Маленький христианин
1912. № 1–12

Свечи, лампады горят перед Богом,

Ладана запах разлить…

Тихо в часовне. А там – за порогом

Жизнь, не смолкая шумит.

Тихо в часовне.

И душу объемлет –

Светлый, блаженный покой;

Радостно сердце чудесному внемлет,

Полное веры святой.

Пусть там волнуется жизнь на просторе,

Цепи неволи влача…

Гаснет здесь злоба и тает здесь горе,

Как восковая свеча.

* * *

Смири, Господь, души моей волненье,

И погаси в ней гнев и пыль земной,

Дай сладких слёз, дай сердцу исцеленье,

Войди в мой дом и вечеряй со мной!

Я слабый раб… Я падаю и стражду…

О, укрепи в моей руке пращу!

К Тебе стремлюсь, Твоей я правды жажду,

Тебя душой измученной ищу!

Новый Печальник святой на Руси,

Новый Представитель за Русское Царство,

Родину нашу от зла и коварства

Убереги и спаси!

Новый Светильник Родимой земли,

Славу стяжавший в Господнем Чертоге,

Нашим смиренным моленьям внемли,

Мы заблудились в дороге:

К правде стремясь, мы мнили найти

Правду в разрыве с Небесным Заветом;

Тьму омраченных умов освети –

Неугасаемым светом!

Новый Источник Великой земли!

Жаждая, к влаге твоей, как святыне,

Мы припадаем и пьем. Утоли

Нас, истомленных в пустыне!

Скорый Целитель болезней людских,

Всем – одержимым недугом сомненья –

Силой молитв чудотворных твоих

Даруй святое целенье!

А. Круглов

В житии святого Гурия, архиепископа Казанского, рассказывается о том, как он ещё мирянином, сидя в тюрьме-колодце, нашёл возможность делать добро.

Он здесь писал азбуки для детей и деньги отсылал нищим на свободу.

Григорий Руготин (мирское имя Гурия) служил и духовным, и телесным нуждам ближних.

И так всегда бывает. Любовь всегда найдёт способ помочь ближнему, как бы ни был немощен и скуден человек.

А вот история одного калеки.

В Адане (Азиатской Турции) жил молодой христианин, бедный, беспомощный калека, который не мог двигаться. Только руки его не были связаны болезнью. Казалось, что может сделать для Господа этот обиженный Богом? И, однако, он сделал большое дело. Он оттиснул шрифтом для слепых книги священного писания и таким образом открыл для темнейших из темных источник благодатного утешения. Так как немногие слепые в Адане умели читать, то Гооганн открыл и школу для слепых, в которой имел всегда не менее 16 учеников. Итак, он уже не мог сказать о себе: я ничего не могу сделать для Господа. Любовь к Богу и ближним делает изобретательным.

Один капитан рассказывал Друмонду такой случай.

«Мы переезжали океан на небольшом судне. И вот в судне оказалась течь. Пробоину забили, но это не помогло, течь продолжалась и судно стало тонуть.»

Шлюпки и боты были спущены, и я стоял среди переполненного бота. Была темная ночь, и море такое бурное, что не было надежды на спасение. Вскоре, к счастью, показались огни приближающегося парохода. Но как дать ему знать о себе? Обыскали бот и нашли фонарь с лампой, но спичек не оказалось.

Все стали шарить в карманах, отыскивая спичек. Напрасно: ни у кого не было. Наконец, один нашёл всего одну спичку. Он подал её мне. Матросы встали плотно друг к другу, держа пальто так, чтобы не допустить ветра и не сводили глаз со спасительной спички.

И никогда, рассказывал капитан, я, привыкший смотреть в глаза опасности, не чувствовал такой ответственности, как в эту минуту. А вдруг спичка погаснет? С ней гасла последняя надежда.

Спичка разгорелась, фонарь был зажжён, и мы были приняты на пароход».

Последняя спичка… Кто знает, может быть в душе нашей остался всего маленький уголок, где теплится огонь Христов. Подует ветер, погасит этот огонёк, и тогда вечная тьма и гибель.

Сбережём этот огонёк, раздуем его в пламя, если боимся гибели.

Угрюмый, измученный возвращался Павел Савельев с позиции, все трудом передвигая ноги и опираясь на ружье. Одна штанина повыше колена была изорвана, и из-под неё выглядывала грязная, закорузлая от запекшейся крови повязка, сквозь которую время от времени просачивались капли свежей крови.

До перевязочного пункта было всего каких-нибудь версты три; раненому Савельеву эти три версты казались десятью. Дорога свернула вправо. С обеих сторон потянулись виноградники, окружавшие покинутую деревушку.

Савельев остановился и стал соображать. Ему пришла мысль, бросив дорогу, идти целиком через виноградники. Он знал, что тут наверное поблизости есть или ручей или колодец; можно будет напиться, обмыть и перевязать рану. Пройдя несколько сажен, Савельев остановился. Ему почудилось, что из глубины виноградников раздался чей-то слабый стон.

– «Должно быть, раненый», – подумал Савельев. – «Посмотреть нечто!» – Он остановился в раздумье: идти ли своей дорогой или пойти разыскивать раненого? – «Мало ли их тут, всё равно помочь нечем, сам еле на ногах стою». – И Савельев двинулся далее.

Но раненый, должно быть, в свою очередь, слышал шаги Савельева, ибо, только что тот побрёл дальше, раздался снова мучительный стон и чей-то голос, видимо, с усилием тоскливо прохрипел:

– Кто там? Помогите Христа ради!

«Свой!» – подумал Савельев и, уже не рассуждая более, торопливо двинулся в кустарники. Не далее как шагах в десяти от тропинки, Савельев увидел труп лошади. Около него, лицом вверх, лежал совсем ещё молоденький вольноопределяющийся, в юнкерском гусарском мундире.

Лицо его было бледно, как у мертвеца, дыхание с трудом вырывалось, вместе со стоном, из стиснутых губ.

Савельев подошел к лежавшему и участливо наклонился над ним.

– Вторые сутки лежу. Вчера ранен. Сил нет двинуться, – прохрипел юнкер.

Савельев подхватил юнкера за талию и, бережно поддерживая его рукой, другой изо всей силы оперся на ружье и поднялся на ноги.

– Ой, больно! Ой, не могу! Больно! – отчаянно заговорил юноша, переступив два-три шага.

– Что ж, брат, делать! Потерпи малость, – ободрял его Савельев, сам забывая свою боль и изо всех сил поддерживая раненого, беспомощно повисшего у него на плече.

– Эх, барин, барин! – укоризненно качал головой Савельев, – ну, какой ты после этого солдат? Немного потерпеть не можешь, для своей же пользы; ну, еще чуточку только потерпи, скоро и на перевязочный придем.

Но как ни крепился юнкер, силы быстро покидали его, и Савельев ясно видел, что ему не дойти. К тому же собственная рана Савельева разболелась еще более; повязка ослабла, кровь снова засочилась сквозь закорузлые лохмотья.

Боясь, что, свалившись в виноградниках, они останутся долго незамеченными, Савельев поспешил выбраться на дорогу.

Авось, санитары попадутся, – надеялся он; но дорога была пустынна.

– Не могу, воля твоя, не могу! – простонал юнкер, и, раньше, чем Савельев успел удержать его, он быстро сдернул свою руку с его плеча и тяжело опустился на землю.

– Ишь ты, оказия какая! – покачал головой Савельев. – Ну, делать нечего, – обратился он к юноше, – если не можешь идти, посиди тут у канавки, а я побреду, авось, доберусь до санитаров, тотчас же носилки пришлю, будь без сомнения. Так идти что ли?

Раненый беспомощно махнул рукой, и Савельев побрел дальше. Но не прошел он и двухсот шагов, как почувствовал, что повязка ползет с ноги; он наклонился, чтобы поправить ее, но в ту же минуту словно бы что шлепнуло его по темени: голова закружилась, всё поплыло мимо – деревья, дорога, даже само голубое, безоблачное небо… Савельев тихо ахнул и упал навзничь, потеряв сознание.

Долго ли пролежал Савельев в беспамятстве, он не знал. Когда он очнулся, солнце уже садилось, и в воздухе веяло вечерней прохладой.

– Эй, братик, жив? – раздался над ним чей-то хриплый голос.

Савельев поднял глаза и увидел подле себя двух санитаров с носилками. Один из них наклонился над ним и взял его за плечо.

– Ложись, брат, – участливо произнес он, – снесем; ложись.

Савельев охотно принял предложение и даже перекрестился от радости, что вот его нашли и сейчас унесут с поля; но в эту минуту он вспомнил об юнкере.

– Стой-ка, братцы, – заговорил он взявшимся было за него санитарам, – не троньте… тут вот недалече, у канавки, юнкер такой молоденький лежит… Вы сходите, посмотрите… если он там еще, так вы лучше сперва его снесите, а после уж и меня. Он слабее…

Санитары переглянулись, потолковали и, подняв носилки, пошли дальше, а Савельев снова остался лежать на дороге. Пыль и песок, попав в рану, причиняли нестерпимую боль; он чувствовал во всём теле такую слабость, что едва мог шевельнуться. Вскоре раздались шаги: это возвращались санитары. Они несли кого-то и, подойдя к Савельеву, окликнули его.

«Тот, что ли?» – спросил один из них, опуская носилки вровень с лицом слегка приподнявшегося Савельева.

Савельев заглянул и увидал вытянутое во всю длину, по-видимому, безжизненное тело молодого гусара. Глубокая жалость наполнила сердце Савельева.

«Жив ещё?» – тихо спросил он.

«Жив!» – уверенно отвечал санитар, – «только обеспамятовал. Ну, так мы понесём».

«Несите, несите, – заторопил Савельев, – только, братцы, ради Бога осторожней, в ногу, – не трясите».

«Знаем уж…»

«То-то ж… Да вот что, сердяги: про меня-то, голубчики, не забудьте, пожалуйста: очень уж мне не в моготу становится…»

«Ладно, придём; духом обработаем», – успокоили его санитары и двинулись дальше.

Опять остался один Савельев.

Стемнело. Тихо так кругом, словно умерло. Медленно плывут по глубокой синеве ночного неба обрывки тёмных тучек; то там, то сям вспыхивают золотые звёздочки.

Загляделся Савельев на небо, и легче ему стало; задумался он… Слышит он, ноет его рана, но он как бы забыл о ней.

«А что, если я умру?» – подумал Савельев, и мысль эта нисколько не испугала его. Он знал, что душа наша бессмертная и что по кончине должна идти в рай или в ад, смотря, что заслужила… «Вот, должно быть, там, на этих звёздах, – этот самый рай и есть», – думал он. – «А высоко, ух, как высоко!.. Кабы можно было оттуда на нашу землю взглянуть, какая бы она показалась… А вот Бог-то видит; Бог и меня видит».

От усиленного думанья голова его кружится, и он чувствует, как словно бы волны подхватили его и несут куда-то. Тихо-тихо звенит вдали что-то: колокольчик не колокольчик, а только что-то нежное, ласкающее слух. Чувствует Савельев, что что-то тёплое, липкое, течёт по ногам…

«Должно, кровь опять потекла», – подумал он: но это его нисколько не беспокоит; ему хорошо, – так хорошо, как никогда хорошо не было, легко так…

Яркий свет резнул его глаза; он удивленно поднял голову.

Откуда этот свет? Весь край неба горит, переливаясь тысячью огней. «Словно иллюминация», – проносится в голове Савельева.

А свет всё ярче, всё причудливей; и ничего не видит Савельев, кроме этого света да каких-то зелёных волн, по временам застилающих свет. А звон всё громче, всё назойливее…

– Подымай, что ли! – слышится над ним чей-то голос.

– Кажись, помер! – отзывается другой.

– Помер и есть. Ну всё равно: тащи на перевязочный, там разберут. Труп Савельева положили на носилки, голова его откинулась. Казалось, он и мертвый всё ещё не хотел оторваться мутным, помертвелым взором от темно-синей глубины ночного неба, усыпанного тысячами ласково мигающих звёзд.

Наш новый учитель высокий, без бороды, с длинными седыми волосами, с прямой морщиной посреди лба: у него грубый голос, и он пристально глядит на каждого из нас, точно хочет прочесть, что внутри нас творится, и совсем не смеется.

Я думал: «Вот первый день. Ещё девять месяцев учиться. Сколько уроков, сколько работы впереди!»

Когда мы входили в классы, новый наш учитель сидел уже на своём месте. К дверям подходили, проходя мимо нас в третье отделение, то тот, то другой из его прошлогодних учеников, чтобы поздороваться с ним.

Некоторые ученики входили, брали его за руку и потом убегали. Видно было, что они любили его и хотели бы остаться с ним. Учитель говорил всем: «Здравствуйте!» – и пожимал руки, которые протягивались к нему, но лицо оставалось по-прежнему серьезным и грустным.

Потом он внимательно осмотрел всех нас, одного за другим. Затем он стал диктовать урок, и, диктуя, ходил между парт. Увидев мальчика с лицом совсем красным от сыпи, он перестал диктовать и, взяв его за голову, заботливо его осмотрел; потом он спросил, что с ним было, и положил ему руку на лоб, чтобы узнать, не горяча ли голова. В это время один мальчик сзади встал на парту и стал представлять «петрушку». Учитель вдруг обернулся, и мальчик быстро сел, опустив голову, ожидая наказания. Учитель положил ему руку на голову и сказал: «Не делай вперед». И больше ничего. Потом он подошел к столу и продолжал диктовку. Окончив ее, он посмотрел на нас с минуту молча, а потом совсем тихо заговорил грубоватым, но добрым голосом:

– Послушайте, что я скажу вам. Нам придётся провести вместе целый год; постараемся же провести его хорошенько. Учитесь и ведите себя хорошо. У меня нет семьи: вы все будете моей семьёй. В прошлом году у меня была ещё мать; теперь она умерла. Теперь у меня никого на свете нет, кроме вас, моих учеников; нет никакой иной привязанности, иной думы, как о вас. Вы будете моими детьми. Я буду любить вас, полюбите и вы меня. Мне не хотелось бы наказывать кого-нибудь. Покажите мне, что вы славные мальчики – тогда наша школа будет одной семьёй, и вы будете моим утешением и моей гордостью. Я не прошу вас обещать мне это на словах; я уверен, что в сердце своём вы уже сказали мне: «да», но после на деле покажите мне это.

В эту минуту вошёл сторож и позвонил. Мы все стали очень тихо выходить из класса, а тот мальчик, который представлял «петрушку», подошёл к учителю и сказал дрожащим голосом:

– Простите меня, господин учитель!

Учитель поцеловал его в лоб и сказал:

– Ступай, мальчик, играй!

Э. Амичис

Сколько лет назад мне привелось путешествовать по Кавказу. Целые дни одолевал я крутизны и ущелья Дагестана, то спускаясь в прохладные чащи, притаившиеся у потоков, то всползая на пустынные, обнаженные вершины, где на самом темени их порой мне попадались развалины старых аулов.

Ночевать случалось то под открытым небом, сиявшим многочисленными звёздами, то в убогой и грязной сакле.

Тишина была такая, что воображение невольно начинало работать, и старые воспоминания, позабытые было, воскресали в чудесных образах и ярких красках передо мною. Я сам родился и вырос здесь. Долгие годы и бесчисленные встречи в иных краях стерли из моей памяти прошлое, но теперь оно возвращалось назад, и я узнавал то одинокую башню на голом утесе, то брошенную крепость в горном узле…

На восьмой день поездки, съезжая по крутому спуску в глубокую долину, где пенилась реченка и смутно обрисовывались оставленные укрепления, я наткнулся на забытую горную чугунную пушку. Она одиноко чернела посреди цепкой отовсюду поднимавшейся поросли. Голубые цветы баят-ханы (здешней колючки) наполняли жаркий воздух благоуханием. Дикая гвоздика с невиданной роскошью поднимала темно-красные венчики у жадной пасти навсегда замолкшего орудия. В нем, в этом зловещем жерле, мерещилось что-то. Я наклонился и взглянул – там было гнездо какой-то пташки.

Птицы вывелись и улетели, и оно осталось одно здесь среди всеобщего безмолвия окрестностей.

Черный ворон прилетел откуда-то, сел на минуту на сухой стебель кизилевого куста и высматривал оттуда в долину.

И тут когда-то кипели бои, звенели штыки, слышались перебегающая дробь выстрелов, глухое рокотание барабанов и оглушительные удары горных пушек.

Умирали и убивали под этим нежным, кротким небом, улыбающимся безоблачною лазурью и так ясно говорящим человеческой душе о вечном мире и благоволении.

Слышались стоны и крики страданий там, где было место только ласковой песне да умиленной молитве.

Природа лучше распорядилась с остатками человеческой вражды. Она заставила птиц вить гнезда в жерлах брошенных орудий, вырастила кругом цветы и под их роскошью скрыла сломанные лафеты.

Благословляя страдание, она за каждую каплю крови подняла из земли робко и сладко благоухающую фиалку и навеки схоронила жестокое прошлое, чтобы и люди забыли наконец ненависть и злобу.

– Живите для любви и добра, – внятно говорит она образами, красками и звуками…

Немирович-Данченко

Ученые так хорошо узнали движение солнца и луны, что могут хоть за сто лет высчитывать, например, то, в какой час луна станет между нами и солнцем и закроет от нас солнце на несколько минут. Тогда солнышко спрячется от нас. Его и днём при самом чистом небе не будет видно, как будто бы кто поставил тарелку между ним и нашими глазами. Нам скажут: как же маленькая луна может закрыть все громадное солнце? Но тут все дело в том, что луна к нам ближе, а солнце гораздо дальше. Я гляжу на огромную колокольню, но стоит мне поднять свою руку к глазам и маленькая рука заслонить собою всю колокольню. Это потому, что рука гораздо ближе к моим глазам, чем колокольня. Так точно и в солнечном затмении. Луна меньше солнца, но зато луна к нам ближе, чем солнце. Вот почему она может заслонить его собою.

Полное затмение случается видеть очень редко. Луна редко закрывает от нас всё солнце. Но когда это бывает, то среди ясного солнечного дня вдруг наступает полутьма, как будто наступили сумерки. Обыкновенно слабый днём свет звёзд тонет в ярком свете солнца, и мы не видим звёзд; но во время затмения они снова показываются на небе. Во время затмения делается темно и жутко, иногда порывами дует ветер, домашние животные ревут, в страшном испуге бросаются бежать всем стадом и мечутся во все стороны: птицы приходят в смятение; певчие пташки замолкают и со страхом прячутся между листьями, наседки прикрывают крыльями своих птенцов. Появляются ночные птицы и летучие мыши. Насекомые прячутся под листья и притихают. Становится жутко. Необразованные люди думают, что настал конец свету.

В. Вахтеров

В одной из южных газет была недавно помещена корреспонденция (известие) об учреждении в г. Оргееве, Бессарабской губернии, детского благотворительного кружка, успевшего оказать существенную помощь детям-сиротам бедняков. Такое явление весьма отрадно, и нужно желать, чтобы и в других городах следовали примеру оргеевских детей. Сталкиваясь с нищетой, отдавая свои карманные деньги, предназначенные на лакомства и удовольствия, дети состоятельных классов не будут вырастать самодовольными эгоистами (т. е. себялюбцами).

Дети, учитесь быть добрыми. Не забывайте бедных сверстников ваших. Все, что есть у вас, делите и с ними. Какою радостью вы наполните сердца бедняков и какую милость Божию привлечете к себе.

Теперь столько голодных и раздетых детей. Как им больно среди холода и голода. Пожалейте их. Напишите мне, кто из кого и как пожалел.

Епископ Евдоким

Не говори, что к небесам

Твоя молитва недоходна;

Верь: как душистый фимиам,

Она Создателю угодна.

Когда ты молишься, не трать

Излишних слов; но всей душою

Старайся с верой сознавать,

Что слышит Он, что Он с тобой.

Что для Него слова? – О чем,

Счастливый сердцем иль скорбящий,

Ты ни помыслил бы, – о том

Ужель не ведает Всезрящий?

Любовь к Творцу в душе твоей

Горела бы только неизменно;

Как пред иконой священной

Лампады теплится елей.

1. Утешения в скорбях должно искать в Иисусе Христе, иначе напрасно будем искать утешения.

Если грустно тебе, поплачь перед распятием Искупителя. Как после тучи и туманов бывает ясное ведро, так после плача и душа твоя прояснится зарёю благодатного утешения.

2. Молитва печальному – все равно что прохлаждение во время зноя.

Св. Тихон Задонский

3. Ничто не может развеселить отягченного и удрученного скорбью, как воспоминание о Боге.

Св. Исидор Пелусиот

В образовании червя и мошки видно несравненно более искусства, нежели в лучших произведениях ума человеческого. Многие сооружают великолепные здания, изобретают удивительные машины, строят огромные корабли; но сильнейшие и остроумнейшие из них могут ли образовать ползучее насекомое, летающую птичку, зеленеющую травку или даже составить песчинку? Воистину велик Бог! И един Он велик и в великом и малом земли.

30-го мая 1898 года к трансваальскому миссионеру Шлеману пришел молодой человек с просьбой окрестить его. Миссионер спросил пришедшего, что побудило его принять христианство.

– Разве ты не узнал меня? – спросил простодушный африканец.

– Нет, – ответил миссионер.

– Да ты же мне выдавал паспорт, когда я отправлялся в Иоганнесбург на заработки.

– Паспорта я выдаю почти каждый день. Могу ли я запомнить всех, получивших от меня паспорт?

– Когда я от тебя принимал паспорт, ты сказал мне:

«Зачем ты полицейских боишься более, чем Бога? Заботишься о паспорте для охраны от полицейских, но не думаешь о паспорте, который спросят с тебя в день Суда».

Я не понял твоих слов, и ты тогда объяснил мне:

«Паспорт для неба – это крещение. Если ты не получишь его, то не будешь иметь покоя ни в жизни, ни в смерти». Этих твоих слов я никак не могу забыть с тех пор. И за работой они меня тревожили. Вот поэтому теперь, воротившись из заработков, я всей душою желаю принять крещение.

В одной гостинице стояло старое пианино. По вечерам приходил сюда учитель и за маленькую плату играл для посетителей польки и вальсы, аккомпанировал их пьяным песням.

Казалось, пианино и разучилось играть что-нибудь, кроме этих грубых песен и веселых танцев.

Но вот однажды пришел в гостиницу великий артист, и он разбудил фортепиано, и оно запело светлые гимны Господу.

Ушел художник.

Пианино замолчало. Пришла ночь и учитель стоял около него и плакал.

Ему было жалко инструмент, который он заставил вместо хвалы Богу аккомпанировать пьяному шуму. Жалко себя за то, что в старости служить не славе Господней, а разгулу.

И подумалось ему: пианино это наша душа. Она отучилась от песен неба, она знает только трактирные речи, торговые разговоры и пьяные суетные песни земли.

Неужели она не проснется?

Не придёт великий художник, который пробудит в ней другие звуки…

Господь может и во всякой душе пробудить прежнюю силу хвалить Бога песнею дел своих. Грядёт Господь.

Он хочет только, чтобы стряхнули пыль с наших душ и сказали ему: «Господи, душа наша мертва, но хотим, чтобы разбудил её… Да прозвучит в ней зов Твой».

А во дворе был мороз; шёл снег, и становилось темно – это был вечер под Новый год.

В такой холод и в этой темноте по улице шла маленькая девочка с непокрытой головой, босая. Правда, она вышла из дому в туфлях, но пользы от них было мало. Эти туфли прежде носила её мать, и они были очень велики. Девочка потеряла их, когда перебегала улицу, боясь попасть под мчавшиеся экипажи. Одна туфля так и пропала, другую же схватил уличный мальчишка и убежал с ней. И поплелась девочка по улице, ступая своими босыми ножками, покрасневшими и посиневшими от холода. В старом переднике она несла спички и одну пачку их держала в руке. Никто в этот день не купил у неё спичек, ни от кого она не получила ни гроша.

Дрожа от холода и голода, бедная малютка пробиралась по улице дальше. Жалко было глядеть на неё. Снежные хлопья покрывали её длинные белокурые волосы, падавшие на её шею красивыми локонами; но о них она совсем не думала. Во всех окнах светились огоньки; отовсюду несся запах жареного гуся, так как это был канун нового года. Вот об этом-то девочка и думала.

В углу, между двумя домами, из которых один выступал вперёд больше другого, девочка уселась отдохнуть и съёжилась. Свои озябшие ножки она поджала под себя; от этого ей стало ещё холоднее, но домой она не смела идти, потому что не продала ни одной спички, не выручила ни одной копейки. Она знала, что отец, наверное, будет на неё сердиться, да и дома было тоже холодно: через крышу дул ветер, хотя самые большие щели были заткнуты соломой и тряпками.

Её маленькие ручки почти окоченели от холода. Зажги она хоть одну спичку, она могла бы погреться, но она не смела вынуть ее из пачки, чиркнуть по стене и погреть себе пальцы.

Наконец она решилась и вытащила спичку. Трр! Как вспыхнула она! Как загорелась! Девочка держала над ней руку, а спичка горела ярким, теплым, чудесным огнем! Девочке казалось, будто она сидит перед большой железной печкой с блестящими медными ножками. Весело пылает в ней огонек, распространяя вокруг приятную теплоту. Девочка уже хотела протянуть ему ножки, чтобы погреть их, но спичка догорела, и печка исчезла: в руках у неё был только конец обгорелой спички.

Девочка чиркнула по стене другою; спичка вспыхнула, – в том месте, где упал свет, стена стала прозрачна, как кисея, и девочка могла заглянуть в комнату. Там на столе была разостлана белая скатерть, стояла блестящая фарфоровая посуда, а жареный гусь, начиненный яблоками и черносливом, распространял чудный аромат. Но самое чудесное было то, что гусь вдруг соскочил с блюда и, переваливаясь, с ножом и вилкой в груди направился прямо к ней, к бедной девочке. Вдруг в эту минуту спичка погасла, и малютка опять увидала перед собой грязную, сырую, холодную стену.

Она зажгла ещё спичку, и показалось, что она сидит под прелестной ёлкой. Ёлка эта была ещё больше и великолепнее, чем та, которую она когда-то видела через стеклянную дверь у богатого купца. Тысячи свечей горели на зелёных ветках, а раскрашенные картинки, какие выставляются в окнах магазинов, смотрели на неё сверху. Девочка протянула за ними руки, но в это время спичка погасла. Свечки на ёлке стали подниматься всё выше и выше и, наконец, превратились в звёзды на небе. Одна из этих звёздочек упала и оставила за собой длинную огненную полосу. «В эту минуту кто-нибудь умирает», – подумала девочка. Её старая бабушка, одна только любившая её и теперь уже умершая, говорила ей, что, когда скатывается звезда, чья-нибудь душа уносится на небо.

Девочка ещё раз чиркнула спичку, и опять стало светло. При этом свете старая бабушка стояла перед ней, такая светлая, такая кроткая, добрая…

– Бабушка! – воскликнула девочка. – Возьми меня к себе! Я знаю, ты уйдёшь как только погаснет спичка; ты исчезнешь, как теплая печка, как чудесный жареный гусь, как прекрасная, большая елка! – И она быстро чиркнула всей пачкой спичек, потому что ей не хотелось расставаться с бабушкой.

Спички засверкали так ярко, что кругом стало светлее, чем среди белого дня. Никогда ещё бабушка не была так хороша, так величественна: она взяла девочку на руки, и они, радостные, в ярком свете, поднялись высоко, высоко над землёй. И там, куда они полетели, не было ни холода, ни голода, ни печали: они были у Бога.

В углу же, в холодное утро, прислонившись к стене, сидела бедная девочка с бледными щечками и улыбающимся ротиком: она замерзла в последний вечер старого года.

Новогоднее солнце взошло над маленьким трупом. Окоченелая сидела малютка со своими спичками, из которых одна пачка сгорела. «Она хотела погреться!» – говорили люди. Никто не подозревал, как много чудесного видела она в эту ночь, как радостно и торжественно встретила она с бабушкой Новый год.

Вот уж снег последний в поле тает.

И тёплый пар восходит от земли,

И кувшинчик синий расцветает,

И зовут друг друга журавли.

Юный лес, в зелёный дым одетый,

Тёплых гроз нетерпеливо ждёт,

Всё весны дыханием согрето,

Всё кругом и любит, и поёт.

Утром небо ясно и прозрачно,

Ночью звёзды светят так светло.

гр. А. Толстой

Зима не даром злится:

прошла её пора:

весна в окно стучится

и гонит со двора.

И всё засуетилось,

всё гонит зиму вон,

и жаворонки в небе

уж подняли трезвон.

Зима ещё хлопочет

и на весну ворчит,

та ей в глаза хохочет

и пуще лишь шумит!

Взбесилась ведьма злая

и, снегу захватя,

пустила, убегая,

в прекрасное дитя.

Весне и горя мало:

умылась в снегу

и лишь румяней стала

наперекор врагу.

Ф. Тютчев

В тёмном лесу, на глубоком чёрном болоте, стояло в незапамятное время большое дерево, на нём росли только ветки да листья, а цветов и плодов вовсе не было.

Ни одна птичка не жила на этом дереве и не вила гнёздышка; в целом лесу, который рос на этом болоте, не было ни одной белки; только комары да мошки вились там тучами в сыром воздухе. Глухо и пусто было в этом болотистом лесу.

Дерево мало-помалу состарилось; корни его подгнили. Вот подул ветер и пошатнул ствол; дерево упало и погрязло в чёрном болоте. Через него переползали большие ящерицы; его покрыла грязная тина; водою нанесло на него песку и глины, и с каждым днём зарывался ствол мёртвого дерева всё глубже и глубже. Зелёные листья почернели и сгнили, а ствол после многих лет был до того сдавлен тяжёлым слоем песка и глины, что дерево стало твёрдо, как камень.

Та же самая история повторилась и со всеми остальными деревьями, составлявшими лес на болоте.

Прошло несколько сот лет. Болото высохло; на том месте поселились люди, развели сады и поля, построили города и деревни. Никто из жителей и не знал, что здесь, глубоко-глубоко в земле, зарыт мёртвый лес.

Деревья, лежа под страшной тяжестью верхних пластов земли, подогревались снизу подземным огнём; от всего этого они стали тверды, как камень, и черны, как уголь.

Раз, как-то, рудокопы вырыли глубокую шахту в земле; они искали благородных металлов, а нашли очерневший окаменевший лес.

– А! Каменный уголь! – вскричали они радостно: в добрый час!

Скоро мёртвые деревья очутились на поверхности земли, под лучами красного солнышка. Но кто бы, глядя на то, что вытаскивают рудокопы из-под земли, сказал, что это – бывшие деревья. Теперь это – просто огромные куски чего-то чёрного, блестящего, тяжёлого, как камень, но горючего, как самое лучшее смолистое дерево.

И вот эти куски, выйдя на свет Божий, снова начинают жить, но, конечно, уже совсем иначе, чем жили прежде.

Один кусок каменного угля попал на кухню городского дома: его бросили в печку и при его помощи сварили суп, изжарили мясо и испекли пирожное.

Другой кусок окаменелого дерева попал на стеклянный завод: там раскалили им печи и расплавили песок, чтобы сделать стекло.

Третий кусок попал на железную дорогу, в паровоз: кочегар растопил печку, печка согрела воду, а из воды образовался пар, который разошёлся по трубочкам внутри паровоза; дойдя до рычагов машины; пар толкнул их; рычаги задвигались и завертели колёса: поезд помчался из города в город и повёз с собою множество народа и всяких товаров.

Четвертый кусок каменного угля отправили на газовый завод; там его заперли в железный ящик, плотно закупорили и стали калить на огне. Тогда из угля отделился горючий воздух, или светильный газ. По трубкам, вставленным в железный ящик, пропустили этот горючий воздух в большие трубы, которые проложены под землёю по всему городу; эти трубы доходят до уличных фонарей. Светильный газ по трубке входит в фонарь, но дальше ему ходу нет: маленький рожок, приделанный на конце трубки, закрывается краном.

Вечером приходит фонарщик, открывает кран, – светильный газ вырывается на свободу. А фонарщик зажигает его у самого выхода из рожка, – и светильный газ горит дрожащим пламенем, освещая улицу, толпу, прохожих, детей, экипажи. Он всем им подмигивает и точно говорит своим широким жёлтым языком: «Торопитесь, торопитесь, но не толкайтесь! Не мешайте друг другу: всякому должна быть свободна дорога, чтоб он успел, куда торопится! Уступайте же дорогу друг другу!»

Остался ещё кусок каменного угля; он был особенно твёрд и блестящ. Его купил токарь и сделал красивые чёрные пуговицы для нового пальто мальчика; они блестят на солнце, и дитя любуется ими.

Только этот кусок и не сгорел, только он и остался жив, а те – погибли… Ты думаешь, что они «в самом деле» погибли? Напрасно! И те живы, и теми мы любуемся, хотя и не узнаём их: они приняли новый вид.

Когда куски каменного угля сгорают, то дым и горячий воздух, отделившись от них, летят вверх, к облакам. Там они достигают до мельчайших капелек воды и вместе с ними, подгоняемые ветром, путешествуют под небесами, пока облако не превратится в тучу, которая прольётся, наконец, над землёю благодатным дождём.

Дождевые капли, освежив цветы, траву и деревья, – просачиваются в землю к корешкам растений; а корешки жадно ловят капельки драгоценной влаги, – и от этого растут деревья, зеленеют, цветут и приносят плоды и семена. Ветер подхватывает семена, разносит их в разные стороны и сеет повсюду, как самый заботливый садовник, потом прикроет ещё эти семена пылью и сухими листочками. Из этих семян появляются молоденькие деревца, а лет через двадцать они представляют уже почтенный лес.

Но этот лес гораздо лучше и красивее того, в котором росло наше древнее дерево, превратившееся потом от действия воды, тяжёлых пластов земли и подземного огня в каменный уголь: в этом новом лесу растут душистые цветы, на ветвях щебечут весёлые птички, а внизу дети резвой толпой собирают грибы и ягоды.

Однажды на известного английского проповедника Уэсли напал разбойник и, угрожая смертью, потребовал у него денег. Уэсли отдал разбойнику деньги и сказал:

– Позвольте мне сказать вам несколько слов. Может быть, придёт время, когда вы пожалеете о том, что вели такую жизнь. Тогда помните вот о чём: Кровь Иисуса Христа очистила нас от всех грехов.

После этого он повернулся и, не сказав больше ни слова, ушёл.

Прошло много лет. И вот, один раз, когда он выходил из церкви, к нему подошёл незнакомый человек и спросил, помнит ли он, как когда-то подвергся нападению разбойника.

Уэсли ответил, что помнит.

– Этот человек, – продолжал незнакомец, – я. Поучение, которое вы тогда мне сказали, изменило всю мою жизнь. Уже с давних пор посещаю я этот дом Божий и читаю Библию. Я стал христианином.

Сейте доброе Христово слово. Может быть, попадётся на дороге душа, для которой одного слова будет достаточно, чтобы повернуть с дороги зла ко Христу.

Когда Господь Иисус Христос ходил по Галилее, творя знамения и чудеса Божественной силой Своей, то к Нему приступила женщина, которую звали Марией Магдалиной, и молила Его о помощи. Господь изгнал из неё семь бесов и совершенно исцелил её от болезни, которой она страдала. С этих пор благодарная Мария служила Господу, слушала Его учение и следовала за Ним до самой крестной смерти Его. Вместе с другими святыми жёнами она смотрела на страдания Христа и плакала о Нём. Она с матерью Господа стояла у креста и видела, как положили Господа во гроб.

Святые жёны, полные печали о смерти Господа приготовили благовонное миро, чтобы по обычаю иудейскому помазать им тело Иисуса Христа, и по прошествии субботы рано поутру пошли ко гробу; но прежде всех, ещё до рассвета, пришла Мария Магдалина и, к удивлению своему, увидела, что камень отвален и гроб пуст. Она поспешно побежала к Иоанну и Петру и сказала им: «взяли Господа из гроба и не знаю, куда положили Его». Иоанн и Петр тотчас же пошли за ней и, войдя в пещеру, увидели, что тела Иисуса в ней нет, и что в углу лежат одни пелены, которыми оно было обернуто. Они отошли; Мария же, оставшись у гроба, стояла и плакала. Наклонившись, она вдруг увидела двух ангелов в белых блестящих одеяниях, сидящих – один в головах, а другой в ногах, где лежало тело Иисусово. Они сказали ей: «жена, что плачешь?»

«Унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его».

Сказав это, она обратилась назад и увидела Самого Иисуса, но не узнала Его и подумала, что это садовник.

«Жена, – сказал Он ей, – о чём плачешь и кого ищешь?»

«Если ты взял Его, – сказала она, – то скажи мне, куда ты Его положил?»

«Мария!» – сказал тогда Господь.

Тут только Мария узнала Его и воскликнула радостно: «Учитель!»

«Не прикасайся ко Мне, – сказал Господь, – но иди к братьям Моим и скажи им, что восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему».

Между тем и другие жёны пришли ко гробу; с ними опять пришла и Мария Магдалина. Он увидели двух ангелов, которые сказали им: «что ищете Живого между мертвыми? Нет Его здесь. Он восстал; идите и скажите ученикам Его и Петру, что Он воскрес от мертвых».

Исполненные радости и страха, жёны мироносицы отошли от гроба и на пути вдруг встретили Самого Христа, Который сказал им: «радуйтесь», – он пали к ногам Его и поклонились Ему.

Таким образом, святые жёны, ревностно служившие Господу во время Его земной жизни, сподобились быть первыми благовестницами Его славного воскресения. Мария Магдалина, первая увидавшая Господа воскресшего, утешила скорбящих учеников радостными словами: – «Христос воскрес!» Как первая благовестница воскресения, она признана Церковью равноапостольной.

После вознесения Господа Мария Магдалина пребывала с Пресвятой Богородицей и с апостолами в постоянной молитве и была свидетельницей первых успехов христианского учения в Иерусалиме. Полная усердия и веры, она сама проповедовала слово Божие и для этого посещала разные страны. Предание говорит, что она посетила Рим и императору Тиверию подала красное яйцо, сказав ему: – «Христос воскрес!» Вслед за тем она рассказала императору о крестной смерти Господа и обвиняла Пилата в несправедливом осуждении Иисуса Христа на казнь. Издревле было обыкновение у иудеев, особенно у бедных, подносить яйца знакомым, друзьям и покровителям в день рождения их и в день нового года. Это принималось, как выражение радости и изявление уважения от людей, которые не могли принести более драгоценных подарков. После приношения св. Марии Магдалины вошло в обычай у христиан дарить друг другу красные яйца, в воспоминание воскресения Христова.

Из Рима Мария Магдалина прибыла в Ефес, где помогала св. Иоанну Богослову в его апостольских трудах до самой кончины своей.

В пятом веке мощи её перенесены из Ефеса в Константинополь. Память её 22 июля.

Император Тиверий безмолвно внимает

Дивной речи простой иудейской жены:

– Государь! – вдохновенно она восклицает,

– Государь, мои вести важны и верны.

Не имею я злата, одета убого,

Но щедрот твоих, Кесарь, отнюдь не прошу.

Дар бесценный тебе от воскресшего Бога:

Мир и милость Его – я с собой приношу.

Дерзновенно предстать пред тобой я решилась

И спешу возвестить тебе чудо чудес:

Благочестия велия тайна свершилась;

Бог явился во плоти, Бог с плотью воскрес.

Вот яйцо: оно будет символ¹ Воскресения.

Жизнь птенца в скорлупе тебе тайну явит,

Как мы кровью Христа получаем спасение,

Как из гроба на небо нам путь предстоит.

И мертва скорлупа, и яйцо недвижимо,

Но растет в нем и зреет зародыш живой,

Материнскою кровью объятый незримо,

Возбужденный, согретый ея теплотой.

Из зародыша птицы птенец разовьётся

И порывисто, требуя жизни другой,

Сквозь скорлупку к простору и свету пробьётся

И увидит мир Божий с его красотой.

В запечатанном гробе повит пеленами,

Охраняемый ревностной стражей твоей,

Весь жестоко изъязвлен, поруган врагами,

Почивал наш Учитель – Христос Назорей.

Только злоба врагов, погубив Его тело,

Не коснулась святейшего духа Его;

И тебе возвещаю я твердо и смело:

Преклонись перед славой Творца твоего.

Он – Сын Божий, облекшийся в плоть человека,

В тесном гробе вместиться надолго не мог.

Он – Мессия, обещанный миру от века,

В третий день, пробудившись, воскреснул, как Бог.

Он воскрес, возбужденный могучей силой,

Животворным, Божественным Духом Своим,

И всем людям открыл теперь путь за могилой

К жизни вечной, к блаженству в общении с Ним…

Он воскрес, лучезарной славой сияя,

Торжествуя победу над областью тьмы.

Он воскрес, Свою волю святую являя,

Чтобы духом с Ним вместе воскресли и мы.

Но, Судью всего мира предав на мучения,

Опозорил твой скипетр Понтийский Пилат,

А теперь он не смеет признать воскресения;

Пусть же дело расследует римский сенат.

Пусть расследует он: как осмелилась стража

В карауле предаться беспечному сну?

Как могла совершиться постыдная кража?

Кто, не рушив печатей, снял с гроба плиту?

Дай указ, чтоб сенат разузнать потрудился,

Как учил и как жил Иисус Назорей,

Как Безгрешный в преступника вдруг обратился?

За какие вины умерщвлён, как злодей?

Над людьми и природой господство имея,

Чудеса всенародно Христос совершал:

Необъятной любовью ко всем пламенея,

Он больных исцелял, мертвецов воскрешал.

А теперь Сам воскрес, и являясь пред нами,

Среди нас за трапезой Он пищу вкушал;

Мы Его осязали своими руками,

И беседой небесной Он нас утешал.

Ты – империи римской державный властитель,

К вечной Истине, к Свету приблизился душой,

Так взывает к тебе через меня Искупитель,

Бог, воскресший из гроба – во веки живой.

Прободенное сердце Его вечно живо

И пылает любовью к людям святой.

О, державный – не презри святого призыва:

К воплощенному Богу приблизься душой.

И умолкла Мария. Монарх венценосный

В раздумье глубоком на троне сидел.

И молвил, вздыхая: «да, смерти поносной

Иисуса предать прокуратор не смел.

Иисусово дело должно разъясниться,

Справедливость из гроба должна воссиять:

Врагам Его всем прикажу я явиться,

Пилата под стражу сейчас велю взять.

Когда ж успокоюсь от дел государства,

Тогда твои речи прослушаю вновь:

Я верить готов, что в небесное царство

Ввести нас способна любовь».

Ставь отца и мать… Не строй себе гнезда –

Будь одинок!.. И пусть заглохнуть навсегда.

В твоей душе людские страсти!

Будь свят, будь недоступен ты.

Соблазнам красоты,

Любви, богатства, славы, власти.

И, сердце чистое храня в своей груди,

Весь пыль его отдай без разделенья

Несчастным братьям на служенье:

Где слышишь стон – туда иди!

Иди, дели с рабом его труды, страданья,

Страдай более всех… Раздай свои стяжанья

Останься нищ и наг… И будешь ты велик,

И страшен будет злу твой ясный, кроткий лик.

Ты мир смутишь своим упреком!

Пройдёт из края в край могучий голос твой,

И прогремит над злобой и пороком

Пророческая речь нежданною грозой –

Да всё неправое, поникнув головой,

Объято ужасом, дрожит перед пророком!

Но знай: в земле своей пророку чести нет…

За подвиг твой святой тебя осудит свет,

Найдётся ученик тебя предать готовый,

Лукавый фарисей сплетёт венок терновый,

И повлекут тебя к пропретору они…

И над тобой ругаясь в исступлении, Толпа возопиет о мщении,

Крича: «Распни его, распни!»

Судья из выгод и боязни.

Тебя присудит к лютой казни –

И опозоренный, умрёшь от палачей,

Как враг народа, как злодей…

Но протекут года… Могучее зерно

Тобой посеяно на почве благодатной:

Придёт пора – взойдёт оно

И возрастёт, даст плод стократный!

Тогда воскреснешь ты: мир вспомнит о тебе,

Восплачет о твоей страдальческой судьбе,

Поймёт, какою ты горел к нему любовью.

Какую жертву ты принёс своею кровью.

Тебе, казнённому, воздвигнут алтари,

Терновому венцу поклонятся цари,

Устроят торжества в твоё воспоминание,

Раздастся братское лобзание

При кликах радости о чуде из чудес:

«Воскрес учитель наш, воистину воскрес!»

А. Л. Боровиковский

Пусть друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,

Кто бы ты ни был, не падай душой:

Пусть неправда и зло полновластно царят

Над омытой слезами землёй,

Пусть разбит и поруган святой идеал

И струится невинная кровь –

Верь, настанет пора – и погибнет Ваал,

И вернётся на землю любовь!

Не в терновом венце, не под гнетом цепей,

Не с крестом на согбенных плечах, –

В мир придёт она в силе и славе своей,

С ярким светочем счастья в руках.

И не будет на свете ни слез, ни вражды,

Ни бесрестных могил, ни рабов,

Ни нужды, беспросветной, мертвящей нужды,

Ни меча, ни позорных столбов.

О, мой друг! Не мечта этот светлый приход,

Не пустая надежда одна:

Оглянись, – зло вокруг чересчур уж гнетет,

Ночь вокруг чересчур уж темна!

Мир устанет от мук, захлебнется в крови,

Утомится безумной борьбой, –

И поднимет к любви, к беззаветной любви,

Очи, полные скорбной мольбой!..

С. Я. Надсон

1.

В удушливый зной по дороге

Оборванный мальчик идёт;

Изрезаны камнями ноги,

Струится с лица его пот.

В походке, в движениях, во взоре

Нет резвости детской следа;

Сквозит в них тяжёлое горе,

Как в рубище ветхом нужда.

Он в город ходил наниматься

К богатым купцам в батраки;

Да взять-то такого боятся:

Тщедушный батрак не с руки.

Один он… Свезли на кладбище.

Вчера его старую мать.

С сумой под окнами пишу

Приходится, видно, сбирать…

2

Карета шестёркой несётся,

За нею пустился он вслед;

Но голос внутри раздаётся:

«Вот я тебе дам, дармоед!»

Сурово лакейские лица

Взглянули при возгласе том,

И жирный господский возница

Стегнул попрошайку кнутом;

И прочь отскочил он без крика,

Лишь сладить не мог со слезой…

И дальше пошёл горемыка,

Поникнув на грудь головой.

Усталый и зноем томимый,

Он в роще дубовой прилёг;

И видит, с котомкой, мимо

Плетётся седой старичок.

«Здорово, парнишка! Откуда?

Умаялся! Хворенький, знать!»

– Из города, дедушка. Худо мне

Больно. – «Не хлебца ли дать?

Немного я набрал сегодня,

Да надо тебя пожалеть.

Мне с голоду милость Господня

Не даст, словно псу, околеть».

И с братом голодным, что было

В котомке, он всё разделил;

Собрав свои дряхлые силы,

На ключ за водицей сходил.

И горе пока позабыто;

И дружно беседа идёт…

Голодного, видно, не сытый,

А только голодный поймёт!

А. Н. Плещеева

Ах, нужда ли ты, нужда,

Сирота забытая!

Ходишь ты без зипуна,

День-деньской несытая.

На твоей ли полосе

Не рожь наливается,

А крапива да трава

Летом колыхается.

Твоего добра и днём

Не сыскать со свечкою;

А в избе зимой мороз

Греется за печкою.

Да когда же ты, нужда

Горькая, поправишься?

Знать, тогда, как в гроб пойдёшь,

В саван принарядишься!..

И. З. Суриков

Вечную память над гробом споём

Тем, кто на свете жил честным трудом;

Нажил немало мозолей в работе,

И, умирая, в предсмертной заботе

Нам завещал – не отчаяние в жизни,

А, прозревая величие отчизны,

Верил, что колос нальётся зерном, –

Вечную память споём!

Тем, кто за родину в битве кровавой

Умер, венчанный народною славой;

В слово живое кто мысль воплощал

И в тишине своё дело свершал –

К счастью стремился в годину невзгоды,

С верою в силу родного народа.

Духом не падал в призвании святом, –

Вечную память споём!

С. Д. Дрожжин

Унылое время. Как туча тяжёлая

Голод висит над несчастной страной,

Не уродила земля напоенная

Кровью пролитой, не вражьей, родной…

Больше не слышно уж песен весёлых,

Холодно, голодно в избах крестьян:

Всё, что посеяно было на нивах,

Солнце сожгло, а мороз доконал.

Корки засохшей нет хлеба насущного

(Закром всегда пустовал).

Нет и животных; сивку ведь бедного

Сотский давно уж угнал.

Тихо в деревне. По улицам пыльным

Изредка люди пройдут.

И молчаливые, с видом убитым,

Гроб на кладбище снесут.

Тяжко крестьянину, участь тяжёлая

Всех придавила собой –

Даже и издали песня унылая

Слышится, грудь наполняя тоской.

Громко разносится песня народная,

Сердце сжимая порой –

Слов не расслышишь; да что в них! Голодные

Ноты звучат в ней мольбой.

Громче и громче всё песня разносится,

Будит всех лучших людей,

В сердце она, заунывная, просится

Горькой мольбою своей…

Ученые люди давно уже думали о том, как бы рассмотреть самые маленькие предметы. Глаза у людей слабы. Мы можем хорошо видеть только крупные предметы. А есть много таких крошечных предметов, которых никакой самый зоркий человек простыми глазами рассмотреть не может. Мы не можем рассмотреть даже хоботка мухи, её глаз, её лапок. Давно заметили, что круглый графин с водою увеличивает фигуру какой-нибудь букашки в пять и более раз. Муха покажется величиною с майского жука, тоненький волосок покажется толщиною с нитку. Давно стали делать увеличительные стекла. Сквозь эти стёкла предмет увеличивается ещё более. Но учёным и этого показалось мало. Они устроили трубку и вставили туда не одно, а несколько увеличительных стёкол. Эта трубка называется микроскопом.

В микроскоп можно хорошо рассмотреть самые крошечные предметы, совсем невидимые простыми глазами. В наше время хороший микроскоп увеличивает изображения предметов даже в тысячу и более раз. Когда смотришь в микроскоп на какую-нибудь крошечную букашку, то она покажется в 50 или более раз длиннее и в 50 или более раз шире, чем на самом деле.

Если вам приведётся смотреть в микроскоп, посмотрите на каплю воды из сенного настоя. Возьмите горшок, положите туда сухого сена, налейте воды и дайте настояться в воде дня три-четыре в тёплом месте. Сено станет гнить, а в воде разведётся очень много крошечных животных. Но вы не увидите их простыми глазами. Опустите в горшок палочку, к ней прилипнет капелька воды. Эта капелька покажется вам прозрачной. Однако в ней, в этой капельке, живёт множество крохотных животных. Эти жители водяной капельки родятся, растут, плавают, едят и дышат; но мы их не видим простыми глазами. Однако стоит положить эту капельку под микроскоп, и вы хорошо увидите, что в ней плавает множество крошечных животных. Их называют инфузориями. Под микроскопом вы хорошо рассмотрите их. Одни инфузории вертятся колесом и кружатся на одном месте, словно кто их привязал на веревку; другие снуют туда и сюда, пляшут и скачут, обгоняют и толкают друг друга, точно шаловливые дети. Вот одна инфузория гонится во всю прыть за своею добычею, но добыча увертывается и ускользает от охотника; однако через минуту инфузория уже догнала свою добычу, ловит и глотает ее на ваших глазах. А вот неповоротливые лентяи: одни из них ползут лениво и медленно, словно черви, а другие неподвижно держатся на одном месте, словно кто прилепил их к стеклу. И сколько их в этой маленькой капельке! Это целое войско, целый мир крохотных, невидимых простым глазом животных. Им так же просторно и привольно в капле воды, как рыб в озере. Под микроскопом можно видеть, как инфузории плывут к берегам своей капельки – своего озера, чтобы подышать свежим воздухом. У берегов капельки воздуха больше.

А как просто устроены эти маленькие животные. У инфузорий нет ни горла, ни легких, ни груди; но это не беда. Они дышат всею кожей. Вы не увидите у них ни костей, ни мозга, ничего такого, что мы привыкли встречать у других животных. У инфузории нет ни глаз, ни ушей, ни носа. А между тем, инфузория двигается, питается и дышит. Может быть, она даже чувствует. Троньте инфузорию, и она станет шевелиться. Положите соли или уксуса на одну сторону капельки, и все инфузории бросятся прочь отсюда на другую сторону: они не любят ни соли, ни уксуса.

Пока вы смотрите на капельку воды, вода высохнет, и тогда инфузория, словно рыба в высохшем пруду уже не может более плавать; она не ловит добычи, ей нечего есть. Вы думаете, что она умрет от голода и жажды, как умерла бы рыба, вынутая из воды? Нет, ей нипочем и такая невзгода. Пока есть вода и пища, инфузориям раздолье; но настанут тяжелые времена, и инфузории все-таки не хотят умирать. Покроется тогда инфузория толстой и плотной кожицей и лежит, ждет, когда окончатся ее невзгоды. Она умеет ждать долго. Если рассмотреть под микроскопом пыль, которая носится в воздухе, то мы увидим в ней частички растений, насекомых, обрывки волос, ниток и проч. Но вместе с тем мы увидим и много сморщенных кружочков. Это – высохшие, оцепеневшие инфузории. Они рассеялись на пылинках, как на воздушных кораблях, и словно ждут попутного ветра. Придет время, подхватит пылинку с инфузорией в эфир и, может быть, опять бросит ее в какую-нибудь лужу с гнилой водой. Здесь инфузории раздолье. Она сейчас же оживет, снова станет плавать, кружиться, танцевать, ловить добычу. Высохнет и эта лужа – не беда. Инфузория опять станет ждать хорошего времени. Как это удобно было бы и для нас с вами! Если настанет голод, Холод, нужда и горе, мы могли бы заснуть и на год, и на два, и вновь проснуться только тогда, когда миновали бы все житейские невзгоды. Но люди не могут прожить долго без пищи. Они не могут пережидать. А вот инфузория может ждать сколько угодно. Иная инфузория может попасть в рот к человеку или к животному. И тут ей приволье, и тут она незаметно для нас будет жить, расти, питаться и множиться. Инфузория не боится и холода. Есть инфузории, которые живут во льду. Инфузория не боится и жару, если он не очень велик. Есть инфузории, которых не убьешь даже кипятком. Инфузорию можно уморить ядом, а также спиртом, и тогда она умрет, перестанет плавать, плясать, вертеться, перестанет ловить добычу, перестанет дышать. И где только нет инфузорий! Если в жаркое лето вы возьмете капельку воды из стоячего пруда, то в этой капельке вы найдете такое же царство крохотных животных. Конечно, они живут и в морях и в стоячей воде, в озерах и лужах.

Высоко, на темно-голубом небе кротко сияла маленькая ясная звездочка… Она так любила людей, так хотела облегчить их горести и страдания…

Сия своим мерцающим блеском, она заглядывала и в убогие жилища и в богатые чертоги, всюду принося успокоение и радость.

Мрачно и сыро в убогом подвале; едва прикрытый рваной одеждой, лежит больной ребенок, около него убитая горем мать, голодная, плохо одетая…

Не может стерпеть жалостливая звездочка… Скорее направляет она свои лучи на больного ребенка и на истомленное лицо матери, и под их тихим светом как будто уютнее и как будто теплее делается в комнате, засыпает больной ребенок и с лучом надежды на лучшую жизнь – начинает дремать бедная женщина. Сияя по подвалам и чердакам, много горя среди людей нашла добрая звездочка и думала она, много думала о том, как бы облегчить это мирское горе.

И чудная мысль явилась у неё.

Оставила звездочка на время убогие жилища и начала сиять в богатые покои. Правда, и там она часто встречала и горе и страдания, но там не было нужды, бедности и нередко всё несчастье заключалось в тоске и одиночестве.

И вот в сердцах таких людей начала сиять эта чудная маленькая звездочка. Долго безуспешно сияла она. Слишком огрубели люди, слишком далеки стали от добрых, хороших порывов.

Но вот, наконец, под действием этих нежных лучей начали просыпаться черствые, сухие сердца, начали теплиться любовью к ближнему – несчастному, обездоленному. И понесли те люди в мрачное жильё бедняка. Что могли, от достатка своего… И легче стало жить горемычным людям.

Радовалась на небе добрая звездочка и еще ярче сияла она…

Милые детки! Если и вашего сердечка коснется эта чудная волшебница – звездочка, и вы ощутите желание поделиться тем, что имеете, с бедными малютками, – откликнитесь скорее, помогите несчастным, обрадуйте добрую, небесную звездочку.

Круглая сиротка – кроткое дитя,

Среди горя горького выросла она.

Мать её родимая рано умерла,

Бабушка слепая девочку взяла.

Рано научилась Маша понимать,

Детские заботы от других скрывать.

Понимала крошка, что она одна,

Без родимой ласки вырасти должна.

Бабушка старушка охает-ворчит…

Ведь болезнь, да старость нас не веселит.

Добрые соседки молочка несут:

Бабушка и внучка милостью живут.

Горько и обидно подаяньем жить,

Да чего поделать! Где ещё добыть!

Вот уже и осень скоро подошла:

Бабушка сиротку в школу отдала.

Кто букварь, кто ручку Маше принесёт;

И охотно в школу девочка идёт.

Учится прилежно Маша сирота,

Грамота малютке кажется легка.

С умною головкой Маша родилась:

Ей наука скоро и легко далась.

И ученье дальше хочет продолжать,

Просит себя в город бабушку отдать.

Бабушка-старушка уж больна была.

– Ох, об этом, внучка, хлопочи сама.

Знаешь нашу жизнь и нашу бедноту,

Денег на учение дать я не могу…

Приуныла Маша, но, как и всегда,

Ей пришли на помощь добрые сердца.

В высшее учение Маша отдана…

Годы шли… И Маша учит уж сама.

Любит она деток любящей душой,

Борется с крестьянским мраком-темнотой;

От души стремится деток научить,

Как с сердечной верой жизнь свою прожить.

Помнит свое детство бедное она.

– Свет дает учение, без учения – тьма.

Тихо на кладбище… под большим крестом

Машины родные спят глубоким сном.

Под тенистой ивой бабушка лежит;

На её могилку девушка спешит…

«Бабушка, родная, слышишь ли меня?

Чуешь ли, что внучка близко от тебя?»

И, склоняясь к могилке, Маша слёзы льёт

И завет великий бабушке даёт…

Чтобы жизнь младую бедным посвятить,

Чтобы свету, правде, бедных научить.

Боже, помоги ей в жизни провести

Те заветы светлые любящей души!…

А. Троицкая

«Куда ты ведешь нас? Не видно ни зги».

Сусанину с сердцем вскричали враги:

«Мы вязнем и тонем в сугробинах снега,

Знать, нам не добраться с тобой до ночлега.

Ты сбился, брат, верно, нарочно с пути!

Но тем Михаила тебе не спасти!

Пусть мы заблудились, пусть вьюга бушует,

Но смерти ваш юноша-царь не минует!

Веди ж нас – так будет тебе за труды,

Иль бойся – недолго у нас до беды!»

Пошли. Не шелохнутся ель и береза;

Лишь ворон порою, вспорхнув, прошумит,

И дятел дуплистую сосну долбит…

Все гуще и чаще становится лес;

Под тенью деревьев не видно небес –

И вдруг пропадает тропинка пред ними,

И частые ели, ветвями густыми

Склонившись угрюмо до самой земли,

Высокую стену из сучьев сплели.

«Куда ты завёл нас?» – начальник вскричал.

– «Туда, куда нужно!» – Сусанин сказал.

«Убейте вы, ляхи, – моя здесь могила!

Но знайте и рвитесь – я спас Михаила!

Предателя ждали найти вы во мне:

Их нет, и не будет на Русской земле!

В ней каждый отчизну с младенчества любит

И душу изменой свою не погубит!»

«Злодей!» – закричали враги, закипев:

«Умрёшь под мечами!» – «Не страшен ваш гнев!

Кто русский по сердцу, тот бодро и смело,

И радостно гибнет за правое дело!

Ни казни, ни смерти, и я не боюсь:

Не дрогнув, умру за Царя и за Русь!»

«Умри же!» – поляки герою вскричали.

И сабли над старцем, свистя, засверкали.

«Погибни, предатель! конец твой настал!»

И твердый Сусанин весь в ранах упал.

Снег чистый чистейшая кровь обагрила:

Она для России спасла Михаила.

К. Рылеев

Из рассказа Д. Н. Мамина-Сибиряка

В дождливый летний день я подходил к Светлому озеру, к знакомой рыбачьей сторожке. Моё появление вызвало сторожевой оклик собаки: на незнакомых людей она всегда лаяла отрывисто и редко, точно сердито спрашивала, кто идёт. Я люблю таких простых собачонок за их необыкновенный ум и верную службу.

Когда я подходил уже совсем к избушке, кубарем вылетела на меня пёстрая собачонка и залилась лаем.

– «Соболько, перестань!.. Не узнал?»

Соболько остановился в раздумье, но, видимо, всё ещё не верил в старое знакомство. Он осторожно подошёл, обнюхал мои охотничьи сапоги и только после этого виновато завилял хвостом. «Дескать, виноват, ошибся, а всё-таки я должен стеречь избушку».

Избушка оказалась пустой. Хозяин, вероятно, отправился на озеро. Я расположился как у себя дома: снял куртку, развесил свои охотничьи доспехи, развёл огонь и стал разогревать походный медный чайник. Соболько вертелся около меня, виляя пушистым хвостом, облизываясь, ожидая поживы, и нетерпеливо взвизгивал. Но вот собака радостно взвизгнула и бросилась к берегу.

Показалась рыбачья лодка – «душегубка». Тарас плыл, стоя на ногах, и ловко работал одним веслом. Впереди лодки плыл лебедь. «Ступай домой, гуляка!» – ворчал старик: «Вот я тебе дам уплывать Бог знает куда!» Лебедь крикливо подплыл к берегу, встряхнулся и, тяжело переваливаясь на своих кривых, чёрных ногах, направился к избушке. Старик Тарас был высокого роста, с окладистой бородой и строгими, большими серыми глазами. Зубы у него все были целы, и волосы на голове сохранились. Загорелое, широкое лицо было изборождено глубокими морщинами.

Поздоровавшись с Тарасом, спрашиваю: «Откуда Бог несёт?»

– «А вот за приёмышем плавал, за лебедем. Всё тут вертелся, а потом вдруг пропал. Выехал на озеро – нет, по заводям проплыл – нет, а он за островом плавает!»

– «Откуда достал-то его, лебедя?»

– «А Бог послал. Тут охотники из господ наезжали; ну, лебедя с лебёдушкой и пристрелили, а вот этот остался. Забился в камыши и сидит. Лететь-то не умеет, а вот я и спрятался ребячьим делом. Я ставил сети возле камышей, ну и поймал его. Пропадёт один, ястребы заедят, потому как смысла в нём ещё настоящего нет. Сиротой остался. Вот я его привёз и держу. И он тоже привык. Теперь вот скоро месяц будет, как живём вместе». Утром, на заре, поднимется, поплавает по близости, покормится, а потом и домой. Знает, когда встаю, и идёт, чтоб покормиться. Умная птица, свой порядок знает».

Старик говорил необыкновенно любовно, как о близком человеке.

– «Улетит он у тебя, дедушка?»

– «Зачем ему лететь? И здесь хорошо: сыть, кругом вода. А там перезимует вместе со мной в избушке. Места хватит, а нам с Соболькой веселее. Как-то один охотник забрёл ко мне, увидал лебедя и говорит вот то же: «Улетит, если крылья не подрежешь». Как же можно увечить Божью птицу? Пусть живёт, как ей от Господа указано. Не возьму я в толк, зачем господа в лебедей стреляют: ведь и есть не станут, а так для озорства!»

– «А как он с Соболькой?» – спросил я.

– «Сперва-то боялся, а потом привык. Теперь лебедь-то в другой раз у Собольки и кусок отнимет. Пёс заворчит на него, а лебедь на него крылом. Смешно на них со стороны смотреть. А то гулять вместе отправляются – лебедь по воде, а Соболько по берегу. Пробовал пес плавать за ним, ну, да ремесло-то не то – чуть не потонул. А как лебедь уплывет, Соболько ищет его. Сядет на бережку и воет. Дескать, скучно мне, псу, без тебя, друг сердечный: так вот и живем втроем. Эвон, погляди, лебедь-то дожидается нас с Соболькой».

Отец Груни достатки имел хорошие и жил душа в душу с молодой женой, не нарадуясь на подрастающую Груню. Дети у них не жили, одну её сохранил Господь, и крепко любили родители белокурую дочку.

Поехали отец с матерью в Нижний на ярмарку, – там у них лавка в щепяном ряду, – взяли и дочку с собой в город. Год был тяжёлый: холера валила на ярмарке народ. Разом у Груни отец с матерью заболели и свезли их в больницу, там они и отдали Богу душу. Одна-одинешенька, среди чужих людей, осталась девятилетняя Груня.

Взглянул Господь на сиротку милосердым оком и послал к ней доброго человека. Проведал один приезжий торговец из-за Волги, что в щепяном ряду выморочная лавка явилась, и в ней малый ребенок один остался. Бросил свое дело добрый человек и пустился на розыски. Отыскал он Груню у ворот больницы и взял сиротинку в свой дом. Вспоил, вскормил её и воспитал наравне с родными дочерьми, ни на волос их от богоданной дочки не отличая. То был Потап Максимович Чепурин.

Разумом острая, сердцем добрая, ко всем жалостливая, нрава тихого, кроткого – росла и красой полнилась Груня. Не было человека, который бы, раз-другой увидав девочку, не полюбил её.

Только что Груня заневестилась, стал Потап Максимыч присматривать хорошего человека, за которого бы без страха можно было выдать богоданную дочку.

На ту пору овдовел Иван Григорьевич Заплатин. Оставила ему жена троих деток, маль-мала меньше. Бедовое ему настало время: известно, вдовец деткам не отец, сам круглый сирота. Нет за детьми уходу, ни призору. Беда, горе великое деткам без матери! Понимал это горемычный Иван Григорьевич, и тоской разрывалось сердце его, глядя на сироток.

Заехал раз Иван Григорьевич к Потапу Максимовичу размыкать горе свое в совестной беседе с другом изведанным. Пора была вечерняя.

В передней горнице вся семья за чаем сидела.

– Вот живу я, кумушка, – говорит Заплатин Аксинье Захаровне, жене Потапа Максимовича, – один, как перст! Слова не с кем молвить; умрешь, – поплакать, помянуть некому!

– Что ты, батенька, – возразила Аксинья Захаровна: – детки по родительской душеньке помянники.

– Что детки! малы они еще, неразумны. Пропащие они дети без матери. Не глядел бы… нестройно, нескладно в дому у меня. Да что дом? Не дом крушить меня, сироты мои бедные. Как расти им без ма-

оттери? Ни приласкать, ни приголубить… Призору нет! Приедешь из города: дети не умыты, не чесаны, грязные, оборванные; того и гляди, грешным делом, искалечатся… Горькое житье мое, кумушка!

И, склонив голову на руку, тяжким вздохом вздохнул Иван Григорьевич: слезы на глазах засверкали.

Пристально смотрела на плачущего вдовца Груня. Жаль ей стало сироток. Вспомнила, как сама бродила голодная по чужому городу.

Долго толковали про бедную участь Ивана Григорьевича. Он уехал. Аксинья Захаровна по хозяйству вышла. Груня стояла у окна и задумчиво обрывала сухие листья у розана. На глазах у нее – слезы.

Потап Максимович заметил это и спросил ласково:

– Что с тобой, Грунюшка?

– Сироток жалко мне, тятя! – трепетным голосом ответила девушка, припав к плечу названного родителя. – Сама сирота, разумею… Пошлет ли им Господь родную мать, как мне послал? Голубчик, тятенька, жалко мне их!.. Как бы сироток-то устроить? Я бы, кажись, жизнь за них отдала.

Молчал Потап Максимович, глядя с любовью на Груню. Она продолжала:

– Сама сиротой была, Бог тебя мне послал, оттого и непознала я горя сиротского. Ничем не заплатить мне за твою любовь, не воздать мне за ваши милости. А уж если вам не воздать, Богу-то как воздать?

– Добрыми делами, Груня, воздать, – сказал Потап Максимович, глядя по голове девушку. – Молись, трудись; всего паче бедных не забывай.

– Слушай, тятя, что я скажу, – быстро подняв голову, молвила с твердостью Груня: – как ты меня призрел, так и мне надо сирот призреть. Этим только я могу Богу воздать. Как думаешь ты, тятя?

– Это ты хорошо сказала, Груня, по-божески.

– Жаль мне сирот Ивана Григорьевича. Я бы, кажись, была им матерью, какую он сыщет.

– Как же так? – едва веря ушам своим, спросил Потап Максимович, – неужто пойдёшь за старика?

– Пойду, тятя! – твёрдо сказала Груня. – Он добрый… Да мне не он… Мне только сироток призреть.

– Да ведь он старый! Тебе не ровня, – молвил Потап Максимович.

– Стар ли, молод ли, – мне всё одно: бедных сироток жаль.

– Ах, ты, моя Грунюшка! – говорил глубоко растроганный Потап Максимович. – Ангельская твоя душенька! Отец твой с матерью на небесах на тебя радуются теперь! И коли согрешили в чём перед Господом, искупила ты все грехи родительские. Чистая, святая твоя душенька.

Богоданная дочка и названный отец крепко обнялись.

На другой день были смотрины. Никого из посторонних тут не было, и свахи не было; а жених, как увидал Груню, в землю ей поклонился и проговорил, рыдая:

– Матушка! Святая твоя душа! Будь матерью моим сиротам…

«Буду! – тихо улыбаясь, молвила Груня.

Через две недели сыграли и свадьбу.

Засиял осиротелый дом Заплатина. Испокон веку народ говорит: «жена добрая, домовитая и во сто раз ценней золота». Правдиво то русское слово; правду его Иван Григорьевич на себе спознал. Свежая, здоровая, пригожая, – Аграфена Петровна вот уже пятый год замужем, любить седого мужа всею душой. Ясное, весёлое лицо Груни лучше всяких речей говорит, что нет у неё ни горя на душе, ни тревоги на сердце. Всегда спокойная, красным солнцем сияет она в мужнином доме, и, куда ни войдёт, везде ей рады, всюду внесёт с собой мир, лад, согласие и веселье.

Растит Груня и чужих детей и своих, и никакой меж ними розни не делает: пасынка с падчерицами любить не меньше родных детей. А хозяйка какая вышла, на удивление!

И прошла слава по всему Заволжью про молодую жену Заплатина. Добрая слава, хорошая слава! Дай Бог всякому такой доброй по людям молвы.

А. Печерский

Трудно жилось Марье Алексеевне с троими малолетними детьми, когда она осталась вдовою без всяких средств к существованию. Муж её был дворянином и добрым отцом семейства, но, по ограниченности своего жалованья, ничего не скопил для жены и детей. Схоронила Марья Алексеевна мужа и задумалась: чем жить? Нужно хлопотать о месте в каком-нибудь казенном учреждении, где бы дали квартиру и стол; о жалованьи уже рассуждать не приходилось, лишь бы приютиться с детьми. В ожидании такого места вдова продавала свои пожитки и на эти деньги кормила детей. С нею жила еще старшая сестра её, Анна Алексеевна, тоже вдова, уже пожилая женщина. Маленькая квартирка, состоящая из двух комнат, бедно обставленная, производила грустное впечатление вместе со своими обитателями, которые надеялись только на Божию помощь, ничего не имея в виду к материальному улучшению. Но вот их постигает новое горе: заболевает мать семейства. Болезнь начинается страшным жаром и каким-то незнакомым ощущением в горле, но больная молчит, боясь напугать своих детей.

– Маша, ты вся горишь, – замечает сестра её.

– Да, мне сильно нездоровится, должно быть, слягу в постель, но, Бог милостив, может быть, пройдёт; ведь приглашать доктора мы не можем; его нечем поблагодарить, да и лекарства покупать не на что, – отвечала больная.

К вечеру она действительно слегла в постель и начала бредить. На другой день Анна Алексеевна увидела, что дело плохо, и пошла к знакомому доктору, умоляя его навестить больную. Он не замедлил придти на помощь и нашел у Марьи Алексеевны сильнейший дифтерит.²

– Сейчас же, не медля, нужно удалить детей, распорядился он, для безопасности.

– Что вы говорите, доктор, – возразила Анна Алексеевна, – куда же я их дену? Вы видите наше помещение!

– Куда-нибудь к родным, к знакомым, словом, куда хотите, но удалить необходимо.

Тут поднялся плач детей, раздирающий душу.

– Мы не пойдем никуда, мы будем ходить за мамой, мы никуда не пойдем от мамы!

– Оставьте их на волю Божию, – просила Анна Алексеевна, – если умрет мать, то пусть умирают и они все, мне их некуда девать, пусть уж все умирают, – с отчаянием говорила она.

– По крайней мере, не впускайте их в эту душную спальню, где лежит больная, ведь вы подвергаете меня ответственности, оставляя детей при заразной болезни, – что мне с вами делать? Вот я пропишу, что нужно на первых порах, а завтра в 10 часов утра приеду опять; но, не ручаюсь, может быть, к утру больной уже не будет в живых.

С этими словами добрый доктор уехал, оставив свои деньги на лекарство. Анна Алексеевна тотчас послала племянника Витю в аптеку, и так как он был старший в семье, и велела ему, пока будут приготовлять лекарство, не дожидаться, а сбегать в часовню Пантелеимона и взять масла из лампады.

– Помолись за больную! – крикнула ему тетка, когда он уже бежал по двору.

Девочки, семилетняя Катя и восьмилетняя Маня, находились у постели больной матери, и невозможно было отозвать их в другую комнату. Они плакали и целовали ее, стараясь вызвать хотя один звук ее голоса.

– Мама, мамочка, проснись, милая мамочка, не умирай, дорогая мамочка, скажи хоть словечко!

Анна Алексеевна верила, что невозможное для людей возможно для Бога, и обратилась к нему с усердной молитвой, тому же научила и детей.

– Маня, Катя! Если вы любите маму, то помолитесь Богу, чтобы вам не остаться круглыми сиротами. Встаньте перед иконами и усердно молите Господа об исцелении вашей мамы. Молите Царицу небесную и всех святых угодников Божиих. Вот у меня есть акафист целителю Пантелеимону. Читайте его и молитесь.

Девочки с верою ухватились за это средство и обе встали на колена. Они разостлали печатный лист на полу для своего удобства и начали читать акафист вслух с горькими слезами. Акафист был напечатан по церковнославянски, что их сильно затрудняло. Они едва разбирали слова и поливали этот лист горькими слезами. Маня не могла надолго оставлять свою мать и часто бегала в спальню посмотреть на неё, а Катя, не поднимаясь с колен, с рыданием молилась, склонившись на акафист головою. Слёзы застилали ей глаза, поэтому читать она уже не могла и молилась, повторяя свою собственную молитву: «Господи, Спаси нам маму! Матерь Божия! Помилуй маму! Святой угодник Божий, исцели нам маму!

Анна Алексеевна жалела, что не успела попросить священника причастить умирающую сестру, и сидела, прислушиваясь к хрипенью в груди больной, ожидая её кончины.

Но вот прибежал племянник Витя, едва переводя дух от быстрой ходьбы; он отдал тётке лекарство из аптеки и масло из часовни св. Пантелеимона. Вера породила надежду, и Анна Алексеевна торопливо взялась за целебное масло из часовни, отставив лекарство в сторону. С молитвой начала она натирать маслом всё тело больной и продолжала это около получаса, а дети все молились. Вдруг больная открыла глаза и слабым голосом спросила: «Какими это травами ты натираешь меня? Уж очень они ароматичны (душисты) и так приятны для тела».

– Это масло из лампады целителя Пантелеимона.

– А, вот что, – я не знала; и больная приподняла руку перекреститься. Анна Алексеевна употребила на растирание всё принесённое масло, а затем одела больную тёплым одеялом. Дети, утомлённые слезами и усердной молитвой, скоро заснули на жёстком диване, а тетка их сидела возле сестры, не спуская глаз с маленького образка св. Пантелеимона, висевшего в головах больной. Она уже не могла молиться, она только смотрела на образок, как смотрят на врача, в искусство, которому верят и отдают ему больного в полное распоряжение. Прислушиваясь к дыханию сестры, она заметила, что та стала дышать ровнее и спокойнее. Так прошла вся ночь. Утром, часов в восемь, больная попросила переменить на ней белье, потому что была в сильном поту. Она сама села на постели, перекрестилась и попросила чаю. Обрадованная Анна Алексеевна торопливо исполняла все её требования. В десятом часу приехал доктор и, осторожно войдя, спросил: «Жива ли больная?»

– «Войдите к ней, ей лучше», – ответила Анна Алексеевна.

Он вошел и остановился, не веря своим глазам; взглянул на нетронутое лекарство и спросил: – Чем вы лечили ее?

– Вот, врач, – ответила Анна Алексеевна, указывая на образок св. Пантелеимона, – а вот и лекарство, – показала она на пузырек от масла.

Доктор осмотрел больную и воскликнул: – Ну, сильна вера ваша! Это чудо Бог сотворил, – иначе и предположить не могу. – Вы знаете, что у Марьи Алексеевны был сильнейший дифтерит, и я не рассчитывал застать ее живой, а теперь этой болезни и следа нет. Я поторопился узнать о результате (следствии) моего лекарства, а вы к нему и не прикасались.

– Простите, доктор, – я была в таком отчаянии, что верила только в Божию помощь, и поэтому предпочла это масло вашему лекарству.

– Мы молились за маму, – сказала маленькая Катя, – вот Бог и исцелил ее. Скажите, доктор, всем больным, чтобы молились Богу и читали акафист св. Пантелеимону; ведь вы верите, что это он исцелил нашу маму?

– Верю, детки, верю, это первый случай за всё время моей практики (деятельности). Я плохой христианин, но всё-таки советую, когда ваша мама совсем поправится, пойдите с ней и отслужите благодарственный молебен. Теперь я смело поздравляю вас, Марья Алексеевна, с быстрым выздоровлением; только один Бог мог вырвать вас из когтей смерти.

С этими словами доктор ушёл, радостный и удивлённый. Марья Алексеевна действительно скоро поправилась и жила ещё несколько лет, а дети её живы и здоровы и до сего времени.

В былые времена жила одна добрая королева. Она желала облегчать страдания всех несчастных на земле. Но чем больше она делала добра, тем, казалось, больше она встречала несчастных. Её богатства были недостаточны, чтобы удовлетворять всем нуждам бедняков. Её слова были бессильны, чтобы избавлять от горя, а её руки не могли возвращать здоровье больным. Тогда явилась ей мысль о том, что не мог же Господь сотворить мир столь полным горя; она чувствовала, что человечеству предназначено быть счастливым, но, как это сделать, она не знала.

Однажды она пошла в церковь и молилась Богу с таким усердием, о котором она прежде и понятия не имела. Она молилась так, как молятся те из смертных, которые не знают, что было бы с ними, если бы услышана была их молитва. Она молилась: «Господи, дай мне создать счастье тех, кто страдает, даже если бы мне пришлось нести их крест». Она вышла из церкви, со страхом спрашивая себя, услышана ли её молитва, потому что порою кажется, что Господь не всегда внимает нашим мольбам. Но в тот же день она могла убедиться, что её молитва принята.

Она встретила мальчика, которого везли в кресле, он всю свою жизнь не мог ходить. Она его давно знала, и он любил добрую королеву от всей души. По привычке своей она подошла к нему, взяла его слабую, худую ручку в свои и своим звучным, мягким голосом она сказала ему, что он скоро выздоровеет. Глаза ребёнка, казалось, расширились, пока она говорила. Она же чувствовала, что это отнимало у неё всю её силу, и ею овладело ощущение усталости, какого она прежде никогда не знала. Вдруг мальчик поднялся в кресле и произнёс, как во сне: «мне кажется, я могу ходить». Затем он встал на ноги и пошёл, словно никогда не хромал. Королева печально улыбнулась при виде этого чуда. Она возвратилась к себе и в продолжение многих недель оставалась в постели, больная, без движения. Её члены казались иссохшими. Но помощи врача она не желала, говоря, что, когда Господь захочет этого, Он её исцелит. Так и случилось. Но с этой минуты она постоянно болела то одной, то другой болезнью ближних, которых она исцеляла. – Она слепла, глохла, делалась нема, её била лихорадка, но после каждого недуга она делалась моложе и прекраснее, – возвеличенная, казалось, каждым испытанием, через которое она проходила. Никто никогда не слыхал от неё ни малейшего ропота. Молва о чудесной силе исцелений разнеслась далеко, хотя она сама никогда о ней не говорила, и люди всегда стекались отовсюду к ней, умоляя её облегчать их страдания и не подозревая, какую жертву это вызывало для неё. Разнёсся только слух, что королева подвергала себя всяким заразам и не хотела принимать никаких мер предосторожности, особенно когда касалась детей.

Скоро её бедность сравнялась с прочими её испытаниями. Она искусно умела доставлять работу другим, но сама ничего не могла дать. Она вынуждена была отказать себе в малейшей роскоши, потому что не было у неё никаких средств содержания. У неё осталось одно платье, а в то же время имя её благословлялось всюду. И близкие, и далёкие приходили к ней. Им хотелось только прикоснуться её руки, поймать её взгляд, блеск которого облегчал всех, на кого он был направлен. Вокруг неё распространилось веяние мира и счастья, и даже те, которые с сомнением к ней относились, черпали в ней мирное успокоение. Никто не мог противостоять нежному влиянию всей её личности. Тягостнее всего были часы мрачного разлада, когда она старалась вселить во всех мир, а её жалило злоязычие даже в её собственном доме. Она безмолвно плакала. Скоро тучи рассеивались, и она понимала, что ей суждено брать на себя душевные страдания других. Особенно тяжело было для неё, когда она брала на себя мучительное раскаяние виновной совести, как будто она совершила какое-либо преступление. Это бывало тогда, когда она наставляла на путь истины согрешившего или павшего пред соблазном. Переносить это было так ужасно, потому что она сознавала себя невинной, и бедное сердце её билось день и ночь в смертельном терзании. Временами ей казалось, что это было лишь переходное состояние её души, подобное испытанному уже ею. Но в действительности её страдания были ужасны.

Однажды к ней пришла одна бедная женщина. «О, дорогая моя, несравненная королева, – сказала она, – мой единственный сын умирает, а я знаю, что у вас есть чудодейственные целебные травы, которые исцеляют, когда ни одно средство земное не может принести пользы».

Не медля ни минуты, королева поспешила к изголовью умирающего юноши. Его глаза были уже полузакрыты, он взглянул на королеву, и одного этого взгляда было достаточно, чтобы вспыхнуло опять пламя потухающей жизни. Дыхание возвратилось. Его бледные, холодные уста опять сделались красными и теплыми, а благодарная мать бросилась к ногам королевы, целуя ее ноги, потом обняла спасенного сына.

Возвратившись к себе, королева не чувствовала такой слабости, как это бывало обыкновенно, но была уверена, что ее ожидает опасная болезнь, или даже смерть. Но каков был ее ужас, когда, на другой день, ее сын опасно занемог, и казалось, смерть была близка. «Господи, Господи, – молилась она, – не требуй от меня этой жертвы, – она выше сил моих». Ее мольба была напрасна, так же как и умелый ее уход. Взор ее потерял свою силу. Ее сын не встал. Временами он только что-то шептал об ангелах и цветах, пока, однажды, он не остался холодный и бледный в ее объятиях. Она была сражена, без слез, без силы, без вздохов, вся охваченная скорбью. С этого дня, казалось, её чудодейственная сила её покинула.

Люди говорили, что она потеряла веру в свои целебные травы. Ещё более мрачные дни предстояли несчастной королеве. Она, которая до того никогда не жаловалась, пока она могла помогать ближним в их недугах, она говорила себе теперь, что Провидение жестоко, и она более не могла радоваться с матерью, ребёнка которой она спасла от неминуемой смерти.

Однажды, в первый раз – и после многих дней, проведённых в тревогах и сомнении, она уснула. И ей показалось, что дверь отворилась, и её сын подошёл к ней – счастливый и сияющий. Он сел к её изголовью, взял её руку, и вдруг бремя её тяжёлого горя перестало давить её сердце. Ребёнок дышал чудным запахом фиалок, а она была в восторге и радости. Он заговорил с ней звучным, чистым голосом, подобным колоколу:

«Не плачь, мать! Ты мне дала счастье выше того, которое на земле, даже выше любви, ты небо мне открыла. Мне дано вернуться сюда без страданий, без горя, ради твоей жертвы. Мать, не плачь! Я весь около тебя. Ты впала в добродетельную ошибку, задумав изгнать страдания с лица земли. Эту ошибку нужно было тебе искупить в горести и слезах. Мир такой, как пожелал его Господь – рудник, пещера, горнило, быстрый переход одного мимолётного бытия к другому, более высокому или более низкому, смотря по жизни нашей на земле. Потерпи, мать, ещё немного: час твоего избавления близок, а я с тобой, со всей любовью, со всей моей силой. Ты можешь ещё утешать других, потому что ты веришь в будущую жизнь, потому что ты уверена, что эта жизнь ожидает всех нас. Смерти не существует. Есть только возрождение, и если бы ты знала, о моя мать, как оно хорошо, ты с радостью ожидала бы его рассвета, и ты никогда не плакала бы более. Надо, чтобы бедность существовала, и с ней неправда и война, так как это пути к очищению и к милосердию. Блаженны те, которые всеми силами своими приходят на помощь страждущим и добровольно жертвуют всеми силами своими, жертвуют всем, что имеют. Но из мира они не могут сделать рая. Это им не дозволено.

В эту минуту королева проснулась, и с тех пор мир осенил её душу. Она могла по-прежнему делать добро, утешать ближних, доставлять им радости, но она более не могла их исцелять. И она не просила себе этой силы.

Елисавета слепа была от рождения. Прекрасный Божий свет был для неё совершенно неизвестен. Она не имела никакого понятия о том, что люди подразумевают, когда говорят о далеком голубом небе, о тучах и блестящем солнечном свете, о свежей весенней зелени и о цветах; или когда говорят: какой прекрасный и весёлый этот сад, усеянный разными душистыми цветами!…

Она не могла постигнуть, какую ощущаем мы радость при виде каждой прекрасной краски, которыми Создатель украсил всякий маленький цветочек, пьющий утреннюю росу.

Но зато Отец небесный, Которому угодно было лишить её этого чувства, по Своей великой милости увеличил все остальные её чувства. Её осязание было так чутко, что достаточно было ей коснуться пальцами какой-нибудь вещи, чтобы почти точно угадать её форму и употребление. Слух её был такой острый, что она с удивительной верностью могла различить каждый звук. Всякую певчую птицу она знала по пению, а многих насекомых по их жужжанию и чириканию.

Нашлись добрые люди, которые выучили Елисавету читать Евангелие, напечатанное собственно для слепых выпуклыми буквами. Трогательно было видеть, как прояснилось её лицо, когда она после того, как научилась ощупывать буквы, а потом из них составлять слова и фразы, узнала, что это были знакомые слова, которыми люди всегда разговаривают. С горячим чувством принимала она в своё сердце драгоценные истины, которые читала концами своих пальцев. Духу Святому угодно было указать бедной слепой девочке в законе Божием дела исполненные чудес; Он открыл слепой духовную жизнь, которую она доселе мало знала: она была теперь богата верою, весела надеждою, терпелива в печали и сделалась наследницею Христовою.

Вскоре после этой благодетельной перемены научилась слепая плести корзины и зарабатывать тем себе насущный хлеб. Она была очень довольна своим новым искусством, посредством которого она могла не быть в тягость другим.

Но с прискорбием стала она замечать, что чем способнее делались её пальцы к плетению корзин, тем неспособнее к чтению Евангелия, потому что от постоянной и довольно грубой работы пальцы её сделались тверды и жестки, так что она с большим трудом могла различать буквы. Елисавета находилась в большом затруднении, не зная, что делать, пока в один день, прохаживаясь ощупью в саду возле домика, не наткнулась на точило. Внезапно пришла ей в голову новая мысль: что, если бы она могла концы своих пальцев так обточить, чтобы они опять получили своё прежнее нежное осязание? Тогда бы она могла опять читать благую весть своего Спасителя!…

Она решилась попробовать это средство и старательно обчищала с концов своих пальцев твёрдую кожу до тех пор, пока не заметила, что может опять продолжать чтение пальцами прекрасной истории спасительной любви, описанной в евангелии.

Такова была, милые дети, Елисавета, слепая корзинщица, весёлая и радостная христианка, и снова усердная читательница евангелия.

Я плыл из Гамбурга в Лондон на небольшом пароходе. Нас было двое пассажиров: я да маленькая обезьяна, которую один гамбургский купец отправлял в подарок своему английскому компаньону. Она была привязана тонкой цепочкой к одной из скамеек на палубе и металась и пищала жалобно, по-птичьи. Всякий раз, как я проходил мимо, она протягивала мне свою черную, холодную ручку и взглядывала на меня своими грустными, почти человеческими глазенками. Я брал её руку, и она переставала пищать и метаться. Капитан, молчаливый человек с загорелым, сумрачным лицом, курил короткую трубку и сердито плевал в застывшее море. На все мои вопросы он отвечал отрывистым ворчанием; поневоле приходилось обращаться к моему единственному спутнику, обезьяне. Я садился возле неё; она переставала пищать и опять протягивала мне руку. Погружённые в одинаковую бессознательную думу, мы пребывали друг возле друга, словно родные. Я улыбаюсь теперь, но тогда во мне было другое чувство. Мне было приятно, что бедный зверек так доверчиво утихал и прислонялся ко мне, словно к родному.

И. С. Тургенев

Стихотворение

Зарумянилась вишня и слива,

налилась золотистая рожь,

и, как море, волнуется нива,

и в траве на лугах не пройдешь.

Солнце ходит высоко над сводом

раскаленных от зноя небес;

пахнет липа душистая медом,

и шумит полный сумрака лес.

Облаков золотые волокна

ввечеру весь облягут закат,

и с полей в растворённые окна

понесётся сильный аромат.

Н. Греков

Стихотворение

Пахнет сеном над лугами!

В песне душу веселя,

Бабы с граблями рядами

Ходят, сено шевеля.

Там сухое убирают:

Мужички его кругом

На воз вилами кидают…

Воз растет, растет, как дом.

В ожидании конь убогий,

Точно вкопанный, стоит:

Уши врозь, дугою ноги,

И как будто стоя спит…

Только Жучка удалая

В рыхлом сене, как в волнах,

То взлетая, то ныряя,

Скачет, лая впопыхах!

А. Майков

В комнатке уютной скромно приютилась

С пологом кисейным детская кроватка…..

Пред святой иконой трепетно светилась,

Искрилась, сияла, Божия лампадка.

Широко раскрывши голубые глазки,

На лампаду мальчик долго любовался,

И таким приветным, полным тихой ласки,

Божий огонечек мальчику казался…

Тихий свет лампадки усыпил ребенка,

И заснул малютка, тихим сном, спокойно.

Подложил под щёчку детские ручонки,

Видит сны святые, дышит тихо, ровно…

Милый мой малютка, в жизни нашей трудной,

Много слёз и горя, скорби и рыданья…

Пусть же свет небесный, свет прекрасный чудный,

В твоём сердце светит, душу согревая.

Пусть сияя кротко, принося отраду,

Тот огонь чудесный к сердцу прикоснётся,

Как в далёком детстве от огня лампады,

Пусть в душе разбитой мир, покой прояснится.

Ещё тепло… Закат горит,

над Божьим храмом реют птицы,

домой идут с работы жницы;

въезжая на гору, скрипит

снопами полная телега;

играя, колос из снопа

хватает сытый конь с разбега

и ржёт. За ним бредёт толпа

коровушек. Стемнело небо,

и смолкли вдруг работы дня;

ложится пахарь без огня,

и распростерли скирды хлеба

свою хранительную тень

вокруг уснувших деревень.

Все тихо…

Н. Некрасов

Когда Авель, пораженный Каином, лежал в крови своей, и Адам стоял над ним и плакал, подошел к нему Херувим рая, и стал подле него молча и задумчиво. Тогда отец человеческого рода, обратясь к нему, сказал:

– Это ли образ поколения, имеющего произойти от меня? И будет ли когда еще осквернять землю кровь человеческая, проливаемая рукою братнею!

– Да – отвечал Херувим.

– Ах, каким же именем назовут это ужасное зло? – спросил Адам.

– Войною! – со слезами на глазах отвечал Херувим.

Содрогнулся праотец человеческого рода, вздохнул и сказал:

– Ах! зачем же праведник должен падать от руки нечестивца?

Херувим безмолвствовал.

Но Адам, рыдая, спросил:

– Что же остаётся мне теперь в моей горести на осквернённой кровью земле?

– Взор горе! – отвечал Херувим и исчез.

Но Адам стоял до захождения солнца, и когда на небе показались звёзды, он простёр к ним свои руки и сказал:

– О, вы блещущие стражи у врат небесных! Зачем вы ходите молча? Если смертный может слышать голос ваш и понимать язык ваш, о! – говорите о той земле, которая по ту сторону, и об Авеле – возлюбленном?

Тогда стало ещё тише вокруг его и он пал на лицо своё и молился, – и тихий голос проговорил в сердце его:

«Авель, сын твой, жив!»

И легче стало на душе его, и он пошёл с тихою грустью.

Однажды Ева, праматерь смертных, ходила по полю с печальным и смущенным сердцем. Вдруг увидела она вдали розовый куст – весь в цветах, которые, подобно утренней заре, изливали блеск на зеленеющие листья.

О! – воскликнула она, – если я не обманываюсь, то я и здесь вижу прелестные цветы Эдемские! Уже издали я обоняю райское благовоние их. Приветствую тебя, любезный образ невинности и радости! Не правда ли ты возвещаешь мне, что и между тернами земли будут цвести для нас радости небесные? Уже восхищает меня вид твой и чистое дыхание цветов твоих!

Между тем, как она так говорила, и с радостным чувством смотрела на полноту роз, поднялся тихий ветерок и пошевелил куст. И вдруг посыпались листья расцветших роз, и попадали на землю.

Тогда Ева вздохнула и сказала:

– Ах, и вы – чада смерти! Я понимаю вас, образы земных радостей!

Долго смотрела она с грустным молчанием на увядшие розовые листья, и потом сказала:

– Так будьте же мне, доколе почка замыкает вас, радостным образом невинности!

С этими словами она наклонилась к ним; но вдруг приметила иглы и изумилась.

– О, сказала она тогда, и вы имеете нужду в обороне! И вы носите в себе вместе с вожделением совесть, – и эти терны не есть ли ваша стыдливость?.. Приветствую же вас, прекрасные чада весны, по крайней мере, как образ небесной зари над тернистою землею!

Между учениками мудрого учителя Гиллела был один юноша, по имени Элиав, который имел отвращение от всякого труда и совершенно предался праздности и лености.

Гиллель был очень опечален этим и придумывал средства, как бы исправить несчастного юношу.

После многократных тщетных увещаний он взял его однажды с собою и пошел с ним в долину Энном, близ Иерусалима. Там был пруд со стоячею водою, наполненный червями и заросший тиною.

Когда они пришли к этому месту, Гиллель бросил посох свой и сказал: – Сядем здесь отдохнуть.

– Как, учитель! – воскликнул удивленный юноша, – у этого отвратительного болота? Не замечаешь ли ты, какое гнилое, ядовитое испарение выходит из него?

– Да, ты правду говоришь, сын мой, – отвечал учитель, – это болото совершенно похоже на душу ленивца. Кому охота останавливаться подле него! Пойдем скорее прочь!

После этого Гиллель повел юношу к одному заросшему тернием и волчицами полю.

Тут он остановился и сказал:

– Это поле имеет хорошую почву, способную произращать добрые плоды; но оно совсем заброшено, и от этого произращает только волчицы и тернии и ядовитые растения, в которых гнездятся змеи и ящерицы. О, как хорошо оно изображает жизнь ленивца

– Учитель! – сказал тогда, проникнутый чувством стыда и раскаяния, – юноша, – зачем водишь ты меня по таким пустым и печальным местам? Они представляют мне отвратительный и мучительный образ моей души и моей жизни.

Гиллель отвечал:

– Когда ты не хотел верить моим словам, то я решился испытать – не проникнет ли, может быть, голос природы в твоё сердце!

– И твой опыт удался, учитель, – сказал Элиаф. С этой минуты я чувствую, что во мне началась новая жизнь.

И в самом деле, Элиаф стал совсем другой: сделался прилежным и трудолюбивым юношей. Тогда Гиллель взял его с собою в один прекрасный сад, и там, проходя по берегу светлого ручья, который в разных направлениях так мило извивался между плодовитыми, цветистыми лугами и тенистым кустарником, – сказал образованному юноше:

– Вот образ твоей новой деятельной жизни! Природа, которая вразумила и исправила тебя, может также и наградить тебя. Её изящество и красота может радовать только того, кто в её жизни усматривает образ своей собственной жизни.

У того же мудрого учителя Гиллеля был другой ученик, по имени Маймон, которого способности и доброе поведение очень радовали его. Но вскоре он заметил, что Маймон слишком много доверяет собственной своей мудрости и совсем оставляет молитву.

Юноша так размышлял сам с собой:

– К чему молитва? Имеет ли Всеведущий нужду в наших словах, чтобы помогать и благодетельствовать нам. И могут ли человеческие мольбы и вздохи переменить определения Вечного? Всеблагий и без наших молитв дарует нам то, что благо и спасительно для нас.

Таковы были мысли юноши.

Гиллель был очень опечален тем, что Маймон вообразил себя мудрее Слова Божия, которое заповедует молиться, – и он думал, как бы вразумить его.

Однажды, когда пришел к нему Маймон, Гиллель сидел в саду под тенистыми пальмами, задумавшись и склонив голову на свою руку.

Маймон спросил его:

– О чём ты думаешь, учитель?

Гиллель приподнял голову и сказал:

– У меня есть друг, который живёт доходами с своего поля. Доселе он тщательно обрабатывал его, и труды его всякий раз были награждаемы щедро. Но вдруг пришла ему странная мысль – бросить плуг и оставить поле без возделывания. Жаль мне его: он обнищает и будет нуждаться.

– Что ж такое сделалось с ним? Мрачное ли негодование овладело его душою, или он стал совсем глуп?» – спросил юноша.

– Нет, – отвечал Гиллель, – он довольно сведущ в божественной и человеческой мудрости и нрава кроткого и спокойного. Но он говорит: «Господь всемогущ: так легко может дать мне пищу и тогда, когда я не буду более наклонять головы моей к земле, возделывать моего поля, и Он же благ, поэтому всегда будет благословлять мою трапезу и отверзать мне щедрую Свою руку». Что сказать ему против этого?

– Как? – сказал юноша, – да не значит ли это искушать Господа Бога? Сказал ли ты ему это, учитель?

Гиллель улыбнулся и отвечал:

– Я скажу ему это. Ты, любезный мой Маймон, ты тот друг, о котором я говорю.

– Я? – сказал юноша и весь изменился в лице.

Но старец отвечал:

– Не искушаешь ли и ты Господа Бога? Разве молитва менее значит, нежели работа? И духовные дары маловажнее ли полевых плодов? Не Тот ли, Кто велит тебе наклонять голову к земле для плодов земных, не Тот ли заповедует тебе и воздевать к небу для принятия благословения небесного?.. О, сын мой, смирись, веруй и молись!

Так говорил Гиллель, и смотрел на небо.

И слова его, как доброе семя, пали на добрую землю, и принесли обильный плод.

В одну лунную, светлую ночь мудрый Гиллель ходил с учеником своим, Сади, по масличной горе, между садов.

При свете луны Сади заметил вдали какого-то человека и, указывая на него, сказал учителю:

– Что такое он делает там?

– Это Садок, – отвечал Гиллель, – он сидит на могиле сына своего и плачет.

– Как! Неужели Садок не может преодолеть своей печали? – сказал юноша. – Его называют все мудрым и праведным.

– Поэтому он не должен чувствовать и скорби? – возразил Гиллель.

Тогда Сади спросил:

– Какое же преимущество мудрый имеет перед глупцом?

– А вон посмотри, – отвечал ему учитель: – горькие слезы падают из глаз его на землю, а взор его обращен к небу.

В приморском городе Газ жил человек, по имени Эглон, который в продолжение многих лет был судьёю в своём народе и обладал большим имуществом. Но народ прославлял не столько его богатство, сколько его правосудие и благотворительность. Бедные называли его в душе своим отцом.

Когда настал день его кончины, он призвал к себе своих друзей и братьев с их детьми и сказал им:

– Вот, я умираю. Ангел смерти явился мне в нынешнюю ночь, и я слышал тихое веяние крыла его. Итак, возрадуйтесь ныне со мною, друзья мои!

Это для всех окружающих его показалось довольно странным, и они, смотря друг на друга, говорили:

– О, когда бы ныне в первый раз слова Эглона оказались несправедливыми!

Но он, улыбаясь, сказал им:

– Любезные мои! Не печальтесь и не питайте тщетной надежды. Конец дней моих настал. Я вижу теперь так близко перед собою Ангела смерти уже в третий раз в моей жизни; поэтому лицо его мне знакомо. Но ныне в первый раз является он мне со светлым ласковым взором, и потому я охотно и с радостью следую за ним.

Друзья его смотрели на него и молчали.

Но он, заметив, что им хотелось спросить его, сказал:

– Я расскажу вам главное в моей жизни, и тогда слова мои будут понятны для вас.

Юность моя протекла весело и спокойно; печали и заботы жизни мне были тогда неизвестны. Когда же достиг я мужеского возраста, меня поставили судьёю в Газе и верили моим решениям и приговорам. Пользуясь доверенностью и уважением от народа, я наслаждался счастьем семейным. Моя жена была прекраснейшая из дщерей всей страны, и меня все единогласно называли счастливейшим мужем.

Тогда Господь послал мне тяжкую болезнь: целый месяц пролежал я в постели – и мудрость человеческая не в состоянии была помочь мне. Он умрет, – говорили врачи. Тогда в первый раз явился мне Ангел смерти в страшном виде, и я молился, чтобы он миновал меня. Он миновал. Жизнь для меня стала прекраснее, нежели когда-либо. Жена родила мне сына и дочь. Тогда все говорили: «Эглон счастливый человек на земле!»

Но вот из-за моря пришла Месраимская чума – и малюток моих не стало. Умерла и жена. Я остался один на богатых коврах моих – и мой дом стал для меня слишком просторен и слишком тесен. Тогда в лютой горести, в отчаянном исступлении я звал к себе Ангела смерти и называл его губителем. Когда он, поражая других, прошёл мимо меня, я сказал: «Во глубине моря сыщу я лютого, чтобы он соединил меня с моими!» И я вышел ночью на берег моря. Но дорогой услышал я в одной хижине вопль и стоны, и зашёл в неё, думая найти в ней товарища в моём злосчастии.

Там лежала на полу женщина и рвала на себе волосы; пятеро детей её вокруг неё плакали и просили хлеба; подле них стоял старик, согбенный и дрожащий. Я ужаснулся, и, обращаясь к женщине, спросил: «Что с тобою случилось? Какое несчастье постигло тебя?» Тогда старец сказал: «В последнюю бурю море поглотило мужа её, моего сына, вместе с его лодкой и со всем достоянием его. Богач, который ссудил его деньгами, требует их обратно, и как мы не могли заплатить ему, то он взял у нас всё, что нашёл, и завтра выгонит из этой хижины, если только голод не избавит нас прежде от этого несчастья».

– Зачем же вы не обратились к Эглону, судье Газы?» – спросил я. Тут женщина вздохнула и сказала: «Эглон живет в больших палатах, и он счастливейший человек на земле». «Притом же, сказал старик, долг справедлив, и Эглон признал его законным».

«Боже небесный! воскликнул я тогда, Эглон, это ли правосудие твое!» И я остался у них в хижине и старался успокоить их, и на другой день утром сказал им: «Я Эглон, судья Газы! Идите же в мой дом, чтобы я мог оказать вам правосудие».

С этого времени мне открылся новый свет. Я познал мою бедность пред Богом и увидел себя гораздо большим должником пред Ним, нежели те, которых я принял в дом свой. И я молил Господа, чтобы Он управил стопы мои на стезю правды, на путь спасения. И жизнь получила для меня гораздо высшее значение. Мой дом был отверст для всех, и нуждающиеся беспомощные находили в нем пристанище и отраду.

Таким образом жизнь моя три раза изменяла вид свой, а с нею вместе изменялся и вид смерти. Во дни благоденствия явилась она мне, как злодей, как убийца; во дни злополучия – как темничный страж, который подаёт узнику чашу с ядом; а теперь я узнаю в ней мирного посланника Божия, который пришёл взять меня, и в стране вечной жизни соединить меня навеки с моими возлюбленными.

Так говорил старец Эглон. Тут силы его ослабели, голова склонилась, и благодетельная жизнь его на земле пресеклась мирною смертью.

1. Из лавки принесли фунт серого мыла, завернутый в лоскуток исписанной бумаги.

Прачка взяла мыло, лоскуток бумаги бросила под лавку, где паук раскинул свою сеть.

– Вот, как подумаешь, – проворчал лоскуток, косясь на паука, – я всю жизнь свою служил людям, и меня бросили под лавку, а иные только и делают, что мухами забавляются да сидят себе в углу и знать ничего не хотят.

– А вот и неправда! – засмеялся паук. – Я очень хотел бы знать, за какие услуги люди бросили тебя сюда, и если ты мне расскажешь это, я охотно послушаю, в ожидании моих мушек.

– Если тебе это любопытно, то я с удовольствием расскажу мою историю, – вдруг оживился бумажный лоскут: – она полна приключений… Представь себе, например, что я был когда-то давно-давно правым рукавом в платье одной деревенской модницы!.. Но я расскажу всё по порядку. «Припоминаю я большой магазин, где было много дорогих и красивых материй и где на самой верхней полке лежали мы, ситцы. – Скучно было нам! Каждый день одно и то же: одни продают, другие покупают, торгуются, выбирают. Я очень желал тогда, чтобы кто-нибудь купил меня, и желание мое, наконец, исполнилось. Купила меня какая-то деревенская баба, которая пересмотрела уже много ситцев и всё спрашивала поцветнее. Я был самый яркий. На мне были нарисованы такие крупные розы, что пестрило в глазах!» «Привезла меня новая хозяйка в деревню и на другой же день раскроила на куски большими ножницами и потом принялась за шитье. Скоро готово у нее было новое платье с кофтой, на которой я и был, собственно, правым рукавом.

«Недурно жилось мне первое время. Берегла моя хозяйка своё новое платье и надевала его только в торжественные дни, и в большие праздники ходила в нём на весёлые деревенские гулянья с песнями и хороводами».

Но это было недолго! Все чаще и чаще стала она наряжаться и однажды так загрязнила платье, что уже не повесила его, как прежде, в чистой горнице, а прямо бросила в корыто, обварила кипятком и так жамкала, что брызги кругом летели, и мыло стояло бугром. А на другой день полоскала она своё платье и так колотила, что оно пищало под вальком. И с тех пор всё чаще и чаще стало повторяться это мытьё и полосканье. Особенно доставалось нам, рукавам!.. Все алые розы с меня сбежали, и, наконец, меня вырвали из кофты совсем и стали мной и пыль с лавки стирать, и самовары чистить, а кончили тем, что заткнули щель в разбитом окошке. И вот долго обдувал меня ветер в оконной щели, пока, наконец, соскучившись, не выскочил я из окна и был отнесён тем же другом ветром к забору. Здесь мужик какой-то так придавил меня сапожищем, что совсем почти с грязью сравнял; и подумал я тогда, что придётся мне сгнить под забором; но случилось иначе.

2. «Вот вижу я однажды, – подходит к забору оборванный мальчик с мешком за плечами и, наклонясь, что-то рассматривает в грязи. «Чего это он ищет?» – подумал я, а он вдруг схватил меня за кончик, вытащил из земли и сунул в мешок, и хорош же я был в это время! Впрочем, не лучше меня выглядели и соседи мои в грязном мешке. И чего, чего тут не было! Гвозди, тряпки, сломанные подковы, стоптанные подошвы, кости и прочее. Долго собирал мальчик по улице всякие никому ненужные вещи, и когда мешок был наполнен, он отнёс его в мелочную лавку, где и получил несколько копеек за весь свой грязный товар.

«В лавке уже было много мешков, наполненных тряпьем. Я попал туда же и вместе с другими был отправлен в огромное здание со множеством окон и труб, которое называется «писчебумажной фабрикой». В одной из больших комнат нас вытрясли из мешков и разложили по разным ящикам или ларям. Затем все ситцевое тряпье, в том числе и меня, положили в большую машину с зубчатым барабаном внутри и ситом внизу и трубой наверху. В этой машине нас отлично вытрясли: сор весь вышел сквозь сито, а пыль улетела через трубу на воздух. Потом нас мыли в нескольких горячих ваннах с известковым щелоком, затем прополаскивали в воде. Но это было только начало терзаний! Ещё хуже досталось, когда нас побросали снова в горячую ванну и опять с зубчатым барабаном. И так быстро завертелся этот барабан, так ловко начал трепать нас, что я оглядеться не успел, как все мы, тряпки, расползлись на отдельные ниточки, потом на тончайшие волокна, и затем, чем быстрее вертелся барабан, тем мельче становились волокна, пока, наконец, в ванне из тряпья не образовалась густая каша. От такого быстрого вращения я лишился чувств и очнулся уже гладким белым листом в самой верхней тетрадке целой стопы бумаги.

«Как произошло превращение мое из каши в бумажный лист, я узнал уже после, наблюдая за работами на фабрике, где немало времени мне пришлось лежать с другими листами бумаги. Такую же кашу, из какой и я образовался, несколько дней белили известкой и ещё одним веществом, которое называется хлором. Потом несколько раз сливали кашу в ванну с зубчатым барабаном, пока, наконец, не образовался из нежидкий и белый кисель. Кисель этот сливали в чан, близ дна которого была проведена трубка:

«По этой трубке бумажный кисель очень тонким слоем стекал на гладкое медное полотно, края которого были обтянуты ремнями, чтобы кисель не стекал на пол. На воздухе бумажная масса сгущалась, а для того, чтобы она просохла и выровнялась, её пропускали между тяжелыми и гладкими и горячими медными валами, откуда её и вытягивали уже в виде белой бесконечно-длинной бумажной полосы. Полосу эту наматывали на валы, резали и сгибали в листы, затем укладывали в тетрадки, по 6 листов в каждую.

4 таких тетрадки составляют десть, а 20 дестей стопу».

3. «С фабрики попал я в большую бумажную лавку. В этой лавке насмотрелся я на разные красивые вещи: ножички, ручки, перья, разноцветную бумагу, пеналы, абажуры – всё это было различных сортов и цен. Из покупателей сюда приходило больше детей. Ах, какие забавные были эти детишки! Мне так, бывало, и хочется спрыгнуть с полки к ним в руки: «Возьмите меня, унесите с собой!» И вот желание мое исполнилось. Купила меня с 3 другими листами маленькая хорошенькая девочка. Сшила она себе из нас тетрадку, обложила розовой бумагой и каждый день носила в сумочке в школу. Вынет меня, бывало, из сумки и начнет старательно выводить букву за буквой, слово за словом».

«Но вот страничка за страничкой… и стала у моей хозяйки Верочки тетрадка к концу приходить, и скоро ее девочка совсем исписала. Мама посоветовала ей меня выменять; девочка все листы вынула из обложки и отнесла в мелочную лавку, где ей дали взамен два листа чистой грошевой бумаги. Взяла она их и побежала, подпрыгивая, как ни в чем не бывало, а я волей-неволей остался лежать на грязном прилавке.

«Впрочем, лежал я здесь недолго; в этот же день пришел в лавку мальчик и спросил фунт серого мыла. Лавочник вырвал меня из тетради, завернул мыло и отдал мальчику. Я – было обрадовался сначала, думая, что опять попаду к детям, но не тут-то было. Мальчик принес меня сюда и отдал этой женщине, что стирает белье, а она бросила меня под лавку, где я с тобой и встретился. Вот и вся моя история», – закончил лоскут бумаги.

– История назидательная, – ответил насмешливо паук, – но, признаюсь, я не желал бы быть на твоем месте: очень уж хлопотливо! То ли дело мушкам лакомиться!

Бумажный лоскут брезгливо отвернулся от паука, назвал его лентяем, обжорой и крепко задумался о том, что-то его ожидает впереди.

Между тем стало темнеть. Из соседней комнаты прачкин сын попросил себе свечку. Прачка, заметив на полу лоскуток бумаги, завернула в него свечку и, вставив в подсвечник, отнесла в другую комнату. Здесь перед столом сидел мальчик лет десяти и читал книгу. Долго читал он. Вот уже и ночь наступила, но он не отрывался от книги; наконец, голова его опустилась на стол, и он крепко заснул. А лоскуток бумаги был рад, что пришлось ему ещё раз послужить тому, кого он так любил. Вдруг лоскуток почувствовал, что ему стало очень жарко, и не успел он опомниться, как был охвачен пламенем свечки и быстро сгорел. Свеча задымила и потухла. Чёрный пепел от сгоревшего лоскутка рассыпался по столу и по белой странице раскрытой книги… Кругом было темно и тихо; затихла и жизнь бумажного лоскутка скитальца…

Звездное небо висит над землей,

Звезд и великих, и малых в нем много,

Землю оно покрывает собой

И говорит о величии Бога.

Внемля ему, засыпает земля –

И перед сном боязливо, смиренно

Горы и нивы, леса и поля

Славят Владыку вселенной.

Славя созданье, молитву мою

Вместе с природой я тоже пою.

Ив. Белоусов

Кто добро творит, того Бог благословит.

Кто сирых питает, того Бог не забывает.

Подай в окно, Бог в подворотню подаст.

Доброму человеку и чужая болезнь к сердцу.

Не рой другому ямы: сам в неё попадёшь.

В лихости и зависти нет ни проку, ни радости.

Бог видит, кто кого обидит.

(Из дневника школьника).

Милый сын мой, ты пишешь, учитель был нетерпелив, не в духе. А подумай, как часто ты сам бываешь нетерпелив. И с кем – с отцом, с матерью. Это уж выходит не просто нетерпение, а дурное дело.

У учителя бывает много причин для нетерпения.

Сколько лет он трудится для детей! Конечно, встречаются между ними и ласковые, и добрые: но сколько же неблагодарных – таких, что снисходительность учителя употребляют во зло и трудов его не ценят… И вообще, все вы больше доставляете ему горя, чем радости.

Сколько раз учитель идёт в школу больной, чтобы не пропускать урока, значит – не бережёт своего здоровья, не обращает внимания на свою болезнь. Он и нетерпелив потому, что болен, а вы не замечаете, и ему от этого ещё тяжелей.

Люби твоего учителя, сын мой, уважай его: твой отец его любит и уважает. Учитель отдаёт свою жизнь на благо детей… А они его забудут…

Люби: он просвещает твой разум, воспитывает твою душу. Ты вырастешь – ни учителя, ни меня не будет уже в живых… Но его образ явится тебе рядом с моим; тебе вспомнится выражение его горя и усталость на добрых лице благородного человека – то выражение, на которое теперь ты не обращаешь внимания – и тогда тебе станет больно и стыдно!

Много лет пройдёт, но останется тоска, что ты не любил его, как следует, не был хорош с ним.

Люби учителя: он – из многочисленной семьи преподавателей, рассеянных по всему земному шару; он – из числа детских родителей по духу; он один из скромных тружеников, которые своими великими трудами готовят из вас дельных и честных людей для своей родины. Твоя любовь ко мне не может меня радовать, если тебе не милы все, кто тебе делает добро. Из них первый – твой учитель. Люби его: он – брат твой.

Люби за ласку и за наказание, – он справедлив; люби, когда он весел и приветлив, и ещё больше, когда он печален.

Де-Амичис

Летом 1812 году французский император, Наполеон I, собрав под свои знамёна более полумиллиона человек, переправился с этим огромным войском через Неман и вступил в пределы России.

В самый день вторжения неприятеля, 12 июня, император Александр I, находившийся в то время в городе Вильне, был на балу в загородном доме генерала Беннигсена. Бал был в полном разгаре, когда явился министр полиции Балашев и тихонько сообщил государю, что курьер привез важное известие: неприятель наводить мосты на Немане. Не желая нарушить общего веселья, император приказал Балашеву хранить эту весть в тайне. Бал длился ещё около часа.

Большая часть ночи с 12 на 13 июня была произведена государем в трудах и без сна. Был составлен манифест, в котором государь велел непременно упомянуть, что он не помирится с врагами, пока хоть один неприятельский «воин» останется в Русской земле.

Русское войско, состоявшее из двухсот слишком тысяч человек, было очень слабо, чтобы сразиться с французской армией в открытом поле. Поэтому русские генералы решили отступать внутрь страны, увлекая за собою неприятеля, чтобы растянуть его боевую линию и ослабить главную армию, при которой находился сам Наполеон.

Данилевский

Русские солдаты были очень недовольны постоянным отступлением и стали роптать против главнокомандующего Барклая-де-Толли. Император Александр I не хотел оставить во главе армии человека, который не пользовался доверием солдат и всей России и назначил главнокомандующим Кутузова. Кутузов был старый, седой воин, сражавшийся ещё под начальством Суворова. Он приобрёл себе славу во многих сражениях с турками и поляками, и солдаты любили его. Войска были очень рады известию о назначении Кутузова главнокомандующим и думали, что немедленно начнётся наступление; везде говорили: «Приедет Кутузов бить французов». Одно обстоятельство, само по себе не имеющее никакого значения, ещё более заставляло войско доверять Кутузову: во время, смотря над ним, взвился орёл, и солдаты, сочтя эту птицу предвестницею побед, огласили поле громким «ура». Обходя ряды войска, Кутузов громко сказал: «Ну, можно ли с такими молодцами отступать!» Но всё-таки продолжал подвигаться в глубь России. Французы, преследуя русскую армию, приближались к Москве. Неподалёку от Москвы, при селе Бородине, Кутузов решился попробовать счастья в битве, и 26 августа 1812 года произошла знаменитая Бородинская битва. Сражение тянулось до поздней ночи. Ни русские, ни французы не отступали. Наступление темноты прекратило беспощадный бой. Все ожидали, что на следующий день битва возобновится, но Кутузов полагал, что потери русских слишком велики, чтобы драться на другой день, и приказал отступать, оставив Москву неприятелю.

Павлович

(26 авг. 1812 г.)

Скажи-ка, дядя, ведь недаром

Москва, спалённая пожаром,

Французу отдана?

Ведь были ж схватки боевые?

Да, говорят, ещё какие!

Недаром помнить вся Россия

«Про день Бородина!»

– Да, были люди в наше время,

Не то что нынешнее племя!

Богатыри – не вы!

Плохая им досталась доля!

Немногие вернулись с поля…

Не будь на то Господня воля,

Не отдали бы Москвы!

Мы долго, молча, отступали:

Досадно было, боя ждали:

Ворчали старики:

«Что ж мы? на зимние квартиры?

Не смеют, что ли, командиры

Чужие изорвать мундиры

О русские штыки?»

И вот нашли большое поле:

Есть разгуляться где на воле!

Построили редут.

У наших ушки на макушке!

Чуть утро осветило пушки

И леса синие верхушки, –

Французы тут, как тут.

Забил заряд я в пушку туго

И думал: угощу я друга!

Постой-ка, брат, мусью!

Что тут хитрить, пожалуй к бою;

Уж мы пойдем ломить стеною,

Уж постоим мы головою

За родину свою!

Два дня мы были в перестрелке.

Что толку в этакой безделке?

Мы ждали третий день.

Повсюду стали слышны речи:

«Пора добраться до картечи!»

И вот на поле грозной сечи.

Ночная пала тень.

Прилег вздремнуть я у лафета.

И слышно было до рассвета.

Как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый:

Кто кивер чистил, весь избитый,

Кто штык точил, ворча сердито,

Кусая длинный ус.

И только небо засветилось.

Все шумно вдруг зашевелилось.

Сверкнул за строем строй.

Полковник наш рожден был хватом,

Слуга царю, отец солдатам.

Да, жаль его: сражен булатом;

Он спит в земле сырой.

И молвил он, сверкнув очами:

«Ребята! не Москва ль за нами?»

Умремте ж под Москвой.

Как наши братья умирали!

И умереть мы обещали,

И клятву верности сдержали.

Мы в Бородинский бой.

Ну ж, был денек! Сквозь дым летучий.

Французы двинулись, как тучи,

И все на наш редут.

Уланы с пестрыми значками,

Драгуны с конскими хвостами –

Все промелькнули перед нами,

Все побывали тут.

Вам не видать таких сражений!..

Носились знамена, как тени,

В дыму огонь блестел,

Звучал булат, картечь визжала,

Рука бойцов колоть устала,

И ядрам пролетать мешала

Гора кровавых тел.

Изведал враг в тот день не мало,

Что значит русский бой удалый,

Наш рукопашный бой!..

Земля тряслась, как наши груди,

Смешались в кучу кони, люди,

И залпы тысячи орудий

Слились в протяжный вой…

Вот смерклось. Были все готовы

Заутра бой затеять новый

И до конца стоять…

Вот затрещали барабаны –

И отступили басурманы.

Тогда считать мы стали раны,

Товарищей считать:

Да, были люди в наше время,

Могучее, лихое племя;

Богатыри – не вы!

Плохая им досталась доля:

Немногие вернулись с поля:

Когда б на то не Божья воля,

Не отдали б Москвы!

М. Лермонтов

Я видел ужаснейшую картину – я был свидетелем гибели Смоленска. 4-го числа³ неприятель устремился к Смоленску и был встречен под стенами его горстью неустрашимых россиян. 5-го числа от ранней зари до позднего вечера, двенадцать часов продолжалось сражение перед стенами, на стенах и за стенами Смоленска. Русские не уступали ни на шаг места; дрались, как львы. Французы или, лучше сказать, поляки, в бешеном исступлении лезли на стены, ломились в ворота, бросались на валы и в бесчисленных рядах теснились около города по ту сторону Днепра. Наконец, утомленный ратоборством нашим, Наполеон приказал жечь город, которого никак не мог взять грудью. Злодеи тотчас исполнили приказ изверга. Тучи бомб, гранат и чинёных ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви. И дома, церкви и башни обнялись пламенем, – и всё, что может гореть, запылало. Опламенённые окрестности, густой разноцветный дым, треск лопающихся бомб, гром пушек, кипящая ружейная пальба, стук барабанов, вопль старцев, стоны жён и детей, целый народ, упадающий на колени с воздетыми к небу руками, – вот что представлялось нашим глазам, что поражало слух, что раздирало сердце. Толпы жителей бежали из огня, полки русские шли в огонь; одни спасали жизнь, другие несли её на жертву. Длинный ряд подвод тянулся с ранеными.

В глубокие сумерки вынесли из города икону Смоленской Божией Матери. Унылый звон колоколов, сливаясь с треском распадающихся зданий и громом сражения, сопровождал печальное шествие сие. Блеск пожаров освещал оное. Между тем черно-багровое облако дыму висело над городом, и ночь присоединила темноту ко мраку и ужас к ужасу. Смятение людей было столь велико, что многие выбегали полунагими, и матери теряли детей своих! Казаки вывозили на сёлах младенцев из тех мест, где свирепствовал ад. Наполеон отдал приказание, чтобы Смоленск был взят непременно 5-го числа; однако, русские отстояли его грудью, и 5-го числа город не был взят. Но 6-го рано – о, превратность судьбы! – то, что удерживали с таким усилием, отдали добровольно…

Главнокомандующий имел на то причины.

Ф. Глинка

Было часов 11 утра. Солнце ярко светило. Из-за горы Бородина поднималось церковное шествие. Впереди по пыльной дороге стройно шла пехота со снятыми киверами и ружьями, опущенными книзу. Позади пехоты слышалось церковное пение.

Навстречу идущим бежали без шапок солдаты и ополченцы. «Матушку несут! Заступницу! Смоленскую!» – повторяли они.

За батальоном, шедшим по пыльной дороге, шли в ризах священники, за ними солдаты и офицеры, несли большую, с черным ликом, в окладе икону. Это была икона, вывезенная из Смоленска и с того времени возимая за армией. За иконой, кругом её, впереди её, со всех сторон, шли, бежали и кланялись в землю с обнажёнными головами толпы воинов.

На горе икона остановилась; державшие её на полотенцах люди переменились. Начался молебен. Жаркие лучи били отвесно сверху; слабый, свежий ветерок играл волосами открытых голов и лентами, которыми была убрана икона; пение не громко раздавалось под открытым небом. Огромная толпа офицеров, солдат и ополченцев окружала икону. Все усердно молились, у многих навёртывались на глазах слёзы.

Вдруг толпа расступилась. Кто-то, вероятно, очень важное лицо, подходил к иконе. Это был Кутузов, объезжавший позиции. Кутузов вошёл в круг и остановился позади священника. Он перекрестился, поклонился и, тяжело вздохнув, опустил свою седую голову.

Когда кончился молебен, Кутузов подошёл к иконе, тяжело опустился на колени и поклонился в землю, потом с трудом поднялся на ноги, приложился к иконе и опять поклонился, коснувшись рукою до земли. Генералы последовали его примеру; потом офицеры, а за ними, давя друг друга, с взволнованными лицами, устремились к иконе солдаты и ополченцы.

Л. Толстой

В Иудейской земле, у подошвы знаменитой горы Фавор, прославленной Преображением Господа, жила одна вдова с малолетней дочерью.

Они были очень бедны, но жили в убогой хижине своей спокойно и весело: их дни протекали мирно, потому что они были благочестивы и богобоязненны. Мать, наставляя дочь свою в заповедях Господних, старалась внушить ей, как благ Господь ко всем, как Он произращает из земли растения, изливает на них росу и дождь, и велит солнцу Своему восходить над всем живущим, и сколько благ каждый день ниспосылает Он людям. Рассказывала также мать дочери многие прекрасные истории из Библии – и такими благочестивыми беседами питала и утверждала в юном сердце детскую любовь к Богу и надежду на всеблагое провидение Его.

И когда она так говорила, слезы показывались на глазах её. Заметив это, малютка однажды спросила:

– Маменька, ты плачешь?

– О, дитя мое!» – отвечала мать, – благость Создателя так велика, что человеческое сердце не может вместить её!

И каковы слова, таковы были и дела их.

И Господь благословил их. Маленький садик их, тщательно возделываемый руками их, приносил им разного рода плоды в таком избытке, что они могли делиться ими с другими и оказывать пособие больным и нуждающимся.

Заметив, с каким радушием девочка исполняла священный долг (благотворения), мать сказала ей с радостной улыбкой:

– Не правда ли, моя милая, что блаженнее давать, нежели принимать? О, какое счастье, что и мы можем принести нашу лепту в жертву Богу! Что делаем мы другим, то делаем как бы Самому Господу. Все люди Его дети.

Так жили они спокойно и весело в убогой своей хижине, и со всем тщанием обрабатывали садик свой, который доставлял им так много радостей.

Но вдруг появилась губительная зараза, – и мать заболела и слегла в постель. От печали и скорби занемогла и дочь.

Чувствуя приближение смерти, мать говорила тихим голосом и с улыбающимся лицом:

– Милое дитя мое! Час мой пришел… Но ты не унывай и не отчаивайся. Отец небесный – твой покровитель. Твоя судьба в Его деснице.

Выговорив это, она не могла более продолжать: силы совсем ослабели.

Но дочь, обливаясь слезами, пала на колени, и, простирая руки свои к небу, молилась:

– О, всеблагий и милосердый Отец небесный. Оставь мне мою маменьку! Как же мне будет жить без неё?

Так молилась малютка.

И Ангелы вознесли молитву невинности на небеса к престолу Божию.

Настало утро и солнце осветило хижину.

Малютка увивалась около матери и старалась согреть ее.

Тогда в золотом луче утреннего света приблизился к ним Ангел смерти и разрешил души их, и они воспарили в блистании утреннего солнца, в лучший мир.

Один богатый юноша тяжко занемог и долгое время пролежал в постели.

Наконец, ему стало легче и он выздоровел. Вышедши в первый раз в сад, он был как бы новорожденный, полон радости, славословил Господа громким голосом. В избытке благодарных чувств, обращая взор и сердце свое к небу, воскликнул:

– О, Всеблаженный и вседовольный! Если бы человек мог что-либо воздать Тебе, как охотно отдал бы я все свое имение.

Эти слова слышал один благочестивый старец и, подошедши к богатому юноше, сказал ему:

– Благие дары нисходят свыше; туда послать ты ничего не можешь. Но иди, следуй за мною.

Юноша последовал за благочестивым старцем, и они пришли в одну мрачную, полуразвалившуюся хижину, где встретила их ужасная нищета и горесть. Отец лежал больной, мать плакала, дети были наги и просили хлеба.

Ужаснулся юноша.

Тогда старец сказал ему:

– Вот здесь алтарь для твоей жертвы! Это меньшие братья Господни.

И юноша простер к ним благодатную руку, – и утешенные несчастные благословили его и назвали «Ангелом Божиим».

Но старец, улыбаясь, сказал ему:

– Так всегда – сначала обращай благодарный взор свой на небо, а потом на землю».

В Антиохии Сирийской жили два семейства исстари в жестокой, взаимной вражде, которая от родителей переходила в наследство к детям. Атталь и Мено, главы семейств, старались взаимно, как можно более, вредить один другому, и ненависть их с каждым днем возрастала.

Но Мено имел у себя раба, который был христианин, жил по учению св. Евангелия, и был вверен во всем. Мено любил его, и вверил ему весь дом свой. И во всем, что делал Сила, – так назывался раб, – был Бог с ним. Разговаривая часто со своим домоправителем, Мено узнал наконец, откуда происходили его честность, верность и усердие, и сделался, подобно ему, верующим, и крестился во имя Господа.

С этого времени Мено стал совсем другой, и не говорил более ни одного дурного слова об Аттале, который каждый день причинял ему новое огорчение.

Такая кротость ещё более раздражала Аттала, и он подкупил дурных людей, чтобы они опустошили ночью сад Мено и вырубили прекраснейшие деревья, которые он сам насадил и которые были очень дороги для него.

Тогда друзья Мено пришли к нему, и сказали:

– Если ты оставишь это без всякого мщения, то он наделает тебе гораздо больше зла.

Но Мено отвечал:

– Злодейство учинено ночью. Аттал от него. Между тем оно послужит мне к упражнению в терпении. Не такой ли же злой дух был прежде и во мне?

Вскоре после того друзья Мено привели к нему двух мальчишек из числа тех, которых Аттал подкупал вырубить сад его, и сказали: – Вот, они признались в учинённом действе: теперь ты можешь обличить его в учинённом злодействе и строго взыскать с него.

Но Мено отвечал: – Я простил ему и не хочу питать в душе моей злобы, хотя, признаюсь, мне очень жаль моих деревьев.

Друзья его чрезвычайно вознегодовали на него за то.

Спустя несколько времени, в доме Аттала случился сильный пожар. Мено поспешил туда со всеми своими домашними и спас от огня двух малюток, детей своего врага. Потом подошёл к Атталу, подал ему руку и сказал:

– Аттал, да не будет более вражды между мною и тобою, между моим и твоим домом!

И, утешая его в случившемся несчастии, он вызывался помогать ему при постройке нового дома.

Но Аттал отвернулся и со злостью сказал: «Пожар – дело Мено!»

И многие поверили словам его.

Это крайне огорчило Мено, и друзья говорили ему: «Оставь злодея и предай его сатане!»

Но он отвечал им: «Он человек и носит в груди своей растерзанное человеческое сердце. Я не могу проклясть его».

По прошествии некоторого времени Аттал потерял все свое имение и, претерпевая с женою и детьми крайнюю бедность, от печали сделался наконец очень болен.

Тогда Мено скрепил свое сердце, опять пошел к нему и сказал: «Атталь! Да не будет более вражды между нами; подадим друг другу руки, прежде нежели охладеют они. Будем жить по-братски: всё, что моё, пусть будет и твоим».

Выслушав эти слова, Аттал взглянул на Мено впалыми глазами, наморщил лицо и отвернулся.

Тогда друзья Мено, насмехаясь над ним, сказали ему:

– Теперь исчерпалось сердце твое для недостойного; что ещё будешь делать с ним?

– Теперь, – отвечал Мено, – мне остаётся только молиться за него.

Между тем он тайно благодетельствовал Атталу и семейству его, так что они не терпели никакой нужды.

Наконец Атталу стало хуже, и он умер.

Услышав о смерти его, Мено плакал о нём, и проводил его до могилы, и сделался покровителем и утешителем вдовы и сирот его.

И люди говорили:

– Как может делать это человек?

Они не знали того духа, который жил в Мено.

Мено был христианин.

Нет друга, так ищи, а есть, так береги.

Новых друзей наживай, а старых не теряй.

Для друга и семь вёрст не околица.

Дорога помощь во время скудости.

Про доброе дело говори смело.

Добро не умрёт, а зло пропадёт.

Не так живи, чтобы кто кого сможет, тот того и гложет, а так живи, чтобы людям, как себе.

Глупые друг друга губят да потопляют, а умные друг дружку любят да подсобляют.

Кто родителей почитает, тот во веки не погибает.

Людям волей Всеблагого

Сила дивная дана;

Верой кроткою, святою

Эта сила названа.

Вера в юности мятежной

Нам погибнуть не даёт,

И ко пристани надёжной

Кротко за руку ведёт.

И, по возрасте, в утратах

И в бедах душ больной

Лаской любящего брата

Подаёт она покой.

Вера в жизни облегчает

Бремя тяжкое забот.

Вера горы представляет

И героев создает.

Вера в тягостных недугах –

Исцеляющий елей;

Вера – добрая подруга

На закате наших дней.

Вера нас не покидает

И в последний смертный час,

И с любовью озаряет

Тьму могильную для нас.

Вера в жизни – светоч ясный,

Путеводная звезда,

И блажен, кому не гаснет

Этот светоч никогда.

Из всех моих воспоминаний глубже и душевнее сохранилась у меня память о нашей деревенской церкви.

Стояла она на высокой горе, на берегу реки. Её деревянная, полинялая крыша имела вид чего-то необыкновенно простого и скромного; в ней памятны мне особенно две иконы: образ Спасителя и Божией Матери. Они были написаны не искусным художником, но в лицах их было столько святости, величия, что они невольно овладевали душой.

Родители мои были люди небогатые.

Раз наше семейство постигло горе: отец, чтобы заработать что-нибудь, должен был отправиться далеко в город месяцев на шесть. Почта к нам не ходила; известий о нём получать было нельзя. Это очень печалило мою мать. Она заболела и едва могла сходить с постели. На беду заболел ещё маленький шестилетний брат. Болезнь брата ещё более увеличивала тоску и печаль матери.

Однажды она сказала мне: «сходи в церковь, помолись за меня и за брата». Я пошёл.

Церковь была полна народу. Крестьяне молились с благоговением. Мысль о том, что мать моя может умереть, глубоко взволновала меня. Я упал на колени и плакал. Глаза мои остановились на образе Божией Матери. В лице Её мне показалось так много жалости и сострадания, что мне стало после этого очень легко, и я немного утешился.

В эти минуты вот что происходило дома: мать с рыданием припала к ребёнку, прислушиваясь к его дыханию – но дыхания не было; оно остановилось. Мать вскрикнула и без памяти упала на пол. Тогда в полусне, но ясно, как наяву, к ней подошла величественная Женщина, положила на неё руку и сказала: «Не бойся, дитя твоё не умрёт!» То была Богоматерь в том виде и одеянии, как Она нарисована на иконе. Мать очнулась, открыла глаза, с тревогой и надеждой взглянула на дитя и увидела, что оно было живо.

Когда я вернулся из церкви, брату было лучше, и через несколько дней он уже мог ходить. Выздоровела и мать. Скоро и отец вернулся домой. В нашем семействе быстро водворилось прежнее спокойствие. Мы все отправились благодарить Божию Матерь за Её попечение о нашем семействе.

Один путник уснул под деревом, но вот его укусила злая экваториальная муха. Он вскочил от боли и готов был разразиться проклятиями.

И в эту минуту увидел «кобру», ядовитейшую из змей, которая собиралась укусить его.

Муха, разбудив его, спасла от смерти.

Провидение похоже на мать, которая сидит около спящего ребенка и отгоняет мух, – говорил Сократ.

Но оно иногда позволяет мухе укусить, разве редко жизнь причиняет нам сильные уколы?

Да.

Но кто знает, не предупреждает ли этот укус против «кобры» – греха, которая могла убить нашу душу.

В жарких странах растет большое дерево, которое прозвали хлебным деревом. Листья на нем крупные, вырезные, на стволе и ветках появляются плоды, величиною и видом они похожи на дыню. В тех жарких странах наши хлеба – пшеница, рожь – не растут, да тамошние люди не умеют вовсе обрабатывать землю. Когда люди из наших земель приехали туда в первый раз, то увидели, что у жителей нет вовсе домашнего скота: ни коров, ни лошадей, ни коз, ни овец. Трудно было бы прожить, прокормиться этим диким, неумелым людям, если бы у них не было хлебного дерева. Оно дает плоды 8 месяцев в году, и плодов на нём столько, что двух деревьев вполне достаточно, чтобы прокормить человека. Кто из жителей на своём веку посадил десять хлебных деревьев, тот может считать, что обеспечил на всю жизнь пищей и себя и семью свою.

Хлебное дерево живёт до восьмидесяти лет. Плодов его сырыми не едят: когда сорвут плод с дерева, то кладут его в горячую воду или на раскалённые камни и пекут, как мы печём картофель. Кожа на плоде трескается, и сквозь неё проглядывает белая рыхлая мякоть. Вкусом она похожа на мякиш пшеничного хлеба с тёртым варёным картофелем.

На то время, когда плодов на хлебном дереве не бывает, жители делают запасы. Они срывают спелые плоды, снимают с них кожу, мякиш толкут и растирают в тесто. Приготовляют яму, выкладывают её камнем и туда складывают тесто. Сверху такую яму покрывают кучей листьев и камней. Тесто в яме начинает бродить и киснет. Люди берут тогда теста, сколько нужно на раз, делают лепешки, завертывают в листья и пекут на раскаленных камнях.

Ствол хлебного дерева идет на бревна, на доски и другие подделки; густой липкий сок дерева употребляется, как у нас смола; из молодой коры плетут рогожи и даже ткут ткани для одежды.

То для нас рожь и пшеница, то для народов некоторых жарких стран – пальма. Различных пород этого дерева насчитывают до тысячи. Родина пальмы – самые жаркие страны на земле. По виду своему пальмы не похожи на наши деревья. У них вовсе нет веток; от корня идёт вверх один прямой ствол; на верхушке выступает несколько громадных листьев. Между листьями появляются цветы и плоды. Цветы пальм некрасивы. У некоторых пород пальм листья имеют семь сажен в длину и более трёх аршин в ширину. Высота ствола доходит до 11 сажен. У корня толщина ствола имеет в обхвате без малого три аршина. Древесина пальм очень крепка. Столбы, бревна, срубы в колодцах из пальмового дерева хорошо служат более ста лет. В пустынях, на сухой песчаной земле, растет финиковая пальма. Если бы не это растение, то во многих жарких пустынях человек вовсе не мог бы существовать. Плоды на финиковой пальме растут большими кустами. По виду и цвету они похожи на крупный желудь, но мясисты и сочны. Каждое дерево даёт пять-семь пудов таких плодов. Их сушат и делают муку, из которой пекут лепёшки, варят разные кушанья. Финики идут в пищу не только человеку, но служат кормом и верблюду, лошади и даже собаке тех стран. Плоды сохраняются зарытыми в песке около двух лет. В Египте народ платит налог не с земли, а с каждой финиковой пальмы, дающей плоды. Каждый год в казну поступает плата с двух миллионов деревьев. Между тамошними жителями есть хозяева, которые имеют по две и по три тысячи финиковых пальм.

Не меньшую пользу приносит человеку кокосовая пальма. Она растёт на берегах тропических морей. Наверху ствола её красуется до 20 листьев. По виду они похожи на громадные перья. Каждый лист имеет сажени три в длину и полсажени в ширину. По народной поговорке тамошних жителей, кокосовая пальма годна на 99 дел. Хорошая хозяйка может целый месяц приготовлять из неё каждый день новое кушанье. Ствол даёт отличный строительный материал. Листьями кроются крыши. Когда листья только что показываются из почки, их можно есть вареными и жареными, как самую хорошую капусту. Из кожуры цветовых почек получают сладкий сок – пальмовое вино. Из этого же сока вываривают сахар. Плод кокосовой пальмы – орех, величиною в голову ребёнка. Пока орех не совсем созрел, он содержит в себе сладковатую жидкость, так называемое кокосовое молоко. Когда же ядро поспеет, из его мякоти получается отличное масло; оно годно для пищи, для освещения, для приготовления мыла и свечей. Это масло идёт в продажу, а выжимки являются хорошим кормом для свиней и домашней птицы. Из скорлупы ореха делают посуду. Из волокон ореха, ствола и листьев делают крепкие канаты, корзины, рогожи, ткани, щетки, шляпы; их вывозят на продажу в другие страны. Кокосовую пальму видишь около каждой хижины. Шестьдесят таких пальм для семейства жителей тех далеких стран то же, что для нашего земледельца поле ржи или картофеля. Кокосовая пальма может жить до ста лет. На шестом году она уже дает плоды. Каждое дерево приносит от 20 до 150 орехов в год.

Из кн. Взрослых

В этой басне писатель представляет положение Наполеона в Москве в то время, когда он начал переговоры о заключении мира, и когда Кутузов говорил, что война только начинается.

Волк, ночью думая залезть в овчарню,

Попал на псарню.

Поднялся вдруг весь псарный двор.

Почуя серого так близко забияку,

Псы залились в хлевах и рвутся вон на драку.

Псари кричат: «Ахти, ребята, вор!»

И вмиг ворота на запор;

В минуту псарня стала адом.

Бегут: иной с дубьём, иной с ружьём.

– «Огня!» кричат: «Огня!» Пришли с огнём.

Мой волк сидит, прижавшись в угол задом.

Зубами щёлкая и ощетиня шерсть,

Глазами, кажется, хотел бы всех он съесть.

Но, видя то, что тут не перед стадом,

И что приходит, наконец,

Ему рассчитаться за овец, –

Пустился мой хитрец в переговоры

И начал так: «Друзья! К чему весь этот шум?

Я, ваш старинный сват и кум,

Пришёл мириться к вам, совсем не ради ссоры;

Забудем прошлое, уставим общий лад!

А я не только впредь не трону здешних стад.

Но сам за них с другими грызться рад.

И волчьей клятвой утверждаю,

Что я…» – «Послушай-ка, сосед»,

Тут ловчий перервал в ответ:

«Ты сер, а я, приятель, сед,

И волчью вашу я давно натуру знаю.

А потому обычай мой:

С волками иначе не делать мировой,

Как снявши шкуры с них долой».

И тут же выпустил на волка гончих.

П. Крылов

Ночь была темная, темная, осенняя. Шёл дождик уже четвертый день. Два раза переменив лошадей и в полтора часа проскакав 30 верст по грязной, вязкой дороге, Болховитинов⁴ во втором часу ночи был в Леташовке⁵.

Кутузов, как и все старые люди, мало спал по ночам. Он днем часто неожиданно задремывал; но ночью он не раздеваясь, лежа на своей постели, большею частью не спал и думал. Так он лежал и теперь на своей кровати, облокотив тяжелую, большую, изуродованную голову на пухлую руку, и думал, открытым одним глазом присматриваясь к темноте.

Неразрешимый вопрос о том, смертельна или несмертельна была рана, нанесенная при Бородине, уже целый месяц висел над головою Кутузова. С одной стороны, французы заняли Москву. С другой стороны, несомненно всем существом своим Кутузов чувствовал, что тот страшный удар, в котором он, вместе со всеми русскими людьми, напряг все свои силы, должен был быть смертелен. Но, во всяком случае нужны были доказательства, и он ждал их уже месяц, и чем дальше проходило время, тем нетерпеливее он становился.

В ночь 11 октября он лежал, облокотившись на руку, и думал об этом. В соседней комнате зашевелилось, и послышались шаги Толя, Коновницына⁶ и Болховитинова.

– Эй, кто там? Войдите, войдите! Что новенького? – окликнул их фельдмаршал.

Пока лакей зажигал свечку, Толь рассказывал содержание известий.

– Кто привёз? – спросил Кутузов с лицом, поразившим Толя, когда загорелась свеча, своей холодной строгостью.

– Не может быть сомнения, ваша светлость.

– Позови, позови его сюда!

Кутузов сидел, спустив одну ногу с кровати и навалившись большим животом на другую, согнутую ногу. Он щурил свой зрячий глаз, чтобы лучше рассмотреть посланного, как будто в его чертах он хотел прочесть то, что занимало его.

– Скажи, скажи дружок, – сказал он Болховитинову своим тихим, старческим голосом, закрывая распахнувшуюся на груди рубашку. – Подойди, подойди поближе. Какие ты привёз мне весточки? А? Наполеон из Москвы ушёл? Воистину так? А?

Болховитинов подробно доносил сначала всё то, что ему приказано.

– Говори, говори скорее, не томи душу, – перебил его Кутузов.

Болховитинов рассказал всё и замолчал, ожидая приказания. Толь начал было говорить что-то, но Кутузов перебил его. Он хотел сказать что-то, но вдруг лицо его сощурилось, сморщилось; он махнул рукой на Толю, повернулся в противную сторону, к красному углу избы, черневшему от образов.

– Господи, Создатель мой! Внял Ты молитве нашей… – дрожащим голосом сказал он, сложив руки. – Спасена Россия. Благодарю Тебя, Господи! И он заплакал⁷.

Перед гробницею святой

Стою с поникшею главой…

Все спит кругом; одни лампады

Во мраке храма⁸ золотят

Столбом гранитные громады

И их знамён нависший ряд.

Под ними спит сей властелин.

Сей идол северных дружин,

Маститый страж страны державной,

Смиритель всех её врагов,

Сей остальной из стаи славной

Екатерининских орлов⁹.

В твоём гробу восторг живёт!

Он русский глас нам издаёт;

Он нам твердит о той године,

Когда народной веры глас

Воззвал к святой твоей седине:

«Иди, спасай!» Ты встал – и спас.

А. Пушкин

Участие женщин, их помощь в тяжелые дни Севастополя занимают в его истории одну из самых светлых её страниц и останутся памятны навеки.

Когда разыгралось Алминское сражение, то в лощине, близ реки Алмы, около кустарника остановился мохнатый татарский конь. С него спрыгнул молоденький матрос – безусый, почти ребенок. Через плечо у матроса была надета сумка, туго набитая, на седле болтался узелок.

Загрохотали пушки, засвистели пули, заработали штыки. Раздались крики, вопли и стоны. В лощину стали приносить раненых: у кого нет руки, у кого ноги, разбита грудь, раздроблена голова. Кровь льется ручьем. Молоденький матрос, испуганный и взволнованный, развязал сумку, достал ножницы, тряпки, бинты и, как умел своими слабыми детскими руками, стал перевязывать раны, утолять страдания, ободрять, успокаивать! А раненых все несли и несли… Явился фельдшер, и в лощине образовался случайный перевязочный пункт.

Страдальцы-воины с удивлением и благодарностью смотрели на матросика. А он, не разгибая спины, все перевязывал и перевязывал раны. «Откуда ты мальчночка?» – спросил кто-то. – «Я… девушка… Дарья… Из Корабельной слободки… С Сухой Балки», послышался тихий ответ.

Некоторые из раненых перекрестились. У других по загорелым, грубым лицам скатилась горячая слеза. Молодая девушка услышала шепот благодарности и благословения за её святой бескорыстный подвиг.

Дарья была сирота. Мать её умерла давно, а отца-матроса убили в Синопском сражении. Девушка жила одна в небольшом домике, на Корабельной стороне, и занималась рукоделиями и поденщиной.

Когда 1 сентября 1854 года к крымским берегам подошёл неприятельский флот, когда заговорили о сражении, когда все от велика до мала поднялись на защиту родного города, сиротка-Даша, недолго думая, продала свой скарб, отстригла свою длинную косу и, одевшись мальчиком, верхом на коне уехала на Алму за войском.

Даша Севастопольская была первой сестрой милосердия на войне. Все 11 месяцев осады молодая девушка, которой было всего 16 лет, служила в лазаретах, на перевязочных пунктах, терпеливо ухаживала за ранеными и стойко переносила все ужасы войны. Раненые очень полюбили молоденькую сестрицу Дарью Александровну. Умирая, они часто завещали ей кто деньги, кто часы.

Когда кончилась война, то в числе других награждённых была и Дарья Севастопольская. Государь пожаловал бесстрашной девушке медаль, а государыня императрица прислала золотой крест с надписью «Севастополь».

Вслед за Дашей на войну прибыли и другие сердобольные женщины. Русские женщины всегда чутким, отзывчивым сердцем отзывались на беды родины и шли бескорыстно на помощь. Были тут и богатые, знатные, образованные, и бедные, простые, безграмотные.

Дети, жившие в окопах Севастополя в 1854 году, воспитались войной, сроднились с опасностью, были вскормлены нуждой, взлелеяны лишениями. Севастополь сделался рассадником героев больших и маленьких. Были такие герои 10–12 лет, что и в пылу боя не захотели расставаться со своими отцами. На 5-м бастионе был всеобщий любимец Николай Пащенко, десятилетний сын артиллериста. Отец его был комендором, то есть наводил пушки. Мальчик смело и лихо прислуживал ему. Прилетело ядро и убило комендора. Мальчик с горькими слезами простился с отцом и бросился к пушке. Он стал на место отца и метко наводил пушки и мортиры. Он горел желанием отомстить врагу за смерть отца. За подвиги Николай Пащенко был награждён георгиевским крестом.

Другой юный герой, 12-летний сын матроса Максим Рыбаченко сначала собирал с другими ребятишками неприятельские ядра в оврагах и на полях, и под градом пуль приносил их на бастионы. Офицеры и матросы всегда шутили с веселым быстроглазым мальчуганом.

Мальчуган, являясь к ним, настойчиво просился на бастион. И обрадовался же он, когда ему однажды позволили остаться.

Бывали дни, когда ядра и бомбы то и дело посещали бастион, разрывались, убивали бравых матросов, а Рыбаченко все бесстрашно помогал «дядюшкам», возился около пушек и в глаза смотрел, чтобы услужить. Мальчик был ранен в грудь и отнесен на перевязочный пункт. Сделав перевязку, доктор велел ему идти и лечь в лазарет. Но Николай опять убежал на свой бастион помогать морякам и ни за что не хотел лечь в лазарет.

Дети в то время в Севастополе только и знали одну игру – в войну. Много детей осиротело в эту войну, много было убито, ранено.

К. Лукашевич

Возьмём стеклянную трубку, длиною более аршина, с одного конца запаянную, а с другого – открытую.

Нальём в неё ртути до самого верха и, закрыв плотно пальцем, перевернём в чашку с ртутью же. Затем палец отнимем; мы увидим тогда, что ртуть в трубке хотя и опадёт немного, но всё же будет стоять высоко (дюймов на 30 выше, чем в чашке).

Почему же ртуть не выливается из трубки в чашку? А потому, что в трубке над ртутью нет воздуха и, стало быть, там на ртуть ничто не давит; на ртуть же в чашке давит воздух. Давление воздуха поддерживает столб ртути в трубке.

Когда воздух давит сильнее, ртуть в трубке поднимается, а когда он давит слабее, то опускается.

Следовательно, этим прибором можно измерять давление воздуха. Такой прибор называется барометром.

Г. Иванов

Матерняя молитва со дна моря вынимает.

Без отца полсироты, а без матери и вся сирота.

Нет такого дружка, как родная матушка, да родимый батюшка.

Родительское благословение в воде не тонет и на огне не горит.

Братская любовь крепче каменных стен.

Вся семья вместе, так и душа на месте.

Не радуйся чужой беде.

Любишь шутить над Фомой, так люби над собой.

Не обижай голыша: у голыша та же душа.

Без Бога и ни до порога.

Рукам воли не давай.

Дорогие дети!

В то время, как вы находитесь под кровом своих родителей, пользуетесь лаской, теплом, одеждой и свободой, послушайте, что терпят ваши сверстники и отцы их с матерями от турок и башибузуков.

Вся страна полна баши-бузуков. По следу болгарских разъездов баши-бузуки жгли деревни, зарева которых я видел по всему горизонту. Убиваются 12-ти и 10-летние девочки.

В таком состоянии вся эта несчастная страна. Сейчас, например, доставлена печальная весть. В Айвали истреблено все живое. Детям дробили головы на глазах матерей и потом резали и жгли взрослых. В домах вешали священников. Население поголовно истребляется. Молодежь вывозится на околицы и расстреливается, после чего начинается кровавая оргия над женщинами и детьми. На наши позиции то и дело доставляют трупы замученных, с отрезанными носами и ушами, вырванными глазами. Обещанная Константинополем программа невероятных зверств выполнена до последней строки.

Некогда цветущая страна – сплошная пустыня. На 70-ти верстах ни одной рощицы. Деревни безлюдны.

Чье сердце не содрогнется при вести о такой печальной участи наших братьев славян, так жестоко страдающих от жестоких турок.

Все теперь думают о помощи бедным страдальцам, нашим братьям славянам, собирают для них деньги на их нужды, посылают им всякие лекарства. Будут туда доктора, сестры милосердия, иные сражаться с турками едут и бесстрашно умирают на полях сражений.

Дети, помогите и вы вашим братьям, чем и как сможете. Лучше себе откажите теперь, а им помогите. Может и нам Господь пошлет тяжелое испытание. Тогда и они, помня наше добро, к нам придут на помощь. Вспомните, какою радостью осветится личико каждого вашего «братца», когда он получит вашу помощь. Стоит ли после этого жалеть себя? Не лучше ли отказать себе в чем-либо?

Епископ Евдоким

Какая галерея поучительных и трогательных образов! Какая школа любви детей к родителям и детского героизма! Вот, например, рассказ:

Отец и сын спасаются от индейцев.

Индейцы настигают их: кажется, спасения нет. Но сын, ещё почти ребёнок, надумал:

– Мы спасены. – Отец, беги!.. Беги скорее! – шепчет он отцу. – Беги, не оборачиваясь!

– Что хочешь ты делать?

– Беги, беги, не думай обо мне.

Отец сделал несколько шагов вперёд и остановился. Его Патрик пошёл навстречу индейцам, чтобы своей смертью задержать их преследование. И принял их удар. Когда отец вернулся к сыну (случай заставил индейцев бежать), его Патрик умирал, радостно улыбаясь.

Другой мальчик, Джулио, балованный, упрямый ребенок, «немирник», – не раз доводил он до слез свою бабку, добрую, печальную старуху. Но вот раз злые люди, в масках, зашли в их дом. Они потребовали денег. Им отдали все, но, на несчастье, в последнюю минуту старуха узнала одного из разбойников. Тот бросился на старуху с ножом, но Джулио заслонил ее своим телом. Шум заставил разбойников бежать, и те ушли, разбив лампу.

И вот далее трогательная сцена.

Стемнело. Бабка пришла в себя.

– Джулио, прошептала она.

– Бабушка, их больше нет!

– Нет? Чуть не убили нас?

– Нет, только деньги взяли.

Бабушка вздохнула.

– Бабушка, снова позвал Джулио.

– Что?

– Баба, любишь ты меня?

– Джулио, голубчик мой!

– Я огорчал тебя, баба. Прости меня!

Встревоженная бабка зажгла лампу. Джулио умирал «за неё».

Вот история двух маленьких врагов. Питер и Ульф – враги, как враги и их отцы. Причина вражды серьёзная и не детская: борьба за хлеб.

Ульф и его отец, как и Питер с отцом – горные косари: они собирают сено в горных ущельях, и Ульф с отцом хитростью и ловкостью отбили у семьи Питера все их уголки. Питер и его семья голодают. И вот однажды, когда Питер на верёвке спустился в последний замеченный им уголок, он нашёл здесь Ульфа, но как нашёл! Ульф лежал под ударами двух огромных орлов. Один глаз у него был выбит, он истекал кровью. Та же участь грозила Питеру, если он останется около разъярённых великанов – птиц. Нужно спешить. Но Питер остался. Рискуя жизнью, он вырвал Ульфа из когтей птиц и унёс его вверх на гору.

Он забыл, что Ульф его враг, а помнил, что это «брат его».

Ещё мальчик, умеющий любить

Мальчик Джино – работник в каменно-угольных копях.

Работа тяжёлая: целые недели под землёй таскает он тележки с углём; кроме того, «тьма», глаза отвыкают видеть, слепнуть.

Копи – ад на земле. Трудно Джино, но он силён, ловок и почти не устаёт, а рядом с ним работает другой – Паоло. Этот – слабенький, хрупкий. Его труд убивает, да и не может он успеть за своим хозяином, что копает уголь. Его бьют, и спасение его в Джино.

Джино, видя слабость Паоло, решил нести часть тяготы его: он усаживал его отдыхать, а сам катил его тележку.

Джино работает вдвое и рад за своего товарища, но вот хозяин Джино подсмотрел, что он работает на двоих и избил его.

Джино не отступился: он стал сразу возить двойную тяжесть и все-таки выручал слабенького друга, а когда тот умер, Джино плакал о том, что теперь не о ком ему заботиться.

Еще сын, работающий на отца

Сын – школьник. Отец его пишет какие-то карточки, и трудно ему: не очень спорится у старика работа. Но в один день он неожиданно заметил, что наработал почти вдвое больше, чем всегда. На другой день тоже: точно чудо какое совершилось. И радуется старик.

Но его сын почему-то выглядит плохо: усталый, бледный. И хуже всего – стал невнимателен в классе, учиться стал хуже.

Сурово поругал отец своего сына, но тот промолчал, а ночью после полуночи старик застал сына «за своими чертежами».

Он работал каждую ночь до зари.

Скромны, конечно, все эти подвиги, но каким благоуханием любви дышат они: о, если бы побольше этого маленького, детского, но великого героизма любви!

По сие время не могу я без сердечного содрогания вспомнить того страшного года, который живёт в памяти у низовых жителей под именем голодного.

Я жил тогда в деревне близ Симбирска, был ещё ребёнком, но умел уже чувствовать, как большой человек, и страдал, видя страдание моих ближних. В одной из наших соседних деревень жил в то время Флор Силин, трудолюбивый поселянин, который всегда лучше других обрабатывал землю, всегда более других собирал хлеба и никогда не продавал всего, что собирал, а потому на гумне у него всегда стояло несколько запасных скирдов (больших копен).

Пришел худой год, и все жители той деревни обнищали, все, кроме осторожного Флора Силина. Но осторожность была не единственною его добродетелью. Вместо того, чтобы продавать хлеб свой по дорогой цене, пользуясь несчастием ближних, он вдруг созвал беднейших из жителей своей деревни и сказал: «Послушайте, братцы, вам теперь нужда в хлебе, а у меня его много, – пойдем на гумно, пособите мне обмолотить скирда четыре и возьмите себе, сколько вам надобно на весь год». Крестьяне остолбенели от удивления.

Слух о благодеянии Флора Силина разнесся в окрестности. Бедные из других деревень приходили к нему и просили хлеба. Добрый Флор называл их братьями своими и ни одному не отказывал. «Скоро мы раздадим весь хлеб свой», говорила ему жена. «Бог велит давать просящим», отвечал Флор.

Небо услышало молитву бедных и благословило следующий год плодородием. Поселяне, одолженные Флором Силиным, явились к своему благотворителю и отдавали ему то количество хлеба, которое у него взяли, и ещё с лихвою. «Ты спас нас и детей наших от голодной смерти», – говорили они: «один Бог может заплатить за твое доброе дело, а мы возвращаем с благодарностью то, что у тебя заняли». – «Мне ничего не надобно», – отвечал Флор: «у меня много нового хлеба. Благодарите Бога: не я, а Он помог вам в нужде». Напрасно приступали к нему должники его. «Нет, братцы», – говорил он: «нет, я не возьму вашего хлеба; а когда у вас есть лишний, так раздайте его тем, которые в прошлую осень не могли обсеять полей своих и теперь нуждаются: в нашем околотке немало таких найдётся. Поможем им, и Бог благословит нас». – «Хорошо», – сказали тронутые поселяне: «будь по твоему; мы раздадим этот хлеб нищим и скажем, чтобы они вместе с нами молились за тебя Богу. Дети наши будут также за тебя молиться».

Н. Карамзин

И вечерней и ранней порою

Много старцев, и вдов, и сирот

Под окошками ходит с сумою,

Христа ради на помощь зовёт.

Надевает ли сумку неволя?

Неохота ли взяться за труд?

Тяжела и горька твоя доля,

Бесприютный, оборванный люд!

Не откажут тебе в подаяньи,

Не умрёшь ты без крова зимой.

Жаль разумное Божье созданье,

Человека в грязи и с сумой!

Но беднее и хуже есть нищий:

Не пойдёт он просить под окном.

Целый век, из одежды и пищи,

Он работает ночью и днём.

Спит в лачужке на грязной соломе,

Богатырь в безысходной беде.

Крепче камня в несносной истоме,

Крепче меди в кровавой нужде.

По-смерть зерна он в землю бросает,

По-смерть жнёт, а нужда продаёт;

О нём облако слезы роняет,

Про тоску его буря поёт.

Худа, ветха избушка

И, как тюрьма, тесна;

Слепая мать-старушка,

Как полотно, бледна.

Бедняжка потеряла

Свои глаза и ум

И, как ребёнок малый,

Чужда забот и дум.

Все песни распевает,

Забившись в уголок,

И жизнь в ней догорает,

Как в лампе огонёк.

А дочь, с восходом солнца

Иглу свою берёт,

У светлого оконца

До тёмной ночи шьёт.

Жара. Вокруг молчанье,

Лениво день идёт,

Докучных мух жужжанье

Покоя не даёт.

Старушки тихий голос

Без умолку звучит…

И гнётся дочь, как колос,

Тоска в груди кипит.

Народ неутомимо

По улице снуёт,

Идёт всё мимо, мимо –

Бог весть куда идёт,

Уж ночь. Темно в избушке,

И некому мешать;

Осталось – к подушке

Припасть – и зарыдать.

И. С. Никитин

Полночь. Злая стужа на дворе трещит, месяц облаками серыми закрыт.

У большого здания, в улице глухой, мерными шагами ходит часовой.

Под его ногами жесткий снег хрустит, а кругом глухая улица молчит.

Но шагает ровно бравый часовой, и ружье он крепко жмет к плечу рукой.

Вспомнился солдату край его родной; вспомнилась избушка с белою трубой;

Вспомнилась голубка – милая жена: чай теперь, на печке спит давно – она.

Может быть, ей снится, как мороз трещит, как солдат озябший на часах стоит…

И. З. Суриков

Приближался к месту моего назначения. Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересечённые холмами и оврагами. Всё покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или, точнее, по следу, проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону и, наконец, сняв шапку, обратился ко мне и сказал:

– Барин, не прикажешь ли воротиться?

– Это зачем?

– Время ненадёжно: ветер слегка подымается; вишь, как он сметает порошу.

– Что ж за беда?

– А видишь там что? (Ямщик указал кнутом на восток).

– Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба.

– А вон-вон: это облачко.

Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран.

Я слыхал о тамошних метелях и знал, что целые обозы бывали ими занесены. Савелич, согласно с мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался мне не силен: я понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции и велел ехать скорее.

Ямщик поскакал, но все поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла и постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл, сделалась метель. В одно мгновение темное небо смешалось со снежным морем. Всё исчезло.

– Ну, барин, – закричал ямщик, – беда – буран!

Я выглянул из кибитки: всё было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой выразительностью, что казался одушевленным; снег засыпал меня и Савельича; лошади шли шагом и скоро стали.

– Что же ты не едешь? – спросил я ямщика с нетерпением.

– Да что ехать? – отвечал он, слезая с облучка. – Невесть и так куда заехали: дороги нет, и мгла кругом.

Я стал было его бранить. Савельич за него заступился.

– Охота была не слушаться, – говорил он сердито. – Воротился бы на постоялый двор, накушался бы чаю, почивал бы себе до утра, буря бы утихла, отправились бы далее. И куда спешим? Добро бы на свадьбу!

Савельич был прав. Делать было нечего. Снег так и валил. Около кибитки подымался сугроб. Лошади стояли, понуря голову и изредка вздрагивая. Ямщик ходил кругом, от нечего делать, улаживая упряжь. Савелич ворчал; я глядел во все стороны, надеясь увидеть хоть признак жилья или дороги, но ничего не мог различить, кроме мутного кручения метели. Вдруг увидел я что-то черное.

– Эй, ямщик! – закричал я. – Смотри, что там такое чернеется?

Ямщик стал всматриваться.

– А Бог знает, барин, – сказал он, садясь на свое место. – Воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно быть, или волк, или человек.

Я приказал ехать на незнакомый предмет, который тотчас и стал подвигаться нам навстречу. Через две минуты мы поравнялись с человеком.

– Гей, добрый человек, – закричал ему ямщик, – скажи, не знаешь ли, где дорога?

– Дорога-то здесь; я стою на твердой полосе, – отвечал дорожный. – Да что толку?

– Послушай, мужичок, – сказал я ему. – Знаешь ли ты эту сторону? Возьмёшься ли ты довести меня до ночлега?

– Сторона мне знакомая, – отвечал дорожный – слава Богу, исхожена и изъезжена вдоль и поперек. Да вишь, какая погода, как раз собьешься с дороги. Лучше здесь остановиться да переждать, авось буран утихнет, да небо прояснится: тогда найдем дорогу по звёздам.

Его хладнокровие ободрило меня. Я уж решился, предав себя Божьей воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок и сказал ямщику:

– Ну, слава Богу, жилье недалеко; сворачивай вправо да поезжай.

– А почему ехать мне вправо? – спросил ямщик с неудовольствием. – Где ты видишь дорогу? Небось, лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой.

Ямщик показался мне прав.

– В самом деле, – сказал я, – почему думаешь ты, что жилье недалече?

– А потому, что ветер оттоле потянул, – отвечал дорожный, – и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко.

Сметливость его и тонкость чутья меня изумили. Я велел ямщику ехать. Лошади тяжело ступали по глубокому снегу. Кибитка тихо въезжая на сугроб, то обрушаясь в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону. Это похоже было на плавание судна по бурному морю. Савельич охал, поминутно толкаясь о мои бока. Я опустил циновку, закутался в шубу и задремал, убаюканный пением бури и качкою тихой езды.

Я проснулся. Лошади стояли; Савельич держал меня за руку, говоря:

– Выходи, сударь; приехали,

– Куда приехали? – спросил я, протирая глаза.

– На постоялый двор, Господь помог, наткнулись прямо на забор. Выходи, сударь, скорей да обогрейся.

Я вышел из кибитки. Буран ещё продолжался, хотя с меньшей силой. Было так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под полой и ввёл меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала её. На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка.

Хозяин, родом яицкий казак, казался мужиком лет шестидесяти, ещё свежим и бодрым. Савельич внес за мною погребец, потребовал огня, чтобы готовить чай, который никогда так не казался мне нужен. Хозяин пошел хлопотать.

– Где же вожатый? – спросил я у Савельича.

– Здесь, ваше благородие, – отвечал мне голос сверху.

Я взглянул на полати и увидел черную бороду и два сверкающие глаза.

– Что, брат, прозяб?

– Как не прозябнуть в одном худеньком армяке! Был тулуп, да что греха таить – заложил вечор у целовальника: мороз показался не велик.

В эту минуту хозяин вошел с кипящим самоваром; я предложил вожатому нашему чашку чаю; мужик слез с полатей. Наружность его показалась мне замечательна. Он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась простедь; живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское. Волосы были обстрижены в кружок; на нем был оборванный армяк и татарские шаровары. Я поднес ему чашку чаю; он отведал и поморщился.

– Ваше благородие, сделайте мне такую милость… прикажите поднести стакан вина; чай не наше казацкое питье.

Я с охотой исполнил его желание.

Савельич посматривал с подозрением то на хозяина, то на вожатого. Постоялый двор, или по-тамошнему уметь, находился в стороне, в степи, далече от всякого селения, и очень походил на разбойничью пристань. Но делать было нечего. Нельзя было и подумать о продолжении пути. Беспокойство Савельича очень меня забавляло.

Между тем я расположился ночевать и лег на лавку. Савельич решился убраться на печь; хозяин лег на полу. Скоро вся изба захрапела, и я заснул, как убитый.

Проснувшись поутру довольно поздно, я увидел, что буря утихла. Солнце сияло. Снег лежал ослепительною пеленою на необозримой степи. Лошади были запряжены. Я расплатился с хозяином, который взял с нас такую умеренную плату, что даже Савельич с ним не заспорил и не стал торговаться по своему обыкновению, а вчерашние подозрения изгладились совершенно из головы его. Я позвал вожатого, поблагодарил за оказанную помощь и велел Савельичу дать ему полтину на водку.

Савельич нахмурился.

– Полтину на водку! – сказал он, – за что это? За то, что ты же изволил подвезти его к постоялому двору? Воля твоя, сударь, нет у нас лишних полтин. Всякому давать на водку, так самому скоро придется голодать.

Я не мог спорить с Савельичем. Деньги, по моему обещанию, находились в полном его распоряжении. Мне было досадно, однако, что я не мог отблагодарить человека, выручившего меня, не из беды, то, по крайней мере, из очень неприятного положения.

– Хорошо, – сказал я хладнокровно, – если не хочешь дать полтины, то вынь ему что-нибудь из моего платья. Он одет слишком легко. Дай ему мой заячий тулуп.

– Помилуй, батюшка Петр Андреич! – сказал Савельич. – Зачем ему твой заячий тулуп? Он его пропьет в первом кабак.

– Это, старинушка, не твоя печаль, – сказал мой бродяга, – пропью ли я или нет. Его благородие жалует мне шубу с своего плеча: его на то барская воля, а твое холопье дело не спорить и слушаться.

– Бога ты не боишься, разбойник, – отвечал ему Савельич сердитым голосом. – Ты видишь, что дитя еще не смыслит, а ты и рад его обобрать, простоты его ради. Зачем тебе барский тулупчик? Ты и не напялил его на свои окаянные плечища.

– Прошу не умничать, – сказал я своему дядьке: – сейчас неси сюда тулуп.

– Господи Владыко! – простонал мой Савельич. – Заячий тулуп почти новешенький! И добро бы кому, а то пьянице оголтелому!

Однако, заячий тулуп явился. Мужичок тут же стал его примерять. В самом деле тулуп, из которого успел и я вырасти, был немножко для него узок. Однако, он кое-как умудрился и надел его, распоров по швам. Савельич чуть не завыл, услышав, как нитки затрещали. Бродяга был чрезвычайно доволен моим подарком.

Он проводил меня до кибитки и сказал с низким поклоном:

– Спасибо, ваше благородие! Награди вас Господь за вашу добродетель. Век не забуду ваших милостей.

Он пошел в свою сторону, а я отправился далее, не обращая внимания на Савелича, и скоро позабыл о вчерашней вьюге, о своем вожатом и о заячьем тулупе.

А. Пушкин

Воздушный шар делается из шелковой материи, пропитанной лаком, чтобы сквозь материю не проходил воздух. Шар наполняют газом, который легче воздуха, и оттого шар летит вверх. Его покрывают сеткой из шнурков, а к сетке привязывают корзину, где могут поместиться несколько человек. Вверху у шара есть отверстие, закрытое заслонкой или клапаном. Если дёрнуть за шнурок, то клапан откроется, и лёгкий газ будет выходить вверх, а вместо него будет входить снизу, через другое отверстие воздух.

Вот на таком-то шаре, в августе 1862 г., поднялись на большую высоту английские учёные Глешер и Коксвелл. Шар полетел вверх очень быстро, и чем выше он поднимался, тем становилось холоднее. Через 10 минут шар попал в очень густой туман, через который ничего нельзя было видеть кругом; земля скрылась из глаз. В это время шар проходил через облака. Кончились облака, стало опять светло. Показалось голубое небо и солнце. Облака казались сверху белым волнистым полем, словно его покрыл снег. Через разрывы облаков кое-где виднелась земля. Выше облаков стало ещё холоднее. На высоте около 4 вёрст замёрзла вода. Дышать стало трудно, в ушах зашумело, сердце забилось сильно, но учёные не хотели спускаться. На высоте около 8 вёрст Глешер почувствовал сильную слабость, он хотел пошевелиться и не мог. Ещё немного, и он упал без памяти. А шар всё поднимался. Обоим учёным угрожала смерть. Глешер весь посинел и лежал, как мертвец. Коксвелл хотел поднять руку, чтобы потянуть шнурок от клапана, но рука не действовала. Тогда он зубами схватил и потянул шнурок; клапан открылся, и шар начал спускаться. Через несколько времени оба учёные оправились.

На высоте около 10 вёрст было 24 градуса мороза. А на земле в это время деревья были покрыты зеленью и пестрели цветы.

«С нами Бог!» Вы слышите ли, братья,

В скорбном мире, тонущем во зле,

Среди стонов, воплей и проклятья

Эта песнь несётся по земле?

С нами Бог! – поют пред алтарями,

С нами Бог, Создавший хор миров,

С нами Бог, царящий над царями,

Бог любви, Бог – жажда всех веков!

Вновь звезда зажглась над землёю,

Вновь над ней раскрылись небеса,

И звучат Всевышнему хвалою

Снова горних ликов голоса.

С нами Бог! Что скорби, что страданья,

Что всей жизни блеск и красота?!

В сердце мир, отрада, ликованье,

Сердце вновь увидело Христа.

С нами Бог! Пускай же не мгновенье

Эта песнь звучит в сердцах людей!

Пусть вся жизнь сплошным богослуженьем,

Гимном Богу станет с этих дней!

А. Платонова

Кто сей юный? – В ризе света

Он небесно возблистал

И сияющий предстал

Кроткой Деве Назарета;

Дышит радостью чело;

Веют благовестью речи;

Кудри сыплются на плечи;

За плечом дрожит крыло.

Кто сия? – Покров лилейный

Осеняет ясный лик,

Долу взор благоговейный

Под ресницами поник;

Скрещены на персях руки,

В персях сдержан тихий вздох,

Робкий слух приемлет звуки:

«Дева! Сын Твой будет Бог!»

Этот юноша крылатый –

Искупления глашатай,

Ангел, вестник торжества,

Вестник тайны воплощенья,

А пред ним – полна смиренья –

Дева, Матерь Божества.

Сердце свободное к солнцу бы, к звёздам взывало,

Душно ему, одиноко и тесно в груди,

Тело упрямое в цепи его заковало.

Сердце моё, погоди!

Трепет страдания, неясных порывов тревогу,

Тихие думы, которые к небу влекут,

Ангелы света, что служат великому Богу,

Белыми нитями, длинными нитями ткут.

Время настанет – и эти лучистые ткани

Телом нетленным оденут людские сердца.

Между землёю и небом сравняются грани,

Будет простор и свобода, и свет без конца.

Всякое рождение, всякое появление нового человека в свете представляет собой радостное событие, так как оно служит расширением и торжеством жизни. Какую же неизмеримо великую радость должно было доставить миру Рождество Христово! Ведь пришёл на землю Тот, Кто был чаянием всех языков, Кто –

«Любовью к ближним пламенея,

Народ смирению учил,

Кто все законы Моисея

Любви закону подчинил.

Кто не терпел со гневом мщения,

Кто проповедовал прощение,

Велел за зло платить добром…»

Какая сила была в Нем:

Слепым он возвращал – всем зренье,

Дарил и крепость, и движение

Тому, кто был и слаб, и хром.

Целя недуг, врачуя муку,

Везде Спасителем Он был,

И всем простер благую руку,

И никого не осудил».

Действительно, явление в мир Христа Спасителя и доселе остаётся таким беспримерным событием во всей нашей мировой истории, что одно воспоминание о нем волнует и наполняет каждое верующее сердце неизъяснимой радостью.

И в самом деле, – у кого душа не замирала от восторга при наступлении праздника Рождества Христова, – особенно в детстве, когда всякое чувство святее и чище! Кто не трепетал от сладостного благоговения, когда его слуха в первый раз касались священные слова церковной песни: «Христос раждается – славите!» Чью душу не чаровали эти чудные, родные картины святого праздника?!

Вот и теперь предо мной, из дали прошлого, встают незабытые ещё и дорогие мне образы…

Убогая сельская церковь… Из всех углов её глядит поражающая бедность и седая, ветхая старина… Точно про неё сказал поэт:

«В первые годы младенчества

Помню я церковь убогую,

Стены её деревянные,

Крышу неровную, серую,

Мохом зелёным поросшую».

Но какой торжественный, радостный вид приняла она сейчас! Кажется, со всей деревни, от каждой избушки снесли сюда люди свои трудовые, тоненькие, копеечные свечи. Точно золотые звёздочки ярко горят они пред иконами. Кругом разливается приятный свет, и строгие лики святых, невидимые в обыкновенное время, яснее и резче выступают теперь из своих тёмных киотов.

Я охотно расстаюсь со своей тёплой постелькой и радостно бегу в эту дорогую мне освещённую церковь… Бегу встречать Богомладенца – Христа, что ныне родился в Вифлееме…

Да и один ли я так волновался благоговейным восторгом пред наступлением этого праздника? Вот в детской, отзывчивой душе поэта рождественская ночь будила бывало такие же сладкие чувства. Об этом он так вспоминает в своих стихах:

«Прозрачной тьмой ещё объята даль востока,

Но звёзды на небе становятся бледней…

Призывный благовест несётся издалека,

В морозном воздухе он слышится ясней.

И вольною мечтой, которой нет предела,

Я перенёсся вдруг в родимое село,

К тем дням, когда душа сомненьем не болела,

И было на сердце, как в летний день, светло.

Вот спаленка моя: под пологом кроватка,

Лежанка – и на ней старушка няня спит…

Перед иконою Спасителя лампадка,

Зажжённая рукой заботливой горит…

Лежу в кроватке я – но мне уже не спится,

Я благовеста жду в морозной тишине;

Мне наяву вертеп с Младенцем – Богом снится.

И пенье ангелов я слышу в вышине».

А сердце у меня так сильно, сильно бьётся,

И грезы светлые растут в моём уме…

Я благовеста жду… И вот он раздаётся

Призывно-радостно в холодной полутьме.

Он няню разбудил. Охваченный волненьем,

Спешу одеться я, чтоб с матушкой скорей

Идти к заутрене… С каким благоговением

Молился я тогда Царю земных царей!

Молитвы чудные я повторял за всеми,

И если смысл молитв был непонятен мне,

Я в этот светлый миг жил мыслью в Вифлееме,

И пенье ангелов я слышал в вышине».

Если только мысленное представление обстоятельств рождения Христа Спасителя волнует теперь так нашу душу хорошими чувствами, – то сколь сильнее должно было действовать самое событие на очевидцев! И действительно, последние, хотя и очень немногие, с благоговением преклонились пред величием совершившегося пред ними таинства!

Палестина, когда родился в ней Христос Спаситель, не представляла собой той мертвой, безжизненной картины, какую обыкновенно наблюдаем мы в праздник Рождества Христова в родной нам стране.

Не вымершие поля, покрытые, – точно саваном, белой блестящей пеленой снега, расстилались печально кругом в это время… Нет! Там был мир, днём – полный солнечного блеска и роскошных красок, а

ночью–затканный весь в тонкую, серебряную паутину лунного сияния.

Дело в том, что декабрь, на который приходится Рождество Христово, в Палестине гораздо теплее, чем у нас. Там нет тогда голых деревьев, свинцовых туч, закрывающих собою наш небосклон. Под голубым, безоблачным небом Палестины природа ещё не теряет в это время своей зелени. Всё кругом цветёт, и шелковистая трава покрывает собой холмистые склоны.

И вот в ту ночь, когда должен был родиться Спаситель мира и всё кругом уже спало, на полях Вифлеемских мы видим бодрствующих пастырей. «В той стране были на поле пастухи, которые содержали ночную стражу у стада своего», – повествует св. евангелист Лука.

Что же это за «ночная стража»?

Не приходилось ли тебе иногда видеть, читатель, как, рассекая своей могучей грудью тёмную гладь моря, гордо и ходко несётся красавец корабль. На нём тишина. Всё погрузилось в сон. Только на палубе виднеется несколько фигур: то сторожевая смена. Внимательно следить она за состоянием погоды и верным ходом судна. Пройдёт час и взамен одной стражи является другая.

Обыкновенно таким же образом и пастухи в Палестине держат ночную стражу при своих стадах.

И теперь, в тёплую, тихую декабрьскую ночь, в то время, как одни из них спали спокойно под защитой холмов, красивой гирляндой окружавших собой Вифлеем, – другие дежурили около стада, оберегая его от нападения волков и разбойников, часто делающих там набеги на скот.

Правда, если наступали дожди, и ветер страшным ураганом проносился в горах, обдавая всех пронзительным холодом, то пастухи спешили загнать скорее свои стада в тёплые и хорошо защищённые от ветра помещения, которые нередко устраивались в горных пещерах.

Но в ту ночь, когда в одной из таких пещер родился Христос. Спаситель и положен был Богоматерью в обыкновенные скотские ясли, выпала хорошая погода, и стада оставались в поле.

Поля же, окружающие Вифлеем, очень мало напоминают собою наши родные луга или нивы, которые обыкновенно стелются по ровному и гладкому пространству. Поля Палестины расположены по горным склонам, среди ущелий. Покрытые роскошными травами и цветами, они служат действительно хорошим пастбищем для скота.

И вот, когда на таких-то полях прилегли стада, луна и звезды тихо светили на небе, а пастухи в благоговейном безмолвии созерцали красоту ночи, – «вдруг предстал им Ангел Господень и слава Господня осияла их; и убоялись страхом великим».

Неудивительно, что внезапное появление Ангела поразило «пастырей», и первое чувство, заговорившее в сердцах этих простых людей, был страх. Он так ясно отразился на их лицах, что Ангел Господень нашёл нужным ободрить их.

– «Не бойтесь!» – сказал он испуганным пастырям.

И действительно, у них не было никакого основания бояться, как ни поразительно было самое появление Ангела. Оно застало их за честным, хорошим делом, на сторожевом посту у своих стад.

«Трудились они и отдыха не зная,

Судьбе покорные трудились день и ночь.

И думали: знать, доля уж такая

Нам Богом суждена – и горю не помочь!»

Поэтому, могли ли быть у таких простых, бесхитростных людей причины для боязни, кроме общечеловеческого сознания своей духовной нищеты пред идеальной чистотою Посланника с неба?

О, если бы и мы были похожи на эту бодрствующую в тиши ночной стражу! Если бы и мы, подобно ей, всегда стояли на стороже у своего христианского подвига, следуя в этом Апостолу, писавшему к Галатам: «Хорошо ревновать в добром всегда, а не в моем только присутствии у вас?» (Гал.4:18). Между тем, не большую ли часть времени мы отдаем на такие дела, во время которых для нас было бы стыдно и страшно встречаться не только с Ангелом, но и с добрым человеком, мнением которого мы дорожим? Священный трепет, охвативший сердца Вифлеемских пастырей, своим источником имел таким образом не только страх за собственную безопасность, сколько чувство благоговения к высоте и святости Ангела. Потому последний и спешит успокоить их тревогу, открывая, что он явился к ним вестником радости, а не горя.

– «Не бойтесь, – говорит он им, – я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь, и вот вам знак: вы найдете младенца в пеленах, лежащего в яслях» (Лк.2:10–12).

И тотчас к Ангелу, возвестившему пастухам великую радость, явилось множество «вой небесных»; безмерный свет осиял землю, и в воздухе раздалось чудное пение:

«Слава в вышних Богу и на земли мир», – пели Ангелы, возвещая на весь мир о примирении человека с Божией правдой. И звуки небесной музыки росли, поднимались кверху и как бы таяли в далёкой синеве прозрачного воздуха.

Не много было слов в этой песне, огласившей собой поля Вифлеемские, – но в ней выражено было все таинство человеческого спасения. И с тех пор во всех странах, куда только ни проникала христианская вера, постоянно повторялась и эта священная песнь. Слышалась она и под величественными сводами древних соборов, и в скромных стенах простых деревенских церквей, и даже на палубе корабля, среди безграничного простора голубого моря. И доселе повсюду раздаются эти торжественные, священные звуки ангельского пения.

Но вот небесный хор смолк. Ангелы «отошли на небо», и пастухи в один голос сказали: «пойдём в Вифлеем и посмотрим, что там случилось, о чём возвестил нам Господь» (Лк.2:15).

Так непредвзято и глубоко легли благодатные впечатления на простую, бесхитростную душу!

Ожидания Мессии – Избавителя в то время были всеобщими. Все с упованием вглядывались в туманную даль грядущих в веков, измученные, утомленные, чающие «утехи Израилевой». Но если все с равным нетерпением ждали Христа, – то не все одинаково представляли себе образ Его пришествия. Одни думали, что Он родится среди роскоши, в царском дворце и будет проводить жизнь, полную блеска и внешнего величия. Иерусалим сделается тогда всемирной столицей. Все цари-скипетродержцы сойдутся здесь, преклонятся пред непобедимым могуществом Мессии, признают над собой Его власть, и Он тогда с высоты своего миродержавного трона станет управлять всеми народами.

Само собой, люди с такими грубыми, языческими упованиями не могли бы доверчиво отнестись к вести Ангела и тем более найти ее для себя радостной. Что им «Младенец, лежащий в яслях», когда они ждут царя и владыку земного?

Но не таковы были Вифлеемские пастыри. При первой вести их сердца забились горячей верой в пришедшего Избавителя. Охваченные желанием скорее увидеть Его.

Они «поспешивши» пошли в Вифлеем, ни одной минуты не сомневаясь в том, что они там найдут Богомладенца. И действительно – «пришли и нашли Марию, и Иосифа, и младенца, лежащего в яслях» (Лк.2:16).

Зрелище, которое открылось здесь пред ними, не могло поразить своим внешним величием даже их, простых пастырей бедного, захудалого городка. Пещера, в дождливое время служившая обыкновенно приютом для стад; ясли, из которых, может быть, вчера только животные выбирали себе корм; бедный Иосиф и св. Мария, с явными следами утомления от долгой и тяжёлой дороги – все это были картины обыкновенные, знакомые для Вифлеемских пастухов и потому не поражающие.

Но озаренные Духом Божиим «пастыри» с благоговением взирали на Богомладенца. В Нем, сейчас слабом и беспомощном, они уже прозревали будущего Победителя ада и смерти, и потом повсюду «рассказали о том, что было возвещено им о Младенце сем» (Лк.2:17).

Вифлеем заволновался. «Все слышавшие дивились тому, что рассказывали им пастухи» (Лк.2:18).

Мария же, вслушиваясь в речи окружавших её, смиренно «сохраняла все слова сии, слагая в сердце Своём» (Лк.2:19). А пастухи возвратились, «славя и хваля Бога за всё то, что слышали и видели, как им сказано было» (Лк.2:20).

Путь Христов

Когда мы вдыхаем в себя воздух, он входит в грудь, а именно в лёгкие. У нас в груди есть два лёгких: правое и левое. Внутри каждое лёгкое всё пронизано множеством ветвистых трубочек, в которых находится воздух. Все трубочки сходятся вместе и открываются в дыхательное горло.

Самое начало дыхательного горла называется гортанью. Из гортани идёт наш голос.

Приложите одну руку к рёбрам, а другую к животу и держите так. Если вы раньше не знали, так теперь заметите, как рёбра и живот у вас то поднимаются, то опускаются; это происходит раз 15 в минуту. Это и есть вдыхание и выдыхание.

Когда вы втягиваете в себя воздух, вы замечаете, как рёбра у вас приподнимаются, грудь становится шире, живот вздувается и выступает вперед; вот в это самое время воздух и входит внутрь, в легкие: это вдыхание. Когда вы выпускаете из себя воздух, ребра опускаются, живот поджимается, грудь становится уже; в это время воздух выходит вон из легких через рот и ноздри, словно из мехов: это выдыхание.

Воздух, побывав в легких, становится вредным, им больше нельзя дышать. Если долго дышать все одним и тем же воздухом, например, сидеть в тесной, плотно запертой избе и не напускать туда свежего воздуха с улицы, то можно совсем задохнуться.

Легкие так же неразборчивы, как и желудок, они одинаково принимают в себя и необходимый нам воздух и разные ядовитые пары и газы. Если вы закроете печку с синим огоньком, в комнату наберется угарный газ. Ваши легкие не почувствуют этого, и вы угорите, то есть надышитесь газом, получившимся от сгорания угля в закрытой печке. Об этом вы сами должны догадаться и принять предосторожности: не закрывать трубы, пока угли ещё горят синим огоньком, а закрывать, когда они уже покроются налётом золы.

Был такой случай: сто лет тому назад, на войне индейцы взяли в плен 146 англичан; их заперли в подземную пещеру, куда не мог проходить воздух. Пленные англичане, когда побыли там несколько часов, стали задыхаться, и под конец ночи из них 123 умерло, а остальные вышли еле живые и больные. Сначала в пещере воздух был хорош; но когда пленные выдышали весь хороший воздух, а нового не приходило, сделался дурной воздух, которым люди не могли уже дышать, и оттого они померли.

Отчего делается дурной воздух из хорошего, когда соберётся много людей? Оттого что люди, когда дышат, то собирают в себя хороший воздух, а выдыхают дурной.

По Полю Беруве

Для дыхания, точно так же, как и для горения, постоянно необходим свежий воздух. Если какое-нибудь животное оставить в банке, плотно закупоренной, то хотя бы там и находились пища и питье, необходимые для животного, – оно всё-таки умрёт от недостатка свежего воздуха. То же самое случится, разумеется, и с человеком, если его оставить в каком-нибудь помещении, плотно закрытом со всех сторон. Несколько раз бывали примеры, что земля в шахтах обваливалась и засыпала людей, работавших там, и, несмотря на то, что в шахтах оставалась ещё пища и питье, – люди через несколько времени всё-таки задыхались и умирали от недостатка свежего воздуха.

Вообще необходимо как можно чаще «освежать» комнаты, т. е. отворять окна или двери для того, чтобы воздух, испорченный дыханием, мог заменяться свежим. Люди слабого здоровья очень скоро начинают чувствовать себя нехорошо, если находятся в маленькой комнате с плотно закрытыми окнами и дверями. Если в небольшой комнате соберется очень много людей, и при этом будут закрыты окна и двери, то даже здоровые и сильные люди начинают чувствовать себя дурно. Если в комнате вместе с людьми находятся еще и животные, то воздух портится еще скорее и дышать им становится еще труднее, потому что животные своим дыханием точно так же изменяют воздух, как и люди.

Однако же, если зимой оставаться в комнате в то время, когда открыта форточка, легко можно простудиться. Поэтому вместо форточек весьма часто устраивают вентиляторы, которые разбрасывают воздух во все стороны и таким образом ослабляют опасность простудиться; такие вентиляторы прежде устанавливались обыкновенно в окне. Если открыть крышку, то холодный воздух начинает входить через трубку вентилятора в комнату и своим движением приводить во вращение крылья мельницы; а вследствие этого вращения воздух, входящий в комнату, разбрасывается во все стороны, а не направляется одной непрерывной струей. Теперь такие вентиляторы, только гораздо больших размеров, устанавливают чаще всего близ потолка возле печки, причем труба вентилятора сообщается с трубой, которая идет до самой крыши рядом с дымовым ходом печи; в этом случае комнатный воздух идет через вентилятор наружу, а наружный воздух входит в комнату через щели в окнах и дверях; такие вентиляторы еще лучше предохраняют от простуды.

Так как воздух почти одинаково изменяется как от дыхания, так и от горения, то поэтому становится понятным, что вечером воздух будет портиться в комнате скорее, чем днем, потому что вечером, кроме дыхания, воздух портится ещё и от горения ламп, свечей или лучин.

Что же касается топки печей, то она, напротив, служит для очищения комнатного воздуха, потому что во время топки комнатный воздух идёт в печь и потом уходит по трубе прочь из комнаты, а на его место в комнату идёт свежий наружный воздух. Топка печей освежает комнаты ещё лучше, чем открывание окон и дверей, потому что смена воздуха вследствие тяги, какую производит печка, происходит быстрее, чем вследствие открывания окон и дверей.

Так как свежий воздух одинаково необходим как для дыхания, так и для горения, то поэтому тот воздух, в котором свеча горит тускло, уже не может быть полезен для дыхания. Этой приметой пользуются иногда в том случае, когда бывает необходимо опуститься в колодец, относительно которого ещё неизвестно, какой там находится воздух, вредный для дыхания или нет? Тогда опускают туда фонарь с горящей свечой: если свеча гаснет, значит, этим воздухом уже наверно нельзя дышать.

Однако следует иметь в виду, что если свеча продолжает гореть и в колодце, то это еще не всегда может служить доказательством чистоты воздуха: бывают иногда случаи, что в воздухе, который находится в колодце, встречаются некоторые ядовитые примеси, которые ничуть не мешают горению, но зато весьма вредно действуют на здоровье людей.

Я. Ковальский

Эйн Уитни подарил своему двухлетнему сыну погремушку из чистой слоновой кости, украшенную золотом и драгоценными камнями, которая стоила около 1000 руб. Лорд Шарон из Лос-Анджелеса подарил своей маленькой дочке куклу в 15000 руб. «Кетти», как зовут куклу, двигается и говорит, как человек. Голова куклы изваяна знаменитым американским скульптором. Дорогая игрушка была прислана из магазина с запасом белья, туалетов, меховых вещей и башмаков. Кроме того, у Кетти своя спальня и полный туалетный прибор из серебра. К кукле нанята была специальная горничная, обязанности которой заключались в том, чтобы одевать и раздевать куклу по первому желанию девочки.

Другой американский денежный король подарил своей дочери маленького пони с полной закладкой. Лошадь не превосходила ростом большого сенбернара, а кучер её был на голову выше.

Дорогие дети, мои читатели. Поздравляю вас с Рождеством Христовым и Новым годом. Горячо желаю вам светло и радостно отпраздновать эти торжественные дни.

С нового года вашей жизни начинается и новый год вашего журнала «Маленький Христианин». Покорнейше прошу вас написать, какое приложение вы бы пожелали иметь в новом подписном году.

Может быть, кто-нибудь из вас и напишет что-нибудь для журнала «Маленький Христианин». С радостью помещу вашу статью, хоть бы она была и из нескольких строк всего.

Напишите и мне ласковое доброе письмецо.

Простите.

Епископ Евдоким