В восемь утра коридор районной поликлиники жил по законам сурового естественного отбора.
Очередь к дежурному врачу сидела плечом к плечу, глухо вздыхая и бдительно испепеляя взглядом каждого, кто пытался просочиться к двери со словами «мне только спросить».
Дед Прохор, укутанный в колючий мохеровый шарф, с кряхтением опустился на край дерматинового диванчика.
Давление шумело в ушах, суставы крутило к дождю, а на душе скребли кошки.
Рядом с ним сидела сухонькая, благообразная старушка в чистом шерстяном платке.
В морщинистых руках она бережно держала маленькую карманную книжицу в синем переплёте с золотым крестиком на обложке.
Прохор скосил глаз: точно, Евангелие.
От этого зрелища у деда внутри потеплело, но и привычная старческая тоска тут же запросилась наружу.
Захотелось поговорить с понимающим человеком о вечном.
— К закату, матушка, дело идёт, — начал Прохор вкрадчиво, поправляя палочку. — Песок сыплется, кости ноют. Вот сижу и думаю: ладно тело износилось, а с душой-то что делать? Годов мне уже под восемьдесят, предстать пред Господом скоро… А страшно, спасу нет.
Старушка оторвала ясный взгляд от страницы, кротко посмотрела на соседа поверх круглых очков и тихо прикрыла книжку, заложив её шёлковой ленточкой.
— А чего страшиться-то, милок? К Отцу ведь пойдём, не к прокурору.
— Дак грехов накопил — товарный состав под откос пустит! — сокрушённо понизил голос Прохор, оглядываясь на соседей по очереди. — По молодости наломал дров, по зрелости начудил… Исповедоваться надо, а ноги в храм не идут. Стыдно мне, матушка. Как я чужому человеку, священнику, все свои срамные дела выложу? Он же меня со ступеней прогонит.
Бабушка ласково улыбнулась и по-матерински коснулась его рукава.
— Э-э, дедушка, зря робеешь. Батюшки за свой век такого наслушались, что твоими грехами их точно не удивишь. Ты главное не бойся, иди к аналою. Вся наша хворь телесная — она ведь от тяжести сердечной берётся.
Грех нутро точит, кровь сушит, оттого и поясница ломит, и давление скачет.
Сбросишь этот мешок с плеч на исповеди — вот увидишь, и на сердце покой ляжет, и хвори все отступят.
Чистая душа и телу ожить помогает.
Прохор слушал, затаив дыхание.
Слова ложились на сердце, как целебный бальзам.
Но тут его въедливый ум споткнулся о простую нестыковку.
Он внимательно оглядел соседку: щёчки румяные, платок выглажен, глаза сияют… А сидит посреди самого рассадника микробов и нервотрёпки.
— Погоди, матушка, — нахмурился старик. — Вот ты женщина верующая, святое слово читаешь, сама говоришь, что от покаяния хвори уходят… А сама-то чего ни свет ни заря в поликлинике паришься?
Старушка весело, по-девичьи прищурилась:
— А я, соколик, не болею. Слава Богу, здоровье как у космонавта, хоть завтра на целину.
Прохор окончательно опешил и чуть не выронил палочку.
— Как это не болеешь? А к доктору зачем тогда с семи утра сидишь?
Бабушка с самым смиренным видом придвинулась к нему поближе и зашептала:
— А я талончики продаю, касатик. Пенсия у меня тринадцать тысяч, квартплата растёт, вот я и нашла себе подработку на стыке медицины и коммерции. Прихожу в шесть утра первая, талончик к дефицитному неврологу выбиваю, а потом уступаю тем, кому срочно надо, а стоять некогда. Триста рублей — и человеку спасение, и мне копеечка на творожок.
Не успел Прохор закрыть рот, как к ним на всех парах подлетела запыхавшаяся дама в норковом берете.
— Клавдия Ивановна, миленькая, вы здесь? Мой на девять пятнадцать готов?
— Готов, Лидочка, готов, родная, — с лучезарной улыбкой закивала бабушка.
Она привычным, отточенным движением фокусника извлекла из глубин сумочки свежий талон со штрихкодом и ловко обменяла его на сложенную купюру.
— Дай тебе Господь здоровья, Лидочка, иди с миром, доктор сегодня в хорошем духе, — напутствовала старушка, пряча денежку в потёртый кошелёк с замочком.
Затем она невозмутимо раскрыла Евангелие на заложенной странице и снова углубилась в чтение.
Прохор сидел, вжавшись в дерматиновую спинку дивана.
В его голове с лёгким треском рушились последние отговорки о бренности бытия и старческой немощи.
Он посмотрел на свой мятый талон, потом на сияющую Клавдию Ивановну, потом на двух женщин в конце коридора, готовых вступить в рукопашный бой за право войти в кабинет…
Дед решительно поднялся, затянул шарф потуже и поправил палочку.
— Если уж восьмидесятилетняя бабушка с Евангелием умудряется с такой несокрушимой бодростью совмещать спасение души с выживанием в суровых реалиях, то мне, старому трусу, давно пора перестать нянчить свои страхи и топать прямиком в церковь — каяться, пока ноги носят. —
С почтением, всегда ваш — Сергий
13 комментариев