№ 2. Январь. Книжка 2

(Исторический обзор деятельности Забайкальской духовной миссии)

В конце второй половины XVIII века правительство составило штаты лам и дацанов, со строгим запрещением увеличивать их. Это был шаг раз навсегда положить предел размножению лам, а чтобы прекратить сношения их с Монголией – их подчинили первенствующему главному ламе, настоятелю Гусиноозерского дацана, так называемому Бандидо-Хамбо-Ламе. Первым, получившим это звание, был Цонгольский лама. Это было в 1764 году⁴⁶. В 1825 г. при главном управлении Сибири составлены были новые штаты, по которым полагалось при 20 кумирнях иметь 516 лам. В 1830 г. штаты эти опять подверглись изменению: было допущено 600 штатных лам и 6.400 сверхштатных. В 1842 году был проект допустить 34 дацана с 580 ламами. Наконец в 1853 году составлено было положение о ламайском духовенстве, утверждённое правительством, по которому было установлено 34 дацана и при них 275 лам.

Несмотря на все штаты, количество лам прогрессивно увеличивалось, так как сами буряты сильно способствовали укрыванию и охранению нелегальных лам. Бесполезность строгих мер на практике усмотрели и сами администраторы, и граф Муравьев-Амурский, честный, благонамеренный и энергичный администратор, как передаёт в своих записках протоиерей Громов, на сетование архиепископа Иннокентия с горечью говорил: – «что я сделаю, если сами буряты лезут в пасть ламам и те их без зазрения совести пожирают; когда-нибудь они сами сознают и свергнут это иго».

Говоря так, граф Муравьев не знал, что бурят не по доброй воле последнее отдаёт ламе, а потому, что боится его как колдуна и чернокнижника, потому, что суеверие, одно только суеверие, удерживает его в страшных для него когтях ламаизма.

Положение о ламайском духовенстве 1853 года, над которым администрация ломала голову 30 лет, стоит внимания, чтобы поговорить о нём в настоящем обзоре.

Прежде чем создать это положение, чиновники работали очень много, собирались статистические сведения, изучалось китайское законодательство относительно ламаизма, неоднократно устраивались стоившие правительству больших расходов командировки учёных лиц для изучения бурятского быта. Казалось бы, после всего этого, положение должно было вполне отвечать давно назревшей задаче по устройству ламайского духовенства, но в действительности оно оказалось зданием, построенным на песке.

Правительство в положении 1853 года признало лам духовенством, имеющим такое же значение для бурят, какое для русских имеет православное духовенство, на самом же деле ламы далеко не духовенство. С учреждением должности Хамбо-Ламы с архиерейскими прерогативами предполагали заменить тибетского Далай-Ламу; но заменить Далай-Ламу Хамбо-Ламой невозможно, эти два лица в буддийском мире совершенно различны. Составители положения о ламайском духовенстве руководились очевидно таким мнением: раз есть религия буддийская, значит в ней есть и духовенство, а так как ламы носят особенную, отличную от простых бурят, одежду, совершают торжественные служения в своих дацанах, отправляют гурумы в юртах, то кому же, как не им, присвоить почётный титул духовенства. К сожалению, ламы не могли на Хамбо-Ламу смотреть как на Далай-Ламу, т. е. как на папу, верховного главу их религии, несмотря на изобретённого домашнего бурятского архиерея, который, для возвышения его авторитета в глазах бурят, утверждался в своём звании Высочайшей грамотой, получал в награду медали и ордена⁴⁷. Далай-лама, вопреки ожиданиям, остался для лам тем же, чем был прежде. Так просто решилось у нас дело величайшей важности! Составители положения не нашли нужным ближе познакомиться с буддийским вероучением; они не подумали, что нельзя решать религиозных вопросов на основании одних внешних признаков сходства. Ведь если судить о религии по внешним приметам, так и шаманов следует считать духовенством: они также совершают служения и своего рода требы у бурят; также надевают на это время особенную одежду. Но почему же буддизм, а не шаманство?.. Шаманство у бурят родная религия, а буддизм навязанная монгольскими ламами... Если свет великого христианского учения не проникает в тёмную среду инородчества, благодаря тормозу друзей ламаизма, то почему именно для бурят нужнее буддийская религия, а не шаманская? Ведь та и другая одинаково ничего не дают для бурят, кроме разорения, суеверия и пошлого обскурантизма, и раз ламы признаны духовенством, то почему это признание не распространить и на шаманов. Ясно, что в положении 1853 г. недостаточно было оснований в признании лам за духовенство.

Теперь посмотрим беспристрастно, что представляют собой ламы по буддийским понятиям и насколько современные ламы близки к заветам Будды и его жизни.

Как известно, буддийские ламы составляют общество отшельников и аскетов, каковым был прежде всего сам Будда (Сакиа-муни). Первые последователи Будды жили в лесах и пещерах; впоследствии они стали жить в особо устроенных зданиях или общежитиях. Эти здания или общежития и составляют то, что у нас известно под именем бурятских дацанов. Ясно, что дацаны не принадлежат к категории храмов приходских, а скорее представляют род наших монастырей. Между тем, в положении о ламайском духовенстве 1853 года дацану придано значение приходского храма, к нему приписана известная местность, населённая бурятами, и таким образом учреждены официальные ламайские приходы.

Первые последователи Будды никаких отношений к миру не имели, кроме испрошения пищи на один день; никаких треб у буддистов не было; в дела мирян они не вмешивались и держались вдали от суетности мирской. Таким остался буддизм в Китае, где буддийская религия есть одна из господствующих, но религия эта – религия лам, а не народа. Не так дело поставлено у нас. Ошибкой составителей положения 1853 года ламы отлично воспользовались и ввели свои гурумы – обряды над умершими, больными, родившимися и бракосочетавшимися. Что такое гурумы? Это смесь магии, астрономии и шаманства, ничего общего не имеющая с учением Будды. Привожу описание гурума, виденного мной не раз в течении двухлетней службы письмоводителем инородной управы в самой благоприятной местности для беззастенчивых действий лам.

Ламы верят, что в человеке две души – животная и духовная; последняя может быть похищена у человека демонами; с похищением этой души человек быстро слабеет умом и памятью; лекарства ему не в помощь, а лишь гурумы подают луч надежды и утешения. Когда не останется сомнения, что душа похищена у больного иргачином (демоном), то первым долгом считают умилостивить адского бога Чой-жило, дабы при помощи его вызвать похитителя и отобрать душу. С этой целью делают изображение десяти иргачинов с надписанием на обороте их имён. Дождавшись полуночи, иргачинов кладут в мешок из сырой пёстрой кожи и завязывают таким же арканом в девять оборотов; потом нарочито избираемые из общества девять смельчаков, окружив заключённых иргачинов и имея каждый в готовности оружие как бы для их поражения, внимают заклинаниям, произносимым ламой по руководству таинственной книги сидил. По окончании заклинаний, один из отважнейших, схватив за аркан и перекинув его через плечо, увлекает мешок из юрты и трижды обегает её в сопровождении толпы, старающейся сколько можно более встревожить духов ночи диким воплем, стуком оружия, звуками труб и бубнов. Когда мешок с иргачинами появляется в преддверии юрты, его встречают стрельбой и поспешно выбрасывают истуканов на землю, замечая, как они падают – ниц, или на спину; и тут же упадших ниц раздробляют молотом, а лежащие на спине признаются требующими новых заклинаний. Посему опять кладут их в мешок и подвергают новым усиленным заклинаниям, повторяя вместе с тем и сцену беготни. Репетиция эта с дополнительными к ней обетами, определяемыми книгой сидил, продолжается до тех пор, пока все иргачины упадут ниц и попадут под сокрушительный молот.

Здесь, в описании гурума «призыв души», каждая подробность носит на себе ясные следы шаманства. Шаманы также верят, что болезни происходят оттого, что душа человека похищается злым духом; чтобы исцелить больного, надо отнять похищенную у него душу и возвратить в тело. Шаманы также делают изображение того или другого духа (читхура), похитившего душу; также произносят над ним заклинание с принесением жертвы; также выносят из юрты изображение читхура и бросают его в лесу или вешают на дереве; недостаёт только чтения какой-либо буддийской книги, но это потому, что у шаманов нет письменности. Ясно, что ламы, не имея сил одолеть среди монголов шаманства, усвоили сами их обряды и даже верования о происхождении болезней. Сам же буддизм не допускает ни жертв, ни молитв, и следовательно, никакого посредничества духовенства; буддист спасается единственно аскетизмом.

Из сказанного выше, кажется, достаточно ясно видно, что ламство в буддийской религии не есть духовенство, что все ламские требы у мирян, все их гурумы выдуманы единственно с целью эксплуатировать монголов и бурят и устранить хотя внешним образом шаманов. В этом отношении ламы имеют большое сходство с иезуитами, с их способом обращения китайцев и индийцев в христианство. Как иезуиты в своей христианской проповеди применялись к народным верованиям и обрядам, так поступали и поступают ламы в отношении бурят. Но следует ли узаконять подобное отношение лам к простым бурятам, тем более, что подобных отношений не существует в Китае, откуда пришли к нам ламы?

Другая основная ошибка, допущенная в положении о ламайском духовенстве, – это подчинение всех лам Хамбо-ламе с целью разорвать связь бурят с Монголией и Тибетом. Составители положения, очевидно, не понимали, что Бандидо-Хамбо-ламу нельзя приравнивать к Далай-ламе. Бандидо-лама (значит учёный) есть ничто иное, как почётный титул, даваемый в Китае ширетуям (настоятелям) некоторых буддийских монастырей. У нас этот почётный титул получил от Далай-ламы сначала монгольский ширетуй, а потом гусино-озерский. Мы же сделали гусино-озерского ширетуя начальником всех лам Восточной Сибири. А Далай-лама? Далай-лама не есть какой-либо административный начальник, даже не папа; это есть по верованию буддистов одно из перерождений Будды, а по понятиям простых бурят святой человек, никогда не умирающий, знающий всё настоящее и будущее, обладающий необычайной чудотворной силой, словом, существо, имеющее все божественные свойства. Административной власти над ламами Далай-лама не имеет; он пользуется почётом только как святой; в управление ламами он не вмешивается. Правда, его именем иногда дают почётные титулы разным ширетуям, как у нас Гусино-Озерскому; но этим и ограничивается вся его мнимая власть над ламами. Итак, можно ли заменить божественный авторитет Далай-ламы во мнении бурят авторитетом Хамбо-ламы, простого настоятеля дацана, хотя бы ему и дана была высшая административная власть над ламами? Для большего уяснения дела обратимся к аналогии. Представим себе, что в каком-либо из наших монастырей появился высокий подвижник, вроде Серафима Саровского, к которому бы стал стекаться народ для принятия благословения и в чаянии исцелений. Вам это не нравится, и вы говорите народу: «не ходите к этому монаху, вот вам свой местный духовный начальник; обращайтесь к нему в ваших духовных нуждах». Послушался ли бы вас народ, как вы думаете? Не то же ли самое хотели сделать и составители положения о ламайском духовенстве, когда религиозно-нравственный авторитет Далай-ламы думали заменить возвышением административного авторитета Хамбо-ламы? Ясно, что попытка эта должна была кончиться ничем; связей бурят с Монголией и Тибетом не разорвали ею, а только создали среди лам новый сан, приравниваемый бурятами к архиерейскому, только сообщили единством управления большую силу организации лам, с которой теперь приходится бороться самому правительству. Прежде каждый дацан жил и управлялся самостоятельно и независимо, а теперь все они, руководимые Хамбо-ламой, действуют как один человек. Может быть, положение о ламайском духовенстве 1853 г., при всей неверности основных его начал, принесло бы некоторую пользу, если б оно исполнялось. В нём строго воспрещается строить новые дацаны, или возводить в сословие лам кого-либо сверх штата, виновным в нарушении этого закона угрожается лишением сана и обращением в светское звание; дозволяется ламам выходить из своих дацанов не иначе, как по письменному каждый раз дозволению ширетуя и не далее черты своего прихода, для исполнения треб, по требованию прихожан; лам, уличённых в блуде, повелевается лишать сана, с запрещением носить ламскую одежду; всем вообще ламам запрещается принимать в свои дома женщин; за нарушение сего виновный низводится на низшую степень, а ховарак обращается в светское звание; школу для приготовления детей к ламскому служению дозволяется иметь только при гусино-озерском дацане из 35 человек. Казалось бы, приняты все меры к уменьшению числа лам и к поддержанию их нравственности. На деле вышло не то.

(Продолжение следует)

Мухаммед очень часто ссылался на особые повеления Божии, которые разрешают ему делать недозволенное и постыдное для других; особые откровения Божии даются по поводу разных, часто совершенно маловажных, случаев его жизни. Откровения эти изложены в Коране; все они, – в особенности же, касающиеся женщин, – стоят в тесной зависимости от обстоятельств жизни Мухаммеда и в большинстве случаев – не иное что, как отголоски его собственных желаний и страстей. В виде примера укажем ещё хотя бы на одно обстоятельство, случившееся с любимою супругой Мухаммеда Айшей и оставившее след в его законодательстве о женщинах.

Во время одного удачного похода (на Морайзиг), в продолжение которого Мухаммед успел приобрести одну очень красивую пленницу, к великому неудовольствию других его жён, Айша, сопровождавшая его в этом походе, вдруг исчезла и вернулась уже на другие сутки, в сопровождении одного красивого молодого человека, к которому, по слухам, раньше была неравнодушна. Несмотря на то, что она сумела представить некоторое оправдание своего замедления в пути, в ревнивую душу Мухаммеда закралось подозрение и недоверие к Айше, усилившееся ещё более вследствие разных толков и пересудов, касавшихся любимой супруги его. Он был очень огорчён и опечален всем этим, тем не менее не хотел подвергать её за проступок тому строгому наказанию, какому незадолго перед тем, без всякого милосердия, подвергнул лиц, обвинённых в супружеской неверности⁴⁹: Мухаммед не мог решиться осудить свою любимую супругу, как тех, на побиение камнями.

И вот ради любви к ней, он значительно смягчает суровое наказание за нарушение супружеской верности. Виновные в этом, – по смыслу нового постановления Мухаммеда, – подвергаются только телесному наказанию – 100 ударами плетью и после того могут вступить в новый брак лишь с идолопоклонниками и прелюбодеями⁵⁰. В течение почти целого месяца Мухаммед находился в разлучении с Айшей и сильно тосковал. И вот для того, чтобы снова сойтись с нею и вместе с тем не дать повода к распространению разных сплетней насчёт Айши, Мухаммед придумывает и объявляет постановление об условиях действительности обвинения в супружеской неверности жены. Всякий, обвиняющий в прелюбодеянии честную женщину и не представивший четырёх свидетелей преступления, признается клеветником и приговаривается к наказанию 80 ударами плетью за это⁵¹. Сильные нравственные страдания, пережитые Мухаммедом за время разлуки с Айшей, были причиной нервного припадка, после которого он с улыбкой радости возвестил о невинности Айши: «О, Айша, Бог признал тебя невинной».

Кроме перечисленных нами жён, Мухаммед имел ещё много других (Зейнаб бинт Хазайма, иудеянка Райхана, София, Омм Хабиба и др.). Мы не говорим о них потому, что они не имели такого сильного влияния на жизнь его, как упомянутые нами выше. Но если мы прибавим ещё то обстоятельство, что Мухаммед в постановлении, данном от имени Божия тотчас же после победы над мекканцами, назначил себе в качестве наложниц лучших пленниц, то можно себе составить некоторое представление о болезненном и безграничном сладострастии Мухаммеда.

В определении числа жён Мухаммеда исследователи его жизни и учения далеко не все согласны. Абульфеда, напр., который вообще отличается осмотрительностью и верностью, ограничивает число жён 15-ю, между тем как некоторые арабские писатели доводят его до 25 (вероятно в числе жён они считали и наложниц); Гаури, автор сочинения «Ислам в его влиянии на жизнь его последователей» говорит, что Мухаммед имел 11 жён и 2 наложницы⁵²; профессор Машанов – 14 жён и 3 конкубины⁵³. Во всяком же случае, – это можно категорически утверждать, – у Мухаммеда было не менее 10 жён, кроме наложниц; достоверно также известно, что в год своей смерти он имел 9 жён, – остальные жены к тому времени или умерли, или же были в разводе с ним. Главное для нас в этом случае – установление факта крайне неумеренной полигамии Мухаммеда, свидетельствующей о крайней его чувственности, наложившей свою печать на всё учение Мухаммеда о женщине. Чувственность его была хорошо известна и всем его современникам. Многие из них пользовались ею для достижения своих целей. Так напр., арабские начальники, желавшие снискать благоволение Мухаммеда, предлагали ему в качестве наиболее приятного ему подарка своих красивых дочерей, и Мухаммед никогда от таких подарков не отказывался.

Не к чести Мухаммеда служит и то обстоятельство, что руководящим мотивом для женитьбы у него не всегда служила любовь. Иногда брак его был результатом холодного расчёта, политических соображений. Так женитьба его на дочери своего заклятого врага Абу-Софьяна – Омм Хабибе проистекала из того практического соображения, что родственные узы хотя несколько ослабят вражду отца её. Замечательно, что подобный брак, по обыкновению, «был внушён или же был одобрен откровением одной главы в Коране»⁵⁴. Не можем, кстати, не упомянуть здесь о той характеристике Мухаммеда, которая вырвалась из уст Абу-Софьяна при получении им известия о браке с его дочерью: «клянусь небом, воскликнул он, этот верблюд так горяч, что никаким намордником не удержать его»⁵⁵.

Чрезмерное увлечение Мухаммеда женщинами не один раз служило камнем преткновения и соблазна даже для его последователей. Правда, полигамия была известна арабам ещё до Мухаммеда, тем не менее они не считали её явлением нормальным, – всем более или менее нравственным людям она казалась явлением непохвальным. И вот они, к удивлению своему, видят, что Мухаммед, выдающий себя за пророка, отличается крайней распущенностью, и даже не считает её за нравственный недостаток. Это, конечно, не могло не смущать и не соблазнять их. Для того, чтобы разрешить недоумение своих последователей, Мухаммед был вынужден обнародовать одно «божественное» откровение, которое объясняет допущенную в неограниченных размерах полигамию Мухаммеда, как особенную, данную от Бога, привилегию одного лишь пророка. Все простые смертные мусульмане не имеют права иметь больше четырёх жён и только один Мухаммед, как пророк, имеет по отношению к женщинам безграничные права: «пророк, так гласит „божественное“ откровение, содержащееся в 33 гл. Корана, – мы разрешили брать тебе в супруги тех, которым даёшь ты брачные дары: невольниц, какими владеет рука твоя из добычи, какую доставит тебе Бог: дочерей дядей твоих и тёток твоих по отцу, – дочерей дядей твоих и тёток твоих по матери, – тех, которые вместе с тобой переселились сюда (из Мекки в Медину) и всякую верующую женщину, если она отдаст себя пророку, если пророк захочет жениться на ней: это твоё особенное право, а не всех верующих... Можешь устранить от себя ту из них, которую захочешь, и можешь принять к себе ту, которую захочешь; и которую пожелаешь из тех, которых ты отдалил от себя: на тебе в этом нет греха»⁵⁶.

Чувственность Мухаммеда представляется ещё более отвратительной вследствие того, что особенное развитие своё она получила в то время, когда он был уже пожилым человеком, ему было уже 50 лет. О размерах её можно судить по тому, что удовлетворение её он считал более важным и необходимым, чем исполнение того закона, который он сам проповедовал. Для примера укажем здесь на тот факт, что он не считал нужным соблюдать порядок провождения ночей с жёнами, который был обязателен для всех его последователей. Вообще, что касается Мухаммеда, нужно сказать, что он ставил себя вне всяких нравственных законов и правил, когда речь шла об удовлетворении какой-либо его страсти⁵⁷.

Результатом ненормальной чувственной жизни в связи с лихорадочной деятельностью было то обстоятельство, что он преждевременно состарился и обессилел⁵⁸. И в этом случае он служил предметом насмешек со стороны жён, так что ему не один раз приходилось прибегать к решительным мерам против них, как напр., удалению из своего гарема невежливых жён⁵⁹.

Полигамия не доставила Мухаммеду семейного счастья: между многочисленными его жёнами часто происходили распри и раздоры; супруги его постоянно ссорились между собой и интриговали друг против друга⁶⁰. Иногда они устраивали такие скандалы, что Мухаммед приходил в отчаяние и только благодаря находчивости, не оставлявшей его в такие трудные минуты семейной жизни, ему удавалось на некоторое время водворить в своей семье мир и спокойствие. Однажды в те сутки, когда Мухаммед находился в помещении своей жены Хафзы, последняя ушла к отцу. По возвращении она застала Мухаммеда с рабыней и устроила ему «сцену». Только тогда, когда он поклялся прервать всякие связи с рабыней (Марией), Хафза успокоилась и обещала сохранить всё в тайне. Однако она не сдержала своего слова – вскоре Айша и другие жены узнали о неверности Мухаммеда. Предпочтение простой рабыни – коптянки и христианки благородным дочерям Абу-Бекра и Омара, женщинам самой чистой корейшитской крови, произвело настоящее возмущение в гареме⁶¹. Жены Мухаммеда упрекали, бранили своего супруга и наконец вывели его из терпения: он развёлся с Хафзой, а со всеми другими не имел никаких сношений в течение целого месяца, и только одна Мария была верным его другом и утешительницею. Вскоре непокорные жены увидели свою ошибку и возвратились с повинной головой к Мухаммеду, который тотчас же получил от Бога то «откровение», которое содержится в 66 гл. 1–5 ст. Корана: «пророк, зачем ты, желая угодить супругам своим, считаешь запрещённым для себя то, что разрешил для тебя Бог? Бог прощающий, милосерд. Бог позволил вам нарушать ваши клятвы, Бог покровитель ваш; Он знающий, мудрый» и т. д.

Несогласия, ссоры и беспорядки, господствовавшие в гареме Мухаммеда, не должны казаться чем-нибудь странным в виду того, что Мухаммед, как вообще и всякий человек, не мог любить одинаково всех своих жён – Айшу напр., он любил более других, а это, естественно, возбуждало зависть других жён – зависть, которая была главной причиной семейных дрязг и раздоров. И только благодаря тому, что Мухаммед в случае надобности не задумывался вмешивать Бога в разбирательство иногда очень грязных эпизодов своей жизни, тотчас же объявляя соответствующее и обыкновенно благоприятное для себя откровение Божие – ему удавалось, хотя и не без труда, водворять мир в семье. Слишком частая наклонность Мухаммеда выдавать свои собственные соображения и желания за Божии ему откровения возбуждала удивление и нередко иронию даже близко стоявших к нему лиц. Так однажды по поводу обнародования Мухаммедом 66-й главы Корана, Айша заметила: «однако твой Господь, пророк, спешит изъявить согласие на твои удовольствия»⁶².

(Продолжение следует)

Обычай праздновать один день в неделю, т. е. прекращать в этот день работы, употреблять его на нарочитое, усиленное служение Богу и проводить в радости, есть обычай древнейший и широко распространённый по земле. Он начался ещё в раю. Вот как говорит об этом слово Божие: и совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал. И благословил Бог седьмый день и освятил его: ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал⁶³. Таким образом сам Бог и притом в таком величайшем деле, как миротворение, показал человеку высочайший образец прекращения труда в седьмой день недели и освящения этого дня. Подав людям пример в этом святом деле, Бог в то же время внушил им подражать Ему в этом, потому что Он благословил и освятил седьмой день, а то, что освящено и благословлено Богом, может ли быть не священным и не благословенным для человека?

Впоследствии, при Моисее, когда избранному народу еврейскому даны были в точной форме законы нравственные, обрядовые и гражданские, дана была заповедь и о соблюдении покоя в седьмой (субботний) день и об освящении этого дня, и поставлена в числе десяти основных заповедей религиозно-нравственного закона, в которых кратко выражены обязанности человека в отношении к Богу и к людям.

Между тем как в ветхом завете, – а у евреев и доселе, – недельным днём или недельным праздником была суббота, после воскресения Иисуса Христа в христианской церкви субботу заменило воскресение. Но такая замена не делает ни малейшего ущерба заповеди Божией о покое и освящении субботнего дня. Сущность этой заповеди заключается в том, чтобы праздновать один из семи дней недели, а что касается до того, какой именно из дней недели праздновать, то это уже предмет второстепенный, хотя и он имеет немаловажное значение. История показывает, что тот или иной день, но один день в неделю празднуется у всех народов, исповедующих веру в единого Бога: у христиан, иудеев и мухаммедан. В высшей степени замечателен тот факт, что многочисленные секты и исповедания, на которые распадается христианский мир и которые есть также и в иудействе и мухаммеданстве, различаясь друг от друга в догматах и обрядах, все празднуют недельный день.

Исконная давность, неослабная живучесть и широкая распространённость обычая и закона празднования недельного дня и некоторых других дней в году вызываются и оправдываются двумя, глубоко внедрёнными в человеческую природу потребностями: во-первых, потребностью приношения Богу прошений, благодарений и прославления посредством богослужения, которое, хотя может быть совершаемо на каждом месте и во всякое время умом и сердцем человека, но для более торжественного отправления и общественного совершения нуждается в особо назначенных для этого часах и днях, тем более, что некоторые дни в году имеют важное религиозное значение по воспоминаемым в них событиям; во-вторых, потребностью отдыха от трудов и успокоения от забот, необходимого для восстановления духовных и телесных сил человека. Обе эти потребности настолько сильны и, так сказать, принудительны, что не было, нет теперь, и, конечно, никогда не будет ни одного народа, который бы не имел никаких праздников⁶⁴.

А в настоящее время многие знатоки государственного хозяйства и истинные радетели народного благосостояния признают соблюдение праздничного покоя необходимым и для экономического процветания народа – истина, впрочем, не новая, так как она была предуказана ещё в постановлениях Моисеева законодательства⁶⁵.

Итак, вот несокрушимые основы, на которых держится обычай празднования одного дня в неделе и некоторых других дней в году.

Относительно повода к установлению пятницы праздничным днём ислама, мухаммеданские учёные строят различные догадки. Одни предполагают, что она была установлена ещё Авраамом в память сотворения человека и потому, что в этот день будет страшный суд⁶⁶. Другие думают, что пятницу избрал священным днём своей религии сам Мухаммед в память спасения в 622 г. своей жизни бегством из Мекки в Медину, в которую, по преданию, он прибыл в пятницу⁶⁷. Третьи утверждают, что у мухаммедан день пятницы избран священным днём недели просто потому, чтобы отделиться от христиан и иудеев, упреждая их недельные дни. По мнению же некоторых, мухаммедане празднуют пятницу в силу того, что в этот день, будто бы добрые ангелы поклонялись первому человеку. Но ни с одним из приведённых мнений мухаммеданских учёных согласиться нельзя, так как в пользу истинности своих мнений они не приводят никаких достаточных оснований; первое мнение, например, не имеет за собой и тени исторической почвы: Библия, единственный источник об Аврааме – ничего не говорит об учреждении им пятницы праздничным днём. Принимая же во внимание то обстоятельство, что пятница у арабов почти повсеместно посвящена была Венере, которая у мухаммеданских астрологов именуется звездой ислама⁶⁸, не гораздо ли естественнее и вероятнее заключить, что Мухаммед свою пятницу заимствовал из широко распространённого среди арабов языческого культа Венеры? Пятница у арабов служила днём общественных собраний по разным делам, отчего, вероятно, и получила название «дня собрания». Бейзавий в толковании на слова Корана: «верующие! когда будет возглашено к молитве в день собрания» (т. е. в пятницу), говорит, что пятница называется днём собрания по причине собрания людей на молитву. Мухаммед принял пятницу праздничным днём своей религии и освятил его в глазах своих последователей, хотя и не так строго, как воскресенье у христиан и суббота у евреев. Он сказал в Коране: «О, правоверные! когда вас позовут на молитву в день собрания (т. е. в пятницу), спешите к воспоминанию Божию и оставьте куплю. Сие есть лучше для вас, если бы вы ведали то. По окончании молитвы разойдитесь и ищите приобретения, которого должно ожидать от щедроты Божией»⁶⁹.

Последние слова вышеприведённых стихов Корана показывают, что Мухаммед все препровождение праздничного дня пятницы свёл только к посещению мечети для присутствования на общественном богослужении, а потому и дозволил своим последователям по совершении молитвы предаваться своим житейским занятиям и «искать приобретения, которого должно ожидать от щедроты Божией»⁷⁰.

Кроме пятницы у последователей ислама есть ещё незначительное сравнительно с христианством число праздников, каковы, напр., курбан, байрам – большой и малый, могаррем, сабан и др., но все они, как и пятница, не дни отдохновения. За исключением трёх дней в году мухаммеданин считает себя свободным от религиозных празднеств, предписанных законом, если он сходит на «джумгу намазы» (молитву по пятницам), выслушает там, как восхваляется пророк, четверо его сподвижников и царствующий Государь, и затем благочестиво завершит эту церемонию положенным в Коране числом коленопреклонений. Исполнив это, он отдаётся своим ежедневным занятиям. Религиозные празднества ислама почти без исключения все мало способствуют возвышению религиозной жизни, так как в основании их не имеется глубоких мотивов.

По учению ислама, утром, в день праздника, мухаммеданин, пробудившись от сна, должен очистить свои зубы от остатков пищи, которую принимал вечером, совершить омовение, одеться в лучшие одежды, намастить себя благовониями и раздать бедным милостыню, затем отправиться в мечеть для молитвы.

Преддверием к молитве полагается очищение и омовение, как бы в силу того, что чистота телесная есть эмблема чистоты душевной. Всякая молитва, по словам Корана, должна соединяться с предварительным омовением лица, рук и прочих частей тела. Омовение должно производиться водой, а если воды не найдётся, то повелевается совершать очищение «хорошею пылью», которой обтираются лице и руки⁷¹. Будучи чистым, молящийся должен быть и опрятным в одежде⁷². Молитва составляет самую существенную и важную часть мухаммеданского мечетного богослужения. К ней уже, как дополнение, в силу предписания Мухаммеда⁷³ присоединяется чтение и объяснение Корана. Жертвы, хотя и предписываются Кораном⁷⁴, но вообще не входят в богослужение, как необходимая часть его. Всего раз считается обязательным принесение в жертву Аллаху избранного овна или ягнёнка – в главной мечети самим султаном или муфтием, в прочих – имамами и муллами, а в домах – главой каждого семейства – это в праздник байрам, по окончании главного поста – Рамазана.

Уклонение от пятничной молитвы навлекает на виновного тяжкую ответственность: «тот, – сказал Мухаммед, – кто, не имея законной причины, не присутствует на общественной молитве пятницы три недели сряду, почитается отрёкшимся от своей веры»⁷⁵. Во время общественного богослужения в мечети всё совершается с механическим единообразием, по строго определённому порядку: самое настроение души, так сказать, подчиняется дисциплине. Молитва последователя ислама, нужно заметить, совсем не то, что мы привыкли представлять под этим названием. Она есть один чисто механический процесс повторения разных воззваний к Аллаху, исключающий собой внутреннее движение сердца. Она холодна, безжизненна, бесчувственна. Мухаммеданин творит молитву, как заведённая машина. Между тем ничто не может удержать его от исполнения этого механического обряда в определённое законом время. В доме ли, в лавке ли, в гостях ли, на пароходе ли, или в вагоне, словом, везде, где бы мухаммеданин не находился, он в точности, никого не стесняясь и ни на что не обращая внимания, исполняет предписания Корана. По мухаммеданскому учению, общественная молитва или богослужение в праздничный день есть не возвышение духа к Богу, а подать, которую возлагает на нас Существо, создавшее людей для этой цели. В мухаммеданской молитве самое главное дело составляют внешние действия и положения тела молящегося, строго и точно определённые законом, как-то: стояние, поклоны – поясные и земные, сидение, поднятие рук и пр. Малейшее несоблюдение этих внешних действий делает молитву ничтожной и неугодной Богу. Эти внешние действия в молитве настолько составляют её существенную часть, что молитва сердечная, без внешних знаков, законом положительно воспрещается. Больному, который не может даже лёгким движением тела или выражением глаз намекать на молитвенные поклоны, совершенно воспрещается молиться, между тем как этот-то человек более всего нуждается в молитве искренней и пламенной, вполне угодной Богу. Хотя свои молитвенные действия мухаммеданин сопровождает произнесением некоторых молитв, но они состоят по значению на втором плане и состоят из кратких малосодержательных воззваний. При чтении молитв мухаммеданин обращает главное внимание на самый процесс чтения, а не на внутреннее содержание молитвы, потому что от него требуется, чтобы он произносил молитвы, соблюдая точно правила мухаммеданской тоники, грамматики и фонетики, чтобы он не изменял порядка слов и букв⁷⁶. Вообще в мухаммеданской молитве, строго и мелочно определённой законом, мало даётся места чистоте намерений, искренности чувств и сосредоточенности мыслей. То же самое нужно сказать и относительно других мухаммеданских обрядов – очищений, постов, путешествий ко святым местам и пр., которые имеют такой же внешний, легальный характер и отличаются такой же бессодержательностью: путешествие ко святым местам может быть совершено, например, при посредстве наёмного охотника. При таком положении дела, вопрос о средствах к приобретению Божьего благоволения для мухаммеданина разрешается ссылкой главным образом на внешние формы; человек систематически отклоняется от внутреннего и склоняется к внешнему. Как бы усердно ни проповедовалось, что истинное богопоклонение должно заключаться в чувстве внутреннего благоговения к Богу и в любви к ближним – там, где формы на первом плане, где пред лицом Бога придаётся столь высокая ценность исполнению механического обряда, там трудно проникнуть в сердца молящихся такой проповеди, хотя ей и отведено место в мухаммеданском богослужении и нередко проповеди читаются имамами по сборникам, содержащим в себе на каждую в году пятницу и праздничный день особые поучения о предметах веры и нравственности. Таким образом касательно провождения праздничных дней мухаммедан можно сказать, что хотя они и стараются устами и главным образом внешними действиями приблизиться к Богу, но сердце их далече отстоит от Него⁷⁷.

Апреля 12, вторник. За рекой Алданом по тракту из Якутска в Охотск народонаселение очень незначительно, так что на пространстве 250 вёрст живёт не более пятнадцати семейств, и те составляют отрывки разных приходов города Якутска. Места эти сколько по отдалённости, столько же по малочисленности жителей, очень редко посещаются их приходскими священниками. Поэтому благочинный архимандрит Самуил, зная духовные нужды того края, приказал мне непременно посетить всех жителей, живущих по тракту Охотскому, исправить у них христианские требы, проникнуть всевозможно до пределов Камчатской епархии, и во всё время пути вести путевой журнал по данным инструкциям. Для исполнения такого приказания, 12 апреля в 1-м часу пополудни, на обывательских лошадях я отправился из Якутска и, чтобы не подвергнуться неудобствам пути от открытия вод и не потерпеть через то лишних издержек, я старался прежде всего проникнуть в отдалённейшие веси, именно на Аллах-юньскую станцию, отстоящую на 600 вёрст от города Якутска, составляющую предел Иркутской епархии. От реки Лены дорога до Тылбыяхтатской станции (35 вёрст) пролегала по лесу и была очень удобна: потому что снег в полях ещё нисколько не повредился, и особенно в лесу не было никаких признаков приближающейся весны. На всём пути от Якутска до станции мы заметили только три жилые юрты на берегах Лены, а на самом Тылбыяхтате в одном доме живёт станционный смотритель, а в другом ямщики. Треб здесь не было никаких, и мы, переменив лошадей, отправились далее; часа через полтора прибыли мы на Тюгилинскую станцию (15 вёрст). После немногих слов, от станционного старосты я узнал, что здесь у одного ямщика есть некрещёное дитя. Я предложил им свою готовность окрестить младенца; но им почему-то хотелось отложить. Несмотря однакож на свои отлагательства, они согласились на моё убеждение. Совершив св. крещение над младенцем, я говорил поучение на якутском языке об обязанностях восприемников, в коем указывал им на те награды, кои обещаются благим учителям церкви⁷⁹ и на те лишения, коими наказаны будут нерадивые. Проповедь мою слушали со вниманием, и я некоторых слушателей заставлял повторять и нашёл, что семя Слова Божия не даром было мной брошено. Дай Бог, чтобы оно росло и благотворной сенью своей сообщало покой всем труждающимся во Христе, да будет всем иго Его благо и бремя легко.

Когда я совершил своё дело, мне поданы были лошади, и мы в тоже время отправились со станции. Дорога была ровная и хорошая, и наше путешествие было бы очень спокойно, если бы не препятствовал тому густой, мокрый снег. При всём том мы продолжали своё путешествие без особенных приключений: потому что здесь на каждой станции имеются довольно хорошо устроенные повозки. Часу в 10-м прибыли мы на Чакийскую станцию (32 версты), где кроме почтового дома, есть одна якутская юрта. Позднее время ночи не позволяло мне пробудить спящих и предлагать им духовные наставления. Часу в 11-м нам приготовили лошадей столь тощих, что мы до самой Поротовской станции брели пешком по глубокому и рыхлому снегу, а между тем густая и мокрая метель смочила на нас всё платье. После многих усилий 13 числа утром в 8 часов пришли мы на Поротовскую станцию. На всём пути не было ни одной жилой зимней юрты, а на станции было только два дома. По причине неурожая трав летом 1848 г. здешние жители в большом количестве откочевали в отдалённые места на берега Лены, а оставшиеся в своих селениях живут так бедно, что не имеют ни для себя, ни для скота своего насущного пропитания. Скотская падаль составляла их единственную пищу в течении целой зимы.

14 числа, четверток. Часу в 9-м утра мы отправились с Поротовской станции. Бурная погода по причине открытых мест и обширных озёр с минуты на минуту делалась для нас более ощутительной. Дорога от глубокого нового снега была весьма затруднительна для лошадей, и без того крайне тощих и бессильных. На всём пространстве от Поротовской станции до Чурабинской (32 версты) по обеим сторонам дороги попадались нередко летние якутские юрты, жилых домов мы не видали ни одного. По дороге много раз объезжали обозы, следующие с казённой мукой в Охотск. Бедные якуты сколько занимали быков под возку муки, на стольких же быках везли ещё сена для этих животных. Подробнее говорить о бедности здешних жителей я не имею смелости: потому что от того может оскорбиться якутская земская аристократия. Но как сын, послушный отцу, я не хочу и умалчивать о том, что в каждом должно возбудить человеколюбие, и о чём я всегда обязан своему начальству сказать. во всём Бутуруссском улусе существовал во всю зиму страшный голод. Бедные якуты, томимые голодом, каждодневно скитались из одной юрты в другую, прося себе что-нибудь для утоления голода. Богачам такие посещения наскучили, и они, заметив, что голодающие бедняки, называемые на их языке кумаланы, приближаются к их дому, тотчас запирают изнутри дверь юрты, и до тех пор не отпирают оной, пока не удалятся от них голодные бедняки. Эти последние, скитаясь таким образом из одной юрты до другой⁸⁰ от голода и усталости лишаются сил, и наконец умирают голодной смертью целыми семействами. Богачи, лишённые чувств сострадания и человеколюбия к бедным, на этот раз остаются спокойными в своей совести, но в то же время страшатся преследований полиции. Зная, что подобные дела никогда не остаются без законного исследования, они ночью тайком приближаются к мёртвым телам и вкладывают им за пазуху, в рукавицы, и во все сосуды, масла, мяса, молока и проч., в намерении тем доказать начальству, что смерть сих бедняков приключилась от естественных причин, а не от голода. Не ручаюсь за достоверность подобных рассказов, потому что я не был очевидцем таких сцен, а сверяя рассказы многих, считаю их невымышленными. По прибытии в село Чурабчинское, которое состоит из двух домов жилых и нескольких пустых, я отправился посмотреть из любопытства вновь строящуюся церковь и дом для священно- церковнослужителей. Церковь выстроена довольно достаточно. В настоящее время со внешней стороны на ней нет крыши, а внутри нет полов; притолоки для дверей и окон так же не совсем отделаны. Лесу для окончательной работы не имеется в готовности. Дом для священно- церковнослужителей так же почти отстроен. Фасад составлен не совсем благоразумным художником, т. е. во всех 4 стенах вырублено по 4 окна, а в 5-й стороне 3 окна.

Часу во 2-м пополудни мы отправились со станции Чурабчинской. Неподалёку от дороги видели одну жилую юрту и множество пустых домов; сюда ожидали своего приходского священника, который проживает в гор. Якутске, а потому я спешил в те места, которые вовсе не посещаются священниками. Часу в 5-м прибыли мы на Арылахскую станцию (32 версты). Кроме почтового дома здесь есть ещё одна якутская юрта. В то же время отправились мы с этой станции и часу в 10-м прибыли на Лебегинскую станцию (30 вёрст). На пути жительства не заметно; на самой станции, кроме ямщиков и станционного смотрителя, жителей нет. Чтобы не пропустить времени удобного для путеследования, мы в то же время отправились со станции и часу во 2-м по полуночи прибыли на Мельжигейскую станцию (27 вёрст). Здесь также была только одна почтовая изба и больше ничего.

15 числа, пяток. Переменив лошадей, мы отправились со станции; вёрстах в 10-ти от оной нас остановил какой-то якут и сильно перепугал. В тёмную ночь мы приняли его за разбойника; потому что он бросился на наших лошадей и удержал их на самом скором беге.

– Кто едет? – спросил он.

– Бачика, – отвечал ему ямщик.

– Я другой день ожидаю его здесь и имею до него весьма нужное дело, – продолжал якут.

С меня сошла робость и я, вышел из повозки, спросил его, какое он имеет до меня важное дело?

– Я вдов, – отвечал он, – и избрал себе сподружницу из русского народу, назначьте мне день для венчания. Я, рассчитав время, когда могу возвратиться с Аллах-Юньской станции на Алдан, назначил ему срок. Он, приняв от меня благословение, отправился восвояси, а мы продолжали свой путь до Амгинской станции (27 вёрст), куда прибыли часу в 7-м утра. Между этими станциями жителей мало, а около Амгинской станции в северной стороне много. Здесь так же ожидал меня якут вдовец, лет 25, с просьбой обвенчать его с высватанной им невестой, с которой он сожительствует около двух лет и имеет детей. Я сначала отложил совершение брака сего до обратного пути с Аллах-юньской станции, но он убедительно просил меня повенчать их теперь же. Я убедился его просьбой и велел представить поручителей по женихе и по невесте, которые в то же время и были все готовы. На мой вопрос, нет ли между ними родства, отвечали мне, что двоюродный брат жениха женат на родной сестре невесты. Я усомнился в возможности сего брака, и отложил совершение оного до возвратного пути, в намерении, в этот промежуток времени, узнать из предписаний Его Высокопреосвященства – возможны ли подобные браки? Итак, отправился я со станции Амгинской. Дорога в зимнее время здесь бывает очень хорошая и удобная. Она пролегает по низким и болотистым местам. Но в летнюю пору составляет один из важнейших пунктов по трудности и неудобству в целом Охотском тракте. Грязи здесь и в самое сухое лето не высыхают; мосты, устроенные по болотам, более могут увеличивать опасность неопытного путника, нежели облегчают трудности: потому что они лежат просто на земле, и когда лошадь наступает на одну оконечность дерева, другая упирает ей в заднюю ногу, и лошадь от того закалывается; а всадник падает с лошади и бросается куда попало, лишь бы не остаться под изувеченной лошадью, которая страшным образом бросается во все стороны. Около полудня прибыли мы на Нохинскую станцию (47 вёрст). На 47-вёрстном пространстве есть одна только жилая юрта, и на самой станции, кроме станционного дома, есть одна якутская юрта. Через час нам приготовили лошадей, и мы отправились далее. Дорога шла то по скату гор, то по низменным местам; впрочем, то и другое в настоящее время не могло мешать продолжению нашего пути. Часу в 5-м пополудни прибыли мы на Алданскую станцию (30 вёрст) и расположились в почтовом доме. Здесь в 1-й раз по выезде нашем из Якутска решились мы ночевать. Часу в 7-м ко мне собралось до 25 человек, которым я говорил поучение о грехе праотца нашего Адама, горестном последствии оного на весь род человеческий; потом об искуплении сего греха, проклятия, тяготившего род человеческий, через страдания и смерть Господа нашего И. Христа, во имя Коего мы все крестимся и именем которого через покаяние и причащение св. Евхаристии всегда получаем себе благодать, освящающую нас и попаляющую терния грехов наших. Далее говорил, каково должно быть покаяние и как должно приступать к принятию Св. Тела и Крови Христовой.

16 число, суббота. Рано поутру мы отправились с Алданской станции. Погода была чрезмерно тёплая, и снег сильно стал таять: мы начали опасаться, что путь зимний скоро испортится и мы не будем иметь возможности исполнить возложенного на нас поручения. Около полудня прибыли мы в местечко Атыржах (40 вёрст), где жительствует одно только семейство. Здесь мы должны были ночевать; потому что одни и те же лошади не могут выйти без отдыха целой станции. т. е. 90 вёрст. Остальную часть дня я посвятил на разные духовные беседы, именно:

1) о вечной жизни и о том, как она достигается;

2) против языческих обрядов и суеверий, источником которых служит богохульное шаманство.

17 число, воскресенье. Наутро, отслужив молебен, мы отправились в путь. Ночью был сильный ветер, и дороги по реке Белой не было никакой. Глубокий снег (в полтора аршина) приводил нас и лошадей наших в такое изнеможение, что мы хотели возвратиться назад, однакож Угодник Божий, Святитель Николай, укрепил нас в малодушии, и мы к вечеру прибыли на Чернолесскую станцию (50 вёрст), где в двух домах жительствуют несколько семейств, в числе двадцати пяти человек. Во время прибытия нашего на станцию, с оной возвращались на следующую станцию ямщики на оленях, приехавшие сюда с Охотской почтой, которые в то же время увезли нас с собой. Дорога опять пролегала по реке Белой, по льду которой во многих местах протекала вода на несколько десятков вёрст. Ямщики почти по колена брели по воде; а олени оскользались и падали в воду. Экипаж наш весь подмок, и мы кое-как в глухую полночь достигли до Карнастатской станции (65 вёрст), где пробыли до позднего утра. Через эту станцию ездят только зимой, а в летнюю пору с Чернолесья через семь высоких хребтов выезжают прямо на Аллах-юньскую станцию. Жителей, кроме пяти человек ямщиков, на Карнастате нет никаких.

(Продолжение следует)

При впадении реки Малого Узеня в Камыш-Самарские озёра издавна находился посёлок «Глининский». Большинство жителей его были Уральские казаки; проживали здесь также в качестве торговцев Казанские татары и несколько семейств русских. В 60-х годах прошлого столетия в посёлке возникли серьёзные раздоры и неприятности между казаками и казанскими татарами, окончившиеся тем, что татары, в числе 33-х домов, подали прошение на имя Оренбургского генерал-губернатора, о разрешении им поселиться в другом месте, – что и было им в 1873 году позволено. Татары выбрали себе место в 3,5 вёрстах на запад от Глининского посёлка, за Узенем, между озёрами Раим и Тущи-Кунак и образовали свой новый посёлок, который был назван «Новая Казанка»: название это вероятно дано было потому, что здесь поселились Казанские татары, киргизы же и до сего времени называют его «жан кала», что значит «новый город». Вместе с татарами из Глининского сюда переселилось одно русское семейство.

Сначала новый посёлок состоял из 35–46 домов, но потом народонаселение его стало быстро увеличиваться, – стали селиться киргизы, татары, а также стали наезжать и русские торговцы, так что в 80-х годах здесь уже насчитывалось более 1.000 душ обоего пола, в числе которых душ до 100 русских, а в зимнее время их собиралось до 200–300 человек. У татар с основания посёлка явились здесь мечеть и мулла и началось общественное моление, православные же лишены были этого духовного утешения: у них не было ни церкви, ни священника. Умрёт ли мусульманин, родится ли – мулла совершает положенное моление и обряд, а православным приходилось хоронить своих собратьев без напутствования священника, младенцев крестили нескольких месяцев, а иногда и году, когда случайно приедет сюда священник из какого-нибудь села, – а ближайшее село (станица Сламихинская Уральской области) находилось в 80 вёрстах от Казанки. Бывали случаи, что дети умирали и некрещёными. Приходит праздник мусульманский – «Рамазан», «Курбан», – толпами спешат татары и киргизы в мечети; приходит великий христианский праздник – Рождество Христово, Светлое Христово Воскресение (не говоря уже о других меньших праздниках) и некуда идти православным помолиться. Тяжело было православным в то время и дело не обходилось без горьких слёз. Но хуже всего было то, что русские люди, лишённые всяких средств религиозного воспитания и назидания стали забывать самое дорогое для русского человека, – свою православную веру Христову, и перенимать нравы и обычаи басурманские: посты соблюдали очень редкие, многие стали есть лошадиное мясо, носить киргизскую одежду, обедать по-киргизски, сидя на полу и проч. и проч. Приведу один пример из того времени, когда не было в Казанке храма и священника. Умер один православный – содержатель постоялого двора, Новиков. Поражённая горем вдова – обратилась с вопросом к работнику-мусульманину: «Что делать?» Тот, недолго думая, ответил: «надо позвать муллу», и тотчас же побежал к нему.

– Собаке – собачья смерть, – ответил мулла на приглашение работника к умершему...

Без напутствования священника здесь похоронены, и кроме Новикова, многие православные.

Из сказанного видно, насколько тяжело было положение православного населения в Казанке в религиозно-нравственном отношении до построения храма. В начале 90–х годов такое положение православных описано было учителем министерской школы К. Пирожковым в письме к своему бывшему директору Казанской учительской семинарии, известному просветителю инородцев, Н.И. Ильминскому. Пирожков от лица всех русских жителей посёлка просил Николая Ивановича помочь им в их горьком положении. Тот написал об этом Обер-прокурору Св. Синода К.П. Победоносцеву. Кроме того, русское население обращалось с подобной же просьбой к бывшим по ревизии министерских школ – окружному инспектору Катаринскому и инспектору киргизских школ Букеевской орды Алекторову, которые обещали с своей стороны помочь горю, а пока предложили русским начать сбор на это доброе и нужное для них дело. Начало положено и Господу угодно было увенчать его успехом – было собрано до 1.000 рублей и препровождено во Временный совет по управлению внутреннею киргизской ордой...

В 1894 году русское население Казанки было утешено радостным известием: Св. Синод, приняв во внимание печальное положение православных и в видах миссионерских, отпустил на построение православного храма в Казанке 24.000 р. 11 мая 1894 года в присутствии г. астраханского губернатора было освящено место для храма на восточной площади посёлка, и совершена закладка его. Осенью 1897 года храм был окончен, а 22 марта 1898 года освящён. День этот был светлым и радостным праздником для православных жителей Казанки: все – и старые и малые собрались в храм.

Не мало собралось на торжество и туземцев-киргизов; одни из них заглядывали в открытые двери, другие же вошли в самый храм. Храм освящён. Началась служба. И увидели киргизы, что и у русских есть Бог, есть и служение Ему.

– Не плутаешь ли ты? – спрашивал я своего ямщика, когда мы, судя по времени, проехали довольно значительное расстояние, а до станции, куда мы держали путь, по словам ямщика, всего 20 вёрст.

– Да! – пробурчал ямщик, направляя лошадей не на дорогу, а скорее на тропинку. В киргизской степи редко можно встретить широкую просёлочную дорогу. Тропинка, по которой мы теперь ехали, сначала извивалась, как змейка по косогорью оврага, потом принимала прямое направление по ровной степи и, наконец, как бы окунувшись в овраге, вынырнула на другой его стороне. Когда мы туда переехали, запахло дымом, послышался лай собак, блеянье овец, – значит близко жилье. И, действительно, тропинка, спрятавшаяся в овраге, появилась на другой стороне его на расстоянии версты от киргизского аула; здесь она разветвилась на несколько таких же тропинок, направляющихся к беспорядочно разбросанным землянкам аула.

– А большой, видно, этот аул? спрашивал я ямщика, когда мы по одной из тропинок приблизились к аулу.

– Да, землянок 50 будет, – отвечал ямщик. – Здесь живёт аульный старшина⁸¹, продолжал он, – к нему и подъедем; пусть он сам разыщет ямщика, а нам пора обогреться, да и лошади плохо идут, – небось, вёрст 40 проплутали.

Аул занимал обширную площадь, в центре которой стояла деревянная мечеть с высоким минаретом и полумесяцем вверху. Вокруг мечети ютились киргизские землянки, разбросанные на значительном расстоянии одна от другой. Отсутствие правильных улиц и самые землянки, в большинстве сложенные из земляных пластов, покрытые плетнями, а сверху теми же пластами, с низкими, наполовину занесёнными снегом, окнами – всё это свидетельствовало, что оседлый образ жизни далеко не по вкусу кочевникам.

– Старшина живёт здесь, – указывал ямщику шедший навстречу нам киргиз на одну из землянок.

– А дома он? – спрашивал ямщик.

– Дома, – ответил киргиз и стал осматривать с наивным любопытством остановившийся возок. – Вот и старшина, – проговорил он.

Когда я вылез из возка, ко мне подошёл здорового телосложения со значком на груди киргиз и, осведомившись, кто и куда держит путь, предложил мне войти в землянку, пока он разыщет лошадей, чтобы доставить меня до станции. В землянку вошло со мной несколько любопытных киргиз, в числе которых были и аксакалы⁸².

– Желдäн адаскäн-ма, турä, жамшиккä бäрмай, т. е. или с дороги сбились, что не угодили прямо к ямщику? – спрашивал меня один из аксакалов. Чтобы не упустить случая побеседовать с вошедшими в землянку киргизами, расположившимися подле меня полукругом, я ответил на вопрос аксакала не прямо.

– Да, с нами случилось нечто подобное, что произошло в жизни людей, уклонившихся с правого пути. Вот первый человек Адам нарушил заповедь Божию, запрещавшую вкушать плоды с древа познания добра и зла, и впал в грех. Ямщик мой ехал сначала по одной дороге, потом свернул с неё, попытал другую и сбился с правильного пути.

– Кара̀ (смотри), – сказал аксакал: – хотя закон и разный, да Бог-то один и слова одни.

– А почему бы не быть и одной вере: Бог один, и вера должна быть одна, – сказал я: – не сам ли человек потерял одну правую веру, не сбился ли так же с пути, как и мы с дороги?

– Да разве вы веруете в одного Бога? – заговорил один из молчавших до этого времени киргиз. – Я слышал, – продолжал он, – что по-вашему у Бога есть Мать и Сын и вы почитаете их двумя богами.

– В Коране вашего пророка Мухаммеда⁸³ сказано, что будто христиане понимают Матерь Иисуса Христа за Бога. На самом же деле мы Деву Марию не почитаем за Бога, как думал пророк ваш Мухаммед, думают и до сего времени его последователи, а если мы Пресвятую Деву называем и почитаем Богородицей, то на это имеется основание и у вас в Коране. Так, в Коране рассказывается о беспорочном рождении Девой Марией Иисуса Слова Божия, Духа Божия, вселившегося в Марию⁸⁴. Знамения в распоряжении одного только Бога, говорится в Коране⁸⁵, об Иисусе Христе сказано, что Он «приходил на землю со знамением»⁸⁶ и творил великие чудеса, напр., воскрешал мёртвых⁸⁷; следовательно, и по Корану, Иисуса Христа до́лжно признать Богом.

– Иисус, Сын Марии, но не Сын Божий, – прервал меня мой новый собеседник.

– Чтобы говорить так уверенно, – возразил я, – необходимо знать и читать писания пророков, закон и Евангелие и на словах Божественного откровения основывать свои суждения о делах веры. Так думал и пророк ваш Мухаммед, который сказал читающим Писание: «вам не на что опереться, если не будете соблюдать закона, Евангелия того, что вам было ниспослано от Господа вашего...»⁸⁸ Далее о законе говорится в Коране, что «в нём правота и свет»⁸⁹, а об Евангелии, что «в нём правота и свет, руководство и учение для богобоязливых»⁹⁰. Хорошо было бы, если бы мусульмане лучше знали свой Коран, тогда едва ли бы нас, христиан, они считали отверженными Богом, а себя правоверными... О последователях Иисуса Христа в Коране говорится, что Бог поставил их «выше неверующих, до дня воскресения»⁹¹, в будущей же жизни «уверовавшим в Иисуса и делающим доброе – Он верно воздаст награды их: Бог не любит беззаконных»⁹².

– Не можешь ли ты, мулла, объяснить нам примерами, – заговорил начавший со мной беседу аксакал, – как это вы почитаете единого Бога Отцом, Сыном и...

– Духом Святым, – добавил я. – Трудно, – продолжал я, – уподоблять чему-либо Бога, чтобы, хотя несколько, постигнуть существо Божие; впрочем, следующие примеры могут отчасти уяснить наше учение об едином Боге, но троичном в лицах. Душа наша одна, но она имеет ум, чувство и волю, ещё: солнце одно, а от солнца происходят свет и тепло. Посмотри на палец, он имеет три сустава. Так единое может быть троичным, и единый Бог троичен в лицах. Подумай-ка об этом!

– Лошади запряжены, – сообщил, обращаясь ко мне, вошедший в землянку киргиз.

– Хорошо, – проговорил я и вышел из землянки, любезно распрощавшись со своими слушателями⁹³.

22 января скончался в Петербурге митрополит Киевский и Галицкий Феогност, почти полвека прослуживший Церкви Божией. Замечательно, что день его кончины совпал с исполнением тридцатишестилетия служения его в архиерейском сане⁹⁴.

Почивший, в мире Георгий Иванович Лебедев, сын священника села Замытья (Бежецкого уезда, Тверской губернии), родился в 1830 году и воспитывался в Тверской семинарии, а затем в Петербургской Духовной Академии. По окончании академического курса в 1853 году со степенью магистра богословия и по принятии монашеского пострижения, он почти пятнадцать лет посвятил духовно-педагогической деятельности, состоя смотрителем Кирилловского (в Новгородской епархии) и Александро-Невского (в Петербурге) духовных училищ⁹⁵, архимандритом-инспектором Новгородской семинарии⁹⁶, ректором Орловской и Подольской семинарий⁹⁷.

22 января 1867 года, в Киеве, он был хиротонисан в сан епископа Балтского, викария Подольской епархии, и с этого времени начинается продолжительное и плодотворное служение его в архиерейском сане. В Подольской епархии преосвященный Феогност явился деятельным и ревностным помощником тогдашнего архиепископа Леонтия: в этой епархии, где особенно требовалось укрепить идеи Православия и Русской народности и возвысить православное духовенство, униженное польскими помещиками-католиками, им вместе с архипастырем Леонтием было открыто до тысячи церковно-приходских школ, попечительств и братств.

Затем почившему пришлось самостоятельно занимать кафедры епископа Астраханского⁹⁸ и Каменец-Подольского⁹⁹. В это время управления Подольской епархией, по его инициативе, было предпринято церковно-историческое описание края, с целью показать, что Подолия издревле была русской и православной местностью; для обеспечения духовенства учреждены эмеритальная касса и свечной епархиальный завод, а для семинарского общежития выстроено новое здание.

После архипастырского служения на юге, покойный продолжал высокопросветительную деятельность на севере России. Назначенный с 9 декабря 1878 года епископом Владимирским и через пять лет возведённый на той же кафедре в сан архиепископа¹⁰⁰, он ознаменовал своё управление в этой епархии: реставрацией знаменитого Успенского кафедрального собора, учреждением Александро-Невского просветительного Братства, организацией внебогослужебных собеседований, особенно с раскольниками, основанием приюта для престарелых духовных лиц и учреждением церковно-археологического древлехранилища (музея).

Подобным образом почивший потрудился и в Новгородской епархии, куда был переведён из Владимира с 21 ноября 1892 года: здесь, в течение восьми лет, кроме духовно-просветительной деятельности, он особенно озаботился обновлением Софийского собора. Освящение «этого многовекового свидетеля церковной славы Великого Новгорода», как сказано в Высочайшем Рескрипте почившему, совершившееся 13 августа 1900 года, совпало со днём назначения много потрудившегося иерарха на митрополичью кафедру Киева, где он принял хиротонию в архиерейский сан, и где ему пришлось посвятить остаток сил на служение Православной Церкви, до дня своей кончины.

– Корейцы приамурского края.

– Магометанский Байрам.

– Китайские Альманахи.

– Жилище Далай-Ламы.

– О корейцах, живущих в Приамурском крае, один миссионер пишет следующее:

Если, Богу изволившу, начнётся просвещение этого края, то только через школьников. Взрослые не могут отстать от своих вековых традиций, да и трудно им помириться с настоящим. Может быть, сменятся два-три поколения, пока что-нибудь привьётся. Я говорю про религию. Шляпа, сапоги, галоши, сорочка давно уже разгуливают по дебрям и весям нашей окраины. Нередко можно встретить корейца, у которого на голове шляпа, брюки навыпуск, «спинжак» с локотками, а на ногах корейские чоботы и коса шишкой. Большую роль играют во всех наших делах волостные старшины: они всему законодатели, что захотят, то и сделают. Население к нам относится недоверчиво, а им послушно беспрекословно. В настоящее время здесь две волости корейских; оба старшины корейцы – народ бывалый и кое-что видавший. Прекрасно говорят и пишут по-русски, одеваются в сюртуки, галоши, очки; наружно вполне приличные люди, а на деле кулаки, стараются поскорее нажиться, хитры и изворотливы, и вся душа их вертится на рубле. Один из этих старшин не мешает миссионерам, а другой – наоборот, почему и пользуется расположением стариков. Приходится терпеть и считаться, а обойти старшин нельзя, иначе ничего не выйдет. Все боятся, «как бы не обидеть старшину». Понимая и сознавая свою силу и своё значение, старшины делают, что хотят, опираясь на бессловесных перед ними корейцев. Укажу следующий случай. Нужно было старшине спихнуть русского учителя, и все корейцы на суде в одно слово сказали то, что было им приказано. Правды не нашли, а учителя всё-таки сместили. Много виновато и наше общество, относящееся ко всему совершенно безразлично. Корейцы все это видят и принимают очень близко к сердцу. Большинство русских здесь подневольно живущие: или ссыльные, или бывшие каторжные, масса поляков. Кроме корейцев, китайцев, русских, в здешнем краю живут много японцев и японок. Все народ юркий и деловитый. Вот чёрточки, которые могут послужить вехами для обозначения той жизни, которая развивается на русском порубежье в XX веке. На окраинах Руси в прожитых столетиях оседал крепкий и выносливый русский народ, который и закреплял за собой порубежья, а на новых окраинах дальнего Востока оседают разные племена, разные пришлецы, но не создаётся прочного русского дела.

– Рамазан, магометанский постный месяц, к которому немедленно примыкает великий праздник байрама, возбуждал в этом году отчасти интернациональный интерес ввиду событий, происходящих в Марокко. Было замечено, что сражения вокруг Феца временами странным образом приостанавливались. В продолжение всего месяца Рамазана войска султана и претендента воздерживались от пищи и питья в продолжение всего дня. Сражение же под восточным небом и в это время года является трудной задачей, когда солдаты между восходом и заходом солнца даже не смеют выпить глотка воды. Религиозному уставу ислама должно подчиняться все, не исключая военных действий.

Великим событием в январе этого года на всём магометанском Востоке является праздник байрама. Как Турецкий, так и Марокский султан оба заняты церемониями этого праздника, и претендент в этом случае также должен исполнять все свои религиозные обязанности. Ни один праздник не встречается Турками, Египтянами, Персами и Маврами с такой радостью, как байрам, после утомительных неправильностей всего месяца рамазана, когда каждая ночь обращается в день. От Дамаска до Феца, от Константинополя до отдалённейшей мечети в Индии, в Судане и в Сахаре с величайшим нетерпением ожидают великий байрам. Он возвещается пальбой орудий, треском бесчисленных барабанов, резким свистом дудок и криками народной толпы.

Байрам является для всех магометан самым радостным праздником; во всё это время мечети ночью остаются открытыми. Между тем как в другое время женщины не допускаются в мечети, в ночи байрама они здесь имеют свободный доступ к галереям.

Семь ночей, следующие за рамазаном, называются Семью святыми ночами Ислама. Даже неверующим дозволяется в это время осматривать столь ревностно охраняемые обыкновенно святыни. Большие площади вокруг мечетей в продолжение всего байрама отличаются особенным многолюдством и оживлением. Здесь во многих местах растут великолепные платаны. Под ними устраиваются палатки, в которых продаются разные сласти. Яркий солнечный свет освещает изящные минареты; тёмная листва величественных деревьев образует обширный балдахин над движущимися мужчинами, женщинами и детьми, одетыми в наряды всевозможных цветов. За маленькими столиками сидят дамы с красивыми томными глазами. На женщинах надеты длинные платья самых ярких цветов, красные, розовые и голубые; мужчины также одеваются очень пестро и ярко, только зелёного священного цвета нигде не видно.

Байрам служит также радостным праздником для детей. В большинстве магометанских стран девочки не посещают, подобно своим братьям, школу, а учатся дома, и притом очень мало, только Марокко представляет в этом случае исключение. В первый день байрама почти все девочки носят белые шёлковые или сатиновые платьица. В некоторых местах на большой площади вокруг мечетей устанавливаются качели, и здесь девочки целыми часами играют и качаются; мальчики играют отдельно и никогда не присоединяются к девочкам, так же как и мужчины никогда не подходят в общественных местах к женщинам и не сидят с ними за маленькими столиками, а собираются между собой в группы, курят и болтают.

Начало праздника байрама очень оригинально. В последний день поста люди говорят друг другу: «Завтра рамазан умрёт»! В последнюю ночь рамазана каждый, у кого есть ружье или пистолет, производит несколько выстрелов, бьют во все барабаны, и все дети кричат на улицах.

– Рамазан умер! Рамазан умер!

Рано утром весь народ высыпает на улицы, мужчины обнимаются, и весь день проводится под открытым небом. Вечером верующие идут в мечети, иллюминированные снаружи, а внутри освещённые сотнями небольших лампадок, висящих в больших железных ободьях под куполами. Во время байрамских ночей принято также посещать могилы умерших и украшать их цветами.

– В Китае ежегодно издаются альманахи, составляющие настольную книгу для лиц всех классов и состояний. Они печатаются разных форматов и цен. Есть альманахи в целый лист, и такие, которые можно класть в карман.

Альманах, издаваемый астрономическим отделением в Пекине, считается самым полезным и лучшим из китайских альманахов. Он печатается в начале каждого года с разрешения императорского правительства и продаётся очень дёшево.

В альманахе заключаются полный перечень месяцев и дней, по китайской системе, подразделения времён года, сроки, имеющие значение для торговцев, время открытия и закрытия присутственных мест, религиозные празднества, день восшествия на престол императора, праздники императриц и членов царствующей фамилии.

В императорском альманахе помещён целый отдел наставлений, вроде следующих: Первый день первого месяца в году.

В этот день можно приносить жертвы (рыбу, птиц или свиные головы), обращаться к небу с благодарностью, молитвами и просьбами, причём сжигать золочёную бумагу, соломенные чучела и фейерверк.

В этот же день рекомендуется одевать праздничное платье и меховую шапку или красивый пояс. В полдень нужно сесть и повернуть голову на юг. В первый день первого месяца советуется совершать свадебные контракты, посещать знакомых, предпринимать путешествия, заказывать платья портному, производить ремонт в доме, поднимать паруса на корабле, заключать торговые сделки, толочь, молоть, сеять и пасти стада.

Во второй день можно погребать мёртвых.

В третий день разрешается купаться, мыть своё жилище и разламывать свой ветхий дом или ветхую стену.

В четвёртый день можно приносить жертвы, купаться, брить голову, копать землю, выметать сор из дома и хоронить мёртвых.

В пятый день, остерегайтесь отправляться в путь или сеять и сажать, говорит альманах.

В шестой день можно делать то же, что и в первый день.

В седьмой день не следует посещать школу, отправляться в путешествие, переменять жилище, купаться, закладывать фундамент строений, покупать землю, дома, молоть, сажать, сеять и заниматься своими стадами.

Восьмой день считается сомнительным.

В девятый день можно приносить жертвы, посещать друзей, сказать портному начинать шитье платья, торговать на рынке и получить отданные кому-либо деньги.

В десятый день можно приносить жертвы, вступать в новую должность, праздновать свадьбу, посещать знакомых, отправляться в путешествие и купаться, но не ранее пяти часов вечера.

Наставления делаются на каждый день года и почти всё вроде вышеприведённых.

– Свен Гедин, как известно, во время своего последнего путешествия в Тибет, два раза тщетно пытался проникнуть в Лхассу, священный город Далай-Ламы; вооружённые отряды останавливали его и заставляли вернуться.

В Индии в настоящее время живёт один человек, бывший в Лхассе, и знающий все его достопримечательности. С помощью описаний аббата Гюк и вышеупомянутого путешественника не трудно составить себе картину священного города.

Если принять во внимание, что архитектура в Тибете отличается большой простотой, то вид с птичьего полёта на Ляссу должен быть очень оригинален.

Над всем возвышается зубчатая масса поталы, дворца Далай-Ламы, который в середине имеет девять этажей и приблизительно 300 футов в вышину и стоит на конусообразном холме. Флаги и полосы яркой материи развеваются из каждого окна, и вызолоченные купола и крыши блестят на солнце. Вокруг поталы стоят башни, часовни и павильоны, сверкающие золотом и серебром, а под ними простирается город, от которого ко дворцу ведёт аллея исполинских деревьев. Средоточием города является большой храм, от которого во все стороны расходятся улицы. Здесь расположены также правительственные здания.

Дома большей частью построены из глины или высушенных на солнце кирпичей, жилища более богатых лиц построены из кирпича или четырёхугольных каменных глыб. Все они украшены белой краской, что им при красных дверях и оконных рамах придаёт очень опрятный вид. Иногда окна сделаны из стекла, чаще, однако, по китайскому обычаю, из бумаги. Здания имеют от двух до четырёх этажей, некоторые из них украшены башенками и позолоченными крышами. Внутри их более всего поражает грязь. Очень немногие дома снабжены трубами, обыкновенно дым выходит в двери и окна. Несмотря на это, однако, нередко потолки обтянуты шёлковою материей и стены увешаны также шёлком или парчей. Мебель в домах тибетцев состоит из плоских подушек и низких столиков, на которые ставятся кушанья. Весь день туземцы занимаются чаепитием; любимыми кушаньями у них считаются масляный чай, отвар из чайных листьев с маслом и ячменной мукой, а также баранина; самым же национальным блюдом у них является ячменная каша или тзамба.

Маленькие Будды в человеческом образе, занимающие в Лясе первенствующее положение, ведут, по-видимому, очень печальный образ жизни.

«Зала наверху во дворце, – пишет вышеупомянутый путешественник, – где сидел юный Далай-Лама была наполнена торжественными ламами, неподвижными и тихими, как могила. Среди этого серьёзного собрания сидел священная глава буддийской религии, мальчик с умным лицом, большими проницательными глазами и арийским типом. Тело его исхудало от поста и молитв, и при виде этого ребёнка, который, собственно, служит простой куклой, хотя он и облечён в такую святость, невольно сжимается сердце. Не по своей вине он лишён всех радостей детства и, по обыкновению, осуждён в ещё юных летах на насильственную смерть, так как всегда предпочтение отдаётся молодому и беспомощному Далай-Ламе».

Избрание этого верховного жреца производится очень оригинальным образом. После смерти Далай-Ламы начинают искать в известных семьях ребёнка, в котором снова воплотился дух. При наблюдении разных предзнаменований, выбор ограничивается тремя мальчиками; этих трёх детей приводят в храм и там для них вынимают жребий. Не вынувшие его получают в награду денежную сумму, а несчастный, на которого пал жребий, поселяется в потале.