Удивительный миссионер
«Жду всех бед и несчастий! Идите, все адские чудовища, идите, терзайте: поборемся! Сломите ль? Проклятие, сто раз проклятие тебе, ад! Выходи на борьбу!»
Эти дерзновенные слова написал в своем дневнике святитель Николай (Касаткин), просветитель Японии, когда его направили в самый центр японской языческой культуры – Токио – на проповедь.
Знаете ли вы о дивном миссионере, который в 19-м веке приехал из России в совершенно чужую и далекую страну и основал там японское православие?
Вероятно, об этом вы слышали, но мало кто знает, какой увлекательной была эта история. За непревзойденные апостольские труды в 1971 году архиепископ Николай был прославлен в лике святых с высоким титулом равноапостольный. Этот титул поставил нашего соотечественника, который и жил-то всего сто лет назад, в один ряд со святыми Апостолами, а также царицей Еленой, императором Константином Великим, святой Ниной, просветительницей Грузии, князем Владимиром и княгиней Ольгой...
Откройте для себя эту потрясающую личность. Вы просто влюбитесь в этого цельного и сильного человека. А, значит, он станет близок вам и свои молитвы вы сможете адресовать человеку, которого будете живо представлять и питать к которому будете самые теплые чувства.
Ниже я хочу привести отрывок из работы о святом Николае Японском моей хорошей знакомой и прихожанки Марии Щербаковой.
Несколько лет назад Мария, очень увлекавшаяся Японией и даже выучившая японский язык, написала небольшую книгу о св. Николае Японском. Мне очень понравилась эта работа, и я договорился с радио «Град Петров», чтобы Мария сделала
цикл бесед о святом Николае. Беседы прозвучали и вызвали большой интерес.
Уверен, что и вы не останетесь равнодушными к этой выдающейся личности.
Святитель Николай (Касаткин), архиепископ Токийский
Святой равноапостольный Николай (в миру Иван Дмитриевич Касаткин) родился 1 (13) августа 1836 года в селе Березе Бельского уезда Смоленской губернии. Отец его, Дмитрий, был диаконом. Тяжелую жизненную школу пришлось пройти юному Иоанну. Жизнь провинциального духовенства в то время была крайне бедна. Пяти лет мальчик остался сиротой: умерла его мать, Ксения Алексеевна, посеявшая в душу сына первые семена веры в Бога.
Школьные годы отрока Иоанна проходили среди многих лишений, в холоде и голоде. Но жизненные трудности укрепили его волю. По отзывам людей, знавших его в детстве, он всегда был веселым и жизнерадостным.
Имея прекрасные умственные способности, Иоанн Касаткин в 1856 году блестяще окончил Смоленскую духовную семинарию и был принят на казенный счет в Петербургскую духовную академию.
Еще семинаристом будущий святитель хотел отправиться в Китайскую миссию, о которой ему рассказывал один из семинарских учителей, а будучи студентом Академии, с большим интересом прочел «Записки капитана Головнина» о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах.
Когда юноша заканчивал четвертый курс, неожиданно определился его дальнейший жизненный путь. Однажды, проходя по академическим комнатам, Иван Дмитриевич увидел на столе лист бумаги с предложением Синода кому-нибудь из оканчивающих Академию занять место настоятеля посольской церкви в Японии и приступить к проповеди православия в этой стране. На листе уже стояло несколько фамилий его товарищей. Это приглашение, видимо, не произвело особого впечатления на юношу, и он спокойно пошел ко Всенощной. Но в храме совершилось его призвание. «Голос Божий коснулся его души, и он вдруг решил, что должен ехать в Японию не женатым священником, а монахом. Что-нибудь одно – либо миссия, либо семья, твердо решил он». Так передает слова святителя в своих воспоминаниях о нем архимандрит (впоследствии – Патриарх Московский и всея Руси) Сергий (Страгородский).
Спустя годы сам Преосвященный писал из Японии в Россию своему близкому со студенческих лет другу протоиерею Н. В. Благоразумову:
«А ведь, правду говоря, друг Николай Васильевич, наше время куда как лучше было. Припомните: лишь только явился лист на столе с вызовом, да еще на какой пост – настоятеля консульской церкви, как этот лист забросали именами, и какими еще! Вы, М. И. Горчаков (протоиерей, профессор Петербургского Университета), в том числе – бывший цвет академической молодежи». На этом письме протоиерей Николай Благоразумов сделал следующую приписку: «студентов охотников (т. е. посвятить себя миссионерству) записалось тогда человек 10-12, и все при условии женитьбы, а Касаткин – один монахом и перебил всех».
Через тридцать лет после этого дня преосвященный Николай вспоминал, что какое-то неудержимое желание служить Церкви потянуло его тогда в Японию.
Решение было принято. Начальство сочувственно отнеслось к намерению студента Иоанна Касаткина. Вскоре (24 июня 1860 года) Иван Дмитриевич был пострижен в монашество с именем «Николай». В «объятия Отча» звала его Церковь, и радостно пошел он навстречу им, отдал на служение Церкви молодость, все свои дарования и всю свою жизнь.
29 июня (12 июля), в день Святых Апостолов Петра и Павла, он был рукоположен в иеродиаконы, а 30 июня, в день Собора Двенадцати Апостолов, то есть в престольный праздник академической церкви, – в иеромонаха.
Быстрое и бесповоротное избрание отцом Николаем своего жизненного пути говорит о многом.
За все предшествующие годы он приучил себя быть внимательным к внутреннему голосу, и, когда в душе прозвучал призыв на служение Церкви, он с глубокой верой в Промысл Божий, подобно пророку Исаии, ответил: «...вот я, пошли меня» (Ис., 6, 8).
Благословляя молодого иеромонаха на предстоящее ему служение, ректор Академии, Петербургский митрополит преосвященный Нектарий, сказал: «Не в монастыре ты должен совершить течение подвижнической жизни. Тебе должно оставить самую Родину, идти на служение Господу в страну далекую и неверную; с крестом подвижника ты должен взять посох странника, вместе с подвигом монашества тебе подлежат и труды апостольства».
Душа отца Николая жаждала этих подвигов. Впоследствии святитель Николай рассказывал архимандриту Сергию (Страгородскому): «Когда я ехал туда, я много мечтал о своей Японии. Она рисовалась в моем воображении, как невеста, поджидавшая моего прихода с букетом в руках. Вот пронесется весть о Христе и все обновится... Тогда я был молод и не лишен воображения, которое рисовало мне толпы отовсюду стекающихся слушателей, а затем и последователей Слова Божия».
Знаменательно, что значительно позднее современники укоряли владыку: «Зачем он бросил свою бедную Россию? Неужели чудному сердцу архиепископа Николая не нашлось бы подвига в коренной России? Не нравственная ли измена Отечеству, когда такие люди отдают себя служению другим народам».
Сам же святитель ни разу не усомнился в том, что в Японию его направил Промысл Божий, что подтверждает уже на склоне лет сделанная в его «Дневнике» запись: «...ни разу в жизни не раскаялся, что пошел в монахи, и не пожалел, что приехал в Японию».
2 июля 1861 года миссионер прибыл к месту своего служения в город Хакодате. Скоро он убедился, что сразу невозможно было приступить к проповеди Евангелия, ибо «тогдашние японцы смотрели на иностранцев как на зверей, а на христианство, как на зловредную секту, к которой могут принадлежать только отъявленные злодеи и чародеи».
Путь, не розами усыпанный, а усеянный терниями, открывался перед иеромонахом Николаем. Сознавая свою «немощь» в принятом бремени апостольского служения, он, конечно, помнил слова Господа, сказанные великому Апостолу языков: «сила Моя совершается в немощи (2 Кор.12, 9).
Отец Николай не падал духом, но чувствовал, что «жатвы» будет «много» в этой неведомой еще стране, но нужна подготовка. Прежде всего, стеной, отдалявшей его от японцев, было незнание им японского языка, местных народов и обычаев. Молодой миссионер ревностно принялся за изучение труднейшего в мире языка. В то время не было ни словарей, ни грамматик, ни переводчиков, все нужно было составлять самому. Можно было прийти в отчаяние, если бы иеромонаха Николая не поддерживала глубокая вера в помощь Божью и твердое намерение довести дело до конца.
Об этом писал иеромонах Николай директору Азиатского департамента министерства иностранных дел П. Н. Стремоухову: «Отправившись в Японию в звании настоятеля консульской церкви, но с миссионерской целью, я старался в продолжение моего восьмилетнего пребывания там изучить японскую историю, религию и дух японского народа, чтобы узнать, в какой мере осуществимы там надежды на просвещение страны Евангельской проповедью.
Конечно, в миссионерских видах я никак не рассчитывал на собственные силы, но мне казалось святотатством просить себе сотрудников прежде, чем я уверюсь, что их силы, отвлеченные от непосредственного служения России, не будут потеряны для людей вообще».
На освоение японского языка ушло восемь лет. Известный востоковед профессор Дмитрий Позднеев, учившийся в Токийской духовной семинарии, созданной отцом Николаем, так пишет об этом: «...путем постоянного чтения японской литературы и постоянного общения с японцами отец Николай достиг удивительного знания японского разговорного и книжного языка, богатство словаря и легкость построения фраз давали его речи силу, приводившую в восторг всех японцев. Фразы были короткие, обороты самые неожиданные, но чрезвычайно яркие и сильные… Он черпал из своей изумительной эрудиции образы, примеры и сравнения, о которых японцы никогда и не думают, что они могут быть известными европейцу». Отец Николай освоил и английский язык, уже являвшийся в Японии международным для иностранцев. Одновременно иеромонах Николай изучал историю, литературу, философию и религию Японии. Он проявил такую усидчивость, что его учителя-японцы во время занятий просили отдыха, он же был неутомим. Чтобы не делать перерыва в занятиях, он нанимал двоих и даже троих учителей.
Учителя сменялись для отдыха, отдыхом же для ученика была лишь перемена изучаемого предмета.
Изучив язык японцев, отец Николай решил познакомиться с их жизнью, узнать дух японской нации. Ведь без проникновения в характер, образ мысли японцев нельзя было ожидать, что православная проповедь будет услышана. Он осознавал, что необходим поиск нетрадиционных на то время для православного миссионерства форм воздействия на свою потенциальную паству.
Для этого он ходил по городу, посещая языческие храмы, и слушал там буддийских проповедников, многие из которых были блестящими знатоками родного языка и фольклора. Они в своих образных выступлениях позволяли почувствовать всю оригинальность японского национального мышления. Приглашал отец Николай к себе буддийских жрецов-бонз и с ними прочитывал трудную для понимания буддийскую литературу.
Сам пастырь не раз подчеркивал обязательную необходимость этого учета культурно-национальной специфики в деле научения «новорожденных» христиан Японии:
«Поэтому, – как пишет митрополит Антоний, – от книг он отрывается, чтобы идти в "говорильни", обедает в дешевых столовых, заходит в кумирни. Он должен был узнать, чем живет умственно, духовно и фактически этот народ и как он молится в городе и в деревне.
Живя уже несколько лет в языческой империи и продумывая формы и методы будущей евангелизации и православного просвещения японцев, отец Николай приходил к неизбежной дилемме. Можно идти по пути резкого осуждения религиозных верований народа. Но тем самым отвергать тысячелетний путь его духовных исканий. Либо, основательно изучив эти формы духовной жизни японцев, найти в них зерна добра и правды, отсвет Божественного Откровения, сокровенно подготовлявшего народ к принятию христианства.
С первых лет своего пребывания в Японии святитель избрал второй путь. Это позволило ему, не оскорбляя религиозных чувств японского народа, привести пасомых к осознанию неполноценности своих национальных верований перед спасительным Христовым учением. Анализируя все положительное, что внесли местные верования в формирование национального характера японцев, в 1869 году отец Николай отмечает, что распространяющийся в стране атеизм происходит «от того, что народ исчерпал до дна прежние религиозные учения. Не знают еще японцы Истинного Бога, по "естественным законам творят". Три доселешние няньки японского народа каждая воспитали в нем нечто доброе: синто – честность, буддизм – взаимную любовь, конфуцианизм – взаимное уважение. Этим и стоит Япония. Но пора уже Японии узнать своего Отца Небесного». Отец Николай верил в большой потенциал христианства, и особенно Православия, на японской земле.
Первое время все с подозрением смотрели на молодого миссионера, видя в нем агента ненавистных европейцев. На него неоднократно натравляли собак и даже покушались на его жизнь. «Один Господь знает, – говорил уже на склоне своих лет архиепископ Николай, – сколько мне пришлось пережить мучений в эти первые годы. Все три врага спасения – мир, плоть и диавол – со всею силою восстали на меня и по пятам следовали за мной, чтобы повергнуть меня в первом же темном и узком месте. Много было нужно силы душевной, великого углубления религиозного чувства, чтобы побороть все это».
Дмитрий Позднеев говорил, что «вместе с мягкостью он был железным человеком, не знавшим никаких препятствий, обладал практичным умом и считался администратором, умевшим находить выход из всякого затруднительного положения...Вместе с обаятельностью в нем была большая, долгим опытом и горькими испытаниями приобретенная сдержанность, и нужно было много времени и усилий, чтобы заслужить его доверие и откровенность. Наряду с какой-то детской наивностью веселого собеседника в нем была широта идеалов крупного государственного ума, бесконечная любовь к Родине».
Доброта, отзывчивость и кротость иеромонаха Николая постепенно победили все трудности. Японцы почувствовали в нем друга, и он стал желанным гостем во многих домах. «Вначале завоевать любовь, а потом нести слово!»– это было руководящим правилом всей деятельности «апостола Японии».
Никогда не позволял себе иеромонах Николай оскорблять религиозное чувство японцев, никогда не порицал последователей буддизма, не трогал буддийских бонз, и потому даже среди буддийского духовенства у него были друзья.
Архимандрит Сергий (Страгородский), впоследствии Патриарх Московский и всея Руси, в своей книге «На дальнем Востоке передает любопытный случай, рисующий отношение бонз к православному миссионеру:
«Однажды отец Николай зашел в буддийский храм, чтобы послушать проповедников. Храм был заполнен народом, сидевшим, по-японски поджав ноги. Бонзы стали усаживать своего гостя, но, на беду, не оказалось ни одного стула. Недолго думая, главный жрец подвел иеромонаха Николая к жертвеннику, снял с него различные украшения и вежливо предложил посетителю сесть на жертвенник, к великому удивлению, почти ужасу растерявшегося миссионера». Этот случай подчеркивает, каким уважением у японцев пользовался отец Николай уже в молодые годы.
Нельзя не сказать и о восхищенном и уважительном отношении и самого отца Николая к японцам: «Милый народ! Восприимчивый, умный, любознательный, честный, трудолюбивый, воздержанный… Ох, дела у нас много – дела общекультурного, помимо специальной моей миссии. Жадны японцы к культуре, быстро идет народное развитие. Из всех христианских исповеданий больше всего православию симпатизируют японцы. И русских любят».
Архиепископ Николай увидел в национальном характере японцев много черт, облегчающих им принятие православия. Он считал, что лучшее в японцах – их патриотизм, желание служить своей родине, высокий уровень умственного развития народа. Каждый знал грамоту и был приучен к постоянному чтению и самообразованию. Японцы становились христианами большей частью потому, что считали христианство полезным для своего отечества. Среди первообращенных в православие японцев заметны черты редкого в конце XIX века благочестия, которое порой выражалось в принятии ими на себя подвигов крайнего аскетизма. В японцах веками воспитывалось самоотверженное мужество, поэтому во время гонения на православных в 1870 году даже дети отказывались отречься от принятой веры. «Здесь, в этой удивительной стране, все не так, как в других странах; здесь не проповеднику истинной веры нужно гоняться за гибнущими душами: здесь, напротив, за ним гонятся, его ищут; не ему приходится стучать в двери сердец, к нему гурьбой стремятся», – писал отец Николай.
Только через четыре года пребывания в Японии отец Николай смог увидеть первые реальные плоды своих трудов. В 1864 году он обратил ко Христу первого японца. Это был языческий жрец Такума Савабе. Он приходил к сыну русского консула в Хакодате для преподавания фехтовального искусства. Хмурый, сердитый, он с такой ненавистью смотрел всегда на иеромонаха Николая, встречаясь с ним в доме консула, что отец Николай однажды спросил его: «За что ты на меня так сердишься?»– и получил совершенно определенный ответ. «Вас, иностранцев, нужно всех перебить. Вы пришли сюда выглядывать нашу землю. А ты со своей проповедью больше всех повредишь Японии», – проговорил Савабе, и глаза его сверкали злобой. Не было сомнения, что и сам он, не задумываясь, убил бы стоящего перед ним миссионера. «А ты разве знаком с моим учением?»– спросил иеромонах Николай. Японец смутился. Это был честный и прямой человек, не умевший лгать. «Нет, не знаю», – сказал он. «А разве справедливо судить, тем более осуждать кого-нибудь, не выслушавши его? Разве справедливо хулить то, чего не знаешь? Ты сначала выслушай да узнай, а потом суди. Если мое учение будет худо, тогда и прогоняй нас отсюда. Тогда ты будешь справедлив». Неожиданно последовало согласие со стороны японца: «Ну, говори!» Отец Николай стал говорить, и то, что казалось невозможным, невероятным, сделалось действительностью. Души закоренелого язычника коснулась благодать Божия, и тот, кто еще час тому назад, как некогда Савл, «дышал угрозами и убийством», теперь оказался плененным Евангельским благовестием.
О первом японце, серьезно заинтересовавшемся православием, отец Николай так писал митрополиту Исидору: «Ходит ко мне один жрец древней религии изучать нашу веру. Если он не охладеет или не погибнет (от смертной казни за принятие христианства), то от него можно ждать много».
Всей душой уверовав во Христа, Савабе стал проповедовать о Нем и своим друзьям. Вскоре он привел к иеромонаху Николаю врача по имени Сакай. Под влиянием бесед миссионера и Сакай стал христианином. Через год к ним присоединился третий собрат – врач Урано. Отец Николай не спешил крестить своих первых учеников, не желая подвергать их опасности, так как закон 1614 года, угрожавший смертной казнью за принятие христианства, в то время еще не был отменен. Нужно было также, чтобы время укрепило веру в душах новообращенных.
Между тем, Савабе и его друзья, хотя еще и не просвещенные святым крещением, принялись с редким самоотречением за дело проповеди. Они устраивали у себя катехизаторские собрания.
К весне 1868 года насчитывалось до двадцати человек мужчин и женщин, готовых принять крещение. В это время последовал правительственный указ, подтверждавший прежнее запрещение японцам принимать христианскую веру. Стало известным, что в Нагасаки началось гонение на христиан-католиков. Чтобы сохранить свою юную паству, иеромонах Николай решил разослать своих помощников в дальние области, но перед тем в апреле 1868 года он тайно крестил трех друзей (Такума Савабе, Сакаи Ацунори и Урано).
Савабе при крещении был наречен Павлом в честь Апостола Павла, Сакай – Иоанном, а Урано – Иаковом. Разойдясь на время по разным областям, они продолжали проповедь о Христе. Именно тогда за 5 месяцев до наступления эпохи Мэйдзи зародилась Японская Православная Церковь.
Проповедь отца Николая была поразительно успешна. Сам он в 1869 году писал об этом, находя, что причиной успеха является, с одной стороны, подготовленность Японии к принятию христианства вообще, а затем и то, что христианство проповедывалось им теперь именно в форме православия, а не католичества и не протестантства.
А более десятка лет спустя святитель делает следующую запись в «Дневнике», посвященную разбору инославного проповедничества.
14 мая 1881 года: «Народ привык к проповеди, так как проповедники говорят с открытыми дверями и все проходящие, останавливаясь, слушают. Конечно, ничего не поймут разом, а уходят с убеждением, что и они слушали христианскую проповедь. Проповедь по такому способу имеет в самом деле ту большую невыгоду, что обращается в слишком малозначащую в глазах народа вещь, наравне с театральными рассказами на рынках. Выгода этого рода проповедования единственно та, что она популяризирует имя Христа и делает, что все отзываются "учение, мол, хорошее", пусть протестанты оказывают здесь услугу христианству, мы же должны заниматься серьезным научением».
Для понимания причин успеха проповеди святителя важно отметить, что владыка старался сделать церковь родным домом для японцев. Он, как и все прихожане, никогда не входил в церковь в обуви, благословил во время проповеди сидеть по-японски на полу, призывал не копировать русское церковное пение: «Должно начаться здесь чисто японское церковное пение, как оно началось в России, принявшей сначала греческое».
Здесь святителю удалось счастливо избежать излишней японизации Церкви, как это делали католики, придавая даже святым на иконах японские черты, а также наднационального обезличивания христианства, которое было свойственно проповеди протестантов.
Незадолго до того, как навсегда покинуть Хакодатэ и обосноваться в Токио, отец Николай записал в дневнике:
«Жду всех бед и несчастий! Идите, все адские чудовища, идите, терзайте: поборемся! Сломите ль? Проклятие, сто раз проклятие тебе, ад! Выходи на борьбу!»
Русское правительство стало вести дипломатические переговоры с японскими властями о найме в бессрочную аренду местности на высоком холме, называемом Суругадай. Японское правительство дало согласие, и на этом холме началась постройка здания миссии с домовою церковью.
В светлых мечтах отцу Николаю виделся собор Воскресения Христова, возвышающийся над серо-черепичными крышами двухэтажных домов, – мощный и златоглавый. Каждый день от колокольного перезвона будет просыпаться Токио, как пробуждаются нынешние Москва и Петербург, вызывая радость в сердцах православных христиан…
Вот несколько строк из токийской жизни отца Николая:
«Одна комната на чердаке, по точнейшему измерению 11 кв. футов. Вычтите из этого пространство, занимаемое столами, стульями и подобием самодельного дивана, заменяющего кровать! Высота комнаты такая, что человеку большого роста едва можно стать. Разочтите, сколько воздуху в таком жилье. И в нем-то, однако, происходит обучение Закону Божию 20 человек. Сидели на стульях, на диване, на полу, на ступеньках, ведущих на чердак. К счастью, еще два окна, одно наискось от другого; если благотворительная природа посылает ветерок, то ничего еще. А нет течения воздуха – духота нестерпимая. Внимание с трудом связывает мысли, самое горло отказывается служить более чем полтора-два часа за раз. И слушателям плохо: бедные усердствуют слушать новое учение и аккуратно приходить, усердно работать веерами, чтобы освежить лоб и возбудить движение мысли. Что делать? Прекратить катехизацию, пока жара опадет, начнутся дожди, потом холод, благодетельные окна придется затворить, и будет та же самая духота в каморке с меньшим еще количеством свежего воздуха. Увы, и летом, и зимой, и круглый год в таком жилье будет все то же неудобство для проповеди».
Проповедь в Токио шла успешно. Двенадцать человек было подготовлено к святому Крещению. Таинство было совершено тайно от всех. Первый камень был положен. Отец Николай радовался и возносил благодарение Господу Богу...
Автор статьи Мария Щербакова с детьми
«Жду всех бед и несчастий! Идите, все адские чудовища, идите, терзайте: поборемся! Сломите ль? Проклятие, сто раз проклятие тебе, ад! Выходи на борьбу!»
Эти дерзновенные слова написал в своем дневнике святитель Николай (Касаткин), просветитель Японии, когда его направили в самый центр японской языческой культуры – Токио – на проповедь.
Знаете ли вы о дивном миссионере, который в 19-м веке приехал из России в совершенно чужую и далекую страну и основал там японское православие?
Вероятно, об этом вы слышали, но мало кто знает, какой увлекательной была эта история. За непревзойденные апостольские труды в 1971 году архиепископ Николай был прославлен в лике святых с высоким титулом равноапостольный. Этот титул поставил нашего соотечественника, который и жил-то всего сто лет назад, в один ряд со святыми Апостолами, а также царицей Еленой, императором Константином Великим, святой Ниной, просветительницей Грузии, князем Владимиром и княгиней Ольгой...
Откройте для себя эту потрясающую личность. Вы просто влюбитесь в этого цельного и сильного человека. А, значит, он станет близок вам и свои молитвы вы сможете адресовать человеку, которого будете живо представлять и питать к которому будете самые теплые чувства.
Ниже я хочу привести отрывок из работы о святом Николае Японском моей хорошей знакомой и прихожанки Марии Щербаковой.
Несколько лет назад Мария, очень увлекавшаяся Японией и даже выучившая японский язык, написала небольшую книгу о св. Николае Японском. Мне очень понравилась эта работа, и я договорился с радио «Град Петров», чтобы Мария сделала
цикл бесед о святом Николае. Беседы прозвучали и вызвали большой интерес.
Уверен, что и вы не останетесь равнодушными к этой выдающейся личности.
Святитель Николай (Касаткин), архиепископ Токийский
Святой равноапостольный Николай (в миру Иван Дмитриевич Касаткин) родился 1 (13) августа 1836 года в селе Березе Бельского уезда Смоленской губернии. Отец его, Дмитрий, был диаконом. Тяжелую жизненную школу пришлось пройти юному Иоанну. Жизнь провинциального духовенства в то время была крайне бедна. Пяти лет мальчик остался сиротой: умерла его мать, Ксения Алексеевна, посеявшая в душу сына первые семена веры в Бога.
Школьные годы отрока Иоанна проходили среди многих лишений, в холоде и голоде. Но жизненные трудности укрепили его волю. По отзывам людей, знавших его в детстве, он всегда был веселым и жизнерадостным.
Имея прекрасные умственные способности, Иоанн Касаткин в 1856 году блестяще окончил Смоленскую духовную семинарию и был принят на казенный счет в Петербургскую духовную академию.
Еще семинаристом будущий святитель хотел отправиться в Китайскую миссию, о которой ему рассказывал один из семинарских учителей, а будучи студентом Академии, с большим интересом прочел «Записки капитана Головнина» о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах.
Когда юноша заканчивал четвертый курс, неожиданно определился его дальнейший жизненный путь. Однажды, проходя по академическим комнатам, Иван Дмитриевич увидел на столе лист бумаги с предложением Синода кому-нибудь из оканчивающих Академию занять место настоятеля посольской церкви в Японии и приступить к проповеди православия в этой стране. На листе уже стояло несколько фамилий его товарищей. Это приглашение, видимо, не произвело особого впечатления на юношу, и он спокойно пошел ко Всенощной. Но в храме совершилось его призвание. «Голос Божий коснулся его души, и он вдруг решил, что должен ехать в Японию не женатым священником, а монахом. Что-нибудь одно – либо миссия, либо семья, твердо решил он». Так передает слова святителя в своих воспоминаниях о нем архимандрит (впоследствии – Патриарх Московский и всея Руси) Сергий (Страгородский).
Спустя годы сам Преосвященный писал из Японии в Россию своему близкому со студенческих лет другу протоиерею Н. В. Благоразумову:
«А ведь, правду говоря, друг Николай Васильевич, наше время куда как лучше было. Припомните: лишь только явился лист на столе с вызовом, да еще на какой пост – настоятеля консульской церкви, как этот лист забросали именами, и какими еще! Вы, М. И. Горчаков (протоиерей, профессор Петербургского Университета), в том числе – бывший цвет академической молодежи». На этом письме протоиерей Николай Благоразумов сделал следующую приписку: «студентов охотников (т. е. посвятить себя миссионерству) записалось тогда человек 10-12, и все при условии женитьбы, а Касаткин – один монахом и перебил всех».
Через тридцать лет после этого дня преосвященный Николай вспоминал, что какое-то неудержимое желание служить Церкви потянуло его тогда в Японию.
Решение было принято. Начальство сочувственно отнеслось к намерению студента Иоанна Касаткина. Вскоре (24 июня 1860 года) Иван Дмитриевич был пострижен в монашество с именем «Николай». В «объятия Отча» звала его Церковь, и радостно пошел он навстречу им, отдал на служение Церкви молодость, все свои дарования и всю свою жизнь.
29 июня (12 июля), в день Святых Апостолов Петра и Павла, он был рукоположен в иеродиаконы, а 30 июня, в день Собора Двенадцати Апостолов, то есть в престольный праздник академической церкви, – в иеромонаха.
Быстрое и бесповоротное избрание отцом Николаем своего жизненного пути говорит о многом.
За все предшествующие годы он приучил себя быть внимательным к внутреннему голосу, и, когда в душе прозвучал призыв на служение Церкви, он с глубокой верой в Промысл Божий, подобно пророку Исаии, ответил: «...вот я, пошли меня» (Ис., 6, 8).
Благословляя молодого иеромонаха на предстоящее ему служение, ректор Академии, Петербургский митрополит преосвященный Нектарий, сказал: «Не в монастыре ты должен совершить течение подвижнической жизни. Тебе должно оставить самую Родину, идти на служение Господу в страну далекую и неверную; с крестом подвижника ты должен взять посох странника, вместе с подвигом монашества тебе подлежат и труды апостольства».
Душа отца Николая жаждала этих подвигов. Впоследствии святитель Николай рассказывал архимандриту Сергию (Страгородскому): «Когда я ехал туда, я много мечтал о своей Японии. Она рисовалась в моем воображении, как невеста, поджидавшая моего прихода с букетом в руках. Вот пронесется весть о Христе и все обновится... Тогда я был молод и не лишен воображения, которое рисовало мне толпы отовсюду стекающихся слушателей, а затем и последователей Слова Божия».
Знаменательно, что значительно позднее современники укоряли владыку: «Зачем он бросил свою бедную Россию? Неужели чудному сердцу архиепископа Николая не нашлось бы подвига в коренной России? Не нравственная ли измена Отечеству, когда такие люди отдают себя служению другим народам».
Сам же святитель ни разу не усомнился в том, что в Японию его направил Промысл Божий, что подтверждает уже на склоне лет сделанная в его «Дневнике» запись: «...ни разу в жизни не раскаялся, что пошел в монахи, и не пожалел, что приехал в Японию».
2 июля 1861 года миссионер прибыл к месту своего служения в город Хакодате. Скоро он убедился, что сразу невозможно было приступить к проповеди Евангелия, ибо «тогдашние японцы смотрели на иностранцев как на зверей, а на христианство, как на зловредную секту, к которой могут принадлежать только отъявленные злодеи и чародеи».
Путь, не розами усыпанный, а усеянный терниями, открывался перед иеромонахом Николаем. Сознавая свою «немощь» в принятом бремени апостольского служения, он, конечно, помнил слова Господа, сказанные великому Апостолу языков: «сила Моя совершается в немощи (2 Кор.12, 9).
Отец Николай не падал духом, но чувствовал, что «жатвы» будет «много» в этой неведомой еще стране, но нужна подготовка. Прежде всего, стеной, отдалявшей его от японцев, было незнание им японского языка, местных народов и обычаев. Молодой миссионер ревностно принялся за изучение труднейшего в мире языка. В то время не было ни словарей, ни грамматик, ни переводчиков, все нужно было составлять самому. Можно было прийти в отчаяние, если бы иеромонаха Николая не поддерживала глубокая вера в помощь Божью и твердое намерение довести дело до конца.
Об этом писал иеромонах Николай директору Азиатского департамента министерства иностранных дел П. Н. Стремоухову: «Отправившись в Японию в звании настоятеля консульской церкви, но с миссионерской целью, я старался в продолжение моего восьмилетнего пребывания там изучить японскую историю, религию и дух японского народа, чтобы узнать, в какой мере осуществимы там надежды на просвещение страны Евангельской проповедью.
Конечно, в миссионерских видах я никак не рассчитывал на собственные силы, но мне казалось святотатством просить себе сотрудников прежде, чем я уверюсь, что их силы, отвлеченные от непосредственного служения России, не будут потеряны для людей вообще».
На освоение японского языка ушло восемь лет. Известный востоковед профессор Дмитрий Позднеев, учившийся в Токийской духовной семинарии, созданной отцом Николаем, так пишет об этом: «...путем постоянного чтения японской литературы и постоянного общения с японцами отец Николай достиг удивительного знания японского разговорного и книжного языка, богатство словаря и легкость построения фраз давали его речи силу, приводившую в восторг всех японцев. Фразы были короткие, обороты самые неожиданные, но чрезвычайно яркие и сильные… Он черпал из своей изумительной эрудиции образы, примеры и сравнения, о которых японцы никогда и не думают, что они могут быть известными европейцу». Отец Николай освоил и английский язык, уже являвшийся в Японии международным для иностранцев. Одновременно иеромонах Николай изучал историю, литературу, философию и религию Японии. Он проявил такую усидчивость, что его учителя-японцы во время занятий просили отдыха, он же был неутомим. Чтобы не делать перерыва в занятиях, он нанимал двоих и даже троих учителей.
Учителя сменялись для отдыха, отдыхом же для ученика была лишь перемена изучаемого предмета.
Изучив язык японцев, отец Николай решил познакомиться с их жизнью, узнать дух японской нации. Ведь без проникновения в характер, образ мысли японцев нельзя было ожидать, что православная проповедь будет услышана. Он осознавал, что необходим поиск нетрадиционных на то время для православного миссионерства форм воздействия на свою потенциальную паству.
Для этого он ходил по городу, посещая языческие храмы, и слушал там буддийских проповедников, многие из которых были блестящими знатоками родного языка и фольклора. Они в своих образных выступлениях позволяли почувствовать всю оригинальность японского национального мышления. Приглашал отец Николай к себе буддийских жрецов-бонз и с ними прочитывал трудную для понимания буддийскую литературу.
Сам пастырь не раз подчеркивал обязательную необходимость этого учета культурно-национальной специфики в деле научения «новорожденных» христиан Японии:
«Поэтому, – как пишет митрополит Антоний, – от книг он отрывается, чтобы идти в "говорильни", обедает в дешевых столовых, заходит в кумирни. Он должен был узнать, чем живет умственно, духовно и фактически этот народ и как он молится в городе и в деревне.
Живя уже несколько лет в языческой империи и продумывая формы и методы будущей евангелизации и православного просвещения японцев, отец Николай приходил к неизбежной дилемме. Можно идти по пути резкого осуждения религиозных верований народа. Но тем самым отвергать тысячелетний путь его духовных исканий. Либо, основательно изучив эти формы духовной жизни японцев, найти в них зерна добра и правды, отсвет Божественного Откровения, сокровенно подготовлявшего народ к принятию христианства.
С первых лет своего пребывания в Японии святитель избрал второй путь. Это позволило ему, не оскорбляя религиозных чувств японского народа, привести пасомых к осознанию неполноценности своих национальных верований перед спасительным Христовым учением. Анализируя все положительное, что внесли местные верования в формирование национального характера японцев, в 1869 году отец Николай отмечает, что распространяющийся в стране атеизм происходит «от того, что народ исчерпал до дна прежние религиозные учения. Не знают еще японцы Истинного Бога, по "естественным законам творят". Три доселешние няньки японского народа каждая воспитали в нем нечто доброе: синто – честность, буддизм – взаимную любовь, конфуцианизм – взаимное уважение. Этим и стоит Япония. Но пора уже Японии узнать своего Отца Небесного». Отец Николай верил в большой потенциал христианства, и особенно Православия, на японской земле.
Первое время все с подозрением смотрели на молодого миссионера, видя в нем агента ненавистных европейцев. На него неоднократно натравляли собак и даже покушались на его жизнь. «Один Господь знает, – говорил уже на склоне своих лет архиепископ Николай, – сколько мне пришлось пережить мучений в эти первые годы. Все три врага спасения – мир, плоть и диавол – со всею силою восстали на меня и по пятам следовали за мной, чтобы повергнуть меня в первом же темном и узком месте. Много было нужно силы душевной, великого углубления религиозного чувства, чтобы побороть все это».
Дмитрий Позднеев говорил, что «вместе с мягкостью он был железным человеком, не знавшим никаких препятствий, обладал практичным умом и считался администратором, умевшим находить выход из всякого затруднительного положения...Вместе с обаятельностью в нем была большая, долгим опытом и горькими испытаниями приобретенная сдержанность, и нужно было много времени и усилий, чтобы заслужить его доверие и откровенность. Наряду с какой-то детской наивностью веселого собеседника в нем была широта идеалов крупного государственного ума, бесконечная любовь к Родине».
Доброта, отзывчивость и кротость иеромонаха Николая постепенно победили все трудности. Японцы почувствовали в нем друга, и он стал желанным гостем во многих домах. «Вначале завоевать любовь, а потом нести слово!»– это было руководящим правилом всей деятельности «апостола Японии».
Никогда не позволял себе иеромонах Николай оскорблять религиозное чувство японцев, никогда не порицал последователей буддизма, не трогал буддийских бонз, и потому даже среди буддийского духовенства у него были друзья.
Архимандрит Сергий (Страгородский), впоследствии Патриарх Московский и всея Руси, в своей книге «На дальнем Востоке передает любопытный случай, рисующий отношение бонз к православному миссионеру:
«Однажды отец Николай зашел в буддийский храм, чтобы послушать проповедников. Храм был заполнен народом, сидевшим, по-японски поджав ноги. Бонзы стали усаживать своего гостя, но, на беду, не оказалось ни одного стула. Недолго думая, главный жрец подвел иеромонаха Николая к жертвеннику, снял с него различные украшения и вежливо предложил посетителю сесть на жертвенник, к великому удивлению, почти ужасу растерявшегося миссионера». Этот случай подчеркивает, каким уважением у японцев пользовался отец Николай уже в молодые годы.
Нельзя не сказать и о восхищенном и уважительном отношении и самого отца Николая к японцам: «Милый народ! Восприимчивый, умный, любознательный, честный, трудолюбивый, воздержанный… Ох, дела у нас много – дела общекультурного, помимо специальной моей миссии. Жадны японцы к культуре, быстро идет народное развитие. Из всех христианских исповеданий больше всего православию симпатизируют японцы. И русских любят».
Архиепископ Николай увидел в национальном характере японцев много черт, облегчающих им принятие православия. Он считал, что лучшее в японцах – их патриотизм, желание служить своей родине, высокий уровень умственного развития народа. Каждый знал грамоту и был приучен к постоянному чтению и самообразованию. Японцы становились христианами большей частью потому, что считали христианство полезным для своего отечества. Среди первообращенных в православие японцев заметны черты редкого в конце XIX века благочестия, которое порой выражалось в принятии ими на себя подвигов крайнего аскетизма. В японцах веками воспитывалось самоотверженное мужество, поэтому во время гонения на православных в 1870 году даже дети отказывались отречься от принятой веры. «Здесь, в этой удивительной стране, все не так, как в других странах; здесь не проповеднику истинной веры нужно гоняться за гибнущими душами: здесь, напротив, за ним гонятся, его ищут; не ему приходится стучать в двери сердец, к нему гурьбой стремятся», – писал отец Николай.
Только через четыре года пребывания в Японии отец Николай смог увидеть первые реальные плоды своих трудов. В 1864 году он обратил ко Христу первого японца. Это был языческий жрец Такума Савабе. Он приходил к сыну русского консула в Хакодате для преподавания фехтовального искусства. Хмурый, сердитый, он с такой ненавистью смотрел всегда на иеромонаха Николая, встречаясь с ним в доме консула, что отец Николай однажды спросил его: «За что ты на меня так сердишься?»– и получил совершенно определенный ответ. «Вас, иностранцев, нужно всех перебить. Вы пришли сюда выглядывать нашу землю. А ты со своей проповедью больше всех повредишь Японии», – проговорил Савабе, и глаза его сверкали злобой. Не было сомнения, что и сам он, не задумываясь, убил бы стоящего перед ним миссионера. «А ты разве знаком с моим учением?»– спросил иеромонах Николай. Японец смутился. Это был честный и прямой человек, не умевший лгать. «Нет, не знаю», – сказал он. «А разве справедливо судить, тем более осуждать кого-нибудь, не выслушавши его? Разве справедливо хулить то, чего не знаешь? Ты сначала выслушай да узнай, а потом суди. Если мое учение будет худо, тогда и прогоняй нас отсюда. Тогда ты будешь справедлив». Неожиданно последовало согласие со стороны японца: «Ну, говори!» Отец Николай стал говорить, и то, что казалось невозможным, невероятным, сделалось действительностью. Души закоренелого язычника коснулась благодать Божия, и тот, кто еще час тому назад, как некогда Савл, «дышал угрозами и убийством», теперь оказался плененным Евангельским благовестием.
О первом японце, серьезно заинтересовавшемся православием, отец Николай так писал митрополиту Исидору: «Ходит ко мне один жрец древней религии изучать нашу веру. Если он не охладеет или не погибнет (от смертной казни за принятие христианства), то от него можно ждать много».
Всей душой уверовав во Христа, Савабе стал проповедовать о Нем и своим друзьям. Вскоре он привел к иеромонаху Николаю врача по имени Сакай. Под влиянием бесед миссионера и Сакай стал христианином. Через год к ним присоединился третий собрат – врач Урано. Отец Николай не спешил крестить своих первых учеников, не желая подвергать их опасности, так как закон 1614 года, угрожавший смертной казнью за принятие христианства, в то время еще не был отменен. Нужно было также, чтобы время укрепило веру в душах новообращенных.
Между тем, Савабе и его друзья, хотя еще и не просвещенные святым крещением, принялись с редким самоотречением за дело проповеди. Они устраивали у себя катехизаторские собрания.
К весне 1868 года насчитывалось до двадцати человек мужчин и женщин, готовых принять крещение. В это время последовал правительственный указ, подтверждавший прежнее запрещение японцам принимать христианскую веру. Стало известным, что в Нагасаки началось гонение на христиан-католиков. Чтобы сохранить свою юную паству, иеромонах Николай решил разослать своих помощников в дальние области, но перед тем в апреле 1868 года он тайно крестил трех друзей (Такума Савабе, Сакаи Ацунори и Урано).
Савабе при крещении был наречен Павлом в честь Апостола Павла, Сакай – Иоанном, а Урано – Иаковом. Разойдясь на время по разным областям, они продолжали проповедь о Христе. Именно тогда за 5 месяцев до наступления эпохи Мэйдзи зародилась Японская Православная Церковь.
Проповедь отца Николая была поразительно успешна. Сам он в 1869 году писал об этом, находя, что причиной успеха является, с одной стороны, подготовленность Японии к принятию христианства вообще, а затем и то, что христианство проповедывалось им теперь именно в форме православия, а не католичества и не протестантства.
А более десятка лет спустя святитель делает следующую запись в «Дневнике», посвященную разбору инославного проповедничества.
14 мая 1881 года: «Народ привык к проповеди, так как проповедники говорят с открытыми дверями и все проходящие, останавливаясь, слушают. Конечно, ничего не поймут разом, а уходят с убеждением, что и они слушали христианскую проповедь. Проповедь по такому способу имеет в самом деле ту большую невыгоду, что обращается в слишком малозначащую в глазах народа вещь, наравне с театральными рассказами на рынках. Выгода этого рода проповедования единственно та, что она популяризирует имя Христа и делает, что все отзываются "учение, мол, хорошее", пусть протестанты оказывают здесь услугу христианству, мы же должны заниматься серьезным научением».
Для понимания причин успеха проповеди святителя важно отметить, что владыка старался сделать церковь родным домом для японцев. Он, как и все прихожане, никогда не входил в церковь в обуви, благословил во время проповеди сидеть по-японски на полу, призывал не копировать русское церковное пение: «Должно начаться здесь чисто японское церковное пение, как оно началось в России, принявшей сначала греческое».
Здесь святителю удалось счастливо избежать излишней японизации Церкви, как это делали католики, придавая даже святым на иконах японские черты, а также наднационального обезличивания христианства, которое было свойственно проповеди протестантов.
Незадолго до того, как навсегда покинуть Хакодатэ и обосноваться в Токио, отец Николай записал в дневнике:
«Жду всех бед и несчастий! Идите, все адские чудовища, идите, терзайте: поборемся! Сломите ль? Проклятие, сто раз проклятие тебе, ад! Выходи на борьбу!»
Русское правительство стало вести дипломатические переговоры с японскими властями о найме в бессрочную аренду местности на высоком холме, называемом Суругадай. Японское правительство дало согласие, и на этом холме началась постройка здания миссии с домовою церковью.
В светлых мечтах отцу Николаю виделся собор Воскресения Христова, возвышающийся над серо-черепичными крышами двухэтажных домов, – мощный и златоглавый. Каждый день от колокольного перезвона будет просыпаться Токио, как пробуждаются нынешние Москва и Петербург, вызывая радость в сердцах православных христиан…
Вот несколько строк из токийской жизни отца Николая:
«Одна комната на чердаке, по точнейшему измерению 11 кв. футов. Вычтите из этого пространство, занимаемое столами, стульями и подобием самодельного дивана, заменяющего кровать! Высота комнаты такая, что человеку большого роста едва можно стать. Разочтите, сколько воздуху в таком жилье. И в нем-то, однако, происходит обучение Закону Божию 20 человек. Сидели на стульях, на диване, на полу, на ступеньках, ведущих на чердак. К счастью, еще два окна, одно наискось от другого; если благотворительная природа посылает ветерок, то ничего еще. А нет течения воздуха – духота нестерпимая. Внимание с трудом связывает мысли, самое горло отказывается служить более чем полтора-два часа за раз. И слушателям плохо: бедные усердствуют слушать новое учение и аккуратно приходить, усердно работать веерами, чтобы освежить лоб и возбудить движение мысли. Что делать? Прекратить катехизацию, пока жара опадет, начнутся дожди, потом холод, благодетельные окна придется затворить, и будет та же самая духота в каморке с меньшим еще количеством свежего воздуха. Увы, и летом, и зимой, и круглый год в таком жилье будет все то же неудобство для проповеди».
Проповедь в Токио шла успешно. Двенадцать человек было подготовлено к святому Крещению. Таинство было совершено тайно от всех. Первый камень был положен. Отец Николай радовался и возносил благодарение Господу Богу...
Автор статьи Мария Щербакова с детьми
