№ 1. Январь. Книжка первая

Через несколько дней, – 25 января исполнится двадцатипятилетие со времени открытия в Москве Православного Миссионерского Общества. При помощи Божией, Общество благоплодно трудится на поприще служения св. православной церкви и государству, в пределах указанных ему Уставом высоких просветительных задач и нет сомнения, что те, кому до́роги интересы церкви и государства, с живым участием и сочувствием вспомнят о дне, завершающем собой первый период в жизни означенного Общества, обнимающий два с половиной десятилетия. Особенно близким и дорогим должен быть этот знаменательный день для Москвы. Православное Миссионерское Общество возникло в Москве и в ней нашло и теперь находит сильную нравственную и материальную поддержку со стороны всех классов Общества. Оно имеет своими постоянными руководителями Московских Архипастырей-Митрополитов, наконец в Москве же сосредоточено и главное управление делами сего Общества.

Так как день 25 января – будний, то празднование двадцатипятилетия Миссионерского Общества перенесено на ближайший Воскресный день 22 января и будет совершено по следующей программе, утверждённой 10 сего января Высокопреосвященнейшим Председателем Общества Сергием, Митрополитом Московским и Коломенским.

I. Накануне празднования, в субботу 21 января,–литургия в Богоявленском монастыре и панихида по усопшим членам и благотворителям Православного Миссионерского Общества.

II. В самый день праздника, 22 января, литургия и молебствие Свв. Первоучителям Словенским Мефодию и Кириллу в Большом Успенском Соборе.

III. Чрезвычайное Общее Собрание членов Православного Миссионерского Общества, в зале Московской Городской Думы.

По открытии собрания молитвой,

а) член Совета Православного Миссионерского Общества, протоиерей А.В. Никольский прочтёт историческую записку о деятельности Православного Миссионерского Общества за истекшее двадцатипятилетие (1870–1895 гг.).

б) Действительный член Православного Миссионерского Общества, преподаватель Московской Духовной Семинарии Н.И. Комаров прочтёт статью: «Труды и заслуги митрополита Московского Иннокентия для Православного Миссионерства».

в) Помощник Начальника Киргизской миссии иеромонах Сергий прочтёт статью: «Значение Киргизской миссии в ряду других православных сибирских миссий».

IV. Председательствующий объявит собранию, что в память совершившегося двадцатипятилетия со времени открытия в Москве Православного Миссионерского Общества предположено

а) учреждение в Москве в Покровском миссионерском монастыре миссионерского учебного заведения и

б) основание в Забайкальской духовной миссии двух новых миссионерских станов, с наименованием их «Иннокентиевскими», в память знаменитого миссионера и первого Председателя Православного Миссионерского Общества митрополита Московского Иннокентия.

Собрание оканчивается молитвою.

– Препятствия успехам миссионерской деятельности и участие Совета в устранении сих препятствий.

Затруднения при совершении над инородцами св. таинств крещения и брака составляли лишь одно из звеньев в длинной и сложной цепи затруднений, с которыми соединена была просветительная деятельность отечественных миссионеров. Другими звеньями в этой цели являлись местные отношения, определявшие собой юридический и экономический быт инородцев и полагавшие также весьма значительные преграды дальнейшим успехам Евангельской проповеди. В чём здесь дело? Документально-точный ответ на этот вопрос дают отчёты начальников сибирских миссий, вводящие нас в круг понятий и отношений, поражающих своей ненормальностью. «До учреждения миссии на Алтае, – говорит начальник Алтайской духовной миссии о. архимандрит Владимир², само собой разумеется, ближайшим начальством местных инородцев кочевых, как поголовно язычников, были (зайсаны и демичи) язычники же, тёмные не только по безграмотству и полудикому образу жизни, но и в силу тёмных религиозных воззрений шаманских, притом – на правах наследственной преемственности родовой, на основании обычая, вынесенного ещё от времён Чингисхана и т. п.³ С течением времени, когда в составе каждой из алтайской дючин и волостей появились христиане, в некоторых уже в значительном количестве, остался до сих пор неизменным означенный порядок, сопряжённый со многими беспорядками... При управлении тёмных на Алтае языческих властей – явления обыкновенные: старание их из личных видов всеми мерами, иногда жестокими, удержать своих подчинённых во мраке язычества и кочевой дикости, вполне естественная их нелюбовь к миссионерам, самой своей Евангельской проповедью осуждающих их пороки и злоупотребления, а своей защитой человеческих прав ново-крещёных, ощутительный ущерб им наносящих; прямое преследование за принятие христианства, незаконное отнятие имущества у крестящихся, лишение власти своих подчинённых исключительно за принятие христианства... немыслимость и бесплодность со стороны подчинённого, полудикого калмыка апелляции на неправедно обидные решения зайсана, совмещающего в себе власти прокурорскую, судебную, исполнительную и административную; в особенности вполне бесконтрольный и безотчётный, потому дающий полную свободу для своекорыстия и, действительно, до невыразимости и своекорыстный сбор ясака⁴... Не оказывай зайсаны и демичи, замечает о. Архимандрит Владимир, прямого и косвенного противодействия распространению христианского света, и теперь уже вопреки им – значительный и возрастающий процент крещающихся был бы ещё бо́льшим и, может быть, давно бы христианское просвещение вполне заменило шаманскую тьму на всём Алтае». Не в лучшем положении дело находилось в Иркутской и Забайкальской миссиях, по крайней мере в некоторых пунктах деятельности сих миссий. Вот что читаем по этому поводу в отчёте Иркутской миссии за 1879 год. «В самых неблагоприятных условиях находится миссионерское дело среди инородцев Усть-Ордынского и Хоготовского стана. В то время как в других станах ежегодно миссия приобретает ново-просвещённых по нескольку сот человек, в Усть-Ордынском они считаются немногими десятками и даже единицами. Немногочисленное общество крещёных не смеет заявить о себе и своих нуждах, не имея в думе даже защитников в лице крещёного заседателя. Желающие креститься чаще всего крестятся или в Иркутске, или в соседних сёлах. Вследствие такого положения дел в миссионерской церкви просвещено св. крещением м. п. 8, ж. 7 душ. В отчёте за 1878 год об условиях миссионерского служения в Хоготовском стане сказано было, что многие инородцы, боясь своих языческих властей, не приходят креститься в свой стан, а идут в соседние приходские или миссионерские церкви. В отчётном году опасения эти оправдались на деле. В первых числах ноября, во время отъезда миссионера в Иркутск, одна бурятка пешком пришла в Хогот для крещения, но узнав, что миссионера нет дома, зашла к одному оседлому инородцу; последний принял её радушно, но не успела она успокоиться от дороги, как в думу прихали преследовавшие её одноулусники, пригласили дежурного старосту и с ним вместе отправились по домам с обыском. Нашли свою несчастную жертву и за волосы потащили в сельскую тюрьму; там продержали несколько суток и потом передали преследователям. Узнал об этом миссионер по возвращении из Иркутска, но забранную возвращать снова в улус было уже невозможно»⁵.

В отчёте Забайкальской миссии за 1879 год общее тяжёлое положение миссионерского дела оттеняется указаниями на факты, свидетельствующие о том важном благотворном значении, какое могут иметь для успехов православной миссии тайши-христиане. В 1879 году, говорится в означенном отчёте, по Кударинскому ведомству снова обнаруживались происки прежней языческой партии стать в главе управления ведомством, несмотря на то, что половина населения крещена, а близ думы уже сплошь христианское население. Языческая партия подкапывается под благосостояние тайши-христианина, коему грозит судом, невзирая на его правоту. К заслуге тайшей из христиан до́лжно отнести, что в их управление дело крещения быстро подвинулось вперёд. Второй Чернорудский род, из которого были первые тайши из христиан уже весь окрещён (619 д. м. п.), из 5-ти участков Абазаевского рода только в 2 участках, в коих состоит упорный враг миссии Заяхан Хамаганов, доныне с трудом поборается язычество, в остальных 2 родах (1.319 д.) почти половина уже крещена. Остаётся, с Божией помощью, довершить начатое. В Усть-Керанском стане в 1879 году ни одного бурята не было крещено. Задержка в крещении здешних, довольно развитых бурят зависит от того, что во главе ведомства опять стали язычники, по случаю отставки тайши-христианина, Д.П. Минеева, выслужившегося до чинов и орденов. Пагубное влияние язычества проявилось прежде всего в том, что из думы снова изгнаны христиане, даже должности письмоводителей и их помощников, всё забрано в руки язычников. Есть, правда, выборный из крещёных, но и тот живёт вдали, в управлении не принимает никакого участия и голос его ничего не значит против силы язычников. При таком беззащитном положении христиан, язычники всячески стараются расстраивать их внутренний быт, заводят между ними ссоры, попирают их права и стараются их совсем обессилить. На земле, отведённой ново-крещёным в окрестностях селений для оседлого водворения и хозяйства, возвели свои постройки тайша-язычник и другие языческие же власти. Ламство, при явном покровительстве степного начальства, стало опять на счёт народа шириться и выситься: появились новые затеи хамбо-ламы, например, постройка из дерева четырёхсаженного идола с соразмерными высоте членами (майдара), дабы удивлять суеверный народ чудовищной громадностью бога, для коего понадобилась и особая кумирница, что́ всё уже и устроено на значительную сумму, взятую с общества бурят, раболепствующих перед ламами⁶. Были налицо и многие другие, известные Совету факты⁷, которые так же красноречиво говорили о крайне тяжёлом положении, под управлением языческих властей, тех из инородцев, которые желали креститься или уже крестились. Все эти факты, взятые во всей своей совокупности, были предметом обсуждения в Собрании Совета 2 июля 1880 года и побудили его «от имени Его Высокопреосвященства, как Председателя Православного Миссионерского Общества отнестись к обер-прокурору Св. Синода с просьбой о ходатайстве пред Правительством относительно назначения в инородческих племенах старшин и начальников из крещёных инородцев»⁸. Нельзя сказать, чтобы само гражданское начальство относилось равнодушно к описанному выше порядку вещей, который являлся столь стеснительным и обидным для крещёных инородцев, не только как новых чад православной церкви, но и как членов единой, русской государственной семьи, но попытки сделать нечто к изменению сего порядка по обстоятельствам не были достаточно решительными и энергичными и потому не сопровождались сколько-нибудь значительными результатами. «В отчётном (1879) году, говорит⁹ начальник алтайской духовной миссии о. Архимандрит Владимир, возбуждён был гражданским начальством вопрос о характере управления инородцев (в том числе и крещёных) некрещёными, наследственными зайсанами. Собирались сведения, отзывы и мнения членов миссии и были сообщены, куда следует. Собирались сведения и от самих зайсанов, хотя запросы по этому делу дошли до них в своеобразном смысле¹⁰. Но о решении сего вопроса в смысле благоприятном для правого и толкового суда у инородцев что-то не слышно; кажется, дело оставлено в прежнем положении». Почему же было оставлено? Оказывается, что главное управление Западной Сибири боялось привилегированного положения христиан среди язычников из опасения вреда для мирного и более успешного распространения самого православия между язычниками, что оно считало необходимым поддерживать степные обычаи инородцев и право большинства и, наконец, даже опасалось за общественное спокойствие между инородцами от предпочтения христиан язычникам¹¹. Ещё ранее сего, в шестидесятых годах, по отношению к инородцам-бурятам Забайкальской области уже издавались распоряжения о том, чтобы и христиане из них были призываемы к участию в управлении, чтобы они были в инородческих думах и управах защитниками и представителями интересов христиан-инородцев¹². Что же, однако, вышло из этих распоряжений? Эти распоряжения всячески ослаблялись или совсем не исполнялись и потому не могли внести почти никаких существенных изменений и улучшений в многострадальную жизнь бурят-христиан. Когда в 1863 г. Агинские христиане избрали из среды своей благонадёжного человека с тем, чтобы он был представителем их в степной думе, то языческие власти официально заявили пред христианским начальством, что считают для себя бесчестием, чтобы христианин пользовался равными с ними правами и не хотят допускать его заседать с ними в степной думе¹³. И часто случалось, что эти власти удаляли из думы членов-христиан. Когда же нельзя было не принять в думу представителей от христиан, языческие власти старались лишить означенных представителей всякого значения. Они, например, исключали заседателей-христиан из списка дежурств, что было почти равносильно исключению из службы, давали им поручения, которые мог бы исполнить рассыльный, возлагали на них обязанности, требующие по необходимости их продолжительного отсутствия из думы (напр., сопровождение по тракту воинских чинов, наблюдение за исправлением дорог и т. п.). Подобными средствами совершенно уничтожалось всякое значение в думе заседателей христиан и они принуждены были преждевременно оставлять общественную службу. Как замечено выше, язычники забирали в свои руки все должности, – не исключая даже письмоводителей и их помощников. Видя бессилие своих представителей в степных думах, христиане в некоторых ведомствах стали относиться совершенно равнодушно к выбору их¹⁴. Хотя сейчас сказанное относится ко времени, которое отделяется от нынешнего двумя слишком десятилетиями, но общее положение дела, как оно представлено выше, изменилось теперь к лучшему лишь отчасти и далеко не везде. Без сомнения, некоторому улучшению в положении инородцев-христиан в Иркутской губернии и Забайкальской области много содействовало то живое, христианское участие в их судьбе и вообще в делах православной миссии, какое обнаруживали некоторые из генерал-губернаторов восточной Сибири, особенно же граф А.П. Игнатьев¹⁵.

Но кроме предоставления крещёным инородцам известных юридических прав в инородческом управлении, надобно было серьёзно позаботиться о том, чтобы крестившиеся или желающие креститься инородцы имели почву под ногами в собственном и буквальном смысле этого слова. Дело в том, что, принимая христианство, инородец должен был выйти из всех прежних условий экономической жизни, должен был лишиться прежних земельных прав, стать своего рода изгоем. Отселе – возникновение в наших миссиях весьма жгучего вопроса о нарезке земли для ново-крещёных – вопроса, который и доселе ещё не получил полного и удовлетворительного разрешения. Так как Совет Миссионерского Общества не принимал ближайшего участия в устранении препятствий к миссионерской деятельности, имевших своим источником поземельные инородческие отношения – это дело вели начальники миссий и преосвященные Томской и Иркутской Епархий сами, непосредственно, по собственному почину, то здесь и не место излагать¹⁶ частные, отдельные попытки, исходившие от означенных лиц и клонившиеся к тому, чтобы создать сколько-нибудь сносные экономические условия быта для вступивших в православную церковь инородцев. Достаточно вообще заметить, что эти попытки постоянно встречали самое упорное и ожесточённое противодействие со стороны языческих властей и руководимых ими инородческих обществ¹⁷, что сила и богатство языческих властей способны были парализовать распоряжения самих генерал губернаторов и высшего правительства...

Отношения Совета к Епархиальным Комитетам Православного Миссионерского Общества

Многообразная деятельность Совета Православного Миссионерского Общества на пользу отечественных Миссий, раскрывавшаяся в течение двадцати пяти лет и сопровождающаяся добрыми результатами, была бы не с должной полнотой очерчена, если бы не было сказано об отношениях Совета к епархиальным отделениям Общества или Комитетам. Отношения эти начинались тем, что Совет, приветствуя каждый новооткрытый Комитет желанием благословения Божия и успехов в начатой им деятельности, обыкновенно препровождал в сей Комитет выписки из своих журнальных постановлений, касающихся распределения суммы Миссионерского Общества на капиталы неприкосновенный, запасный и расходный и вообще определяющие порядок отчётности в сих суммах¹⁸. Так как у Совета и Комитетов – одна и та же цель, одно и то же главное дело,–именно материальное и нравственное содействие миссиям в их великом и многотрудном служении, то Совет постоянно стремился к тому, чтобы в действиях его и Комитетов существовало единообразие и возможно полное согласие, на почве Высочайше утверждённого Устава Общества, а также распоряжений Высшей церковной власти – Св. Синода. Отсюда – разъяснительные сообщения Совета Епархиальным Комитетам относительно обращения в государственные процентные бумаги сумм Миссионерского Общества, находящихся в ведении означенных Комитетов¹⁹, ревизии²⁰ сих сумм самими Комитетами, независимо от ревизий ежегодно производимых поверочными Комиссиями по распоряжению местных годичных общих собраний, неопустительного представления в Совет третных казначейских ведомостей, своевременного доставления годичных отчётов о состоянии деятельности миссий и епархиальных Комитетов²¹. Но более, частым поводом к письменным сношениям Совета с Комитетами служили обнаруживавшиеся в некоторых Комитетах стремления присоединять к своей деятельности ещё новую деятельность по части борьбы с расколом и сектанством, с употреблением на этот предмет сумм Общества. В виду ясных и совершенно определённых требований Устава, которым точно указан круг деятельности Православного Миссионерского Общества, Совет не иначе мог отнестись ко всем подобного рода попыткам, как отрицательно²². «Совет почитает себя не в праве, – сказано по сему поводу в одном из журнальных постановлений Совета, – изъявить согласие на расходование сумм Общества для обращения раскольников и сектантов, которые не могут быть отнесены к числу нехристиан и, следовательно, не могут входить в круг деятельности, указанный Православному Миссионерскому Обществу его Уставом. Притом, так как нет в России епархии, где бы не было сектантов: то употребление сумм Общества Епархиальными Комитетами на учреждения, предназначаемые для обращения названных сектантов, повело бы не к расширению деятельности Общества в пределах его задачи, но к обессиливанию его, так что оно не было бы в состоянии не только предпринимать новые миссионерские учреждения для обращения язычников и магометан, но и поддерживать существующие»²³. Ещё менее представлялись основательными и потому были отклоняемы Советом ходатайства о дозволении употреблять суммы Общества на такие посторонние для миссии предметы, как, например, улучшение содержания чиновников духовной Консистории²⁴. Но случаи подобного рода ходатайств, как исключительные, не вносили разлада и дисгармонии в общий ход дел Миссионерского Общества и деятельность местных отделов его или епархиальных Комитетов, вообще говоря, всегда отличалась строгой корректностью в смысле соответствия уставу означенного Общества. В двадцать пять лет существования Православного Миссионерского Общества было лишь два случая, когда Совет поставлен был в необходимость особо напомнить некоторым Комитетам об этой корректности. В 1877 году, с выбытием Председателя Минского Епархиального Комитета преосвященного Александра на Донскую кафедру, Комитет сей приостановил свои действия. Последнее общее собрание членов Миссионерского Общества было 18 мая 1877 года и затем общих собраний в 1877, 1878, 1879 и 1880 годах не созывалось, членские взносы в Комитет поступили только за 1877 год, а в три следующие года таковых взносов получено было только 27 рублей. Ни третных ведомостей, ни годичных отчётов не было представляемо в Совет за означенный выше период времени²⁵. Это обстоятельство побудило Совет просить преосвященного Варлаама, Епископа Минского и Туровского «о приведении дел Минского Комитета в надлежащий порядок и о возобновлении должных, указанных Уставом, сношений сего Комитета с Советом»²⁶. Возобновление действий Минского Комитета совершилось 6 декабря 1881 года. В этот день было созвано общее собрание членов Общества, на котором были избраны должностные лица Комитета, а вскоре затем был представлен Совету и самый отчёт Минского Комитета за время с 18 мая 1877 г. по 1 января 1881 года²⁷.

Более серьёзные затруднения возникли в Орловском Епархиальном Комитете, вслед за перемещением Председателя сего Комитета Преосвященного Макария на Архангельскую кафедру. В чём состояли эти затруднения? С окончанием 1876 года, доносил Орловский Комитет Преосвященному Ювенолию от 18 Декабря 1878 года № 42, окончился и срок службы членов Орловского Комитета Миссионерского Общества. При бывшем Преосвященном Макарии, годичного собрания Орловского Комитета не было, а, следовательно, и члены на следующее двухлетие избраны не были, а потому Орловский Комитет Миссионерского Общества до настоящего времени существовал только номинально. Некоторые из членов бывшего Комитета выбыли за переменой места службы, а некоторые за непредставлением членских взносов утратили право на членство. Указывая, далее, на то, что по Орловскому Комитету в последние годы сбора значительно сократились, особенно в 1877 году, по случаю открытия повсеместных сборов в Общество Красного Креста, на больных и раненых воинов при ведении войны России с Турцией, Комитет просил преосвященного Ювеналия предложить Орловской Духовной Консистории принять от него миссионерские суммы и сделать представление Совету Миссионерского Общества, не найдёт ли он удобным принять в своё непосредственное ведение суммы, состоящие в Орловском Комитете Миссионерского Общества, а настоятелям и настоятельницам монастырей, а равно и Благочинным Орловской Епархии предписать, чтобы все суммы и вещи, поступающие к ним в пользу Миссионерского Общества, от себя лично они представляли в Совет Миссионерского Общества, как обыкновенно делается в других епархиях²⁸. Дело шло, таким образом, о закрытии Орловского Комитета, которое было утверждено резолюцией Преосвященного Ювеналия и о котором Совет уведомлён отношением Орловской Духовно-Консистории от 10 Января 1878 года за № 42²⁹. Глубоко огорчён был Председатель Совета Митрополит Иннокентий сим необыкновенным, печальным событием, которое могло совершиться только при допущении целого ряда отступлений от устава общества, и вот что, между прочим, писал он Преосвященному Ювеналию: Ваше Преосвященство, изволили поручить Орловской Консистории известить Совет Православного Миссионерского Общества, что Орловский епархиальный Комитет сего общества Вами закрыт и что Совету остаётся только, как сказано в отношении, «сделать зависящее распоряжение и о последующем уведомить Консисторию».

Как Председатель Православного Миссионерского Общества, обязанный наблюдать за правильным течением дел оного, долгом поставляю объяснить Вашему Преосвященству, что так как Православное Миссионерское Общество есть учреждение самостоятельное, имеющее свой Высочайше утверждённый устав, то все лица, каким бы то ни было образом входящие в состав сего общества и принявшие на себя относительно его какие-либо обязанности, должны действовать в исполнении своих обязанностей не иначе, как на точном основании устава.

Ваше Преосвященство, со вступлением в управление Орловской епархией, на основании §§ 4 и 49 Уст. Правосл. Миссион. общ., обязательно стали Председателем Орловского Епархиального Комитета оного, посему вам надлежало лично на себя принять, как изображено в уставе, заведывание делами Миссионерского Общества в пределах Вашего ведомства и первым из этих дел было – обновить состав Комитета. Прежние члены Комитета, отслужившие свои сроки, (или, как сказано в отношении Консистории, Комитет, номинально существующий), не имели права представлять Вам свои соображения о закрытии Комитета и о сдаче дел оного, так же как и Ваше Преосвященство не имели права утверждать сих соображений. В Орловской епархии остаётся доселе отдел Миссионерского общества, в состав которого входят не только члены, представляющие узаконенные взносы, но и все наличные священнослужители вверенной Вам епархии (§§ 16 и 19). Только этот местный отдел Православного Миссионерского Общества в общем собрании мог решить, быть, или не быть Орловскому Комитету (§ 19) и не иначе, как большинством голосов (§ 47 и 30).

Для сего Вашему Преосвященству надлежало не основывать решения о закрытии Комитета на том, что при Преосвященном Макарии в своё время общего собрания членов Православного· Миссионерского Общества Орловской епархии не было сделано, а самим, на основании § 61 устава, сделать общее собрание, если не очередное, то чрезвычайное, которое, по Уставу, собирается по мере надобности; надобность же эта и была в новых выборах членов Комитета. Сколько бы прибыло членов в общее собрание, какое состоялось бы решение,–это показал бы опыт, но то несомненно, что и членов собралось бы много, и решение состоялось бы благоприятное, если бы Ваше Преосвященство дали случай свободно высказать своё мнение Орловскому отделению Пр. Миссионер. Общества, всегда столь сочувственно относившемуся к миссионерскому делу.

В отношении Орловской Консистории сказано, что сборы по Орловскому Комитету за последние годы сократились, а в 1877 году, по случаю пожертвований на военные надобности, почти прекратились вовсе. Но и уменьшенные сборы по Орловскому Комитету (как например, в 1875 и 1876 гг.) были так значительны, что закрывать этот Комитет значило лишать миссионерское дело такого пособия, которого не доставляли другие Комитеты и в лучшие годы, именно свыше трёх тысяч руб. сер. Витебский Комитет доставляет 200 руб. сер., – и не прекращает своей деятельности. Что же касается до сборов в пользу Красного Креста и на военные надобности, то они были по всей России и, однако же, не закрыто ни одного епархиального Комитета, и недобор пожертвований во всем Православном Миссионерском Обществе против прежних годов в 1877 году не составляет более 10%.

Наконец, Ваше Преосвященство поступили не согласно с Уставом, сделав распоряжение о закрытии Орловского епархиального Комитета, без сношения с Советом общества (§§ 32 и 57), или без предварительного отношения ко мне, как Председателю всего Миссионерского общества (§ 3), следовательно, и Орловского его отдела.

Православное Миссионерское Общество в настоящее время так развило свою деятельность, и по отношению к православным миссиям приняло на себя такие важные обязательства, что значительное уменьшение в его доходах может отразиться весьма невыгодно на миссионерском деле, которое, благодаря Бога, ныне идёт так успешно. Посему прямой обязанностью Архипастырей отечественной церкви должно быть открытие новых Комитетов общества, а не закрытие без достаточных причин существующих – и при том таких, которые при небольших усилиях могут быть приведены в цветущее состояние и пр.³⁰

Убеждения старца-святителя, Митрополита Московского Иннокентия, высказанные с такой, свойственной ему прямотой и откровенностью, не остались без результата и в Декабре 1878 года Орловский Епархиальный Комитет снова открыл ³¹ свою деятельность, которая благоуспешно продолжается и до настоящего времени.

Первоначально последователи буддизма составляли замкнутую общину, наподобие западных монашеских орденов, – со строгим уставом, определявшим подробно организацию общины и образ жизни её членов. Самая идея, а равно формы и правила буддийского общежития в значительной степени заимствованы были от браминства, которое издавна имело также общинно-монашеское, устройство.

При жизни основателя буддизма Будды – Гаутамы община его последователей была свободным союзом, или братством учителя и учеников по браминскому обычаю. Здесь всё определялось волей и авторитетом учителя: его слово было законом, обязательным для каждого из его учеников. После смерти же учителя буддийская община осталась без видимой главы, и место его никто не мог заступить впоследствии; поэтому община превратилась в общество равноправных и независимых друг от друга членов, – из монархической она превратилась, так сказать, в республиканскую. Теперь всех буддистов связывало и соединяло в одно крепкое целое только учение, проповеданное Буддой и постановления, им преподанные. Сама община не имеет права постановлять и издавать новых законов. По понятию буддистов, право это принадлежало одному только Будде, и больше никому. Все заповеди и установления, получают для них обязательную силу единственно от того только что их изрёк и преподал сам Будда. Дело общины – сохранять в чистоте и неповреждённости открытое им учение а также объяснять и прилагать к разным случаям практической жизни постановления учителя. «Община не установит того, что не было установлено (Буддой); она не отменяет того, что установлено им самим. Она принимает правила в том виде, как они им установлены, и твёрдо в них пребывает», – таково было, по буддийским сказаниям, заключительное решение духовного собора буддистов вскоре после смерти Будды³³. Но выдержать этот принцип в действительности было невозможно. И с течением времени в учение и практику буддийскую постепенно привзошло множество нововведений, которые не только не происходят от самого Будды, но даже часто не имеют ничего общего с его учением. Это ясно уже из того, что разные правила и постановления позднейшего буддизма явно друг другу противоречат и очевидно представляют разновременные наслоения, привзошедшие в буддизм позже под влиянием различных исторических влияний и условий, которые во многих случаях могут быть определены и указаны. Но, тем не менее, внешняя форма происхождения постановления, или заповеди именно от Будды всегда выдерживается. Излагаются они в буддийских памятниках обычно по такой схеме: «В то время, когда Великий Будда жил там-то, произошло такое-то недоумение, беспорядок и т. п. (приводится подходящий к надобности рассказ о каком-либо событии). Докладывают о случившемся учителю; тот созывает учеников, обращается к ним с приличным случаю увещанием, и в заключение даёт заповедь: «Я постановил, ученики, чтобы впредь было то-то». Таким образом, началом, объединяющим буддийскую общину и управляющим её жизнью и деятельностью является только учение, проповеданное Буддой и ею постановления, а сама община в своей совокупности является единственной видимой хранительницей этого учения, – она одна владеет истиной, и в ней только всякий отдельный член может найти надёжное убежище и спасение. «Будьте сами себе светочем и прибежищем, – сказал умирающий Будда своим ученикам; – не ищите иного прибежища. Да будет истина вашим светочем и вашим прибежищем, не ищите иного прибежища». Отсюда естественно произошло учение о так называемой, буддийской троице: Будде, учении и общине, торжественное признание которых составляет обычную формулу вступления в буддийскую общину всякого нового члена.

Известно, что сам Будда ничего не писал и не дал своим ученикам никакого письменного изложения своего учения и своих заповедей. При жизни учителя, это обстоятельство не представляло большого неудобства, потому что все возникавшие недоумения и сомнения, а также и беспорядки и нестроения в общине разрешались и умиротворялись непосредственным словом и нравственным авторитетом учителя. После же его смерти естественно явилась неотложная потребность более точного изложения учения и заповедей Будды, которое бы могло служить надёжным руководством для его последователей, – тем более, что почти тотчас же по смерти учителя начались несогласия и распри даже между ближайшими его учениками. Необходимо было собрать в одно целое все проповеди и постановления Будды и составить из них сборник, который мог бы служить вполне авторитетным руководством для последователей буддизма на все последующие времена, и кодификация буддизма, составление, так сказать, канона буддийского вероучения началось очень рано, – тотчас же после смерти Будды. По буддийским сказаниям, с этой целью вскоре после погребения Будды созывается собор в Раджагахе. На большом собрании учеников для погребения учителя в Кусинаре было решено, чтобы 500 человек избранных братий, известных своим благочестием и особенно близких покойному Будде, занялись великим делом собрания в одно целое всех известных им наставлений и повелений учителя, – на что они и были уполномочены формальным приговором от всех прочих. B нём было сказано также, что избранные 500 должны были провести дождливое время в Раджагахе, где в эту пору кроме них не должен был проживать никто из братии. Этот первый буддийский собор, под председательством Касиапы – одного из приближённейших учеников Будды, продолжался целых семь месяцев и на нём составлен был сборник буддийских постановлений, признанный всеми последователями буддизма за подлинное учение Будды и послуживший основой для последующих канонических изложений буддизма.

Второй подобный же собор, по буддийским сказаниям, собирался через сто лет после первого в Весали, для решения главным образом вопроса о некоторых вольностях, введённых у себя буддийскими монахами этого города. Наконец, третий собор, уже исторически известный, собирался за 250 лет до Р.Х. при знаменитом царе Асоке, в его столице Пашалипутре, нынешней Патне. Думают, что древнейшие буддийские священные книги, сохранившиеся до настоящего времени (на о. Цейлоне), согласны во всём существенном с составленными на этом именно третьем соборе. Правоверные буддисты, конечно, думают и верят, что учение, установленное на последнем соборе совершенно тождественно с принятым на первом, – но исторически это неверно, как уже было замечено выше. В позднейших законоположительных буддийских сборниках вместе с древним учением, несомненно, заключается много и нового, привнесённого после, да и сам позднейший буддизм слишком разнится от той первоначальной формы, в какой он был преподан Буддой, – если даже судить о нём по буддийским же источникам.

* * *

В первоначальной своей форме буддийская община состояла из монахов – отшельников, отказавшихся от семейной жизни и собственности и живших, в удалении от городов и селений, подаянием; это было нечто похожее на орден нищенствующих монахов, – на что указывает и древнейшее название последователей Будды – бикшу, т. е. нищий, просящий милостыню. В буддийскую общину был открыт свободный доступ всякому желающему, без различия каст и происхождения·, здесь все равны. «Что касается меня, говорил Будда, то я бикшу; – у меня нет каст, нет и самолюбия и гордости браминов, – это обычай света, а не мой. В мире для всех один закон: за прегрешения возмездие, за добродетель награда. Закон этот простирается на всех без исключения»³⁴. Точно также свободен был для всякого, по собственному желанию, и выход из общины. Впрочем, по причинам чисто практическим были допущены некоторые исключения и ограничения при вступлении в общину. Так запрещалось принимать людей с тяжкими телесными увечьями, пли болезнями, а равно и тяжких преступников; точно также не допускались в общину люди, вступление которых неизбежно сопровождалось нарушением прав другого, напр., ли́ца, состоящие на царской службе, особенно военной, должники и рабы и наконец дети, не получившие на то согласия родителей. В послушники принимались только достигшие 12-летнего возраста, а полноправным членом общины можно было сделаться по достижении 20 лет.

Принятие в общину нового члена происходило через особое посвящение. Обрядов посвящения было собственно два: паббаджа (исход) и упасампада (достижение). Первое есть только выход желающего вступить в буддийскую общину из прежнего состояния – мирского или другого монашеского ордена. Этот обряд весьма прост и несложен. Кандидат надевает жёлтую (буддийский отличительный цвет) монашескую одежду, стрижёт волосы на голове и бороду. Затем идёт к ближайшим буддийским монахам (заявление может принять и один) и стоя, в благоговейной позе, обращается к ним со следующими троекратно произносимыми словами: «Я прибегаю к Будде. Я прибегаю к Учению. Я прибегаю к Общине». С этого времени мирянин делается аскетом, – это есть «выход его (паббаджа) из дома в бесприютное состояние», но он ещё не считается пока полноправным членом буддийской общины. Если вновь вступающий не достиг совершеннолетия, требуемого буддийским уставом (т. е. 20 лет), то он пока считается послушником и поручается наблюдению и руководству одного из старших и опытных братий; – если же он переходит из другого монашеского братства, то на него налагается четырёхмесячный искус. В тех же случаях, где нет причин, препятствующих немедленному принятию нового члена, там непосредственно, или очень скоро за первым посвящением следовало и второе окончательное.

Второе посвящение – упасампада было уже окончательным принятием новичка в число полноправных членов общины,– с этого момента он уже становился – бикшу. И этот обряд не отличался большой торжественностью и ограничивался очень немногими и несложными церемониями. Это посвящение совершалось уже в присутствии всех членов данной общины. Благоговейно сидя на корточках и поднимая ко лбу сложенные вместе руки, вновь вступающий произносит пред всем собранием следующие слова: «Я прошу общину, вас, преподобные, о посвящении. Да вознесёт меня община до себя; да сжалится она надо мной», – повторяя их трижды. Затем старший в собрании предлагает вступающему целый ряд вопросов, в которых весьма подробно и точно перечисляются все возможные нравственные и физические недостатки, препятствующие вступлению в общину; в этих вопросах ясно видна та предусмотрительная осторожность, с которой община допускает нового человека в свою среду. Здесь спрашивают, напр., о том, не одержим ли ищущий посвящения какой-либо заразной болезнью, не имеет ли долгов, не состоит ли на царской службе и т. д.? По получении на все вопросы удовлетворительных ответов, общине трижды предлагается совершить посвящение, и, если не последует ни от кого возражения, новый член считается принятым и посвящённым. .Община согласна, поэтому она молчит; так я понимаю её молчание. Такой-то (называется имя) принял от общины посвящение», – заключает старейший в собрании³⁵. Для точного определения времени, когда именно принятый вступил в братство, замечается час по длине тени, а также и число месяца.

Затем посвящённому преподаются четыре правила строгого монашеского устава, которые он должен соблюдать в своей жизни, – именно:

1) пищей тому, кто ушёл из дома в «бесприютное состояние», должно служить выпрошенное им подаяние;

2) одежда его должна быть сшита собственноручно из лоскутьев, им самим собранных;

3) ночлег он должен иметь в лесу под деревьями;

4) лекарством ему должна служить скотская урина.

Из этих правил видно, что вступивший в общину обрекался на самое крайнее и суровое нищенство. Впрочем, если благочестивые люди добровольно приготовят и предложат ему обед, дадут одежду, пристанище и лекарство, то не возбраняется всё это принять.

В заключение новопринятому в общину члену сообщаются ещё четыре основные обязанности монашеской жизни, нарушением которых виновный исключает сам себя из общины навсегда. Он должен во всю свою жизнь строжайшим образом воздерживаться от

1) нарушения целомудрия;

2) от воровства, причём воровством считается присвоение даже самой ничтожной вещи, напр., соломинки;

3) от убийства не только человека, но и всякого живого существа, даже муравья или червя и наконец

4) от превозношения всякими духовными совершенствами пред обыкновенными людьми. Короче говоря, посвящённый обязан соблюдать – целомудрие, нищету, смирение и сострадание ко всякой живой твари. Чтением этих четырёх великих заповедей и заканчивался чин принятия в общину.

Как вступление в общину, так и выход из неё были совершенно свободны для каждого желающего. Если монах совершит какое-либо тяжкое преступление, противное уставам общины, а в особенности нарушит приведённые выше четыре великие заповеди, преподанные ему при посвящении, то община должна отречься от него и отлучить его от общения с собой. Точно также во всякое время открыт свободный выход из общины и каждому желающему возвратиться в мир по каким бы то ни было причинам. «Лучше отречься от соблюдения монашеского устава и сознаться в своей слабости, нежели грешить, оставаясь монахом». Кто говорит: «у меня на уме отец», или: «у меня на уме мать», или: «у меня на уме жена», или: «у меня на уме смех, шутки и забавы прежнего времени, тот пусть вернётся в мир. Он может сделать это, не говоря никому ни слова, и община не будет препятствовать; но всё-таки правильнее, если он заявит какому-нибудь свидетелю, который выслушает и поймёт его, что отрекается от Будды, от учения и от общины»³⁶. Таковы были правила и взгляды буддийской общины на выход из неё членов, и она расставалась с ними без всякого гнева и вражды, и если бы вышедший захотел в качестве мирянина поддерживать сношения с прежними своими товарищами, то последние относились к нему дружелюбно и благожелательно. Такая не ограниченная ничем, кроме собственной доброй воли человека, свобода выхода из монашеского состояния имела благотворное влияние на самый состав монашеской общины и нравственный склад её жизни. Этим путём от неё отпадали все порочные, или слабые люди – не способные к терпеливому перенесению суровых условий монашеского общежития, и оставались в ней, следовательно, люди, по своим нравственным качествам, по твёрдости и силе воли способные к нравственному подвигу и самоотвержению. И действительно, последователи древнего буддизма пользовались большим и справедливым уважением современников за свою строго-нравственную жизнь и строгое исполнение на деле, в жизни того возвышенного нравственного учения, которое проповедовал основатель буддизма. Впоследствии и люди, и нравы значительно изменились к худшему...

Все последователи буддизма, несмотря на их рассеяние по разным отдалённым странам света, составляли одно целое, одну общину, которая носила название «Общины четырёх стран света присутствующих и отсутствующих». Но это, конечно, было только в идее; на самом же деле у буддистов не было никакого видимого объединяющего их центра, не было определённых и постоянных органов власти, действия и распоряжения которых простирались бы на всех последователей буддизма. В действительности существовали только отдельные и независимые общины или братства монахов, живущих в известном округе.

Все члены общины считались равными и пользовались одинаковыми правами и преимуществами. В общих братских собраниях, а равно и при совершении религиозных обрядов предстоятельство и руководство обыкновенно принадлежало старшему из присутствующих братий, – и при том старшему по времени посвящения, а не по летам вообще. Все должности, какие существовали в общине, были установлены главным образом для наблюдения за хозяйством общины и удовлетворения разных житейских потребностей монахов, – как-то: должности эконома, раздатчика риса и плодов – обычной монашеской пищи, надзирателя за послушниками и т. п.; эти должности не давали никаких особых преимуществ тем, кому они поручались. Нравственному авторитету старших должны были подчиняться младшие братья. Так молодым монахам вменялось в обязанность быть в общении со старшими и более опытными братиями и от них поучаться всему, что касается учения веры и поведения, согласно буддийскому уставу. Обыкновенно принято было за правило, чтобы вновь вступающий в общину монах, в течение первых пяти лет пребывания в ней, находился под руководством избранных им себе в наставники двух опытных в монашеской жизни братьев, которые сами состоят членами общины не менее десяти лет. В благодарность за это он должен сопровождать их в странствованиях и при сборе милостыни, заботиться о чистоте их келий и прислуживать им за трапезой. Взаимные отношения учителя и ученика так определены в буддийском уставе: «Учитель должен считать ученика своим сыном, а ученик учителя – своим отцом. Таким образом, почтение, взаимная склонность и общежитие должны связывать их обоих, да возрастают, преуспевают и утверждаются они в этом учении и в правилах устава»³⁷.

(Продолжение следует).

(По поводу книги покойного о. архимандрита Макария Глухарева: «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе». Москва. 1894 г.)³⁸

Взглянем теперь, как решался вопрос о приготовлении миссионеров людьми, признававшими возможным совместить специальную задачу приготовления миссионеров с общей задачей духовно-учебных заведений. Заметим предварительно, что в этом направлении разбираемый вопрос настойчиво разрабатывался в течение целых 60 лет. Работали: епархиальные архиереи, особенно Казанские архиепископы Филарет, Григорий и Антоний, конференция Казанской духовной академии, комиссии и подкомиссии, профессора-ориенталисты Казанских академии и университета и, наконец, собор архипастырей, собравшихся в г. Казани в июле 1885 года. Благодаря таким усилиям, выработан, наконец, проект довольно стройной организации дела образования миссионеров. Остаётся только желать необходимых средств на осуществление его.

Разработка в означенном направлении вопроса о приготовлении веропроповедников началась по распоряжению Святейшего Синода от 10 декабря 1828 года, вызванному следующими причинами.

Ещё с 1824 года до Св. Синода стали доходить сведения об отпадениях крещёных инородцев Иркутской епархии в прежние языческие заблуждения. А в 1827 году отступнические движения открылись повсеместно в епархиях с инородческим населением. В Казанской же епархии смелость отступников дошла до того, что они подали в 1827 г. 14 коллективных прошений на Высочайшее имя о дозволении им оставить христианство и открыто обратиться к закону магометанскому. Отпадения эти ясно показали, что местное приходское духовенство, в ве́дении которого состояли крещённые инородцы, не имело на них никакого благотворного влияния, как вовсе не подготовленное к миссионерским обязанностям. Поэтому Св. Синод 10 декабря 1828 года сделал такое распоряжение: «в тех епархиях, где находятся в большом числе жители, частью вступившие в православие из других религий, но колеблемые в оном лжеучителями, частью остающиеся в неверии, для утверждения первых в православии, и для привлечения в него других, – учредить особых миссионеров, и для сего, по местной потребности и по известной Синоду способности, преосвященным Казанскому и Тобольскому поручить войти, по сему предмету, в ближайшие соображения на месте и учинить (в числе других мер) следующее: для надлежащего и прочнейшего успеха в деле распространения христианства имеют означенные преосвященные составить проекты особых учреждений, для образования миссионеров, при семинариях:

а) Казанской, применительно к потребностям окрестных стран, и

б) при Тобольской, применительно к потребностям Сибири;

и таковые проекты представить Синоду».

В исполнение означенного распоряжения, тогдашний Тобольский архиепископ Евгений (Казанцев) представил 8 июня 1829 года Св. Синоду проект об образовании миссионеров, составленный ректором и 4-мя преподавателями Тобольской семинарии с присовокуплением своего собственного мнения. Нам не удалось разыскать ни упомянутого семинарского проекта, ни каких-либо сведений о нём. Мнение же преосвященного Евгения состояло в следующем. Приведём его здесь целиком.

«1) Как затруднительно, – писал он, – и почти невозможно быть миссионером, не зная языка, веры и нравов того народа, который обращать должно, то почитает он, преосвященный, необходимым посылать семинаристов в самые жилища иноверцев на известное время.

2) Всех языков, не говоря о разных ещё наречиях, в Тобольской епархии шесть: татарский, калмыцкий, киргизский, остяцкий, вогульский и самоедский. А как учеников из риторики, философии и богословии, пожелавших быть миссионерами, на первый раз оказалось 17, то избрать из них по два человека на каждый язык.

3) Посылать их не прежде, как по окончании курса наук, дабы могли усовершенствоваться в богословии, и не менее, как на два года с положением жалованья по 250 рублей на человека в год.

4) В продолжение сего времени, сохранять им в тайне от иноверцев цель обращения, а выставлять только одно изучение языка: для сего ни в какие споры о вере не входить с ними.

5) Посылать учеников в общество, которое почитается наилучшим в народе; и, по сношении с гражданским начальством, отдавать на руки старшине того общества с тем, чтобы он и общество ответствовали за их безопасность и снабдевали квартирой и пищей за условленную при местной полиции цену.

6) Как подвод казённых в жилища иноверцев иметь не можно, то давать ученикам подводы обывательские по билету земской полиции, и по отношению епархиального начальства;

7) Три предмета составят· занятие учеников в жилищах иноверцев:

а) учиться языку и сочинять лексикон и грамматику,

б) узнавать их обычаи,

в) узнавать их веру.

По всем сим предметам вести точную безотлагательную записку, которую по истечении месяца приводить в порядок.

8) Как скоро достигнут достаточного познания языка, то переводить на тот язык:

а) Апостол, Евангелие и Псалтирь, как основания христианского священнослужения;

б) Часослов, служебник и требник;

в) праздничную и общую минею, триодь постную и цветную, и краткий устав;

2) минеи месячные, пролог и некоторые по выбору (с согласия преосвященного) жития святых.

9) Особенно поручить ученикам склонять инородцев отдавать им детей своих для обучения грамоте; и ежели будут учить, то по числу учеников увеличивать их жалованье, полагая по 30 рублей в год за мальчика, а те семейства, кои отдадут, освобождать от податей в продолжение учения, по засвидетельствованию полиции.

10) Обучать инородческих детей на их природном языке русскими буквами, исключая татар, у коих есть свои буквы. Ежели дети христиане, то перевести для них катехизис, и по нему обучать; также символ веры и молитву «отче наш», и заповеди, и псалтирь. А ежели не христиане, то заповеди и молитву и из катехизиса то, что̀ есть общего всем религиям, также псалтирь, притчи Соломоновы и Премудрость Сирахову.

11) Паче всего стараться хорошим поведением, кротостью нравов и доброхотством заслуживать расположение инородцев и доверенность, дабы после, когда вступят в должность миссионерскую, тем быть успешнее.

12) По прошествии двух лет, ученикам явиться в семинарское правление с аттестатами земской полиции, а семинарскому правлению представить о них преосвященному с мнением. И ежели поведение беспорочно, то преосвященному посвятить их в священника и определить в те же места миссионерами, и препроводить, снабдив инструкцией, с жалованьем по 1000 рублей.

13) С ними же вновь отправлять на том же, как были сии, основании кончивших курс учеников, коим при том и вспомоществовать миссионерам в священнослужении и проповедании.

14) И ученики, и миссионеры имеют рапортовать преосвященному ежемесячно, или по третям года, или как будет можно, с приложением журнала своих действий»³⁹.

Св. Синод оставил без всяких последствий и семинарский проект, и приведённое мнение архиепископа Евгения.

Вскоре, именно 17 ноября 1829 года, представил Св. Синоду свой проект об образовании миссионеров Казанский преосвященный, архиепископ Филарет (Амфитеатров). Проект его, по тогдашнему времени, оказался весьма основательным, и, если бы только привели его в исполнение, произвёл бы благие последствия. Передадим здесь его сущность⁴⁰.

«Применяясь к потребностям Казанской и окрестных епархий, – так начинается проект, – цель учреждения миссионерского приготовительного образования при Казанской семинарии должна быть двоякая: образование священников в новокрещенские приходы, способных к наставлению и утверждению в православии народов, обращённых уже в христианство, и образование миссионеров как для утверждения крещёных, так и для обращения в христианскую веру Греко-российского исповедания народов, не познавших ещё христианства». Средством же к достижению указанной цели, по мнению Филарета, должно служить основательное изучение местных инородческих языков. Сказав затем, что в Казанской семинарии и некоторых уездных духовных училищах издавна учреждено обучение языкам татарскому, чувашскому и черемисскому, но преподавание ведётся слабо и никакой существенной пользы не приносит, преосвященный Филарет признал необходимым серьёзно поставить дело изучения поименованных языков и в Казанской семинарии, и в уездных училищах. Для этого нужно поставить те языки наравне с другими предметами учебного курса, равно и учителей тех языков сравнять во служебном положении с прочими наставниками как в семинарии, так и в уездных училищах. В частности, чтобы занятия означенными языками давали верные результаты, преосвященный полагал – вести обучение им непрерывно через весь курс училищный и семинарский по 4 часа еженедельно. Причём, чувашский и черемисский языки должны изучать дети тех священно-церковно-служителей, кои находятся в приходах чувашских и черемисских; все же прочие ученики обязаны изучать язык татарский, за исключением 20 человек, избираемых для обучения языку еврейскому.

Из числа семинаристов, окончивших курс учения, архиепископ Филарет проектировал избирать ежегодно по три отличных по поведению и успехам человека, обучавшихся каждому из вышеозначенных языков, а всего, следовательно, 9 человек, и оставлять их ещё на два года для дальнейшего усовершенствования в предметах, нужных к отправлению звания миссионеров. А прочих воспитанников, изучавших местные языки, распределять, смотря по успехам, на священнические вакансии в новокрещенские приходы. Оставленные же ещё на два года должны жить при архиерейском доме и «заниматься, под руководством епархиального архиерея, чтением Священного Писания, при изъяснении его руководствуясь творениями святых отец и других учителей православной церкви, – переводами на означенные языки нужных для сих народов книг, и сочинением поучений, под руководством учителей; сверх того, могут они быть лекторами в классах сих языков, и отправляться по очереди с действительными миссионерами в новокрещенские приходы для приобретения познаний о свойствах тех народов и для вспомоществования миссионерам в составлении журналов, а в случаях надобности служить им вместо переводчиков. По окончании двухгодичного пригоготовления, ученики сии поступают:

а) на учительские места сих языков, буде откроются вакансии;

б) в монашеское звание, ежели изъявят на то собственное желание с надеждой быть им, впоследствии времени, миссионерами;

в) во священники – или к кафедральному собору, или к церквам губернских и уездных городов, дабы впоследствии можно было составить из них комитеты для рассмотрения переводов и сочинений на сих языках, или в новокрещенские лучшие приходы.

На таком же основании избираются вновь 9 учеников из окончивших курс семинарии в беспрерывном порядке, дабы епархиальное начальство всегда имело в готовности людей образованных и способных к отправлению должности миссионеров, по достижении ими зрелого возраста». В течение двухлетней практической подготовки при архиерейском доме, означенные 9 воспитанников получают жалованье – по 200 руб. каждому ежегодно.

Как ни основателен был изложенный проект архиепископа Филарета, как ни много обещал он тогдашнему миссионерству, он, однако же, не был утверждён Св. Синодом. Предполагают, что вероятной причиной этого обстоятельства послужило то, что для приведения проекта в исполнение требовалась значительная сумма, по составленному Филаретом же примерному штату, в количестве 5.400 рублей на каждый год⁴¹.

Но с этого времени, мысль о необходимости преподавания местных инородческих языков в духовно-учебных заведениях епархий с инородческим населением начинает прочно укореняться в духовном ведомстве. Чтобы осуществить её, по возможности, без обременения духовно-учебных капиталов, духовно-училищное начальство предоставило исполнение её благоусмотрению местных епархиальных начальств. Действительно, с конца 30-х и особенно в 40-х годах епархиальные начальства принялись открывать в своих учебных заведениях классы языков местных инородцев. В 1850 году инородческие языки преподавались в 8 духовных училищах и в 14 духовных семинариях, а в 1860 году – в 19 духовных училищах и в 21 духовной семинарии⁴².

Вместе с тем, для подготовления способных преподавателей на классы инородческих языков и вообще для развития миссионерского дела, духовное ведомство озаботилось учреждением высшего руководительного миссионерского центра. С этой целью в 1842 году открыта новая духовная академия – Казанская со специальным миссионерским назначением. Сверх общих предметов, назначенных уставом для духовных академий, в новооткрытой академии предположено учредить со временем особые кафедры для преподавания языков, употребляемых языческими народами в сибирских и других епархиях Казанского округа. Предположение это осуществлено в самом начале 1845 года, когда правление Казанской академии, после двухлетней переписки с семинариями, ввело в состав академического курса обучение языкам турецко-татарскому с арабским и монгольскому с калмыцким⁴³.

Таким образом, впервые ясно обозначилась в духовном ведомстве целостная система богословско-миссионерского образования, по которой изучение инородческих языков, начинаясь с духовного училища, непрерывно продолжалось бы в духовной семинарии и завершалось бы в Казанской духовной академии. Представлялась возможность надеяться, что в русской церкви постоянно будут научно подготовленные к миссионерству деятели среди епископов и духовенства.

(Продолжение следует).

Велико и трудно дело наших миссионеров.

Я всегда завидую великой деятельности тех из наших миссионеров, которые находят в себе столько любви, столько энергии, столько мужества, столько самоотверженности, чтобы бросив весь свет, посвятить себя делу миссионерства, чтобы, обратиться с христианской проповедью к тем, действительно тёмным, забытым, обездоленным, диким инородцам нашего Севера, которые со слов их, в первый раз в жизни, начинают сознавать о существовании Бога, другого мира, других потребностей души, которые под их влиянием изменяют мало-помалу свою жизнь, обычаи, смягчают нравы, потребности и под влиянием их высокой нравственной поддержки, начинают другую жизнь.

Как велико, как несравнимо с нашими радостями, нашими утехами, с тем, что мы называем счастьем., счастье таких подвижников слова Божия; когда они замечают первые проблески веры в дикаре, первые движения его чистой души к христианству...

Но вместе с этим, я всегда удивляюсь тому, сколько нужно нравственных сил такому сеятелю христианства, чтобы, бросив родину, родных, удобства жизни, юг, решиться ехать в суровый незнакомый для него край, к чуждому бедному народу, грубому дикарю, переломить себя, свои привычки, заставить себя свыкнуться с этой бедной жизнью дикаря; и при виде окружающей бедности, жалкой обстановки, испуга, недоверия, грубого явного нежелания, скрытности, при холоде, убожестве всего того, что словно нарочно создано для того, чтобы стеснить человека, убить в нём энергию, силу, самую любовь, при виде нужды, где казалось трудно решиться раскрыть уста со словами чуждой речи, со словами чуждой религии, – действительно решиться обратиться к инородцу с христианской проповедью, решиться вторгнуться в его жизнь всей силой своей души.

Нужно видеть миссионера в жалком жилище дикаря, нужно видеть его среди жалкой бедной обстановки и природы и человека, нужно знать дикаря, чтобы судить о том труде, о том самоотречении, о той любви, с которой он идёт к нему с крестом в руке и словом убеждения в устах, чтобы судить о том, как велик, как свят его труд для человечества...

Путешествуя уже десять лет среди инородцев нашего Севера, наблюдая их жизнь, изучая их верования, обычаи, вникая в смысл их жизни, я всегда выносил одно убеждение, приходил к одному выводу, что за немногими исключениями, лучший способ улучшить их бедную жизнь, материальную обстановку, смягчить нравы, уничтожить недобрые обычаи, ослабить их вымирание, поднять в них дух, вызвать их к лучшей жизни, наконец, оказать им медицинскую помощь, защиту, всё то, что мы давно должны сделать для большинства из наших инородцев Севера России и Сибири, что нравственно обязывает нас как богатого и сильного по отношению к слабому и бедному, – всё это, за исключением немногих случаев, должно быть делом рук, усилий миссионеров. Миссионерство должно внести новую жизнь, оно одно может положить для неё начало.

Но рядом с этими выводами, я всюду почти встречал заметную неподготовленность, явное незнакомство с инородческой жизнью миссионеров и их невольно ложное положение к последним.

В большинстве случаев, наш миссионер, при всей его готовности к святому делу, является к инородцам совсем неподготовленным: ни к обстановке, ни к обычаям, – не знакомым: ни с верованиями, ни с образом жизни инородцев; почему, понятно, прожив два-три года, не имея возможности поставить себя по отношению к пастве в благоприятные для просвещения её условия, не добившись от неё веры, доверия, знакомства, уважения, разочаровавшись, разбив свои силы о видимую, нескрываемую недоверчивость, тупость, упрямство, не изучив языка, он бывает принуждён покинуть с грустью тот край, куда он ехал с надеждами, если он только не станет ограничиваться в своём служении одной религиозной обрядностью.

А между тем, в знаниях, подготовке, в языке лежит почти всё, от чего зависит успех дела, от чего зависит, как самое распространение христианства, так и дело просвещения инородцев, ведущее их к более обеспеченной устойчивой жизни имеющей высокое, общегосударственное значение.

Вот почему, печатая настоящую статью, я её посвящаю тем вопросам, которые более всего необходимо знать миссионеру, который выберет местом своей деятельности самый крайний наш Север, и жителей его – бродячих самоедов.

Если он найдёт в моей работе хотя немного, что ему пригодится для его дела, для его сношений, для его знакомства с этими дикарями Севера, если он хоть чем-нибудь воспользуется из тех наблюдений, которые мне удалось сделать, из тех знакомств, которые я имел и описываю, то моя задача уже достигнута, потому что я посвящаю этот труд только делу миссии, делу распространения христианства и просвещения среди самоедов.

– Моё первое знакомство с самоедами.

– Самоеды бедняки и работники у оленеводов зырян.

– Самоеды рыболовы на Урале.

– Самоеды оленеводы на Урале и отношения их к зырянам.

– Шаманство уральских самоедов.

– Осёдлость самоедов в Печорском крае и значение её.

О самоедах, да вероятно и обо всех инородцах Сибири, мы имеем большей частью совсем превратные понятия. Вот первое, что может ставить миссионера в ложное положение к пастве. Мы склонны их представлять тупыми, упрямыми, непонятливыми, закоренелыми идолопоклонниками, мы склонны в них видеть больше пороков, чем добродетелей, мало того, – мы склонны в них видеть детей, которые не заметят нашего к ним лёгкого пренебрежения, которые не обидятся нашей нескромной под час критикой, которым неопасно при первом же разе показать наше превосходство, наше снисхождение...

Я помню, когда в первый раз мне привелось встретиться с этим любопытным племенем. Это было в Березовском округе, Тобольской губ. зимой 1883 года.

Я тогда путешествовал в стране вогулов и зырян по восточную и западную сторону Урала. Последние, будучи оленеводами в этих краях, часто спускались с гор, где паслись их стада, оленей, чтобы навестить меня в месте моей зимовки.

Вероятно, по их примеру, из чувства простого любопытства посмотреть русского, заехал однажды ко мне и самоед. Неожиданный посетитель оказался богатым человеком, и явился ко мне на паре таких рогатых оленей, таких изукрашенных сбруей со звонкими колокольчиками, что смотреть на них сбежалось всё маленькое поселение. Не менее, казалось, привлекала внимание и его супруга.

Самоед, справившись с оленями, которые никак не хотели стоять в виду необыкновенной для них картины селения, важно воткнул свой длинный шест в снег, и вошёл ко мне в полном дорожном костюме. На нём был меховой совик, сшитый из шкур оленей, вверх шерстью, и украшенный разноцветными суконными ленточками, начиная с головы, где было что-то вроде рожек, и кончая подолом, по которому шли замысловатые узоры мехами и опушка из белой собачьей шкуры. К этому костюму, по обыкновению и для удобства, была пришита и шапка. Она пушистым белым песцом окружала его тёмное лицо и, в первое время, я ни как не мог рассмотреть своего гостя и только потом, когда он стащил её, я рассмотрел лицо самоеда. Мясистое, круглое, немного подмороженное, с приплюснутым немного носом, с парой бойких, узких, чёрных глаз, с чёрными, жёсткими, грубыми волосами, оно далеко не было несимпатичным, как можно думать по картинам, хотя и не выражало движений души.

Супругу же его можно было принять за переряженную деревенскую красавицу, если бы её костюм её был так странен, как казалось на первое время. Он состоял из такого разнообразия шкурок и разноцветных сукон, так был унизан ленточками, что мог считаться верхом изящества и красоты на самоедский вкус. Особенно поразителен был мохнатый белый капюшон, покрывающий голову, с которого спускались медные цепи с массой побрякушек, бус и даже колокольчиков...

Я решительно не знал, как принять моих интересных гостей. В моей комнате было натоплено жарко, и они ни как не хотели снять своих тёплых костюмов и, вероятно, немало удивлялись тому, что я просил их раздеться. Я не знал ещё тогда, что под этим нарядом они не носят белья. Стулья оказались для них неудобными и они предпочли просто сесть на пол, и им подали туда чай. Благодаря переводчику, мы разговорились. Хотя мои гости, видимо, не принадлежали к разговорчивым и вероятно охотно бы заменили лишнюю болтовню спокойным молчанием и наблюдениями. Я узнал: сколько у них оленей, где они кочуют, что они крещены, что оба они родились в тундре и что не знают сколько им лет. Они вяло, медленно отвечали на вопросы и, казалось, даже недоумевали, зачем их спрашивают. Их совсем, по-видимому, не стесняло присутствие незнакомых лиц, которые их с любопытством и замечаниями рассматривали. Когда стало женщине жарко, она без признака стыдливости обнажила плечо. Я угостил их и водочкой, до которой, – я знал, самоеды страшные охотники, но и это не расшевелило их где-то скрытой под этим меховым одеянием и грязноватым телом души... И смотря на них, я уже думал, что под этими неподвижными чертами лица, этой непринуждённостью, этим отсутствием движения мысли, просто спит ещё ребёнок, дитя природы. Решительно нельзя было предполагать, что под этим детским выражением простодушие, наивностью, неподвижными чертами лица, скрываются: бодрый дух, замечательная храбрость, присутствие духа, энергия и высокая впечатлительность, как мне пришлось убедиться после, когда я узнал этот скрытный народ, прожив с ними целые года. Как несправедливы бывают часто первые впечатления! А между тем, часто миссионеры основывают на них свои планы, и пользуясь ими, составляют себе взгляд, понятие о своих новых прихожанах. Если верно, что в данных случаях первое впечатление самое сильное, то бесспорно нужно согласиться, что оно самое ложное, и это нужно иметь всегда в памяти тем, кто хочет познакомиться с новой для него народностью, особенно в целях просвещения.

Между тем первые впечатления незаметно для самого человека определяют и первые отношения его к новой личности, и нужно бояться, что чуткая душа самоеда заметит их раньше, чем вы догадаетесь, и составит о вас мнение. А от этого мнения легко может зависеть ваша популярность, ваш успех в деле просвещения. Дети требуют детских отношений к себе, дитя природы – самоед требует наоборот – не детских отношений к себе, и он чуткостью своей души легко различает в человеке достоинства и недостатки. Достаточно сказать, что я ещё ни разу в свои путешествия не встречал в самоедах, чтобы они ошибались в человеке и их взгляды на него часто были до поразительности просты и верны.

Затем, на следующий год, мне привелось опять видеть самоедов в селе Ижме в Печорском краю и на северном Урале во время путешествия. Но это были уже бедняки, которых сиротство, лишение оленей, бедность, безвыходность заставили продать свою излюбленную свободу за кусок хлеба зырянам, у которых служили они пастухами их оленьих стад или работниками при доме.

Здесь тёплый костюм заменила дырявая малица и поношенные сапоги, скромность – некоторая развязность и поползновение на обман. Они хорошо, сносно говорили по-русски, курили табак, знали вкус водки и, как рекомендовали их хозяева, легко смотрели на жизнь и пропивали в неделю то, что наживали в год. Другие из них производили тяжёлое впечатление своей постоянной молчаливостью и вялостью. Я видел несколько молодых самоедов на Урале при стадах оленей, в их обычной обстановке жизни. Тёмные, круглые, мясистые, заветренные лица, те же чёрные глаза, те же жёсткие волосы, которых, казалось совсем не знал гребень, те же медленные движения и молчаливость. Последняя была поразительной. Они молча едут на санках, они молча, апатично, без признаков какого бы то ни было оживления, сидят, сторожа стадо оленей, когда те разбредаются по тундре, они молча проводят все дни и даже пришедши и усевшись на своей половине в чуме среди своего кружка, у весёлого, располагающего поделиться, переговорить с человеком огонька, и там просиживали молча, не проронив слова во весь вечер, не обнаружив своей, чем-то придавленной, чем-то стеснённой, где-то скрытой души.

Эта их молчаливость в молодые годы, эта их отчуждённость, помню на меня производила тяжёлое впечатление, и все мои попытки завязать с ними разговор, выпытать что-либо у них об их жизни, были безуспешны.

Если прибавить к этому нелестные об них отзывы их хозяев зырян, которые их рекомендовали страшными лентяями, страшными охотниками до водки, табака, что все их страсти, все их движения души и обнаруживаются только тогда, когда они бывают пьяными, что они совсем не сознают, но имеют понятий: ни о долге, ни о чести, ни сострадании, что украсть оленя у них не считается грехом, а напротив каким-то удальством, которое поддерживают все самоеды тундры, о котором будут говорить с восторгом соседи, то моё знакомство с этими бедными самоедами-работниками решительно ничего не дало в их пользу.

Мало того, говорливый язык зырянина даже рисовал их какими-то извергами рода человеческого, для которых ничего не стоило заколоть оленя тайком, чтобы напиться только свежей его крови, для которых, казалось, даже составляло удовольствие мучить животное и мне рассказывали, что были даже такие случаи, что такие молодцы, ради забавы, ради того, чтобы отомстить своему хозяину за какой-нибудь строгий поступок, за удар, вымещали свою злость на неповинном животном, сдирали с него шкуру, и живым отпускали в стадо...

Но впоследствии я узнал, что не меньшей жестокостью нравов отличаются и сами их хозяева и, будучи по природе вспыльчивыми, случается, жестоко расправляются со своими работниками, и мне не раз приходилось слышать в глухой тундре, что многие там даже пропадали бесследно из числа этих бедных дикарей. И это вполне вероятно в таких глухих краях, где никто не заботится об исчезновении человека, где до сих пор ещё почти нет ни суда, ни законов, ни покровительства, где до сих пор ещё нет ни статистики народонаселения, ни надзора.

Большинство из этих бедняков всегда стремится к одному, чтобы, прожив несколько лет у зырян, достигнуть той свободы, которая для них дороже всего, составить маленькое стадо и жить своим хотя бедным, но свободным чумом. В виду этого, нанимаясь, они не берут денег, не берут другой платы, как живыми оленями, самками, которые должны пастись, пока они живут, в том же стаде. Некоторым этот способ удаётся, олень быстро расположается, рогатое, подвижное, вольное имущество такого экономного самоеда увеличивается, и через десять-пятнадцать лет он отходит от хозяина и гонит в сторону небольшое стадо.

Но большинству это не удаётся, на сцену является соблазнительная водка, выставленная тем же хозяином доброму работнику, и он часто пропивает в неделю то, что создавал годами тяжёлого труда, о чём мечтал целые годы.

Другие из них, видя неудачу, теряют терпение, и в одну туманную ночь отбивают часть стада у своего хозяина и исчезают с товарищами куда-нибудь в безграничную глухую тундру.

Большинство из них, живя в работниках, остаются на всю жизнь холостыми, что в связи с суровым климатом, суровым обращением хозяев, понятно, их делает озлобленными и жестокими.

Положение этого, выбитого из обычной обстановки самостоятельной жизни, слоя самоедов на меня производило тяжёлое впечатление, но немногим лучше было положение и второй категории самоедов, самоедов оленеводов и рыболовов на Урале.

Я живо помню мою первую встречу с одним из этой категории самоедов на Урале, во время одной летней экскурсии в горах.

(Продолжение следует).

22 июня. Переехали Иртыш, вступили в пределы привольной Киргизской степи.

– Только теперь я вздохнул, что называется, полной грудью! Почти полгода прожив в Томске, я истомился, и стосковался по степи, по киргизам... Приехал домой 24 мая, и целый месяц не мог вырваться «за границу». Сильное, жизнерадостное чувство довольства, отрады наполняло душу среди зеленеющих полей и холмов, под ясным куполом неба.

Было 9 часов утра. Мы проехали вёрст десяток. Аулов ещё не видно, а так хочется поскорее увидеть их! Я пристально всматривался вдаль и торопил ямщика. Мы поднимались вверх по берегу небольшой степной речки Карасу. По обеим сторонам её тянулись холмы, которые то приближались к ней, образовывая небольшие ущелья, то расходились и открывали вид далеко в степь. Местность была пустынная, изредка оживлялась пением жаворонка и унылым криком больших степных куликов. Было тихо. Солнце начинало припекать. Вот вдали на косогоре показались стада: признак, что недалеко аул. Мы встрепенулись и поехали живее. Вскоре показалось несколько аулов, живописно расположенных по обеим сторонам речки.

Аулом называется несколько юрт, расположенных полукругом друг возле друга. Полукруг (собственно больше: три четверти круга), образуемый юртами, называется κоρά, т. е. двор. Смотря по количеству юрт и по богатству аула, двор этот бывает обширный или малый. Юрта старшего в роде, или человека богатого, почётного ставится по средине полукруга; рядом с ней по бокам – юрты сыновой, родственников. В ауле, к которому мы подъехали, мужчин не оказалось дома, были одни женщины да пастухи. Аул принадлежал нашему знакомому аксакалу (буквально: белобородому, человеку почтенному, уважаемому) Джанаку Джетибаеву. Сам он откочевал вверх по Карасу, а здесь оставил почти весь свой скот. На вопрос наш: далеко ли стоянка Джанака, нам ответили: жакын, близко. У киргизов всё «близко»; непривычного человека это может сбить с толку.

– Сколько примерно вёрст? спросили мы.

– Версты 3–4.

У киргизов вёрст нет. По их счету верста – это пространство, которое можно окинуть взглядом. Таким образом, понятие этой единицы измерения очень растяжимое. По нашим соображениям, эти 3–4 версты заключали в себе, по крайней мере, вёрст 20. Так на самом деле и оказалось: эти «3–4 версты» скорой рысью мы ехали без малого три часа!

С Джанаком я познакомился в прошлом году. Мы близко сошлись; поэтому нас приняли весьма радушно. Сам старик был дома, а двое сыновей его, с которыми я был тоже в приятельских отношениях, – один кандидат волостного управителя, другой – бий (судья) уехали на волостной съезд, бывший неподалёку, вёрстах в 4–5 (настоящих). По обычаю нам предложили кумысу, расспросили о здоровье, о житье-бытье, о новостях. Потом, пока ставили самовар, нам устроили помещение в юрте младшего сына Джанакова Сеилькана. Напились чаю. Я вышел из юрты, смотрю – вдали показалось человек пять всадников, ехавших по направлению к нам. Дальнозоркие киргизы сказали, что это едет кандилем (так они произносят слово «кандидат»), старший сын старика, по имени Темиркан.

– Это был действительно он. Оказалось, весть о моём приезде достигла до съезда, хотя со времени моего прибытия прошло каких-нибудь часа полтора-два. Темиркан приехал поздороваться со мной. С ним приехали ещё 4 человека. После обычных приветствий Темиркан просит у меня позволения переговорить наедине. Мы отошли на несколько саженей в сторону от юрт, присели по-киргизски на корточки, и мой приятель начал повествовать мне предлинную историю с многочисленнейшими и мельчайшими подробностями, между тем как всё это можно рассказать кратко в нескольких словах.

Дело вот в чём. У одного бедного киргиза, имени которого я не помню, впрочем его никто и не называл по имени, все его так и звали «бедняга» бейчара, и на вид он был какой-то несчастный; – у этого бейчара отбил жену богатый киргиз Кудай-бергень. «Бедняга» пожаловался уездному начальнику, который велел возвратить жену. Но она опять ушла. На вторичную жалобу последовало такое распоряжение: передать это дело на суд биев. На съезде это дело судьи и должны были решить сегодня вечером. Но Кудай-бергень, человек богатый, дал будто бы подарки волостному управителю и биям, дело должно быть решено пристрастно, поэтому Темиркан обращается с просьбой ко мне: не могу ли я приказать волостному, чтобы Адеми-маулюм (так зовут жену бейчара) была возвращена своему законному мужу? На такую просьбу я не мог дать иного ответа, как отрицательный. В то время, когда мы разговаривали так, приезжает другая партия киргизов, многочисленнее первой, затем третья, четвёртая! Приехало человек сорок. Все объяснили свой приезд мне так: «узнали, что вы здесь, явились поздороваться, повидаться с вами». Ещё один киргиз, бий Чон, отозвал меня в сторону. Опять мы сели на корточки, и опять я должен был выслушать ту же самую историю, с самого начала, с такими же подробностями, и почти в тех же выражениях. Речь заключилась такой же просьбой и таким же отказом с моей стороны. Подходим к юртам; ещё один киргиз просит меня поговорить наедине. Опять ушли мы в сторону. Опять та же история с той разницей, что я предупредил просителя, начавшего было свой бесконечный рассказ, что эта история мне известна. Я коротко спросил: чем могу служить?

– Велите болысу (искажённое название «волостного»), чтобы выдал Адеми-маулюм бейчара.

– Не могу я этого сделать, не имею права. Если бы я и сказал что-нибудь в этом роде волостному, он меня не послушает: я не уездный начальник, да и тот дело это передал на суд биев. Ждите, что скажут бии.

Мы опять присоединились к остальным киргизам. Опять выступил один из них с желанием увести меня в сторону. Но я отказался, предполагая, что речь будет опять о бейчара и его неверной жене. Моё предположение оказалось справедливым. Тогда я спросил у всех вместе, почему они каждый отдельно и по секрету говорят со мной о деле, которое всем известно.

– А вы позволите?

– Сделайте одолжение, сколько угодно.

Солнце уже зашло, вечерняя прохлада давала себя чувствовать. Мы вошли в юрту. Здесь уже все вместе стали повторять мне прежнюю просьбу. Я разъяснил им, что из этого ничего не выйдет. По-видимому, поняли и согласились. Но не успокоились и стали просить меня: напишите уездному начальнику. Я доказывал им бесполезность и этой меры. В таком случае напишите губернатору. Один придумал просить, чтобы я написал областному прокурору, так как он пользуется-де громадной властью.

– Кому же теперь писать, я уж не знаю, спросил я. Прокурору, или уездному начальнику, или губернатору?

Мои собеседники задумались, но более живые из них воскликнули: да вы напишите всем сразу и уездному, и губернатору, и прокурору.

Я рассмеялся, развеселились и киргизы. Так мы беседовали очень долго. Остановились на следующем решении: я обещал отправиться на съезд и попросить волостного управителя с судьями, чтобы дни справедливее отнеслись к делу. Тогда все ушли из юрты, остался я один. Наступила тишина. В это время послышались звуки песни, гармонично раздававшиеся в вечернем воздухе. Пели, очевидно, дети, где-то не близко, вероятно в другом ауле. Люблю я киргизскую песню! Большей частью она уныла и однообразна, как сама степь. Но есть мотивы сложные, не лишённые своего рода прелести и отличающиеся музыкальностью. Настоящее пение напомнило мне ранние годы моего детства, когда вечернею зарею дети составляли хороводы и также пели песни.

(Продолжение следует).

Шульба,

Октябрь 1894 года.

... Пользуясь настоящим случаем, смею поздравить вас с новым славным царствованием и сопровождавшими это высокое событие разными торжествами. За последнее время мне пришлось переживать весьма важный исторический момент в России. Как проживающий в России и тесно связанный с нею через дорогие сношения со многими добрыми здешними людьми, я невольно скорбел и радовался вместе с нею. Это событие, кроме того, ещё раз и даже окончательно убедило меня, что Россия – это страна поистине и в возможно идеальном смысле христианская, – страна, где даже политика, эта почти всегда антихристианская (?) сфера государственной жизни, также проникнута высоким духом христианства. Вот это-то убеждение для меня очень важно и его нужно считать одним из ценных приобретений в жизни моей в России. Дело в том, что православие и Россия в глазах японцев почти неотделимы друг от друга, так что некоторые из них называют первое прямо русской верой. При таком обстоятельстве для проповедников православия в Японии весьма важно быть глубоко убеждёнными в том, что страна, являющаяся почти единственной в мире представительницей и оборонительницей православия, несомненно воплощает в себе идеи этой веры и до возможной степени осуществляет их во всех сферах своей жизни, не исключая и политической, – доказывая тем фактически благотворность и спасительность её не для одной только духовной жизни народа, но и для житейско-практической. Ведь для грубого понятия язычников не доступна одна идейная сторона христианства, одна его проповедь: «ищите прежде царствия Божия», им нужно показать фактическое доказательство для убеждения в истине. Вот по какой, отчасти, причине я искренно ликовал и торжествовал в последние великие дни вместе с вами, и немало радуюсь мирной славе и нравственному влиянию России на всю Европу.

(Из письма японца-студента

Киевской дух. Академии И. К.).

Наши здешние инородцы, по природе равнодушные и апатичные, до сих пор не очень охотно отпускают детей в школу, а если и отпускают, то не совсем аккуратно. Это обстоятельство в связи с незнанием многими детьми русского языка, весьма тормозит учебное дело на Алтае. Теперь, благодаря Господа, это зло в Черно-Ануйском отделении имеет быть устранено. И вот каким образом.

В ознаменование радостнейших для каждого верноподданного событий воцарения и счастливейшего бракосочетания Их Императорских Величеств и во изъявление верноподданнических чувств и благодарности за многие заботы правительства, правосл. Церкви и Правосл. Миссион. Общества об инородцах, последние, по моему предложению, постановили приговор о введении у них отныне обязательного обучения детей обоего пола школьного возраста. Инородцы Черно-Ануйского отделения (в количестве шести самостоятельных обществ) с радостью постановили этот приговор и собрали свыше 300 рублей денег (жертвовал кто чем мог – преимущественно скотом) на приобретение для школ икон святых угодников, имена которых носят Их Императорские Величества, а также и портретов Их Величеств.

Не отрадно ли это глубокочтимейший отец протоиерей! Можете видеть, что инородцы в чувствах верноподданности Престолу и в оценках забот о них русских благодетелей, не отстают от коренных русских.

– Слава Богу! Инородцы начинают понимать пользу и необходимость образования, которое старается им дать миссия и – в лице Правосл. Миссионерского Общества – все чада правосл. Христовой Церкви! Поэтому думается, что сообщаемое известие имеет важное значение и заслуживает внимания.

Итак, досточтимейший отец протоиерей, прошу вас, как члена Православного Миссионерского Общества, и в лице вашем всё это благословенное Общество принять это известие, как выражение нашей общей искренней и посильной благодарности благодеющему нам – инородцам материально и духовно Православному Миссионерскому Обществу, – 25-летний юбилей которого наступает – и принять именно ко дню этого юбилея! Более ценного подарка не в силах мы представить нашим благодетелям – и в этом да простят нам великодушно.

Забыл вам сказать ещё, что Ильинское общество, которое первое постановило приговор и этим показано пример другим, между прочим обязалось выстроить новое здание для школы (пример ещё не бывалый в миссии), которая помещается теперь в тесной квартире учителя, так как довольно благолепная и поместительная церковь их 6 авг. с. г. сгорела, а старое здание молитвенного дома, в котором учились дети, обращено в церковь.

Впрочем, о подробностях нашей радости узнаете из моих записок, которые с обязательностью представлю в редакцию уважаемого «Благовестника» по рассмотрении оных Начальником миссии.

(Из письма к Редактору

миссионера Черно-Ануйского стана

свящ. С.Б.

от 10 декабря 1894 г.).

Известно, что покойный митрополит Иннокентий отличался большой находчивостью и остроумием в беседе. Вот один из примеров его находчивости. В свите его, когда он был ещё епископом Камчатским, служил иеродиакон Николай, человек простой, добродушный и в то же время начитанный. Он никогда не стеснялся обращаться к преосвященному с разными своими недоумениями, и вообще был склонен к совопросничеству. Однажды зашла речь о будущей жизни и иеродиакон возразил: «владыка! если Бог безмерно милосерд, то как же лишит он некоторых своего небесного царствия?» Иеродиакону в это время пришлось сидеть лицом на полдень; лучи солнца прямо ударяли ему в глаза и очень его беспокоили.

– А ты что вертишь головой и не сидишь спокойно? – спросил его преосвященный.

– Да солнце прямо в глаза и не даёт покоя, – отвечал иеродиакон.

– Вот тебе и ответ на твой вопрос, – сказал Иннокентий: – не Бог лишит нераскаянных грешников небесного своего царствия, а сами они не вынесут его света, как ты не выносишь света солнечного.

(Иннокентий, Барсукова, стр. 195).

Отделение Миссионерского Общества в г. Перми открыто в ноябре месяце 1872 года и, следовательно, в минувшем 1893 году исполнился 21 год существования и деятельности Пермского епархиального Комитета сего Общества.

В состав Комитета за истекший год входили: председатель Преосвященнейший Пётр, епископ Пермский и Соликамский, товарищ председателя управляющий акцизными сборами Пермской губернии Н.М. Васильев, и избранные, на основании §§ 26, 51 и 53 устава Миссионерского Общества, общим собранием в 1892 году на двухлетие члены: ректор семинарии, протоиерей К.М. Добронравов (состоит членом с 1890 г.), директор народных училищ Пермской губернии А.П. Раменский (с 1890 г.), инспектор мужской гимназии С.Я. Дроздов (с 1888 г.), старший лесной ревизор А.А. Надеждин (с 1888 г.) протоиерей кафедрального собора А.А. Воскресенский (с 1890 г.), ключарь того же собора, протоиерей Д.Р. Коровин (с 1890 г.), потомственные почётные граждане: А.Г. Каменский (с 1886 г.), А.П. Кропачев (с открытия комитета), купцы: В.Н. Бахарев (с 1886 г.) и П.П. Елтышев (с 1884 г.); казначейские обязанности нёс священник Е.М. Кудрявцев (с 1889 г.).

Пермское Отделение Миссионерского Общества, состояло в истекшем году из 205 членов, из которых 22, как заменившие ежегодный членский взнос, по § 17 устава Общества, единовременным пожертвованием не менее 60 рублей, числятся пожизненными членами, остальные же 183 были действительными членами с годовым взносом не менее 3 рублей. В числе членов было 113 лиц духовного звания, а прочие 92 лица принадлежали к разным сословиям светского звания, в том числе и к крестьянскому (6 лиц); из лиц женского пола числилось членами Общества 9. В 1893 году зачислены пожизненными членами Общества хорошо уже известные своими трудами на пользу миссионерских учреждений и пожертвованиями не нужды их: заступающий место председателя Красноуфимской земской управы Стефан Михайлович Коробов и агрономический смотритель Красноуфимского уезда, личный почётный гражданин Алексей Борисович Кунгурцев. В то же время Миссионерское Общество лишилось двух пожизненных своих членов: Григория Козьмича Каменского и Шадринского протоиерея Григория Смарагдовича Дерябина. Первый из них со дня самого возникновения Комитета был постоянным и щедрым благотворителем Миссионерского Общества.

В 1893 году в ведении и на содержании Комитета состояло 10 миссионерских школ, а именно:

а) шесть одноклассных школ – в Осинском уезде Больше-Гондырская вотяцкая и в Красноуфимском уезде черемисские: Ювинская, Карзинская, Больше-Тавринская, Нижне-Потамская мужская, Нижне-Потамская женская и

б) четыре школы грамоты в Красноуфимском уезде черемисские же: Берхне-Потамская, Каршинская, Васькинская и Ключиковская.

Все эти школы, за исключением Больше-Гондырской, Васькинской и Ключиковской, помещались в собственных домах. Каршинская и Верхне-Потамская школы во второй половине отчётного года заняли здания, вновь специально для них выстроенные на средства управления общественных работ. Такое, же здание окончено уже и для Васькинской школы и, по сообщению о. наблюдателя её, она может поместиться в нём с начала 1894 года. Итак, останутся необеспеченными собственным помещением только Ключиковская и Больше-Гондырская школы. Дли последней школы также предполагалось построить дом на правительственные суммы, но предположение это не могло осуществиться за отказом местных жителей уступить усадебное место.

На содержание всех 10 школ из средств Комитета и специальных пожертвований употреблено в отчётном году 2.084 руб., из сумм уездных земств: Красноуфимского – 894 рубля и Осинского 60 рублей, а всего 3.038 рублей.

Учащихся в миссионерских школах к концу отчётного года состояло:

а) в одноклассных школах:

1) Ювинской – 78; черемис 36 мальчиков и 6 девочек, русских 24 мальчика и 12 девочек.

2) Карзинской – 46; черемис 30 мальчиков и русских 15 мальчиков и 1 девочка.

3) Больше-Тавринской – 56; черемис 22 мальчика и 2 девочки, русских 23 мальчика и 9 девочек.

4) Нижне-Потамской мужской – 36 мальчиков: 7 черемис и 29 русских.

5) Нижне-Потамской женской – 8, черемис 1 и русских 7 девочек.

6) Больше-Гондырской – 59; вотяков 43 мальчика, русских 10 мальчиков и 6 девочек.

б) в школах грамоты:

7) Верхне-Потамской – 20 черемисских мальчиков.

8) Васькинской – 19 черемисских мальчиков.

9) Каршинской – 29; черемис 17, татар 3, и русских 9 мальчиков.

10) Ключиковской – 19 черемисских мальчиков.

Во всех школах было 370 учащихся; в том числе инородцев 216 мальчиков и 9 девочек, русских 110 мальчиков и 35 девочек (в числе инородцев значится ново-крещёных из черемис 15 мальчиков и 1 девочка, их вотяков 1 мальчик).

При сравнении этих данных с данными прошлого отчёта оказывается, что хотя общее число учащихся в минувшем году почти не изменилось против предыдущего года, но зато в частности количество черемисских детей, посещавших школы, увеличилось на 16 человек; кроме того вновь поступило в Каршинскую 3 татарина. Можно бы радоваться этим фактам, если бы вместе с тем приведённые цифровые данные о черемисских школах не указывали нам на одно очень прискорбное обстоятельство, именно, что миссионерская школа, пользующаяся уже достаточным уважением и авторитетом среди мужской половины инородческого населения, не может привлечь женскую часть этого населения. Мы видим, почти только единичные случаи обучения девочек-черемисок в школах. Нет сомнения, что главную роль тут играет черемиска-мать, враждебно настроенная ко всему тому, что идёт вразрез с исстари установившимися её обычаями и взглядами. Школу и православную веру она более всего ненавидит. Надо, впрочем, оговориться, что и вообще весь наш простой народ далеко не усвоил ещё мысли о необходимости и полезности школьного обучения детей-девочек и дело это находится ныне, можно сказать, в зачаточном состоянии. Много мешает делу конечно и материальная необеспеченность населения особенно инородческого. В целях привлечения в школы девочек-язычниц, по мысли членов Миссионерского Общества в г. Красноуфимске, признано целесообразным, в виде опыта, отпустить по 5 рублей на каждую школу для выдачи учащимся девочкам необходимых вещей из одежды и обуви в поощрение за исправное посещение школы. Насколько эта мера действительна, покажет ближайшее будущее. Во всяком случае, по мнению близко знакомых с инородцами лиц, какого-либо вреда делу она принести не может.

В миссионерских школах изучаются все положенные программами начальных школ предметы и сверх того – чтение и письмо на природном наречии учащихся инородцев, при чём, согласно специальному характеру школ, главное внимание их учителей обращается на ознакомление инородческих детей с христианским вероучением. В этих видах последние читают священную историю на своём родном наречии, привлекаются, по желанию, к участию вместе с христианскими детьми, в пении молитв и церковных песнопений. В Ювинской школе производится ещё на средства земства обучение мальчиков гимнастике. Кроме гг. уездных инспекторов народных училищ А.Г. Везсонова, А.А. Попова и других заведующих школами лиц, школы: Нижне-Потамская мужская, Нижне-Потамская женская и Каршинская в июне истекшего года посещены были Преосвящ. Петром, Епископом Пермским и Соликамским. По отзывам лиц, обозревавших школы, они и за отчётное время вели учебное дело с вполне достаточным успехом. Лучше других в этом отношении по-прежнему стоят школы Ювинская, Карзинская и Большетавринская. Во всех шести одноклассных школах произведены выпускные экзамены, на которых удостоены права на льготу по воинской повинности 20 мальчиков (8 инородцев и 12 русских), сверх того выданы свидетельства об окончании курса начальной школы 5-ти девочкам (2 черемискам и 3 русским).

Приведённых кратких сведений о школах вполне достаточно для заключения, что наши миссионерские школы успешно продолжают своё доброе и полезное дело. Явившись продуктом потребностей духовно-нравственной жизни инородцев, школы наши с их системой обучения инородческих детей совместно с русскими, с их учителями, или природными инородцами, или хорошо знающими наречие местного инородческого населения, с их учебными и религиозно-назидательными книгами на родном для инородцев языке, с их опытными руководителями, – эти школы являются могучим рычагом в деле религиозно-нравственного

Декабрь