Иван проходил через перекресток многолюдной улицы сквозь толпы народа, проскакали сани и зашибли женщину, шедшую подле Вани. Женщина упала без памяти. Ваня, движимый чувством сострадания, бросился к ней на помощь. Столпился народ, явились полицейские служители; сани были уже далеко. Одни в толпе кричали, что сани задели женщину другие толковали, что органщик, попятившись зашиб ее своим органом; сама женщина была без языка, Ваня найден наклонившимся над нею; к тому же он, как ближайший свидетель, мог точнее рассказать, как было дело, и полицейские служители рассудили взять вместе с зашибленною женщиною и органщика. Ваня знал свою невинность и был уверен, что его продержат недолго, но это недолго могло быть дня два или три, а в продолжение этого времени что могло случиться с его матерью? В этот день и так уже у нее не было ни куска хлеба, а на завтра жестокосердые товарищи могли вытолкнуть на мороз больную, едва дышащую мать его. Тщетно он уверял в своей невинности, тщетно упрашивал – полицейский служитель готов уже был связать ему руки назад, когда его остановил человек, хорошо одетый, который давно уже наблюдал всю эту сцену и приблизился в ту минуту, когда для органщика не было уже спасения. Он остановил полицейского служителя, сказал ему свое имя и квартиру, прибавил, что был свидетелем не только невинности, по даже великодушного поступка органщика, и, после долгих переговоров, убедил блюстителя благочиния отдать ему Ивана на поруки. Убежденный ли его словами, или потому, что он знал в лицо незнакомца, полицейский служитель согласился на его предложение. Когда бедный Ваня избавился от рук своего страшного неприятеля, тогда незнакомец сказал ему:

– Ну, теперь ступай своей дорогой, да скорее.

Ваня, поблагодарив незнакомца за его участие, сказал ему:

― Милостивый государь! Вы мне сделали благодеяние большее, нежели вы думаете; но оно будет для меня ничем, если вы мне еще не поможете.

― Что тебе надобно? ― спросил незнакомец.

― Вы, я вижу, человек добрый, – продолжал Ваня, – дайте мне денег.

― Не стыдно ли тебе, молодому человеку, просить милостыню? Ты можешь работать.

― Если б мог, то не просил бы у вас! Сегодня уже поздно работать, а мне деньги нужны сегодня! – отвечал Ваня отчаянным голосом.

Этот голос поразили незнакомца.

― Где ты живешь? – спросил он.

― В Чекушах, в доме мещанки.

― Вот тебе пять рублей; постарайся завтра поутру быть дома, я приду к тебе.

― Ко мне? – вскричал в изумлении Ваня: так удивило его столь небывалое участие в судьбе его.

Они расстались.

На другой день Ваня печально сидел у постели своей больной матери. Вчерашняя его ходьба, случившееся с ним происшествие, все это так расстроило его, что он едва держался на полуразвалившейся скамье. Пять рублей были отданы в общую артель: они едва уплачивали то, что следовало за прожитое матерью и сыном. Не надеялся он на посещение незнакомца; не раз уже с ним бывали подобные случаи: часто люди тронутые его выразительною физиономиею, также расспрашивали о его житье-бытье, его квартире и... забывали, ибо много людей на свете, которые и способны пожалеть о судьбе несчастного, но много ли таких, которые будут помнить о ней и возьмут на себя труд докончить доброе дело?

Народная сказка

Гуляли по чистому полю два мороза, два родных брата; с ноги на ногу поскакивали, рукой об руку поколачивали. Говорит один мороз другому: «Братец, мороз Синий-Нос, как бы нам позабавиться, людей поморозить?» Отвечает другой: «Братец, мороз Красный Нос, коль людей морозить, не по чистому полю нам гулять. Поле все снегом занесло, все проезжие дороги замело; никто не пройдет, не проедет. Побежим-ка лучше в лес; там хоть меньше простору, зато забавы будет больше».

Побежали два мороза в лес. Бегут, дорогой тешатся, с ноги на ногу попрыгивают, по елкам, по сосенкам пощелкивают: старый ельник трещит, молодой сосняк поскрипывает. Вот послышали они с одной стороны колокольчик, а с другой – бубенчик: с колокольчиком барин едет, а с бубенчиком – мужичок. Стали морозы судить да рядить: кому за кем бежать, кому кого морозить. Мороз Красный-Нос, как был помоложе, говорит: «Мне бы лучше за мужиком погнаться, его скорей дойму: полушубок, верно, старый, заплатанный, шапка худая, на ногах одни лапти. А уж ты, братец, как посильнее меня, за барином беги. На нем шуба медвежья, шапка лисья, сапоги волчьи, где уж мне с ним справиться!» – «Ладно, – говорит мороз Синий-Нос: – беги за мужиком, а я побегу за барином. Как сойдемся под вечер, так и узнаем, кому какая была задача».

Свистнули, щелкнули, побежали!

Только солнышко закатилось, они опять сошлись в чистом поле. «Что, братец, – спрашивает младший – намаялся ты с барином-то, а толку уж, наверное, не вышло никакого? Где его было пронять!» А старший посмеивается и говорит: «Эх, братец, мороз Красный-Нос, молод ты и прост! Я его так уважил, что он будет греться – не отогреется». – «А как же шуба-то, да шапка, да сапоги?» – «Не помогли! Забрался я к нему и в шубу, и в шапку, и в сапоги, да как начал знобить!.. Он-то ежится, жмется да кутается; думает: дай-ка я ни одним суставом не шевельну, авось, меня мороз не одолеет. А мне это на руку. Как принялся я за него, чуть живого в городе из повозки выпустил. Ну, а ты что со своим мужичком сделал?» – «Эх, братец, мороз Синий-Нос, плохую ты со мной шутку сшутил, что вовремя меня не образумил. Думал, заморожу мужика, а вышло – он же мне бока намял». – «Как так?» – «Да так. Ехал он дрова рубить. Дорогой начал было я его пронимать, а ему и горя мало. Приехал он на место и принялся за топор. Я к нему под полушубок, и давай его знобить, а он-то топором машет, только щепки кругом летят; даже вспотел. Я прочь поскорее. Думаю: как быть? А мужик все работает да работает; стало ему совсем жарко. Гляжу, скидает с себя полушубок; а полушубок-то совсем мокрехонек. Обрадовался я, забрался в полушубок, да и заморозил его так, что он стал лубок-лубком. Кончил мужик свое дело, подошел к полушубку и покачал головой. У меня сердце так и взыграло: то-то потешусь!.. Посмотрел мужик кругом, выбрал полено подлиннее, да как примется по полушубку бить! По полушубку бьет, а меня все бранит. Мне бы бежать скорее, да уж больно я в шерсти-то завяз, выбраться не могу. А он-то колотит, он-то колотит! Насилу я ушел; думал, костей не соберу, до сих пор бока ноют».

Огородник да медник проходили однажды мимо огорода с капустой. «Посмотри-ка, – сказал медник, – какие большие кочаны в этом огороде!»

– «Нашел чему удивляться, – возразил огородник, – однажды я вырастил кочан капусты величиною с дом».

Медник отвечал: «Все это может быть! Только я сделал однажды котел величиною с церковь».

Захохотал огородник и говорит:

― Какой же ты хвастун; лжешь и не краснеешь! Ври, да знай же меру. Ну скажи, пожалуйста, к чему же тебе нужен был такой котел?»

– «Я хотел в нем сварить твой огромный кочан», отвечал медник.

Из стихотворений Я.П. Полонского

Любил я тихий свет лампады золотой,

Благоговейное вокруг нее молчанье.

И тайного исполнен ожиданья,

Как часто я, откинув полог свой

Не спал, на мягкий пух облокотясь рукою.

И думал; в эту ночь хранитель – ангел мой

Придет ли в тишине беседовать со мною?

И мнилось мне; на ложе, близ меня,

В сиянье трепетном лампадного огня,

В бледно серебряном сидел он одеянье...

И тихо, шепотом я поверял ему

И мысли, детскому достойные уму,

И сердцу детскому доступные желания.

Мне сладок был покой в его лучах;

Я весь проникнут был божественною силой.

С улыбкою на пламенных устах

Задумчиво внимал мне светлокрылый;

Но очи кроткие его глядели в даль,

Они грядущее в душе моей читали,

И отражалась в них какая-то печаль...

И ангел говорил: «Дитя, тебя мне жаль!

Дитя, поймешь ли ты слова моей печали?»

Душой младенческой я их не понимал,

Края одежд его ловил и целовал,

И слезы радости в очах моих сверкали.

Мудрецы принесли Христу дары: золото, ливан и смирну (Мф.2:11). На востоке был обычай приходить к знатным людям с дорогими подарками. Так, царица Савская посетила Соломона, привезла, ему ароматы, множество золота, драгоценных камней и пр. Поэтому и волхвы принесли дары Младенцу Иисусу.

Какой же подарок мы можем принести? Посмотрим на те сокровища, какие принесли волхвы, – не можем ли мы подражать им?

Они принесли золото – самый дорогой металл. Но Давид говорит, что слово Божие дороже и вожделеннее дорогого золота. Значит, если мы будем изучать Слово Божие и хранить Его в сердце, то вот и дар наш, который для Бога дороже золота; этот дар Его – истина: нет ничего дороже ее.

Волхвы принесли также ладан. Это – род того ароматического фимиама, который по повелению Божию употребляли в скинии и во храме. Он имеет очень приятный запах; поднимаясь к небесам, подобно облакам, он служит выражением благодарения нашего Богу. Принесем же Богу «благодарение» за то, что Он пришел на землю спасти нас.

Волхвы принесли Христу смирну.

Подобно ладану она добывается из дерева, растущего преимущественно в Аравии. Для этого надрезают кору дерева, и оттуда вытекает сок который входил в состав того благовонного елея, каким помазывали царей и первосвященников, Слово смирна – значит горечь, скорбь.

Не можем ли и мы принести этого дара Господу?

Если мы будем скорбеть и сокрушаться о грехах своих, то вот наш дар Господу. От него мы услышим: «блаженны плачущее, ибо они утешатся» (Мф.5:4).

Когда мы видим несчастных детей – горбатых или слепых, или немых, вообще с каким-нибудь недостатком, то часто спрашиваем себя: почему заслужил ребенок такое несчастье? За себя ли страдает он, за других ли? Как бы ни удивляло нас их несчастье, не будем забывать, что Премудрый Господь незримыми путями ведет всех к вечному спасению и несчастье посылает на духовную пользу для человека...

Гуляя с детьми в детском садике, я часто встречала больную девочку лет 11–12. У бедняжки были расслаблены ножки; она привозилась в сад няней в изящной плетеной коляске. Видно было, что это–дочь довольно состоятельных родителей. На ее личике не было ни кровинки, и только большие темные глаза смотрели выразительно и умно и оживляли его. На коленях у нее всегда лежала какая-нибудь книжка. Однажды, придя в сад, я увидела, что около девочки образовалась целая толпа из детей; стояла полная тишина. Подойдя поближе, я увидела такую трогательную картину.

Больная расслабленная девочка с воодушевлением рассказывала своим сверстницам, и что рассказывала? – Жизнь святителя и чудотворца Николая, его чудеса и явления... И все эти нарядные, быть может, капризные дети, с вниманием слушали ее задушевный рассказ.

Когда она кончила, и няня повезла коляску домой, дети провожали ее до ворот садика и громко кричали:

– «Прощай, Лидия, приезжай завтра: еще что-нибудь расскажешь; мы будем ждать тебя».

– «Да да, непременно!» – отвечала девочка, и что-то трогательно-кроткое разлилось по ее бледному личику.

От детей я узнала, что Лидия почти каждый день летом рассказывает им что-нибудь назидательное. Будучи прикована болезнью к тележке, она большую часть времени проводит за чтением хороших святых книжек и прочитанным делится с подругами.

Разве не великое дело делает эта слабая, убогая девочка? Если бы она была здорова, была ли она так хороша душою?

Еще раз, будем повторять при виде подобных детей:

– «Бог лучше нас знает, как устроить жизнь каждого. Положимся на Его Святую Волю».

И вы, здоровые дети, поучайтесь этим примером, добрым, хорошим, и старайтесь, насколько можете, приносить другим добро и пользу, – и делайте это от всей души, от всего любящего сердца...

А.Троицкая

(Деревенский сказ)

1

Что с тобой? – скажи мне, дитятко!

Сглаз-ли чей к тебе прикинулся,

Огневица ль мучит лютая?!

Весь в жару лежишь – раскинулся...

Отзовись, дитя, рожо́ное

На тоё ль на долю пахаря!

Чем помочь тебе – не ведаю,

Кликнуть не на что мне знахаря...

После мужа-упокойничка

Извелася вся я – бедная;

Без тебя – пропала-пропадом

Голова моя победная!..

2

Гроша нет в избе, по закромам

Подмела нужда, все вымела,

Двор раскрыла, за одной одну

Всю скотинушку повывела;

Всем соседям позадолжено –

Вдовьим делом... Сын – надежею

Был одной для бедной матери,

Подрастал во славу Божью;

Хоть и был еще не в возрасте,

А уж во поле работником

Становился, весь в отца пошел ―

О своем тягле заботником.

3

Ох, пришла немочь тяжкая,

Мучит целую неделюшку,

Мучит – стелет парню загодя

Вековечную постелюшку;

Краше в гроб кладут – лежмя-лежит,

С белым светом, знать, прощается...

Плачет мать, над милым дитятком

Причитает – убивается:

«Отзовись-откликнись, родненький!»

Сын в ответ ей – ни словечушка...

«Расступись ты, Мать Сыра-Земля!

«Разорвись, мое сердечушко!..»

4

И упала мать, рыдаючи,

Перед Спасовой иконою,

Слезы ронит, молит: «Господи!

Подыми дитя моленое!

Подыми его, пусть глазыньки

Мне закроет чадо милое!

Ты не дай стоять горюше мне

Над сыновнею могилою!

Я тебе бы – Спасу нашему–

Каждый праздник свечки ставила,

Да лиха беда в дому у нас

На одну-то не оставила!..»

5

Плачет мать, слезми горючими

Перед Спасом заливается...

Вдруг – творится диво-дивное:

Видит – дверь приотворяется,

Входить старец (сед-седешенек),

А вокруг него – сияние;

Молвит ей: «Утешься, горькая!

Милость – вере воздаяние!»

Прикоснулся он к болящему:

«Встань (сказал), дитя любимое!

Слезы матери – пред Господом

Не свеча-ль неугасимая?!.»

6

И – пропал из глаз... Вздымается

Со скамьи сын, – здоровехонек,

Словно спал сном крепким праведным,

А и не был сам больнехонек.

Говорит: «Ох, мама! Снился мне

Сон, что с ношею тяжелою

Странник Божий выходил от нас,

А что звать его – Николою»...

Мать от радости не вспомнилась,

С милым сыном обнималася;

А из окон зорька – полымем

Перед Спасом разгоралася.

Аполлон Коринфский

«Лечит бесплатно от всех болезней. Успех обеспечен». Такой плакат был вывешен в одном городе.

«Приемные часы узнать»...

Далее следовал адрес.

На следующий день подъезд «доктора» осаждался народом. На крыльцо вышел проповедник и сказал речь.

«Врач, Который зовет вас – Господь Христос. Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас, говорит Он.

«Он лечит все болезни, подает покой всём труждающимся. Он лечит собственною Своею кровью. Приходите и исцелитесь... Прием всегда».

Проповедника едва не побили камнями...

Да, есть великий Врач, и Он зовет к Себе. К Нему не идут.

Он обещает исцеление всех недугов духа – и идут не к Нему, а к хироманткам-ворожеям, пожалуй – к врачам, но не к Божественному Врачу.

В.Б.

«Одну только я сделал ошибку, сказал капитан потерпевшего крушение корабля, – одну ошибку; я был слишком уверен, слишком надеялся на правильность моих вычислений». Одна лишь ошибка, но эта ошибка повела его к гибели; он потерял свое судно и причинил внезапную смерть многим людям! Многие несчастные некогда скажут:

«Только одну я сделал ошибку, я был слишком уверен, слишком надеялся на правильность моих соображений».

Другой говорит: «О, я бедный, слишком уверенно надеялся на свое здоровье и свои силы, и вдруг – как неожиданно! – я очутился в вечности».

Третий:

«А я думал, что Бог не взыщет так строго за мои грехи. Зачем я был так уверен в этом мнении!»

Так звучат, и еще более зазвучат после Страшного Суда Божия тысячи голосов людей, погибающих навеки по своей беспечности.

― Друзья! я потерял день, ― воскликнул один из лучших римских императоров, вспомнив, что он в течение целого дня не оказал никому из своих подданных никакого благодеяния.

«И я потерял», – должен повторить за ним каждый христианин, если в продолжение всего дня он вел себя так, что другие не видели в делах его света Христова (Мф.5:16) и не прославили в нем Отца Небесного. Он потерял день, если не осушил ни одной слезы, не облегчил ни одной горькой нужды своей помощью, не положил ничего на алтарь общественного служения... И тянутся так дни за днями, минуют годы, а из них слагается наша жизнь.

Христианин! лови минуты.

Живут у нас на земле Правда да Кривда: живет Правда и во дворце, и в барских хоромах, и во крестьянской избе; молвит народ, что она у Бога живет; мыкается и Кривда всюду: и по царским палатам, и по боярским теремам, и по бедным лачугам. О Кривде народ молвит, что привилась она к земле, и по ней стелет и мелет, и врет и плетет.

Вот раз идет по земле Правда, чище красного солнца: люди ее сторонятся, шапки снимают, чествуют; а она каждому из своих ясных очей приветом в очи светит. Вот и идет эта Правда по земле, ни шатко, ни валко, ни на сторону, прямо как стрела. Навстречу ей из косого переулка идет Кривда, ковыляя да пошатываясь; заслонила рукой глаза, прищурилась на Правду; а Правда – что солнышко: на нее Кривде во все глаза не глянуть!

– Ба, ба, ба! – говорит себе под нос Кривда; – да это никак святая душа на костылях, что люди Правдой зовут. Уж куда как мне эта Правда надоела: как глянет в лицо, то словно горький дым глаза ест! Хоть бы как ни на есть извести ее, постылую!

Кривде за худым делом недалеко ходить: как надумала, подковыляла она, щурясь, к Правде, низехонько ей поклонилась, и говорит сладким голосом:

– Что тебя, золотая Правда, давно не видать? Аль заспесивилась? А еще про твою милость народ молвит, что без тебя люди не живут, а маются. По моему ж худому разуму, так дело то наоборот (прости на правдивом слове); с тобой люди маются, а со мной душа в душу сживаются, и наше житье бытье идет, как по маслу.

Глянула Правда Кривде в подслепые очи, да и говорит:

― Нет, Кривда, худо тому, кто с тобой сдружится; с тобой весь свет пройдешь, да назад вернешься! Ложь не живуча!

Как рассердится Кривда за правдивое слово, да, ощетинясь, закричит, зашипит на все свои голоса:

– Вишь, что выдумала – я-ль не живуча! А знаешь поговорку: «соврешь – не помрешь?» – Да я на людей сошлюсь, что со мной жить лучше, чем с тобой!

Правда покачала головой, сказала: «Нет!» и пошла своим путем. Она в увертки да извороты не пускается, много слов не раздает, у нее либо «да», либо «нет».

Увязалась Кривда за Правдой, зацепила клюкой и не пускает.

― Давай, – говорит, – об заклад биться, что людям со мной лучше ужиться!

– Давай, – говорит Правда; – вот сто рублей. Смотри, Кривда, проспоришь!..

― Ладно, посмотрим, чья возьмет! Пойдем судиться к третьему кому-нибудь, вот хоть к писарю; он недалеко живет.

― Пойдем, – сказала Правда.

И пошли. А Кривда тем временем стянула у прохожего бумажник да платок из кармана и спрятала к себе в карман. Вот пришли они к писарю; стала Правда свое дело сказывать, а Кривда тем временем кажет писарю из-под полы деньги да платок. А писарь человек бывалый, как раз догадался, что делать; вот и говорит:

― Проспорила ты, Правда, свои денежки: в наше время лучше жить кривдой: сытей будешь!

Нечего делать, отдала Правда сто рублей сполна, а сама все стоит на своем, что лучше де жить правдой.

― Экая ты неугомонная! – подзадоривала ее Кривда, – давай опять об заклад биться; я ставлю тысячу рублей в кон, а ты, коли денег нет, ручайся глазами своими.

― Хорошо, – сказала Правда.

Вот и пошли они опять судиться, теперь уж к боярину. Выслушав их, боярин вздохнул и говорит:

― Ну, матушка Правда, проспорила ты ясные очи свои: хороша святая Правда, да в люди не годится.

Заплакавши, Правда боярину слово молвила:

― Не ищи же ты, боярин, Правды в других, коли в тебе ее нету!

А Кривда зацепила Правду клюкой и повела из города вон. Идет Правда, слезку за слезкой роняет: горько ей, что люди чествовать чествуют ее, а правдой жить не могут.

Вот вывела ее Кривда в поле, выколола ей глаза, да еще толкнула, так что Правда упала ничком на землю. Отдохнув, она поползла ощупью, а куда ползет – и сама не знает. Вот она схоронилась в высокой болотной траве и пролежала там до ночи.

Вдруг, в полночь, налетела со всех сторон недобрая сила и стала друг перед другом хвалиться, кто больше зла наделал.

― Я, – говорит один, – мужа с женой поссорил;

― Я, – говорит другой, – научил детей не слушаться отца с матерью!

― А я, – кричал третий, – весь день учил детей лгать да лакомства красть!

Эка невидаль – ребенка сделать вором да лгуном! – кричит Кривда. – А я так всех вас за пояс заткну: я переспорила Правду, взяла с нее сто рублей, да еще выколола ей глаза! Теперь Правда ослепла, стала тою же Кривдой!

― Ну! – крикнул набольший, – далеко кулику до Петрова дня! Правда живуча, на воде не тонет, на огне не горит; стоит ей только очной травкой глаза потереть – сейчас же все рукой снимет!

Да где ж она добудет этого зелья? Травы этой на горе, по залежам не оберешься.

Лежит Правда в осоке, к речам прислушивается; а как только разлетелась недобрая сила, то она поползла в гору, на заброшенную старую пашню, села на залежь и стала травку за травкой срывать да к очам прикладывать. Вот и добралась она до очной травы, потерла ею глазок, – прозрела; потерла другой, и другим прозрела!

«Хорошо», думает она, «наберу-ка я этой травы; авось и другим понадобится».

И нарвала она целое беремя, навязала в пучочки и пошла домой.

В долге ли, в коротке ли, в некотором царстве, в некотором государстве, ослепла у царя единственная дочь; и уж чего ни делали, как ни лечили царевну,– ничего не берет! Велел царь по своему и по соседним царствам клич кликнуть; кто его царевну вылечит, тому он половину своей казны отдаст, да еще полцарства в придачу накинет. Вот и сошлись отовсюду лекаря, знахарки, лекарки, взялись лечить; лечат-полечат, а вылечить не могут!

Рассердился царь, велел всех помелом со двора прогнать, а сам стал думать да гадать, как своему горю пособить. Думал царь, думал, – ничего не надумал.

Приходят раз слуги и докладывают ему, что пришла вещая странница, величает-де себя Правдой, а берется царевну вылечить за одно царское спасибо, а казны-де ей не надо.

Подивился царь и велел нянюшкам-мамушкам чудную знахарку к царевне свести.

Вошла Правда в царевнин теремок, на иконы помолилась, царевне поклонилась, вынула очную травку, потерла ею один глазок, – царевна одним глазом прозрела, да, прозревши, как вскочит от радости, да бросится в отцовы палаты, стучит, бренчит, по переходам бежит; а за нею тьма тьмущая нянюшек, мамушек, сенных девушек, в вдогонку спешат. Как вбежала она к отцу, да прямо ему в ноги:

– Царь-государь, вижу тебя, родитель мой! вижу тебя яснее прежнего!

Царь до слез обрадовался, обнял дочь, целует, милует ее, сам о вещей знахарке спрашивает; а Правда уж тут и царю правдивым приветом в очи светит.

― Чем тебя, вещая, наградить? – спрашивает царь: – хочешь казны? всю возьми! Хочешь царствовать? полцарства отдам!

Поклонилась Правда царю и говорит:

― Не надо мне ни царства твоего, ни казны твоей; а если хочешь жаловать, так пожалуй меня в твои старшие судьи, чтобы без меня во всем царстве судьи твои ни одного дела не вершили.

Царь с радостью согласился; ударили по рукам, – и с тех пор Правда поселилась в этой земле, неверных судей сменила, праведных посадила, уму-разуму да чести научила; а Кривде таково житье пришло, что она без оглядки оттуда бежала.

В самые древние времена люди уже умели писать, т.е. начертанными условными знаками передавать другим свои мысли и желания. Сначала, в древнейшем письме, еще не было букв и слов. Вместо слов рисовали разные предметы, и такие изображения предметов служили условными знаками. Например, изображение стрелы означало войну; изображенье собаки – верность и т.д. Потом вместо рисунков и картинок стали писать условные значки, и каждый значок обозначал собою целое слово. У каждого народа были свои условные значки. Наконец, был изобретен алфавит. Алфавит состоит из букв, и каждая буква обозначает собою звук человеческой речи. Из букв, как из звуков, можно составить любое слово.

Древние люди писали свои картинки и значки не пером на бумаге, как пишем теперь мы. Бумаги тогда еще не было. Они вырезывали и начертывали свои письмена на камнях, на стенах своих храмов и дворцов.

Долго ученые люди трудились над тем, чтобы разгадать, что писали своими значками древние люди. И многое разгадали, и прочитали, и объяснили другим.

На стенах египетских пирамид, усыпальниц и храмов ученые прочитали множество преданий и узнали по ним истории целых народов.

В развалинах древних городов было найдено много глиняных плиток, испещренных какими-то знаками. Ученые разобрали и их. Тут были и ученые сочинения, и исторические, и рассказы, легенды, стихотворения.

Видно, в старину из таких глиняных книг составлялись целые библиотеки. Читатели приходили в эти библиотеки и требовали книги по номерам, только домой уносить их не могли. И в давно прошедшие времена люди стремились к свету знания и любили читать. Но книг было очень мало, они были и дороги, и тяжелы, и неудобны.

Египтяне первые научились писать на папирусе. У них, около стоячих вод, росло болотное растенье папирус; из сердцевины этого растения они умели вырезывать тонкие длинные полосы. Высушенные на солнце, эти полосы становились прочными и твердыми. На них можно было писать, как на бумаге. Хотя эта папирусная бумага была несравненно удобнее и дешевле глиняных и деревянных досок, но она все-таки была дорога. Цена ее иногда очень повышалась, если случался неурожай папируса. Писание на папирусе стало быстро распространяться в древности и перешло из Египта в Грецию и Рим.

Рукописи-папирусы не были похожи на наши книги. Писец брал длинную полосу или ленту папируса и писал на ней короткими строками, писал на одной стороне; изнанка оставалась белая. Когда исписывал одну полосу, то приклеивал к ней другую. Иная рукопись бывала в несколько аршин длиною. Оконченную рукопись навертывали на деревянную скалку и получался свиток. Такой свиток, большой и толстый, заключен был в футляр, к которому привешивали ярлычки с обозначением заглавия рукописи. В библиотеках и книжных лавках читатель мог видеть заглавие сочинения, не развертывая папируса. Книжные лавки обыкновенно были любимым местом, где собиралось много народу: ученые, писатели и читатели. Там была особая комната, где за небольшую плату можно было читать книги.

Другим материалом для писания книг в древности был пергамент. Его выделывали из кож. Пергамент был еще дороже папируса. Но зато он был прочнее и удобнее. На пергаменте писали с двух сторон. И книга из пергамента имела такую же форму, как и теперешние книги, т.е. состояла из листов. Но кожаные, пергаментные книги тоже были очень дороги.

Книги в то время переписывали. Для того, чтобы переписать какое-нибудь сочинение в нескольких копиях (экземплярах), надо было затратить много времени и труда. Переписка в древности составляла ремесло, которым занимались особые писцы. Каждый книгопродавец имел около себя сотни писцов. Иногда переписывать книги заставляли рабов, которые корпели над этой работой весь век. Очень много книг переписывали монахи.

Переписка требовала очень много времени. Иногда одну книгу приходилось переписывать годы. Книги стоили очень дорого, и покупать их могли только богатые люди. Богатые люди и были образованными, а бедные были темными и непросвещенными.

В библиотеках и читальных залах, чтобы сохранить дорогие книги от похищения, – их приковывали железными цепями. Очень немногие могли пользоваться такой «прикованной книгой». Нужно было освободить книгу от цепей, и пустить ее, свободную и доступную, гулять по белу свету на счастье людей. Такое великое освобождение книги совершил Иоганн Гутенберг – изобретатель книгопечатания.

(Шиллер)

Во всех американских школах введена своего рода присяга, которую дети дают при своем вступлении в них. Она заключается в следующем: «Клянусь, что я никогда не буду портить или уничтожать ни деревьев, ни цветов; торжественно обещаю, что не буду плевать ни на тротуаре, ни в трамваях, ни в классах школы, ни в других публичных местах; обещаю также, что не буду портить садовых заборов, и не буду пачкать стен, ни внутри, ни снаружи домов. Не буду никогда бросать на улицах и в парках бумагу и остатки еды; я всегда буду почтителен с людьми, буду беречь птичек и не дам их жестоко истреблять, буду беречь чужие вещи, как собственные и, кроме того, даю клятву, что я буду преданным и справедливым гражданином своего государства».