№ 8. Апрель. Книжка вторая

Определением Святейшего Синода от 18–27 января 1895 года, за № 151, Киргизская миссия выделена из Алтайской в особую самостоятельную миссию и начальником её назначен помощник начальника Алтайской и Киргизской миссии иеромонах Сергий, с возведением его в сан архимандрита.

(Церков. Вед. 1895 г. № 15).

Постановлением Совета Православного Миссионерского Общества от 13 марта сего 1893 года священник Костромской Епархии, Кологривского уезда, села Салтанова Андрей Яснев назначен миссионером в один из новооткрываемых «Иннокентиевских» станов Забайкальской Духовной миссии.

(По поводу книги покойного о. архимандрита Макария Глухарева: «Мысли о способах к успешнейшему распространению христианской веры между евреями, магометанами и язычниками в Российской державе». Москва. 1894 г.)

Алтайское Катехизаторское училище по своему прямому назначению есть инородческое духовно-воспитательное учебное учреждение, существующее ближайшим образом для инородцев Алтайской и Киргизской миссий, а затем вообще для сродных с ними по языку инородцев, смежных с Алтайской и Киргизской миссиями епархий Енисейской и Тобольской. Непосредственной практической задачей Катехизаторского училища служит приготовление из инородцев для служения миссии низших членов клира, как-то: псаломщиков, катехизаторов, учителей и переводчиков; при этом имеется в виду, что лучшие из них могут быть впоследствии удостаиваемы и степеней священства.

В Катехизаторское училище могут поступать все инородческие дети и юноши, кто только хочет и будет способен проходить училищный курс наук, и может затем оставаться в училище до тех пор, пока хочет, или пока не выучится. Возраст поступления в училище полагается не менее 15 или 16 лет на том основании, что при более раннем возрасте не может быть учащимися проходим училищный курс наук с должным пониманием и характеру их не могут быть сообщены сколько-нибудь прочные и устойчивые навыки, требуемые воспитанием. Нужно, впрочем, заметить, что этот возраст поступления выработался самой практикой: инородцы поступают в Катехизаторское училище в большинстве случаев уже юношами 16–20 и более лет.

В Катехизаторское училище допускаются учащиеся и русского происхождения, знакомые в достаточной мере с инородческим языком. Этот элемент в училище полезен и желателен, Прежде всего обращение учеников инородцев с русскими сотоварищами как нельзя лучше способствует усвоению ими русского языка и сближению их но духу с русским народом. Далее, воспитанники из русских естественно более бывают способны к слушанию училищных наук, преподаваемых на русском языке, а по знакомству с инородческим языком делаются впоследствии не менее полезны для миссии, как и воспитанники-инородцы. Наконец, воспитанники из русских, при поступлении своём на должность, вместе с миссионерской службой, являются и наиболее подходящими деятелями распространения между инородцами русской гражданственности.

Первую, главнейшую цель Катехизаторского училища составляет христианское воспитание инородцев, каковое воспитание стремится выработать и закрепить у них навсегда христианское благоговейное настроение в мыслях, чувствованиях и поведении. Христианское воспитание инородческих детей тем более требует внимания, что по большей части оно не может быть получено ими у себя дома, в своей среде, ещё не окрепшей в вере, а часто остающейся ещё в прежних, языческих суевериях. В данном случае среди юных христиан-инородцев часто бывает то, что было и в первенствующие времена христианства, – в делах веры не родители бывают учителями своих детей, и наоборот, дети являются просветителями и учителями своих родителей.

Дело христианского воспитания мыслей питомца состоит в том, чтобы утвердить в его мыслях христианские понятия и взгляды на вещи и вообще воспитать в нём христианское миросозерцание. Главным средством для достижения этой цели служит, конечно, христианский характер обучения, в котором всё проникнуто духом христианского миропонимания и исключено по возможности всё, что носит на себе отпечаток мирских взглядов на вещи, не согласных с христианским пониманием их.

Такое обучение, сосредотачивая мысль питомца на церковном и духовном, естественно вызывает в сердце питомца и чувствования, соответствующие этим предметам. Но главным и важнейшим средством христианского воспитания сердца служит, конечно, молитва; по этой причине на приучение питомцев к молитве обращено самое серьёзное внимание. С целью дать большее воспитательное значение посещению воспитанниками богослужения введено широкое употребление деятельного участия их в церковной молитве. Так, всеми без исключения учениками поются ектеньи, общеизвестные церковные молитвы, тропари, в великие праздники припевы к тропарям канона, трисвятое, избранные стихиры, при помощи канонарха. Общее пение, возбуждая деятельное участие в молитве, в то же время освежает силы молящихся и делает менее чувствительной продолжительность церковной службы.

Вся приведённая система воспитательного воздействия на душу питомца имеет целью приучить его волю к исполнению требований христианского долга и уставов православной церкви. Незаменимым ещё средством к достижению сей цели служит таинство исповеди и святого причастия, как наилучшее и действительнейшее средство уврачевания духовных недугов питомца и укрепления его воли в христианской жизни. У исповеди и св. причастия воспитанники бывают дважды в св. четыредесятницу – на первой и последней неделе её, на последней неделе пред Рождеством Христовым, и, если бывает возможным, то также в Петров или Успенский пост.

Всё светское, – как-то: светские книги и статьи, светские пение и музыка – тщательно устраняется из Катехизаторского училища.

Предметы христианского обучения, входящие в состав училищного курса_; наук Катехизаторского училища, суть следующие:

1) пространный Катехизис,

2) Священная история Ветхого и Нового заветов в объёме курса духовных училищ. В связи с изучением Священной истории Ветхого завета идёт практическое ознакомление с Пятикнижием и историческими книгами Ветхого Завета посредством классного или внеклассного чтения избранных мест из них; с учительными же и пророческими книгами Ветхого Завета ученики знакомятся практически при объяснительном чтении наиболее важных пророческих мест, заключающихся в них.

3) Объяснительное чтение Священного Писания: четвероевангелия и деяний апостольских, избранных мест из посланий апостольских и книг Ветхого Завета. Объяснение касается перевода и раскрытия смысла речи с указанием догматических и нравственных истин, заключающихся в объясняемом месте. Чтение Священного Писания рассматривается не столько как предмет обучения, сколько как религиозно-воспитательное средство, а потому урок по Священному Писанию носит на себе характер более благочестивого упражнения, чем учебного занятия, и имеет целью самым делом приучать воспитанников к чтению слова Божия с должным благоговением.

4) Церковный устав и объяснение Богослужения приблизительно в объёме курса духовных училищ; изучение устава происходит более практически, чем теоретически.

5) Церковная история в объёме программы двухклассных церковно-приходских школ или городских училищ. С изучением церковной истории соединяется ознакомление учащихся посредством внеклассного чтения с житиями знаменитейших отцов и учителей церкви.

6) Церковное пение, – простое и знаменное, в объёме программы для двухклассных церковно-приходских школ.

7) Некоторые важнейшие сведения по церковно-приходской практике, как например – объяснение степеней родства...

Другие предметы, входящие в состав училищного курса наук, суть следующие:

1) русский и церковно-славянский язык. Систематический курс в объёме программы для двух-классных церковно-приходских школ.

2) Арифметика. Систематический курс также в объёме программы для двухклассных церковно-приходских школ.

3) Русская история. Курс двухклассных церковно-приходских школ, с пополнениями из всеобщей истории.

4) География. Общие сведения по Смирнову.

5) Основания психологии и педагогики. Наконец

6) теоретическое изучение алтайского языка на столько, на сколько это необходимо учащимся для осмысленного пользования своей природной речью в их будущей миссионерской или школьной практике.

Особенность Катехизаторского училища составляет то, что в нём в круг ученических занятий введён так называемый чёрный труд, понимаемый как простейшая и наиполезнейшая форма телесного обучения. Непосредственная практическая задача приучения воспитанника к чёрному труду поставляется в том, чтобы приучить его прежде всего не гнушаться сим трудом, научить затем простейшим земледельческим занятиям и укрепить его телесные силы к перенесению тяжести этих занятий. Все главнейшие виды земледельческого труда в продолжение летнего внеучебного времени проделываются, примерно, следующим образом и в следующем порядке. Работы начинаются в первой половине мая и происходят в огороде; рабочие дни при этом чередуются с учебными днями... Во второй половине июня, после окончания учебных занятий и некоторого промежутка полного отдыха, начинаются полевые работы: сенокос и уборка хлеба, летняя запашка земли и посев озимого хлеба. При благоприятной погоде и достаточном количестве необходимых инструментов, после покоса, до уборки хлеба и после уборки хлеба до начала нового учебного года, обыкновенно с 8 сентября, остаётся точно также некоторый промежуток полного отдыха. Во время полевых работ, ученики находятся под наблюдением училищного надзирателя, который следит за повиновением их распорядителю работ и соблюдением дисциплины...

С приучением воспитанников к чёрному труду находится в согласии почти крестьянская простота всей обстановки училища: ученики носят крестьянское платье, едят из крестьянских чашек, спят на крестьянских дерюгах и т. д. Простота обстановки в связи с чёрным трудом имеет то ещё практическое значение, что не отчуждает воспитанника от той среды, из которой он вышел; не создаёт в нём лишних новых потребностей, на удовлетворение которых ему не будет хватать его будущего жалованья; не допускает в нём зарождаться духу барства и недовольства своим прежним невидным званием и усиленному желанию во чтобы ни стало выйти из него.

Катехизаторское училище было открыто в 1883 году и первоначально только в виде опыта. Опыт показал, что инородцы способны заниматься наукой и понимать её пользу ничуть не менее русских. Теперь прошли уже те времена, когда инородец понимал своё обучение в школе миссии не иначе, как одолжением от себя миссии, не задумывался даже требовать себе за это жалованья. Число учеников в Катехизаторском училище год от году увеличивается. В 1890 году училищу Высочайше дарованы были права, предоставленные учащим и учащимся духовных училищ.

Прилив учащихся инородцев в Катехизаторское училище сам по себе свидетельствует о его практической пригодности для инородцев. В частности практические достоинства Катехизаторского училища можно указать в следующем. Вследствие необширности своего курса наук, оно, во-первых, является учебным заведением, вполне посильным для инородца при его настоящей умственной подготовке для этой цели. Затем, будучи ограничено в своих задачах пределами действительных потребностей, даёт учащимся только то, чему они тотчас же находят приложение, по выходе из училища и при поступлении на службу. Последнее обстоятельство особенно благоприятно действует на возбуждение личного интереса к учению в учащихся. Далее, по особенной простоте всего строя своей жизни, Катехизаторское училище не отчуждает, как сказано, своих питомцев от той среды, из которой они вышли, а потому может готовить не притязательных, но способных и полезных деятелей на такие места, на которые из русских пошёл бы только тот, которому отказали бы во всяком другом месте¹⁷¹.

С Бийским Катехизаторским училищем, различествуя в учебных программах, сходны по духу и назначению – инородческая учительская семинария и центральная крещено-татарская школа, – заведения, находящиеся в Казани. Эти три учебные учреждения являются по настоящее время единственными почти рассадниками священно- церковнослужителей из инородцев. Религиозное развитие, получаемое здесь, вполне почти соответствует тем указанным выше требованиям, какие предъявляются, на основании церковных канонов, к кандидатам священного сана из инородцев относительно познаний и вообще образовательного ценза.

(Продолжение следует).

– Новое миссионерское путешествие преосвященного Вениамина по Китайской границе.

– Построение церквей в Цаган-усунском пограничном карауле, на Тугнуе и в Цакире.

– Обстоятельства построения названных церквей.

22 апреля 1866 года Цакир был снова посещён преосвященным Вениамином. По случаю местного праздника св. великомученику Георгию было совершено всенощное бдение, а 23 о. Феодором Альбицким отслужена обедница, самим же преосвященным молебен, с провозглашением обычных многолетий. В тот же день Владыка предпринял путешествие до Санаги, или Ключевского караула. В Добинском хребте, на пути из Модонкуля, к Шараадзарге лошади затонули в грязи и Владыка большую часть пути шёл пешком. 24 апреля в Шараадзарге Архипастырь, в 6 часов утра, служил среди улицы молебен Божией Матери – Споручнице грешных.

Здесь были просвещены св. крещением двое бурят – Ундашкин с женой Ургул Хабаджиновой, с именами Иакова и Александры. Затем Владыка отправился в Цанагу, и, по приезде туда, тоже отслужил молебен у Креста, где жители дали обет устроить небольшую часовню, в память архипастырского их посещения; так как до того времени в Цанаге не бывал ни один из архипастырей.

Здесь кончается русское население, снова начинающееся с Тункинской крепости; в промежутке этом, на 350 вёрст, неудобопроникаемая тайга, горы и утёсы – зверопромышленные дачи бурят Тункинских, Закаменских и Армакских тунгусов. В Цанагу, одновременно с прибытием владыки, явились ширетуй Булакского дацана Цыбуенов и урядник Гужей Зангеев. Грубый ширетуй на удержался от непозволительных дерзостей и личных оскорблений Архипастырю. Благодарение Господу: двое из здешних бурят Самбу Занхаев с сыном своим Жигмытом удостоились принять от Владыки св. крещение и наречены Василием и Стефаном. Владыка сам принял их от купели, благословил св. иконами и одарил книгами. Затем Архипастырь совершил крестный ход со св. иконами на одно, близлежащее к караулу возвышенное место и отслужил там молебствие. Радостный народ молился с возожжёнными в руках свечами и здесь жители, в память события, поставили крест. С пением «Пасхи» процессия возвратилась в караул. Бедным Владыка оказал вспоможение и всех вообще благословил иконами, а грамотных книгами.

25 апреля, на обратном пути, совершено было молебствие в Модонкуле, 26 в Химнее и Цэже, по случаю бездождия, а 28 освящено место сооружения церкви во имя святителя Николая в Цаган-усунском пограничном карауле.

В 1866 году скончался Цакирский миссионер о. Феодор Альбицкий, владевший хорошими способностями и даром слова и с ревностью занимавшийся миссионерским делом. Построение церкви в Цакире озабочивало покойного миссионера; но малочисленность и небогатое состояние казаков, проживающих в сопредельных караулах – Цанаге (Ключевский), Шараадзарге, Модонкуле, Цакире и Хамнее, на пространстве 100 вёрст вдоль границы, исключали всякую возможность построить означенную церковь на общественный счёт. По убеждению местного командира В.М. Карнакова, казаки вышеупомянутых селений выразили только готовность доставить при постройке церкви строевой материал, остальное же нужно было ожидать от частной благотворительности. Надобно заметить здесь, что в 1865 году, при учреждении в России Миссионерского общества, нашлись некоторые, одушевлённые христианской ревностью лица и изъявившие желание построить на свой счёт по одной миссионерской церкви в инородческих местностях Забайкалья. Это были Кяхтинский 1-й гильдии купец Матвей Васильевич Шишмаков и коммерции советник Яков Андреевич Немчинов. Первый из них построил церковь в упомянутом выше Цаганусунском карауле, второй же, предполагавший построить церковь в Цакире, изменил своё первоначальное намерение и в 1866 году приступил к постройке церкви на Тугнуйской степи, в Хоринском ведомстве, во второй его половине¹⁷³. Здесь, на пространстве 700 вёрст от Читы до р. Селенги, был только один миссионерский стан при Хоринской Степной Думе для 30.000 душ кочующих ламаитов и нужда в новом миссионерском стане и храме при нём была особенно настоятельная, крайняя.

Таким образом, Цакирская церковь по-прежнему осталась на попечении Промысла Божия. Построение г. Шишмаковым храма в Цагак-усуне, в 240 вёрстах от Цакира, побудило преосвященного Вениамина назначить в Цаган-усун особого миссионера, который бы занимался проповедью Евангельской на всём этом пространстве, со включением в него Цакира и Закаменского ведомства. Освящение Цаган-усунской церкви совершено было самим преосвященным Вениамином 18 июля 1867 года. Миссионером сюда был назначен переведённый из Селенгинского стана иеромонах Паисий¹⁷⁴, заменённый в 1870 году иеромонахом Геронтием¹⁷⁵.

Нельзя не упомянуть здесь, что особенным усердием к делу миссии за это время отличались в Харацае упомянутый выше казачий офицер Василий Михайлович Карпаков, а в Цаган-усуне Марк Михайлович Перевалов. Они не могли равнодушно смотреть на отсутствие храма Божия в Цакире, ибо нужда в сем храме для Закаменского и Армакского ведомств и для казаков-бурят, кочующих подле русских караулов (всех до 10.000 душ), оставалась по-прежнему безотлагательной. Явилось и ещё одно лицо, изъявившее желание потрудиться для удовлетворения этой вопиющей нужды: это – Фотий Николаевич Кочетов, станичный урядник Цакирского станичного округа, проживавший в Модонкульском карауле. Особенно дело сооружения Цакирского храма получило благоприятное движение при помощи также упомянутого выше Я.А. Немчинова; г-жи Парамоновой и некоторых других благотворителей, проживающих в Кяхте. В 1872 году, наконец, храм в Цакире был окончен постройкой и освящён миссионером иеромонахом Мелетием 22 октября, того же года. Вот некоторые из обстоятельств этого, памятного в летописях Забайкальской миссии события.

По прибытии в Цакирский караул, миссионер-иеромонах Мелетий предварительно совершил поездку в Закаменскую инородную управу. Накануне освящения Цакирского храма перенесены в Цакир из станичного Правления особо чтимые казаками иконы Святителя Николая и св. великомученика Георгия. На малой вечерне прочитан был акафист Святителю Николаю, а затем совершено всенощное бдение, в сослужении миссионеров: Тугнуйского – иеромонаха Геронтия, Соленгинского – иеромонаха Макария, священников-миссионеров Харацайского – о. Павла Рещикова; Торейского – о. Пафнутия Малкова, Баян-Хосунского о. Иннокентия с диаконом Николо-Покровской церкви г. Кяхты Василием Орловым¹⁷⁶.

Пред литургией соборно совершено было водоосвящение и затем, по чиноположению, самое освящение храма во имя Святителя Николая. Торжество было ознаменовано крещением накануне одного инородца-бурята, воспринятого от купели г. заседателем Троицко-Савского окружного полицейского Управления и наречённого Николаем.

(Продолжение следует).

Каждый народ, как бы он низко ни стоял в культурном отношении, нелегко расстаётся со своими старинными религиозными верованиями и не вдруг забывает их, как бы они ни были нелепы, безобразны. Проходят не только десятки лет, но целые столетия и – старые верования его всё ещё не перестают заявлять о своём существовании, редко, впрочем, оставаясь в своём целом, неприкосновенном виде, а чаще смешиваясь с новой религией и принимая новый, более чистый, более гуманный вид. И подобное явление зависит не от недостатка, как обыкновенно думают, просветительной деятельности и энергии в проповедниках новой религии, а от того психологического акта, по которому религиозные верования, зарождаясь в глубоких тайниках души человеческой, проникая собой всю его деятельность, обращаясь так сказать, в плоть и в кровь его, составляют суть всей его духовной и нравственно-общественной жизни. Вот почему и среди русского народа, принявшего православно-христианское просвещение назад тому уже IX столетий, ещё так живучи разные прежние языческие обычаи. Припомним, для примера, разных домовых, русалок и леших (лесных духов), фигурирующих и доселе в жизни нашего простого народа.

Если таким образом языческие обычаи продолжают жить даже среди русского народа, то едва ли кому покажется удивительным существование их у якутов, ещё совершенных детей природы, стоящих неизмеримо ниже русских в своём умственном развитии, к тому же и принявших христианство только в начале настоящего столетия?!.¹⁷⁷ И эти языческие обычаи – пока они ещё совершенно не исчезли под напором просветительно-христианских влияний – могут служить для нас ценным материалом для суждения о той религиозно-нравственной жизни якутов, которой жили они во времена глубокой, седой старины.

Якуты до своего просвещения христианством были шаманистами-демонитами; думая, что все жизненные неудачи – горести, несчастия, болезни и смерть посылаются людям злым духом (абасы), они из чувства страха старались умилостивить его и для этого имели особенный культ – шаманов. Известно, что природа своей таинственностью, каким-то непонятным шёпотом имеет неотразимое влияние на дух человека, располагает его к мечтательности, мистицизму, отрывая его от всего обыденного, суетного, унося его куда-то далеко-далеко. Вот почему все древние языческие служения всегда совершались в лесах и рощах.

Безотчётно, вероятно, чувствуя подобное влияние и якутские шаманы совершали своё служение под открытым небом и непременно под каким-нибудь увесистым деревом, только зимние морозы загоняли их для служения в юрту. Служение это состояло в том, что звероподобный шаман, и самым внешним видом старавшийся походить на злого духа, рисуемого фантазией народа в самых непривлекательных чертах – с длинными, распущенными волосами, с чёрным, грязным лицом, и страшно отращёнными ногтями, одетый в звериные или скотские шкуры, с различными металлическими погремушками и навесами, учащённо ударяя в бубен, неистово выкрикивая гортанным звуком разные заклинания – быстро кружился и совершал дикие прыжки перед пылающим камином или костром. Кружения и прыжки эти совершались с таким усердием, что исполнители их падали в совершенном изнеможении, в страшных судорогах и корчах, бормоча разные, бессвязные слова; – что̀ и принималось за общение и беседу со злыми духами.

Удивительно ли, что подобные беснования, хотя и без всякой внешней декорировки, совершаемые среди необычной ночной мглы, производящие на массу сильные впечатления, заставляли её относиться с суеверным страхом и к шаману?!. Шаманство обыкновенно заканчивалось обильным угощением или, скорее, безобразным обжорством мясом нарочито для этого убитой самой жирной лошади. Угощение это, носящее название «кэрях», было жертвой злому духу и считалось величайшей святыней, поэтому в нём должны были принимать участие не только все присутствующие, но и остатки от него уносились и домашним. Из шкуры убитого животного делали чучело или же просто вывешивали её на том дереве, под которым происходило шаманство. По рассказам стариков, знаменитые шаманы проделывали во время шаманства и не совсем обыденные вещи, так, напр., ударяли себя ножом в сердце и буквально истекали кровью, но потом снова оживали, как будто ничего с ними не случалось или же, воткнув в себя нож, неожиданно случившийся у них в руках, вынимали только одну рукоятку, а клинок так и оставался в теле и т. д. Если не допускать тут легенды, на которую так падок простой, неразвитый человек, или такого же ловкого фокуса, каким обыкновенно на ярмарках угощают «почтеннейшую публику» разные «профессора магии», то отчего же и не признать тут действий злого духа, искони изыскивающего все средства для уловления душ человеческих в свои пагубные сети и поддерживающего, посему, угодное ему служение чрез своих адептов-шаманов. Такое мнение находит подтверждение в Деяниях апостольских, где враг рода человеческого для противодействия деятельности св. апостолов выступает в лице Симона, который волхвовал и изумлял народ Самарийский (Деян.8:9), Еллима – волхва на о. Кипре, который отвращал от веры проконсула Сергия Павла (Деян.13:8), прорицательницы в Филиппах, доставлявшей через прорицание большой доход своим господам (Деян.16:16)... Об одном из случаев подобного рода рассказывает г. Григоровский в «Записках Западно-Сибирского отдела географического общества» (1882 г. кн. IV).

Он, как очевидец, передаёт о том, как обский колдун Мазотка заставил себя предварительно связать по рукам и ногам и положить в совершенно тёмные комнаты, как он вызывал духов, которые о своём присутствии заявляли подражаниями ворчанию медведя, лаю лисицы, вою собаки, щекотанию сороки, уханью филина, – и как, при посредстве их, Мазотка отгадывал потерявшиеся вещи у некоего Егора и указывал на их похитителя. При этом Мазотка весьма верно описал крестьянина-похитителя, никогда не виденного им прежде, полушубок его, у которого правая пола внизу замарана дёгтем, бродни его, и решительно все его приметы...

В служении демону по-видимому не отстаёт и женский персонал, выступая в лице, так называемых удаганок. Удаганками бывают старухи и большей частью одержимые так распространённой истерической болезнью «тарымта». Служение их совершается особенной, нарочито придуманной обстановки, а потому, вероятно, и считается ниже шаманского и состоит из одних прыжков с гортанными выкрикиваниями, часто оканчивающихся истерическими припадками. В Вилюйском округе, где в летнее время якуты обыкновенно селятся около больших озёр, рассказывают, что сто́ит начать одной какой-нибудь удаганке свои прыжки с дикими выкрикиваниями, как ей начнут подражать и другие товарки по профессии, каждая у своей юрты и – далеко-далеко раздаётся по окрестности этот дикий концерт, нарушая глубокую тишину природы, заставляя с немым изумлением останавливаться непривычных путников...

Якут представляет всю окружающую его природу населённой и управляемой особыми духами. Вот почему у него и огонь, и вода, лес и горы имеют своих отдельных духов. И якут находится под всегдашним страхом от этих духов: они могут ему на каждом шагу создать тысячи препятствий и затруднений. Поднимется ли он на горный хребет, спустится ли с него благополучно, переедет ли какой-нибудь овраг, – значит, духи помогли ему, надо задобрить их, умилостивить и – вот якут берёт какую-нибудь разноцветную тряпочку или просто пук волос от гривы коня и привязывает их к ветке самого высокого дерева, а женщины жертвуют в настоящем случае даже своими волосами. И, действительно, занимательное зрелище представляют путнику эти разукрашенные деревья, при малейшем ветре колышущие и играющие своими ветвями!..

Без жертв не остаются и духи вод. Нам лично пришлось видеть на реке, во время разъездов, небольшую, берестяную лодочку с краюшкой хлеба с солью. И когда мой ребёнок хотел было воспользоваться ей для забавы, спутники наши, говоря, что это – жертва духу, не допустили до подобного святотатства своим энергичным протестом. Обильными жертвами, по-видимому, духи вод пользуются на севере. Не доезжая 250 в. до заштатного города Жиганска, на реке Лене стоит утёсистый остров «Столбо-Тас», (по-рус. Аграфена), о происхождении которого существует следующая легенда. Давно-давно, во времена самой отдалённой древности, жили-были на горах Ленских три духа, под видом трёх дев. Эти девы почему-то пожелали запрудить Лену, для этого они схватили один из ближайших каменных утёсов и хотели было поставить его поперёк реки, но Бог воспрепятствовал такому злому их намерению и утёс оказался постановленным вдоль реки, а не поперёк. И сами девы поплатились за это; они вместе со своей урасой (юрта) были превращены в камень и теперь судовщики, поднимающиеся вверх, в Якутск, для продажи рыбы и спускающиеся обратно в Жиганск, подъезжая к этому каменистому утёсу, считают своей священной обязанностью каждый раз принести жертву этим духам. Для этого, соорудив маленькую берестяную лодочку, снабжают её разными яствами. находящимися на судне: хлебом, солью, рыбой, маслом и непременно водочкой. И лодочка, как в этом уверены судовщики, исчезает чуть не на их глазах, так нетерпеливы эти духи... Смельчаков, пренебрегающих этим обычаем, не бывает, так как каждому дорога́ своя жизнь и своё судно... То же самое выполняют и лямочники, доставляющие товары на павузках из Якутска в г. Вилюйск. Пока плывут они по течению р. Лены, не требуется никаких жертв, но как только доберутся до устья р. Вилюя, откуда начинается трудная дорога – тяга на себе павузка против воды, – тут-то и требуется жертва духу воды. К тому же, говорят, отсюда виден на правом берегу Лены окаменелый шалаш упомянутых выше трёх духов-дев.

(Окончание следует).

– Вблизи Обдорска.

– Способ зимней езды.

– Приезд в Обдорск.

– Жизнь там состоятельного человека.

– В храме.

Обдорск. С фотографии К.Д. Косилова

Вот и Обдорск.

После целой недели путешествия на оленях с вершин реки Сыгвы, после долгого, однообразного пути, то по бесчисленным болотам восточного склона Урала, то по раскинутым по ним маленьким сколочкам северного уродливого леса, то по изгибам горных рек, то по берегам теперь замёрзшей реки Оби, после ночёвок в лесу, после ночёвок в бедных юртах остяков, приятно увидать маленький городок, село, где можно отдохнуть, где можно надеяться быть снова в обстановке тёплой комнаты.

Мы едем по льду Оби; она широка, разбилась на несколько рукавов и последняя станция наша к Обдорску идёт по её льду. Нам открылся громадный пустынный горизонт; впереди чуть-чуть виднеется высокий берег, в виде островка на море пустыни, на нём видна колокольня храма, белеют крыши занесённых снегом домов, поднимается дымок...

Из-за городка поднимается красный шар месяца, красноватый бледный свет ложится от него к нам по снегу. Тройка наших оленей, пробежавших за сутки почти без отдыха около 200 вёрст, едва тащится, ямщик-вогул едва может их понукать своим длинным, тонким шестом, постоянно подтыкая их сзади; олени боятся луны и устали и только передовой олень ещё бежит лёгкой рысцой, мерно покачивая, словно играя, своими пушистыми, ветвистыми рогами.

Мы пересекаем несколько протоков, городок становится ближе, луна поднимается выше, и я любуюсь на эту северную самоедскую столицу, которая так удачно, красиво расположилась на крутом берегу реки Полуй, среди необозримой, теряющейся в сумраке полярного вечера, северной пустыни.

Дальше этого высокого мыска, кажется, что уже ничего нет, не может быть ни селений, ни жизни, там началась морская губа, бесконечная тундра, море.

Недаром говорят тоболяки, что «Обдорск стоит на краю света, что дальше его на семь вёрст уже начинается ад»...

Когда мы стали подъезжать к Обдорску, то уже наступила ночь, хотя было всего четыре часа дня. Короткий день быстро прошёл и мы не успели сделать при свете его даже сорока вёрст.

Серенький, короткий северный денёк, сменила лунная ночь. Поднявшийся месяц ярко осветил снежную равнину, занесённую реку, мелкий ивняк по её берегам, через который порой шла наша узенькая, ровная, оленья дорожка без ухабов, раскатов и других неудобств наших зимних дорог, потому что олень, на котором здесь по преимуществу ездят, не портит копытом полотна дороги, а лёгкие санки с широкими деревянными полозьями не могут делать ухабов. Свет луны, отражаясь тысячами разноцветных искр в снежной гладкой поверхности, словно зажёг эту пустыню; вдруг сделалось светло, отдалённый берег с тощим леском уродливой сосны встал, словно вырезанный на тёмном звёздном небе, возвышенный берег, где виднеется городок стал ещё выше и, облитый светом, принял какой-то фантастический вид средневековой крепости; и пустыня казалась словно облитой светом и стала ещё шире, ещё величественнее.

Стало холодно, ветра нет, полная тишина, и только слышно, как хрустит под копытами тройки оленей снег и скрипят наши полозья.

Из-за поворота одного берега, к нам навстречу несутся две тройки рогатых оленей; они запряжены в какие-то длинные белые, поставленные на длинных оленьих санях, узкие ящики, впереди которых покрикивают с длинными шестами, какими правят обыкновенно оленей, ямщики, закутанные в мохнатые совики, вроде нашей деревенской яги.

Дорога узка, мы останавливаемся, те – тоже; слышится остятская речь, какие-то переговоры, нас спрашивают, «кто едет», мой ямщик кричит, что «бояр», т. е. боярин, как называют здесь интеллигентных людей; в ящиках распахиваются дверцы и я вижу: ко мне подходят, здороваясь, в оленьих малицах, два местных лица из начальства. Они едут в Берёзов. Эти ящики – здешние почтовые повозки, такие повозки имеют и миссионеры, отправляясь в зимнее время по своему обширному, пустынному приходу.

Они – в сажень длины, в полтора аршина вышины и в аршин ширины, с двумя маленькими окошечками по сторонам, с одной дверью в средине с боку и даже с сумочками внутри, на стенках для провизии, табаку, книг, что делает такой экипаж, выдуманный северными пассажирами, хотя немного на первый раз и смешным, но, по-своему, удобным.

В нём можно сидеть, читая книгу, можно спать, растянувшись, как в гробу, в него не проникает ветер и, если вас занесёт снегом буря и если при этом у вас с собой есть провизия под боком, то вы проживёте в нём неделю и больше, не опасаясь замёрзнуть.

Но он неудобен потому, что если санки раскатились, повалились на бок и упали, то вы никак не можете из него выбраться раньше, как вам не отопрут двери, которую почему-то запирает на задвижку ямщик, когда отправляется в вами в путь...

Такой экипаж при этом ещё выкрашен в белую краску, выбелен извёсткой и при свете луны, среди этой снежной пустыни, помню, на меня произвёл впечатление необыкновенно фантастического экипажа, который трудно было бы выдумать. Мы очень рады были встрече. Встречи здесь бывают редкими; порой разве попадётся какой-нибудь остяк на паре запряжённых собачонок, везя с запоров реки к себе рыбу, и мы расстались, пожелав друг другу счастливого пути.

Мне оставалось уже не далеко.

Впереди, на высоком берегу, всё яснее и яснее выделялась колокольня низенькой деревянной церкви, порой просвечивал огонёк, чернели дома с облитыми лунным светом снежными крышами и полярный городок все величественнее выступал, среди необъятной снежной пустыни.

Ещё три-четыре версты по льду реки, мы пересекаем реку Полуй и поднимаемся на берег. Олени слышат вой собак, предчувствуют отдых, быстро поднимают нас на берег с реки, мы въезжаем в узкую улицу, она застроена хорошенькими, чистенькими снаружи домиками; видна зажиточность; на нас нападает стая собак, поднимается вой, ему вторит всё село, в котором по крайней мере двести собак, и, при помощи выскочивших жителей, мы въезжаем в ворота дома, в котором мне предложено гостеприимство.

Наконец, я – в чистой комнате, могу сбросить тяжёлую дорожную одежду, переодеться, вздохнуть, говорить с русскими, после малопонятной остяцкой речи в дороге и поесть по-человечески.

После грязных юрт, жилище моего гостеприимного, любезного, молодого хозяина, занимающегося торговлей и очень деятельного господина в этом краю, кажется мне роскошью. Я вижу картины, фамильные фотографии, стены комнат оклеены хорошими шпалерами, столы покрыты чистыми вязанными салфетками, всюду – чистота, прекрасное освещение керосином, чистый воздух и чисто городская щегольская обстановка... И это под самым полярным кругом, в семи вёрстах от ада, как говорят, посмеиваясь, тобольцы об Обдорске.

Я чувствую себя, словно я приехал в какой-нибудь захолустный русский городок, а не в самоедскую столицу, которая стоит на границе лесов и чистой тундры.

Я провёл бы прекрасно ночь, если бы не собаки, которые всё время поднимали такой лай, что словно к городку подходили белые медведи... И стоит только завыть одной с голоду ли или с тоски, как под самым углом запевал другой голос, там вторил им третий потолще, в переулке откликался четвёртый потоньше, они заводили руладу и через минуту выл весь городок и выл так, что становились дыбом волосы, пробегал мороз по коже... Утром я проснулся при свете огня, – при нём здесь зимой ложатся и при нём же встают; сквозь морозные окна дома врывались звуки призывного колокола. Сегодня праздник, сегодня Николин день.

Мой любезный хозяин – староста церкви, и мы, наскоро одевшись, идём в храм к обедне.

Мы поднимаемся по крутой горе к храму, всходим на площадку, где он стоит. Он деревянный, низенький, старинной постройки, немного обветшал, обнесён деревянной оградкой; перед ней с одной стороны поставлены столбы и у них привязаны несколько оленей. Мне объясняют, что это – обычай пожертвований на храм со стороны кочующих здесь зырян и самоедов, которые тайком приводят к храму утром оленей, привязывают их к этим столбикам и этим способом жертвуют их храму. На паре оленей, на их боках, сделаны ножом кресты, – это знак, что эти олени были раньше выбраны в стаде и отмечены как жертва Богу.

Мы всходим на паперть; там в углу, перед большим образом Святителя Николая Чудотворца, написанного старинным письмом, лежат оленьи туши, языки, несколько шкурок. Это – тоже приношения северных диких, мало просвещённых прихожан, которые, не имея подчас ничего другого, несут то, что есть, и кладут под икону, кланяясь и прося милости у Того, кого они знают давно, Кого они почитают, будучи даже идолопоклонниками, и даже видят в минуты гибели, несчастий... Мне указывают на икону и уста Святителя. Я замечаю, что они потёрты, что на них следы крови. Это – следы веры, следы своеобразного усердия самоедов, которые ещё и теперь не могут обойтись без того, приходя в храм исключительно только поклониться и принести жертву этому Святителю, чтобы не тронуть его уста мясом, что они в простоте души своей делают так же, когда приносят жертвы своим богам... Мы отворяем тяжёлые, зимние двери храма, и до нас доносится громкое, крикливое, разноголосое пение клирошан, где, наверное, больше шуму делают и всем мешают, перекрикивая друг друга, северные любители церковного пения – зыряне.

Храм полон молящихся. Впереди перед скромно украшенным, старинным иконостасом, стоят тяжёлые подсвечники, блистая массой зажжённых восковых свеч, освещая живопись святых икон, их ризы, украшения, весь небольшой храм.

Позади клиросов стоит богатая икона Святителя Николая Чудотворца, украшенная дорогой ризой, разноцветными широкими, шёлковыми, расшитыми лентами, свидетельствуя об особенном почитании её жителями; два больших, тяжёлых подсвечника едва сдерживают тяжесть толстых наставленных свеч, которые ярко горят перед образом, отражаясь и скользя по его серебряной ризе. Все спешат поставить там свою свечу и толпятся, чтобы успеть приложиться. В храме жарко, стены, образы, живопись, иконостас закопчены и мне жалуются, что недоброкачественный воск страшно портит и коптит храм.

Впереди стоит аристократия городка. Несколько скромных шляпок, несколько кругленьких, чисто вычесанных головок с русской косой, со скромным девичьим украшением из бантика и ленты, шёлковые косынки, такие же платья мещанского покроя, два-три чёрных длиннополых сюртука, оглядывающиеся дети... Средина храма наполнена простонародьем; тут – казаки, местные жители, в тёплых шубах, с причёсанными, гладко напомаженными волосами; тут приезжие зыряне в тёплых оленьих малицах, с красным потным лицом, тут их жены в шёлковых, расшитых позументами, платьях старинного покроя, в парчовых повойниках, в старинных кофточках, обшитых бобром, бурой лисицей; тут их широколицые, заветрелые девушки и дети в шёлковых платочках, тут и костюм самоеда, и костюм бедного остяка.

Я невольно залюбовался на разнообразие костюмов, лиц, выражений, осанки всех, собравшихся здесь перед лицом Создателя, в местный праздник, чтобы главным образом помолиться перед образом верного покровителя и заступника жителей этого далёкого Севера. Святителя Николая Чудотворца. Это была трогательная картина и вместе с тем поучительная.

Литургия шла чинно, торжественно. В окна храма начинал пробиваться голубоватый свет начинающегося, короткого зимнего дня. Свет свечей становился белее, разгоревшиеся лица молящихся бледнее, выступали подробности храма, и литургия, казавшаяся сначала ранней заутреней, благодаря освещению, принимала обыкновенный вид, как мы привыкли её видеть.

К конторке старосты, возле которой я стоял, постоянно подходили новые и новые прихожане. Бедность брала дешёвые свечи жёлтого воска, более состоятельные – белые с золотой каймой, приезжие зыряне-оленеводы – рублёвые, толстые, местный торговый люд, бывающий в городах, на ярмарках, нёс с собой свои свечи в два-три и более рубля, чем соблюдалась некоторая экономия, так как свечи вольной продажи на ярмарках были значительно дешевле, и все торопились протискаться локтями сквозь толпу и, поклонившись благоговейно образу, поставить своё приношение великому Угоднику.

Приходил порой и бедный забитый остяк в скромной, обычной и в праздник и в будни, малице: стыдясь, боязливо пробирался к свечному ящику, торопливо клал пятачок и отходил в сторону, предоставляя поставить свою свечу трапезнику, как смиренный, евангельский мытарь...

Приходил и маленький юркий, с широким обмороженным лицом самоед, в нарядной малице, расшитой разноцветными по подолу шкурками своих любимых собак, с любопытными, бойкими чёрными глазами, торопливо пробирался к ящику, бормотал старосте по-своему что-то, накупил целую горсть свечей и направился с ней сквозь толпу, подняв свечи выше головы. За ним следовала его супруга, вся в расшитом разноцветными сукнами костюме, с цепочками на косах, с бусами на груди, с разгоревшимся от мороза лицом. За ней шли другие самоеды и самоедки, держась друг за друга, вероятно родственники, компаньоны по поездке из тундры в городок и они толпой, спрашивая что-то у молящихся, подталкиваемые, обращая всеобщее внимание, производя движение, шёпот, вызывая любопытство и с клироса и со всех сторон, смело шли к иконам, заглядывали на них, что-то говорили между собой, спорили, переходили от одной иконы к другой, к третьей. Они имели было поползновение пробраться к иконостасу, но туда их не пустил псаломщик, и, наконец, они при всеобщем замешательстве, с вызвавшимся проводить их добрым человеком направились к Тому, Кого они так настойчиво искали, заглядывая в каждую икону, на каждый образ по всей церкви, – подошли к образу Святителя Николая Чудотворца и, обрадовавшись, узнав его, повалились в землю, что-то говоря по-своему, что-то шепча, что-то прося. Затем они полезли ставить свечи, едва не уронили подсвечник, сронили несколько свеч; им помогли и опять они, пав перед образом, целуя его, прикладываясь к его низко спустившимся лентам, окладу, подставке, ко всему, что к образу принадлежало, трогая его руками, касаясь его головой, освещённые массой горящих свечей, казалось, забыли где находятся, что на них смотрит любопытная удивлённая толпа, но они, не обращая ни на что внимания, находясь в чистом порыве восторга, благодарности, веры, мольбы, смотрели на образ подняв к нему лица, на которых отражалась глубокая святая вера, которой вероятно позавидовал всякий из присутствующих...

Их вожак-самоед полез в пазуху малицы, вытянул оттуда шкуру песца, поднял её к лику Святителя, поклонился в землю и положил её под образ.

Другой его товарищ сделал то же, также вытащил из пазухи шкурку красно-бурой лисицы, поднял её к образу и что-то вслух говоря, поклонился вместе со своей, вероятно, женой, которая держалась всё за его широкую малицу и хотел положить выше, на образ, но ему этого не позволили.

Они ещё помолились, ещё приложились, ещё посмотрели на образ, ещё что-то поговорили молитвенно, и уверенные, не глядя ни на кого, не интересуясь больше ничем, пошли обратно из храма, довольные, счастливые, что видно было по их опущенным теперь лицам, сияющим детской наивностью и простотой.

Завеса отдёрнута, царские двери растворились и в них появилась высокая, представительная фигура миссионера-священника, который обратился к присутствующим со словом проповеди.

Горячая речь, манера свободно держаться, выразительно говорить, обнаруживала незаурядный дар проповедничества. Он говорил о святых подвигах любви, милосердия к бедным Святителя Николая, приводил из его жизни примеры любви к человечеству и его живая речь как нельзя лучше относилась к месту и времени, как нельзя лучше касалась отношений русских богатых, сравнительно счастливых людей, к тем несчастным инородцам края, которые являются их низшей братией в мире. Все только что ещё были под впечатлением веры дикарей, которая так просто, выразительно сказалась в приходе семейства самоедов и речь проповедника теперь, казалось, отвечала на вопросы души, на пробудившуюся совесть...

Он взывал к милосердию, состраданию к этим дикарям, он просил их не обижать, не оскорблять их насмешками над их обычаями, простотой, просил не соблазнять их, указывая, какая кара ждёт тех, кто «соблазнит одного из малых сих», упрекал в злоупотреблениях, укорял в обмане, соблазнах, указывал на эксплуатацию, неправильные отношения, на те язвы торговых сношений, которые уже заразили этот первобытный, чистый, невинный народ, благодаря наживе, жадности, соревнованию.

Я видел, что его горячая убедительная речь опустила много задумчивых голов тех фарисеев, которых он знал и к которым он теперь обратился с пастырским увещанием.

Литургия и молебен окончились; народ повалил из храма и мы под звуки его разнообразной речи, под звуки стройного аккорда колоколов, вышли с паперти на площадку перед храмом, на обрыв высокого берега и я залюбовался видом чудной северной природы.

Перед глазами, внизу раскинулась застывшая река, за ней тянутся низменные острова, мелкорослый ивняк, дальше громадная полоса Оби, ещё дальше мелкий лесок, громадная поросшая сплошным лесом, долина и за ней, скорее над ней, высятся снежные горы Урала. Он целой цепью гор отчётливо протянулся на западе и только что вставшее солнце золотило его вершины, склоны, развалы, проходы и пропасти, и, выступая над темным бором сплошной ели, он розовым красивым хребтом протянулся к северу и далеко, за сотни вёрст, все ещё заметный снежными вершинами, утопает на далёком горизонте.

Ближе, под ногами, раскинулась подгорная часть городка; правильная короткая улица, чистенькие домики, хозяйственные постройки, – всё говорит о зажиточности, о росте городка, о стремлении к лучшей жизни и довольству. Народ, нарядно одетый, пошёл под гору, рассыпался по пригорку, потянулся лентой по улицам.

Причт в полном составе вышел из храма, подошёл к привязанным оленям, его окружили богатые прихожане и испуганных животных тут же продали публично с торгов. В храм понесли деньги, в городок повели рогатых, неизвестно кем пожертвованных оленей.

(Продолжение следует).

В минувшем январе состоялся у нас у нас в Бийске миссионерский съезд, который собирается ежегодно в зимнее время, после праздника Рождества Христова, уже с давнего времени, чуть не с первых годов жизни Алтайской миссии. В прежнее время эти съезды устраивались почти всегда в старейшем и более других центральном на Алтае стане Улалинском (с. Улала), хотя бывали иногда и в Бийске, но с нынешнего года решено уже всегда устраивать их в г. Бийске – резиденции начальника миссии, где, кроме того, всем оо. миссионерам непременно нужно быть, по крайней мере, однажды в год, за закупкой жизненных продуктов и всевозможных необходимых вещей. Вот и ныне они съехались (всех 15 человек) к 15 января, некоторые из отдалённейших краёв обширного Алтая, каждый со своими отчётами, дневниками и записками. Это самое приятное время для оо. миссионеров: ведь, многие из них только на съезде и могут видеть друг друга, ибо в другое время их разделяют чуть не тысячевёрстные расстояния и неудобные до крайности пути сообщения. Естественно является самое сильное желание побеседовать друг с другом, поделиться своими радостями и печалями, даже просто поглядеть друг на друга? Да и побеседовать, потолковать на съезде есть о чём, особенно в последнее время. Язычники на Алтае начинают чувствовать силу христианства и соединённых с ним русского духа и народности и готовятся к отчаянной борьбе. Они всевозможными мерами стараются вредить своим единоплеменникам, принявшим христианство или даже только расположенным к нему, хотя бы это были ближайшие их родственники. Пускаются в ход лукавство, подкупы, побои, поджоги и даже убийство... Теперь миссионерам на Алтае приходится брать новых членов в своё стадо с бою и отстаивать их нередко с большим самоотвержением. А тут ещё эти значительные привилегии некрещёных, в сравнении с крещёными, ставят дело так, что всякому ново-крещёному, с принятием христианства, приходится решаться на величайшее самопожертвование. Отщепенец от всех своих родных и знакомых, ненавидимый ими, он кроме того обязан вместе с новой верой возложить на себя тяжёлое ярмо податей и многих повинностей, от которых почти совершенно свободны его единоплеменники-язычники. В усилении теперь на Алтае борьбы язычества против христианства повторяется, как вероятно и во многих других местах в подобных случаях, то же самое, что было некогда, в дни древние, когда греко-римское язычество, предчувствуя свою близкую гибель, с ожесточением и отчаянием вступило в последнюю борьбу против всесильного имени Христова.

Здешние язычники подыскивают всевозможных адвокатов, собирают для них деньги (даже очень большие), хотят отправить депутацию своих защитников даже в Петербург, к самому Государю Императору, грозят стереть с Алтая, им-де принадлежащего, не только русское, но и вообще христианское имя. Не удивительно, что так думают, чувствуют и так действуют язычники-татары, но удивительно, что находятся такие проходимцы из русских, даже якобы образованных людей, вроде некоего Г.Я. которые серьёзно решаются поддерживать сумасбродные и утопические мечты здешних язычников. Много шуму в последнее время производит на Алтае вопрос о вине – самосидке (из молока – «арака»). Правительство запретило высиживать вино, конечно, в своих интересах (акцизных), но это запрещение могло бы и должно бы иметь неисчислимые благие последствия для местного населения, особенно языческого, которое, почти всё лето выкуривая самосидку-араку, вместе с тем прокуривает всё своё благосостояние – материальное и духовное. Как только придёт весна, везде начинается на Алтае беспробудное и беспросыпное пьянство со всеми безобразнейшими его последствиями: разгулом, развратом, убийствами и нищетой. Таким образом, алтаец пропивает время посева, сенокоса и жатвы, пропивает всякую способность к труду, всякое расположение ко всему доброму, возвышенному... А между тем, в случае зимних буранов и бескормицы, когда скот не сможет пропитаться на подножном корме, – он гибнет целыми десятками и сотнями, гибнет это главное и единственное почти богатство кочевника-алтайца; тогда как довольно бы покормить его сеном одну или две недели, и он остался бы цел и невредим. Но у алтайца, пропьянствовавшего всё лето, часто нет и клока запасённого сена, несмотря на то, что широкие ущелья Алтая изобилуют прекраснейшими лугами, хотя, правда, и не везде. И вот, несмотря на все эти печальные последствия араки, горделивые алтайцы, особенно богачи, дерзко не подчиняются распоряжениям правительства, продолжают выкуривать вино и находят себе, к сожалению, даже защитников в этом деле из русских.

Во время летних каникул мне удалось съездить на Алтай и провести среди его очаровательных гор почти три недели. Великолепен вид Алтайских гор, хоть труден, чрезвычайно опасен, а иногда даже просто невозможен переезд через них. «Алтай великолепен, как Афон, – говорит преемник основателя Алтайской миссии блаженной памяти архимандрита Макария о. протоиерей Стефан Лапдышев: – Повсюду грозно-величественные картины природы в чрезвычайно разнообразном смешении с видами невыразимо-приятными. То вековые льды, в виде изумляющих величием шатров и конусообразных столбов, возвышающихся над Алтаем и исчезающих в синеве небес, то самая роскошная растительность: как будто разноцветные ковры разостланы по горам и долинам, на свободных от лесу местах. Подоблачные скалы увенчаны всегда зеленеющими кедрами. Долины и ущелья орошают скачущие реки и речки и никогда незамерзающие ключи. Красота и величие Алтая возвышают дух до восхищения; смотря на эти горы Божии, невольно чувствуешь какой-то благоговейный ужас». Приходишь в страх и трепет пред величием Того, Кто создал всё это. И вот только изредка, среди этих гор и ущелий, попадаются небольшие селения (русские и инородческие), обыкновенно в лощине, на берегу быстрой и каменистой речки, а ещё реже виднеются здесь и там татарские юрты и аилы кочевников... Таким образом, Алтай далеко, далеко ещё не может считаться заселённым. Просто жалостью переполняется сердце, когда видишь, что здесь остаются пустыми столь прелестные места, тогда как там (в европейской России) так дорого ценится каждый клочок земли, служащий часто предметом нескончаемых споров и раздоров. Нам не судил Господь быть на Афоне, но, по отзывам посещавших Афон и видавших Алтай, последний уступит Афону только бо́льшей суровостью климата, резкими ветрами, не благоприятствующими, напр., плодовым деревьям и другим нежным растениям, какими переполнен Афон; но внешний вид Алтая также восхитителен и растительность его в общем очень богата. Поэтому, при виде Алтайских гор, ущелий и шумливых речек, я невольно пришёл в скорбное раздумье: почему это премудрому Господу не угодно было до сих пор благословить Алтай драгоценным жребием Афона – насадить здесь если не несколько, то хотя одну цветущую монашескую обитель, о чём там много мечтал и воздыхал некогда ещё блаженный старец Макарий?! А как бы это благодетельно было для христианского просвещения Алтая! Ведь на Афоне все обители почти переполнены иноками, там каждый клочок земли приобретается с бою и ценится чуть не на вес золота, а здесь бесчисленное множество пригоднейших для обители мест остаются пустыми, будучи оглашены только пением птичек Божиих, да посещаемы всевозможными дикими зверьками и настоящими зверями (волки, медведи – в таёжных местах запросто заходят в селения и среди бела дня уносят телёнка или ягнёнка). Видно не пришло ещё время...

В настоящее время Владыка наш Преосвященнейший Мефодий находится в Томске, куда он уехал ещё 2 февраля с отчётом по миссии и пробудет там, быть может, даже до третьей или четвёртой недели великого поста, так что мы без архипастыря проводили сырную неделю и вступили в пречестные дни великого и священного поста. Ученики обоих наших училищ (Катехизаторского и начальной школы) теперь говеют (будут говеть ещё и на последней неделе) все, домой мы их не отпускаем, так что общее число их достигает почти круглой цифры 300. Кроме того, в наш же (обширный и великолепный «собор») храм ходит теперь к службам много народа (вероятно до 500) из соседних приходов. Их привлекают сюда, кроме просторного и прекрасного храма, ещё истовая служба и прекрасное пение.

Вот сегодня уже четверг, четвёртый день нашего покаянного подвига. Три часа только прошло после окончания длинной вечерней службы с чудным каноном преп. Андрея Критского. Канон читал я, стараясь быть внятным для всех наших многочисленных богомольцев, малых и больших. Большой хор наш (до 50 человек) прекрасно исполняет ирмосы и трогательный припев к канону, также ирмосы на утрени и другие песнопения, так что и трёхчасовая почти служба кажется мало утомительной. На утрени, на кафизмах я сказал поучение на слова кондака: Душе моя, душе моя, востани, что спиши.., который в своём месте, на великом повечерии, был трогательно пропет на три голоса, с участием моего помощника о. Леонида П., отлично поющего басом и большого любителя пения. Завтра после литургии преждеосвященных даров, которую мы будем совершать большим собором (из наставников Катехизаторского училища 5 иереев), нужно будет читать молитвы пред исповедью и сказать приличное случаю поучение. Важные минуты! О, если бы Господь помог мне немощным словом моим пробудить от греховного сна души грешников, из которых многие, как это оказалось, напр., в прошлом году, целые десятки лет таили в себе тяжкие грехи, добровольно, по ложному стыду и крайнему малодушию, отдавая себя на непрестанное мучение совести своей! Видя пред собой такое большое количество людей разных возрастов и состояний, как-то невольно трепещешь за них, как бы кто-либо, по немощи человеческой или греховной закоренелости, не оскорбил лукавством души своей святыни величайшего таинства, в суд и осуждение себе. Да поможет милосердый Господь всем нам избежать такого тяжкого греха.

17 февраля, пятница. Кончилась литургия, за которой четверо из наших мальчиков трогательно пропели «Да исправится молитва моя»... После литургии, в виду многочисленных говельщиков, я прочитал молитвы пред исповедью и затем обратился ко всем со словом назидания. Сказал я приблизительно следующее: «Обратили ли вы, братие-христиане, своё внимание на последние, прочитанные мной сейчас слова? Христос невидимо, но действительно, будет стоять пред вами во время исповеди; Он будет принимать исповедание ваше, духовный же отец ваш является пред Ним только свидетелем вашего исповедания. Итак, каждый искренно, чистосердечно открывай Богу свои согрешения, делом, словом и помышлением содеянные. Измыйтеся, и чисти будете, отымите лукавства от душ ваших пред очима Моима, престаните от лукавств ваших; научитеся добро творити (Ис.1:16–17). Так некогда, устами великого пророка Исаии, призывал Господь к покаянию и обращению народ Свой. Так же ныне, братия мои, Он обращается и ко всем нам, призывая нас приступить к таинству покаяния без всякого лукавства; ибо мы все, все склонны к лукавству в этом важном деле. Вот главнейшие виды лукавства.

1) Закоренелость во грехах или нераскаянность, приступание к исповеди, как к чему-то обычному, маловажному.

2) Самооправдание, подыскивание извинений в наших грехах.

3) Отчаяние в своём спасении, отсутствие надежды на то, что Господь простит нам наши грехи, которые поэтому мы иногда скрываем целые годы и даже десятки лет, оставляя их гнездиться в нашем сердце и терзать нашу душу.

4) Наконец 4-й, самый ужасный вид лукавства тот, когда приступают к исповеди, наперёд хорошо сознавая, что вскоре же, без всякой борьбы, будут продолжать жить в тех же грехах, в которых теперь лицемерно каются.

Будем же все взывать из глубины души: Не уклони сердце моё в словеса лукавствия непщевати вины о гресех.

На вечерней службе, под субботу, после 6-й песни утреннего канона были прочитаны акафисты Иисусу Сладчайшему и Богоматери. Ирмосы канона: «Во глубине постла иногда» пел наш хор преимущественно больших певчих, а на следующий день, на утреннем правиле, точно так же пелись ирмосы канона «Грядите, людие»... На литургии я сказал говельщикам несколько слов о тех расположениях, с какими они должны приступать к св. чаше Господней.

Всенощную накануне недели Православия мы отслужили торжественно. Стихиры на «Господи воззвах» и «стиховны» пелись антифонно и с канонархом, звонким и голосистым учеником (альт) 1 класса Катехизаторского училища. На следующий день, в конце литургии, мной было сказано поучение, в котором я призывал слушателей к сердечному благодарению Богу за то, что мы, несмотря на наши великие грехи, всё-таки принадлежим к православной церкви и не заслужили ещё её грозного «анафема», которое она возглашает ныне всем еретикам и отступникам. Но, говорил я далее, наша принадлежность к православной церкви налагает на нас известные обязанности, главнейшие из которых – правая вера (знание её истин) и жизнь по вере. Затем мной было выяснено, как плохо мы исполняем эти свои обязанности, не знаем даже главнейших молитв, предаёмся порокам пьянства, распутства и др.

Ныне уже вторник 2-й недели великого поста. Со вчерашнего дня началась наша обычная учебная жизнь. Потрудимся пять недель, а там опять – молитва и отдых на светлых праздниках...

Иеромонах Амвросий

21 февраля 1895 г.

Бийск.

(Из путевого дневника)

...Лишь только успел мулла сделать опрос присутствующих о нравственных качествах покойника и сойти с могильной насыпи, как человека четыре киргиз – родственников покойника бросились к валявшейся тут же новой кошме, снятой с трупа перед его погребением, и между ними завязался горячий спор о том, кому должна достаться кошма. Мулла разрешил этот спор, отдав кошму двум беднякам, укладывавшим труп в могилу. Они тут же разрезали ножом кошму пополам, свернули её в трубку и, положив свёрток под мышку, по-видимому, очень довольные, отправились к месту байги, заражая по дороге воздух трупным смрадом.

После запрещения русскими властями баранты (разбойничьих набегов с целью грабежа или из мести), байга (конский бег) является любимейшим развлечением каракиргизов, ибо в ней они могут показать свою удаль и. молодечество, а также похвастаться скакунами.

По каракиргизскому обычаю, байга должна была бы устраиваться исключительно на поминках по покойнику, но за последнее время обычай этот стал нарушаться богачами (монапами), устраивающими байгу при всяком благоприятном случае, например, по случае рождения первенца-сына, после удачных выборов и т. п. Байга на поминках по покойнику устраивается в день похорон (яназа), в седьмой день по смерти (хатми коран – чтение Корана), в сороковой (кыркач), в сотый (юзгач) и в день годовщины (чонгач). Но не по всякому покойнику устраивается байга во все эти дни. Это находится в зависимости от средств покойника или его родственников, но как бы ни были незначительны средства, а обойтись совершенно без байги считается позором.

Чтение Корана в седьмой день по смерти вошло в обычай сравнительно недавно (лет 20–25 тому назад) и введено заезжими татарскими муллами. Прежде же в этот день читались незамысловатые молитвы доморощенных мулл, после чего делились одежды покойника между беднейшими его родственниками.

Влияние заезжих мулл-татар среди киргизов так сильно, что многие из первобытных, чисто языческих обычаев и обрядностей быстро исчезают. Вот почему крайне необходимо было бы, не теряя времени, обратить особое внимание на всесторонне изучение быта, обрядов, легенд и исторических преданий киргизского народа.

Чем богаче покойник или его родственники, тем больше народу стекаются на поминки по нём, и съезжаются они не только из той волости, в которой он жил, но и из соседних. Киргизы очень любят поминки и стоит только кому-либо из манапов мало-мальски серьёзно заболеть, как весть об этом с быстротой молнии разносится во все стороны. Мне случилось раз встретить мчавшегося во весь опор, забывшего даже о своей солидности, аульного бия для того, чтобы первому сообщить весть о смерти старого волостного управителя. Под предлогом соболезнования навещают киргизы больного богача, справляются о его здоровье и, во что бы то ни стало, добиваются его увидеть. Если нельзя почему-нибудь войти в юрту, где он помещается, то просят разрешения посмотреть хоть в щёлку. Добившись этого и выехав затем из аула, начинают совещаться о том, останется ли больной в живых или нет. Если более шансов за последнее, то предусмотрительнейшие из киргиз, имеющих скакунов, начинают заблаговременно подготовлять их к байге.

Подготовка эта заключается в том, что коня берут из табуна, задают ему овёс, которого он в обыкновенное время не видит, и заставляют его ежедневно пробегать постепенно увеличиваемые расстояния, причём договаривают жокея, который и объезжает коня.

И вот, узнав о смерти Боку Чалдыкова, киргиз собралось человек 700, несмотря на то, что покойный был беден. Вся эта орава с нетерпением ожидала окончания похорон и, лишь только они кончились, все киргизы направились к заранее намеченному для начала байги пункту.

Пунктом этим служила древняя каменная статуя или, как их принято называть, «каменная баба», зарытая в землю по самую шею, так что лишь одна безобразная голова с остроконечным калмыцким колпаком на макушке торчит из земли. Непогоды и время значительно сгладили грубо высеченные накануне черты её лица. Она является теперь свидетельницей современной байги, но Аллах ведает, сколько тысячелетий простояла она на этом месте, сколько она видела народов, проходивших мимо неё. Досада разбирает, как подумаешь, что до сих пор нет никаких точных исторических данных об этих загадочных памятниках. Между тем такие каменные изваяния встречаются, начиная с верховьев Енисея и кончая степями Крыма и Екатеринославской губернии.

Всех скакунов, предназначенных для бега, было двадцать. Привыкнув видеть на европейских скачках породистых, выхоленных лошадей, я был крайне поражён невзрачным видом киргизских скакунов. Но не всякий европейский скакун был бы в состоянии промчаться, без всякого ущерба для своего здоровья, в какие-нибудь 42 минуты расстояние в 20 вёрст и после этого отвезти ещё своего хозяина в аул, отстоящий от места байги вёрст на пятнадцать-двадцать.

Весна была поздняя, а потому голодавшие всю зиму лошади, не успели ещё отъесться в богатых питательной травой горных долинах. Небольшого роста, с громадной неуклюжей головой, худые до того, что издали можно было пересчитать у них чуть ли не все рёбра, лошади эти производили крайне жалкое впечатление. Скакунам, предназначенным к байге, в отличие их от других лошадей, заплетают гриву вместе с разноцветными лоскутами, а чёлку туго перевязывают какой-нибудь тесьмой, так что она стоит торчмя между ушами; хвост ниже последнего сустава также туго-натуго перевязывают каким-нибудь небольшим разноцветным ситцевым платком или тряпкой¹⁷⁹.

(Из личных наблюдений)

– Моё знакомство с уфимскими черемисами.

– Явные признаки мусульманского влияния на них.

– Расселение черемис в Уфимской губернии.

В последних числах сентября 1883 года мне пришлось ехать по Мензелинскому тракту до г. Бирска, К вечеру 28 числа я прибыл на последнюю станцию между Мензелинском и Бирском, в черемисскую деревню Чишму. Желая справиться об училище, где намерен был остановиться, я подошёл к одной из крайних изб. Семья черемисина сидела за столом и, по-видимому, оканчивала ужин. Все мужчины были в тюбетейках, бабы в черемисско-татарском костюме; все о чём-то громко разговаривали на смешанном татарско-черемисском языке. На мой вопрос, где мне найти училище, седой старик-черимисин в засаленной и поношенной тюбетейке указал на соседний дом. В это время мальчик лет 6–7, сидевший рядом со стариком, обратился к нему по-татарски: «бабай, ни сурий?» (дедушка, что спрашивает?) «Школа анар керак», был ответ. Свободная татарская речь в устах малютки и старика невольно обратила моё внимание. Желая вызвать на разговор; я обратился к старику по-черемисски: «дедушка, зачем разговариваете по-татарски? Ведь вы, кажется, черемисы». Вопрос был расслышан всеми; неожиданность его крайне удивила черемис: бабы как-то глупо улыбнулись, на мужиках было заметно смущение, как будто я поймал их на чём предосудительном. По удивлённому взгляду черемис нельзя было не заключить, что вопрос, вполне естественный с моей стороны, был для них, не менее странен, чем если бы я спросил, почему они говорят на родном языке. Я снова повторил тот же вопрос; вместо ответа одна из пожилых баб обратилась, ко мне по-черемисски: «ты разве черемисин?» После утвердительного ответа черемисы, хотя и не особенно охотно, вступили со мной в разговор. Из краткой беседы выяснилось, что для окрестных черемис татарский язык понятен так же, как свой родной, и что в употреблении татарского языка они не видят греха. Такое равнодушие к родному языку более чем изумило меня, но я не счёл нужным продолжать разговор на эту тему, тем более, что в ответах моих собеседников нельзя было не заметить некоторой доли скрытности.

Впоследствии не раз приводилось мне бывать у этого черемисина; вся семья его относилась ко мне с полным доверием; через Изергу (так звали черемисина) я стал в близкие отношения к его однодеревенцам, что ещё более давало мне возможности проникать в их жизнь. Как ни важно было для меня доверие чишменцев, но сведения мои, однако, носили слишком отрывочный характер: на многие, интересовавшие меня вопросы я не мог получить прямых и ясных ответов. Поэтому за разъяснением многого для меня непонятного я принуждён был обращаться к помощи учеников башкирского училища, а впоследствии к помощи сельских учителей из местных инородцев. Те и другие не ограничивались доставлением лишь просимых мной сведений; они обязательно сообщали мне всё то, что, по их мнению, заслуживало особенного внимания. Таким образом, сведения мои об уфимских черемисах не только возрастали, но и становились более точными и верными. После такого предварительного знакомства, я стал предпринимать поездки сначала в ближайшие деревни, а затем и в более отдалённые уголки, черемисских поселений в Бирском и Мензелинском уездах. Во время этих поездок я имел возможность не только проверять ранее добытые сведения, но и непосредственно знакомиться с различными сторонами быта черемис. Одной из главных целей моих экскурсий было определение степени преданности местных черемис языческой религии, а также степени влияния на них окружающего магометанства в связи со средствами пропаганды последнего. В отношении знакомства с бытом черемис я был поставлен в особенно благоприятные условия. Владея черемисским языком, как природным, и татарским, я мог при всяком удобном случае заводить разговор с черемисами и татарами, а равно прислушиваться к их разговорам. Отправляясь в ту или другую деревню, я предварительно через бывших учеников Бирских училищ или сельских учителей наводил справки о жителях, их отношении к языческой и магометанской религиям, о более или менее влиятельных личностях и т. п.

Сообразно с добытыми сведениями, я выбирал себе квартиру, смотря по тому, где удобнее мог достать нужные сведения.

В первое время мне казалось, что Уфимские черемисы отличаются от своих Казанских и Вятских собратий только одеждой и диалектическими особенностями в языке. Я представлял их если не самыми ревностными язычниками, то всё-таки твёрдыми исполнителями обрядов своей религии. Но чем ближе знакомился с ними, тем сильнее должен был разубеждаться в своих взглядах, тем яснее и отчётливее выступала разница между восточными и западными черемисами. Действительно, трудно указать на какую-либо сторону их быта, которая не носила бы явных следов не только влияния, но и прямо заимствования у соседей-магометан. Оно и понятно. Черемисы, в продолжение длинного периода времени, жили по соседству с магометанами (сначала с болгарами, потом с татарами) и даже в зависимости от них. Подобное сожительство не прошло бесследно для внешнего и внутреннего их существа. Всматриваясь в жизнь соседей, они заимствовали многое, что не шло вразрез с их образом жизни, привычками и понятиями, и вследствие этого во всем строе их жизни издавна образовался целый ряд посторонних наслоений. С падением Казанского царства и утверждением русских среди черемис, западная отрасль последних, можно сказать, навсегда освободилась от влияния магометанства. Совершенно противоположные последствия в смысле ограждения самобытности имело удаление восточных черемис в Башкирию, сделавшуюся со времён взятия Казани главным центром ревнителей веры Магомета. В новом краю черемисы заняли северо-западный угол нынешней Уфимской губернии, пространство между рр. Камой, Белой и Уфой. Отсюда, они рассеялись и на северо-восток и на юго-запад; в первом направлении они заняли незначительные притоки Таныпа, Биря и Уфы (правые притоки Белой), частью отделяясь в соседний Красноуфимский уезд Пермской губ.; во втором – захватили нынешние 1-й стан Мензелинского уезда, 4-й стан Бирского уезда, 3-й и 4-й станы Белебеевского уезда, Кроме того, незначительная часть их проникла далее к югу (2-й и 4-й станы Уфимского уезда и крайний север Стерлитамакского уезда). На всем этом пространстве они не представляли сплошного населения; за исключением северо-западной полосы губернии по р. Каме, куда в скором времени проникли русские, преимущественными соседями черемис были, как и теперь, магометане-башкиры и татары. Имея с последними общие черты в образе жизни, в строе семейных и общественных отношений, в религиозных взглядах и убеждениях, черемисы теснее сплотились с обитателями края; часть их омагометанилась и вместе с другими инородцами вошла в особую смешанную племенную ветвь, известную под именем тептярей, которые в настоящее время по языку и религии нисколько не отличаются от татар. Есть основание предполагать, что это слияние происходило при условиях, близких к ныне наблюдаемым. В настоящее время мы видим, что инородцы, в том числе и черемисы, сильнее всего поддаются влиянию магометанства там, где они или составляют ничтожное меньшинство в сравнении с массой магометан или – где возникало сожительство магометан и язычников в одном и том же селении. Преобладание магометанского населения над черемисским имеет место главным образом в Мензелинском и Белебеевском уездах. Здесь, рядом с татаро-башкирскими или тептярскими селениями, нередко встречаются селения со смешанным черемисско-татарским или черемисско-башкирским населением, начиная с селений с 2–3 татарскими дворами и кончая селениями, в которых черемисы уже составляют меньшинство.

(Продолжение следует).

(Корреспонденция «Православного Благовестника»)

9 апрели в домовой церкви Казанского архиерейского дома состоялось возведение в сан архимандрита начальника киргизской миссии иеромонаха Сергия¹⁸⁰.

Божественную литургию в этот день совершал высокопреосвященный Владимир, архиепископ Казанский и Свияжский, в сослужении с бывшим Алтайским миссионером о. архимандритом Антонием и братией крестовой церкви. В пении, во время богослужения принимали участие, помимо архиерейского хора, певчие-инородцы, воспитанники крещено-татарской школы и инородческой учительской семинарии. Торжественная обстановка архиерейского служения, умилительный напев пасхальных песнопений, участие в пении инородцев, певших на своих природных наречиях, – всё это производило сильное впечатление на молящихся. Особенно выделялся своим пением хор из воспитанников инородческой семинарии. Составленный из различных народностей Казанского края: мордвы, чуваш, черемис, – всех принимавших участие в пении более 60 человек, – хор стройно и торжественно исполнял пасхальные песнопения. Что-то мощное, юное и вместе с тем властное слышалось в этом пении... Так могут петь и поют только люди, раньше находившиеся во тьме и сени смертной и теперь радующиеся тому, что они наконец изведены к свету Боговедения, вступили в светозарное царство Христово... Все шестьдесят человек пели вместе на славянском языке херувимскую песнь, символ веры, и разделившись на три хора, пели пасхальные стихиры на своих природных языках.

Общее пение пасхальных песнопений производило впечатление мощного величественного гимна жизни, торжествующей свою победу над смертью. А когда хор разделялся по национальностям и каждая из них пела на своём родном языке, получалось радостное сознание того, что здесь, в этом храме, сошлись различные племена, прежде разрозненные и по своему языку и по своим верованиям, теперь же соединённые воедино верой Христовой, и единым сердцем и едиными устами славящие своего Спасителя.

На малом выходе произошло посвящение о. Сергия в архимандрита. Эта была торжественная минута. Когда архиепископ возложил руки на главу посвящаемого, то в это время к молитве святителя, без сомнения, присоединились и присутствовавшие в храме, – все молились о том, да подаст Господь новопосвящаемому силы ещё с большей пользой трудиться на великом поприще его служения, во славу имени Христова.

По отпусте литургии, вручая жезл новопоставленному архимандриту, облачённому в присвоенную его сану мантию и поставленному пред амвоном, Владыка обратился к нему с следующей речью: «При вручении жезла настоятелю какой-нибудь обители принято обыкновенно давать наставление. Обыкновенно обители имеют каменные стены. Твоя обитель не имеет каменных стен. Она представляет из себя беспредельную степь, по которой кочует двухмиллионное племя киргизов. Степь эта уже знакома тебе.

Прежде ты был помощником начальствующих лиц в миссии, теперь сам, волей Божией, поставлен во главе её. Зная тяжесть трудов для рядового миссионера и теперь приемля на себя усугублённую тягость, ты, без сомнения, в сознании немощей своих, в чувстве смирения, приемлешь сей жезл, как символ особливой помощи Божией в твоём странническом служении.

Но какое же наставление я дал бы тебе? Быть может, на это я и не имею права, но я и не желаю дать тебе наставление, а желал бы только, чтобы ты запомнил некоторые знаменательные особенности места и времени твоего посвящения.

Раньше неизвестно было, где именно и в какой день состоится твоё посвящение. Оно непреднамеренно состоялось в городе Казани, в неделю антипасхи. Поэтому не забудь, во-первых, того, что это посвящение произошло в Казани, при мощах святителя Гурия. Св. Гурий просветил светом Христовой веры инородцев здешнего края, родственных по племени и. языку киргизам, и тем положил начало христианскому просвещению всего востока России, стал и образцом, и молитвенником, и покровителем сего святого дела и деятелей оного даже до последних земли Русской. В своей деятельности всегда обращайся с молитвой к святителю Гурию, как своему учителю, помощнику и ходатаю пред Христом-Спасителем. В этой отрадной мысли до́лжно уверить тебя и то, что не без промысла Божия и не без благоизволения первопроповедника веры в племенах тюркских, святителя Германа устроилось то, что в Казани же ты учился, приобретал запас тех познаний, которые должен был приложить к делу в своей будущей деятельности¹⁸¹.

Затем посвящение твоё произошло в неделю антипасхи. Из всего прочитанного ныне Евангелия о явлении Господа ап. Фоме я желал бы, чтобы ты запомнил следующие два слова, вылившиеся из глубины души ап. Фомы: «Господь мой и Бог мой». Когда будешь приступать к делу евангельской проповеди, держи в уме и сердце Фомино слово: Господь мой и Бог мой! По Твоему слову и ради имени Твоего, Спаситель мой и всех человеков, я иду на дело Твоё; буди выну со мной, Господь мой и Бог мой; Ты моими грешными устами глаголи во умы и сердца не ведающих Тебя.

Если Господу угодно будет послать тебе радостный успех в деле твоём, тоже из глубины благодарного сердца восклицай: Господь мой и Бог мой! Твоя тут сила благодатная, Тебе Единому да будет и слава!

Когда будешь видеть медленный успех или и прямо неуспех в своих благовестнических трудах, то паки глаголи в сердце твоём, со смиренным терпением: Господь мой и Бог мой! да будет воля Твоя! Ты, Господь мой и Бог мой, во днех плоти Своея, на земли, не всех имел внемлющих и верующих Твоему всесильному слову: да совершается то, к чему стремлюсь – во время благопотребное!

Сие же внушай и твоим собратьям, сотрудникам. О том же всячески и по преимуществу заботься при научении обращающихся к вере и новообращённых. По чувству христианского милосердия, входя в заботы об устроении и улучшении быта их, о внешнем возможном просвещении, паче всего внедряй в умы и сердца их веру и любовь в Господа Иисуса Христа, бесконечно возлюбившего их, искупившего и спасающего их своими крестными заслугами. Старайся паче всего доводить их до сердечной живой веры, выраженной в восклицании Фомы: Господь мой и Бог мой! Это – то, что Апостол язычников сказал своим ново-крещёным: «чадца моя, ими же болезную, дóндеже вообразится Христос в вас» (Гал.4:19). Только этой мерой определяй успех своих миссионерских трудов и забот. По мере успеха в этом, и прочая вся успешнее и прочнее приложатся: улучшение быта, просвещение, об единение в мыслях, чувствах, стремлениях и даже в языке с православным русским народом. Тем же правилом руководиться внушай и твоим собратьям и сотрудникам.

В сем храме вот присутствуют дети крещёных разноплемённых инородцев. Присутствие их имело своей целью возбудить в тебе ещё большую ревность к тому святому делу, к которому ты ныне призываешься. Полагаю, что мыслишь теперь: Господь мой и Бог мой! Вот, при божественной литургии в сей мой день присутствуют, следовательно, участвуют в молитве, поют Богу разумно и на общецерковном языке, и на своих родных языках потомки бывших магометан и язычников. В престольном граде Казанского первопрестольника, святителя Гурия и под его благодатной сенью, они и научены знать и любить Тебя, Господа и Бога нашего, получают истинное просвещение, теперь уже утешаются и присутствующих в храме утешают своим разумным чтением и стройным пением во славу и хвалу Твою, потом этим же будут утешать и просвещать по селениям и домам своих родичей. Но ведь они, присутствующие тут, составляют только небольшую долю своих товарищей, соучащихся, или уже учащих. Господь мой и Бог мой! да будет сие знамением и залогом того, что сие совершится некогда и в среде моих кочевников-киргизов.

Дай, Боже, и мне дожить хоть до зари такого светлого события!

(Окончание следует).

В нынешнем году исполняется двадцатипятилетие со времени учреждения православной миссии в Японии. Миссия эта возникла и в настоящее время находится в весьма благоустроенном состоянии, благодаря неутомимым энергичным трудам её первого нынешнего Начальника Преосвященного Николая, Епископа Ревельского. Уроженец Смоленской Епархии, воспитанник С.-Петербургской Духовной Академии, Преосвященный Николай, по окончании в 1861 году курса в Академии, занял, в сане иеромонаха, должность настоятеля церкви при русском консульстве в Хакодате, в Японии. Таким образом, почти тридцать пять лет Владыка неустанно подвизается на пользу православной церкви.

Трудны были первые шаги о. Николая на миссионерском поприще на дальнем Востоке; но сила Божия в немощах совершается и – собранное вначале о. Николаем малое стадо верующих во Христа, постепенно умножалось, несмотря на неблагоприятные к тому обстоятельства. В самом деле, воздвигнутое в шестидесятых годах в Японии гонение на христиан лишь укрепляло новых учеников Христовых и, по выходу из тюрем, куда они были заключены, они являлись ещё более усердными и надёжными сотрудниками о. Николая, которых он посылал в разные места Японии для проповеди Евангелия.

В 1870 году Японская миссия получила, так сказать, официальное признание со стороны Св. Синода, который назначил о. Николая её начальником, в сане архимандрита, и снабдил особой инструкцией, а в 1875 году, с Высочайшего соизволения, означенная миссия была принята под покровительство Православного Миссионерского Общества. В 1880 году о. Архимандрит Николай прибыл, по делам миссии, в Россию и в это время был хиротонисан (30 марта 1880 г.) во епископа Ревельского. Пребывание Преосвященного Николая в России сопровождалось значительным оживлением сочувствия к управляемой им миссии и усилением притока пожертвований на неё.

По последнему отчёту (за 1893 г.) начальника Японской миссии, в Японии находится 220 церковных общин, христиан в них 21.239, священнослужителей – 27, в том числе 1 епископ, священников 20, диаконов 6, из них русские: епископ, 1 священник и 1 диакон. Учебные заведения, состоящие при Японской миссии, следующие:

1) В Токио: Катехизаторское училище, Духовная Семинария, Причётническое и женское училища.

2) В Хакодате: два училища – мужское и женское – для приходящих мальчиков и девочек.

3) В Осака: Приготовительное Катехизаторское училище.

Японская духовная миссия обнаруживает оживлённую духовно-литературную деятельность. Она издаёт на японском языке три духовных журнала и делает каждый год массу переводов с русского языка на японский, для чего существует при миссии особое общество переводчиков религиозных книг. Сам Преосвященный Начальник миссии давно уже трудится над переводом Православного Богослужения на японский язык. Дело сие великое и многотрудное... Другим делом Преосвященного Николая, которое стоило ему величайших трудов и забот и которое уже приведено к благополучному окончанию, было построение Соборного храма Воскресения в Токио. Новосозданный великолепный храм является в настоящее время достойным памятником православия на дальнем Востоке...

Православное Миссионерское Общество постоянно оказывает, со своей стороны, возможную поддержку Японской миссии, уделяя на её содержание ежегодно 23.800 р. Всего вообще на нужды Японской миссии, в том числе и на построение храма в Токио, доселе через означенное Общество поступило 528.409 р. 17,5 коп.

(Продолжение).

числе 4 с освящением храмов. В двух инородческих селениях и в двух русских разрешено вновь строить церкви для укрепления крещёных инородцев в вере Христовой и для утверждения православных жителей, обитающих среди раскольников и сектантов разных толков. Для обозрения сих церквей и приходов употреблено не больше 10 дней, а пути совершено до 500 вёрст.

Возвратившись из поездки по Белебеевскому уезду, рассмотрев и решив накопившиеся за это время дела по епархиальному управлению, владыка, несмотря на болезненное состояние своё, вновь решился предпринять вторичную поездку в 1893 году в Златоустовский уезд.

Уезд этот преимущественно пред всеми местностями Уфимской губернии обилует раскольниками. Причиной тому служат непроходимые дебри. Уральских гор и лесов, в которых привитают выходцы ив Сибири и разные рабочие люди на многочисленных здешних заводах, и отдалённость православных прихожан от церкви и священника, у которых нет ни часовни, ни молитвенного дома, ни школы, чем пользуются сектанты всевозможных ересей раскола и безнаказанно соблазняют православных в свои пагубные заблуждения. Дабы сколько возможно положить преграду к переходу в раскол православных жителей, владыка, и предпринял поездку в отдалённое селение Тюлюк для основания там храма Божия.

Сельцо Тюлюк расположено в отрогах Уральского хребта в 50 вер. от с. Юрюзанского завода. Сельцо это состоит из 154 домов, с числом душ муж. пола 433 и жен. 455, в 10 вер. от Тюлюка находится дер. Александровка, в коей более 80 дворов, 211 д. муж. пола и 220 жен. Православные прихожане сих селений, жительствуя вдалеке от приходской своей церкви Юрюзанского завода (50–60 в.) и по причине крайне трудного горного сообщения, редко видя у себя приходского священника и таким образом оставаясь без церкви и пастыря, тайно и явно совращаются лжеучителями разных сект в раскол.

В видах противодействия сей пагубной раскольнической пропаганде, владыка признал необходимым в с. Тюлюке построить церковь, образовать при ней особый приход и водворить причт, обеспечив оный казённым жалованием в размере священнику 400 р. и псаломщику 150 р. в год. На что последовало уже разрешение от Св. Синода.

Озабочиваясь скорейшим устройством храма Божия в с. Тюлюке преосвященнейший владыка решился 29 ноября 1893 г. отправиться в это сельцо, чтобы лично ознакомиться с обитателями этого неведомого нам края и устроить всё необходимое для духовного их блага.

От Уфы до станции Вязовой владыка проследовал по Самаро-Златоустовской железной дороге и прибыл на Вязовую в 11,5 часов вечера, и тотчас же отправился в приготовленном экипаже в Юрюзанский завод, отстоящий от Вязовой 9 вёрст, где и ночевал.

30 ноября, в 8 часов утра, владыка отправился из Юрюзанского завода на лошадях по направлению к новооткрытому приходу. Дорога пролегала среди непрерывного леса то по речкам, то по ущельям гор. Часов в 11 утра прибыли в дер. Мяседу. Деревня большая (80 дворов). Улица прямая и правильная, тянущаяся в две параллельные линии. Дома́ имеют фасады красивые. Православные сретили владыку с хлебом-солью и св. иконами. Благословив хлеб-соль и бывших жителей, владыка вступил с ними в разговор об их житье-бытье, и, между прочим, спросил: почему же у них нет ни школы, ни часовни? и получил ответ такой, что из 80 домов в их селении только 15 домов православные, а прочие все – кержацкие. Владыка изъявил сожаление, что такая красивая деревня отдана на произвол пройдохам – невеждам мужикам. Жаль, говорил архипастырь, что такая хорошая деревня остаётся без школы и без часовни. Потом, обратившись к женщинам, стоявшим вокруг, владыка сказал: – ведь, дети ваши, да и сами вы едва ли знаете какую молитву? Правда, сказали женщины и слезы показались у них на глазах. Но они весьма обрадовались, когда владыка, выдав приходскому Юрюзанскому священнику 100 р. приказал озаботится устроением здесь часовни с алтарём, в которой можно бы совершать и Божественную литургию, и приобщать св. Таин больших и малых. А инспектора народных училищ просил устроить и открыть школу.

От дер. Мяседы дорога пролегала сперва на восток, пока река Юрюзань не преградила пути, а не доезжая 8 вёрст до Тюлюка, спустились на эту речку и оной достигли самого Тюлюка.

Не доезжая вёрст 5 до Тюлюка, один из спутников владыки, остановив его экипаж, указал на западный кряж Уральского хребта именуемый «Зиганьга» и сказал: взгляните на ту прогалину, что ведёт на вершину хребта, там, за этим склоном горы, в разных непроходимых трущобах, имеются скиты, в которых обитают отшельники обоего пола вместе, и скитов этих там будто немало, а в местности, именуемой «Завьяхиха» будто был монастырь и колокол. Ныне об этом монастыре и колоколе никакого слуха: одни говорят, что обитатели монастыря притаились, другие поговаривают, что скитский колокол куда-то спровадили.

В с. Тюлюк владыка прибыл часа в два по полудни. Следовательно от Юрюзанского завода ехали ровно шесть часов. Около назначенной для Владыки квартиры народу толпилось множество, по крайней мере, до 800 человек. Приняв поднесённый хлеб-соль, среди улицы владыка стал благословлять народ, а был порядочный холод, и Владыка чуть не заморозил свою руку. Благословив всех, владыка вошёл в горницу, пригласил к себе и старших прихожан с. Тюлюка и дер. Александровки для совета по делу устроения церкви. Прежде всего владыка объявил им, что Св. Синод, желая им душевного спасения, вследствие ходатайства Епархиального Начальства, разрешил в с. Тюлюк открыть особый приход и назначить причт, состоящий из священника и псаломщика, с жалованьем от казны священнику 400 р. и псаломщику 150 р. в год. Теперь на вас и на мне, сказал владыка, лежит забота о построении церкви. Далее владыка выразил мысль, что он намерен обратиться с ходатайством к владелице Юрюзанского завода, княгине Надежде Дмитриевне Белосельской-Белозерской об отпуске леса и железных материалов для постройки церкви и домов для священно-церковнослужителей¹⁸². А со своей стороны владыка сделал в новоустрояемую церковь сию приклад, состоящий из хорошей плащаницы, серебряных – потира и дискоса с принадлежностями, выносных подсвечников и двух полных облачений для священников, и, сверх того, деньгами тысячу рублей. Прихожане, обрадованные таким тёплым участием в устроении их прихода и церкви, сердечно благодарили владыку за его неожиданную для них щедрость, чем и владыка глубоко утешен был и обрадован. Но владыка рано и преждевременно обрадовался, потому что когда он разговаривал со стариками о делах церкви, некоторые расколо-любители говорили на ухо хозяину квартиры, в коей остановился владыка: «Феодор Яковлевич! отчего ты не настаиваешь, чтобы церковь наша была единоверческая». Нельзя не подивиться тому, что глаголемые единоверцы охотнее желают именоваться пасынками, чем законными чадами православной церкви. И пусть бы стоящие были представители единоверия, а то либо пьяницы, либо образцы разврата. Есть основание думать, что здешним мирянам потому особенно и нравится единоверие, что единоверческие отцы-духовники их за известное число поклонов дадут им всецелое прощение всех грехов смертных и вопиющих к Богу.

Учащихся в здешней земской школе владыка вечером пригласил в свою квартиру и испытывал их в знании молитв и евангельских событий. Ответы были удовлетворительные, и всем учащимся выданы серебряные крестики на красных лентах.

1 декабря, часов в семь утра, владыка отправился в часовню, где отпели часы и обедницу. Затем последовало обычное освящение воды, и окроплено св. водой место, назначенное для сооружения церкви в честь Введения во храм Пресвятой Богородицы, при чём было сказано приличное обстоятельству сему поучение, в особенности дано строгое внушение, чтобы остерегались зловредного учения раскольников, которые, как кровожадные волки, рыщут в этих дебрях, чтобы ворваться во двор овчий и похитить овец стада Христова. По окончании священнослужений, владыка вместе с причтом и прихожанами тщательно осмотрели часовню, и признали, что оная до времени сооружения церкви, может быть обращена во временную церковь. Она в длину простирается до 17,5 аршин, а в ширину 9 аршин. Отделив 6 аршин для алтаря и солеи, 11,5 аршин останется для стояния народа. Сделав такое разграничение в часовенном здании, владыка предложил благочинному к празднику Рождества Христова освятить оную часовню по чину освящения храмов; но как не спешили перестройкой сего здания, освящения храма не могли совершить ранее 28 декабря 1893 года. Слава Богу и за сию великую милость!

1 декабря, в 10 часов утра владыка отправился обратно. Не доезжая вёрст пять до дер. Мяседы, владыке опять указывали небольшую просеку леса и уверяли, что эта тропа ведёт в скит. Но не время было владыке входить в расследование этих потаённых сборищ, он занят был мыслью о том, как бы в дер. Мяседе соорудить часовню и устроить школу. По прибытии в Мяседы, владыка опять увидел массу народа около квартиры. Пользуясь сим случаем, владыка и его свита пропели среди улицы множество тропарей, и когда владыка заговорил о построении часовни, все благодарили Его за это великое для них благодеяние. Раскольники во множестве стояли тут же, а православные женщины говорили, что у них есть и беглые попы и австрийские лжепопы. От других же слышал владыка, что они отпевают и православных.

Из дер. Мяседы чрез Юрюзанский завод владыка прибыл на станцию Вязовую, а в 5 часов вечера 2 декабря благополучно возвратился в вокзал г. Уфы.

В первую свою поездку в Златоустовский уезд в июне месяце 1893 г. владыка, обозревая церкви Уфимского и Златоустовского уездов, 19 июня отправился из с. Илека в с. Ерал Уфимского уезда. На полпути между Илеком и Ералом в дер. Муратовке приготовлены были для перемены лошади. Жители дер. Муратовки радушно сретили владыку, с иконой и хлебом-солью. Пока запрягали лошадей, владыка стал благословлять всех подходящих, и все спешили получить благословение. А один, в качестве лица начальствующего (имевший на груди знак сельского старшины или другой какой чин), стоя на пути, и сам не подходил под благословение и другим затруднял доступ к Архиерею. Владыка попросил его, чтобы он скорее подходил и дал другим свободный путь. Он попятился назад и опять остался запинанием для других. Владыка снова пригласил его подойти под благословение и очистить дорогу другим. Он наконец вместо того, чтобы подойти под благословение, сказал: «покорно благодарю», и по-прежнему стоял недвижим. Владыка спросил: да уж не сектант ли он? Все ответили: «сектант, сектант». Владыку удивило, что сектант выбран в какую-то общественную должность, и, напоказ Архиерею и обществу, заявляет что он не желает принять благословение от Архиерея. По поводу сему на дер. Муратовну владыка обратил особенное внимание. В деревне этой насчитывается до 200 домов и до 1.000 д. обоего пола, и, как оказалось, вместе с православными, во множестве обитают и раскольники разных толков и сектанты. Владыка положил твёрдое намерение построить в с. Муратовне церковь и открыть особый приход с водворением одного священника и псаломщика от Сретенской, церкви с. Илека. Но прежде чем приступить к осуществлению сего дела, владыка обратился за советом к г. Управляющему Симским заводом Статскому Советнику, Горному Инженеру А.И. Умову, можно ли будет надеяться на вспомоществование со стороны гг. Землевладельцев Балашовых лесом, железом и другими средствами на постройку церкви и домов для причта и отвода земли. Если гг. Балашовы не откажут в сем ходатайстве, то владыка обещал уделить на сей предмет из имеющихся в его распоряжении средств до 2 т. руб. на производство работ. 18 ноября 1893 г. Статский Советник Умов уведомил Его Преосвященство, что гг. владельцы Симского завода Балашовы изъявили своё согласие на безвозмездный в потребном количестве отпуск леса, камня и разного рода железа как на постройку церкви и причтовых домов в с. Муратовке, так и на отвод усадебных мест под церковь и причтовые дома и определённого законом в пользование причта количества пахотной и луговой земли. Возблагодарив Господа и воздав глубокую благодарность гг. Балашовым, владыка распорядился приступить к построению храма Божия, и 2 декабря 1893 года выдал местному Благочинному Священнику Михаилу Жукову 500 руб. на первоначальные расходы по постройке, а г. инженер Умов любезно принял на себя труд изготовить план и фасад на церковь из атласа, изданного Св. Правительствующим Синодом и одобренного для руководства при церковных постройках в селениях.

Рассмотрев составленный инженером Умовым чертёж и найдя его во всём согласным с планом, значащимся в Синодальном атласе под № 22, владыка вполне одобрил сей чертёж и разрешил приступить по оному к постройке церкви; техническое наблюдение за постройкой, по просьбе владыки, принял на себя г. Умов, а прочее наблюдение за постройкой сей церкви и причтовых домов, план коих также составлен г. Умов, Преосвященнейший возложил на о. благочинного священника Михаила Жукова, которому поручил совершить и обряд заложения храма.

Можно надеяться, что в текущем году 1894 или 1895 году, помощью Божией, церкви как. в Тюлюке, так и в Муратовке будут отстроены и освящены, и станут твёрдым оплотом в деле ослабления и противодействия существующему в этих глухих местностях разных толков расколу.

Кроме устройства вышеописанных церквей, к отчётном 1893 г. Его Преосвященством, Преосвященнейшим Дионисием, Епископом Уфимским и Мензелинским, из находящегося в его распоряжении депозитного капитала, оказано было пособие на церковные строения в следующих селениях Уфимской епархии.

1) на построение нового каменного храма в с. Калинине Уфимского уезда, вместо разобранного старого каменного храма, угрожавшего опасностью разрушения, пожертвовано от Его Преосвященства, в добавление к 1.000 руб., выданным владыкой в 1892 г. ещё 100 руб.

2) При предложении Его Преосвященства от 20 марта 1893 г. за № 209 препровождено Протоиерею Златоустовского Свято-Троицкого Собора Стефану Яхонтову на достройку каменного Предтеченского храма в Ветлужской части г. Златоуста, созидаемого с 1888 г. – 1.000 руб.

3) Выдано в помощь прихожанам с. Карлыханова, Златоустовского уезда, на построение нового каменного храма 200 руб.

4) Выдано церковно-приходскому попечительству инородческого с. Мелькеней, Мензелинского уезда, на уплату долгов, по постройке Мелькенской Михаило-Архангельской церкви и дома с надворными строениями для причта сей церкви – 796 р. 65 коп. и

5) Препровождено Председателю Мензелинского уездного Отделении Уфимского Епархиального Училищного Совета Протоиерею Мензелинского Собора Владимиру Уводскому на покрытие образовавшегося в отделение дефицита по содержанию церковно-приходских школ – 71 рубль.

В 1893 г. в разных приходах Уфимской епархии инородцев крещено: из татар 41 челов. из башкир 6 челов., из язычников

Февраль