Музыкантов нередко Господь приводит к вере и в Церковь через музыку. Через музыку, ставшую классикой и которую узнаешь «изнутри», как исполнитель. Либо через ту, услышав которую впервые, больше не можешь оставаться прежним. Мои знакомые музыканты делились со мной этим своим опытом, и мы находили много общего в наших переживаниях. Самое первое сильное впечатление от Православия для меня связано с церковными песнопениями. Дело было на рубеже восьмидесятых–девяностых.
В музыкальном училище мы, будущие дирижеры, все пели в хоре.
В репертуаре была и духовная музыка, которую исполняли в учебных целях (о пении в храме никто и не помышлял). В сложных по музыке и по исполнению духовных концертах Бортнянского, Березовского меня трогали больше тексты, чем музыка. Но однажды мы начали разучивать «Ангел вопияше» болгарского распева, и я поразилась: простая мелодия, по сравнению с духовными концертами даже примитивная, а такой отклик в душе, и так приятно петь! Впрочем, «приятно» – не то слово. В напеве была неброская, сдержанная, но одновременно могучая и величественная радость. «Чистая Дево, радуйся… Твой Сын воскресе…» Было внутри этой мелодии, этих слов какое-то глубинное течение счастья и силы.
Напев не хотелось украшать эмоциональным исполнением, средствами вокальной выразительности. Лучший из баритонов нашего хора попробовал подвигнуть всех петь артистично, в оперном стиле, но это было настолько излишне, настолько недостойно этой мелодии, что вызвало легкий смешок всех присутствующих. Никто не объяснял нам, что значат слова «и мертвыя воздвигнувый» или «светися, светися, Новый Иерусалиме», но этого и не требовалось, потому что, казалось, понятно главное – мы поем о чем-то крайне важном, о чем-то запредельном и вечном. Об этом хотелось петь сосредоточенно и спокойно, мелодия будто сама пела в нас, помогая нам своим тайным глубинным течением. Мы не знали, что такое Пасхальная радость, чувство сопричастности победе Христа над смертью. Сейчас, спустя много лет, мне думается, что тогда, в учебном зале, через каноническое песнопение болгарского распева нас, неверующих, коснулся отблеск этой Радости.
Когда я начала петь на клиросе, получила возможность полнее узнать и почувствовать богослужение, его глубочайшую насыщенность смыслами, его поэтику, его ритм и гармоничную согласованность его частей, продуманность до мелочей.
Понимаю, что с моей стороны это только слабое прикосновение, а не полное погружение, но уже сейчас захватывает дух.
В одном светском пасхальном концерте, показанном по телевизору, участвовали и хор, и оркестр, и солисты, музыкальные номера «на духовную тему» шли один за другим без перерыва, и все это перемежалось чтением Евангелия красивым, поставленным голосом. Безупречное профессиональное исполнение. Но в течение всего концерта меня не оставляла мысль: «Зачем? Стоило ли огород городить? Все, что они хотели сделать, уже сделано, и стократ совершеннее!»
Один мой знакомый, псаломщик, рассказывал: «Я до крещения увлекался джазом, играл на нескольких инструментах, а как услышал "Богородице Дево, радуйся" простым 4-м гласом, весь джаз забыл. Сейчас слушаю иногда интерпретации Баха, сам, бывает, гитару в руки беру, но не заслушиваюсь и не заигрываюсь – неинтересно уже. А клирос – это состояние всегда новое и всегда оживляющее. И не так важно то, сколько уже испытано в этом состоянии, как то, что мы можем получить сегодня, завтра, послезавтра... Ведь работники единонадесятого часа, по слову Спасителя, получат столько же, сколько пришедшие раньше их…»
В музыкальном училище мы, будущие дирижеры, все пели в хоре.
В репертуаре была и духовная музыка, которую исполняли в учебных целях (о пении в храме никто и не помышлял). В сложных по музыке и по исполнению духовных концертах Бортнянского, Березовского меня трогали больше тексты, чем музыка. Но однажды мы начали разучивать «Ангел вопияше» болгарского распева, и я поразилась: простая мелодия, по сравнению с духовными концертами даже примитивная, а такой отклик в душе, и так приятно петь! Впрочем, «приятно» – не то слово. В напеве была неброская, сдержанная, но одновременно могучая и величественная радость. «Чистая Дево, радуйся… Твой Сын воскресе…» Было внутри этой мелодии, этих слов какое-то глубинное течение счастья и силы.
Напев не хотелось украшать эмоциональным исполнением, средствами вокальной выразительности. Лучший из баритонов нашего хора попробовал подвигнуть всех петь артистично, в оперном стиле, но это было настолько излишне, настолько недостойно этой мелодии, что вызвало легкий смешок всех присутствующих. Никто не объяснял нам, что значат слова «и мертвыя воздвигнувый» или «светися, светися, Новый Иерусалиме», но этого и не требовалось, потому что, казалось, понятно главное – мы поем о чем-то крайне важном, о чем-то запредельном и вечном. Об этом хотелось петь сосредоточенно и спокойно, мелодия будто сама пела в нас, помогая нам своим тайным глубинным течением. Мы не знали, что такое Пасхальная радость, чувство сопричастности победе Христа над смертью. Сейчас, спустя много лет, мне думается, что тогда, в учебном зале, через каноническое песнопение болгарского распева нас, неверующих, коснулся отблеск этой Радости.
Когда я начала петь на клиросе, получила возможность полнее узнать и почувствовать богослужение, его глубочайшую насыщенность смыслами, его поэтику, его ритм и гармоничную согласованность его частей, продуманность до мелочей.
Понимаю, что с моей стороны это только слабое прикосновение, а не полное погружение, но уже сейчас захватывает дух.
В одном светском пасхальном концерте, показанном по телевизору, участвовали и хор, и оркестр, и солисты, музыкальные номера «на духовную тему» шли один за другим без перерыва, и все это перемежалось чтением Евангелия красивым, поставленным голосом. Безупречное профессиональное исполнение. Но в течение всего концерта меня не оставляла мысль: «Зачем? Стоило ли огород городить? Все, что они хотели сделать, уже сделано, и стократ совершеннее!»
Один мой знакомый, псаломщик, рассказывал: «Я до крещения увлекался джазом, играл на нескольких инструментах, а как услышал "Богородице Дево, радуйся" простым 4-м гласом, весь джаз забыл. Сейчас слушаю иногда интерпретации Баха, сам, бывает, гитару в руки беру, но не заслушиваюсь и не заигрываюсь – неинтересно уже. А клирос – это состояние всегда новое и всегда оживляющее. И не так важно то, сколько уже испытано в этом состоянии, как то, что мы можем получить сегодня, завтра, послезавтра... Ведь работники единонадесятого часа, по слову Спасителя, получат столько же, сколько пришедшие раньше их…»
