Господь всегда был со мною... (окончание)

Выше я уже рассказывал, как крестился у Владыки. В 1996 году, когда освобождался с колонии в Печоре, один верующий осужденный дал мне письмо, которое было адресовано епископу Питириму. Но я его так и не отправил, где-то дома затерялось. И в 1999, будучи на Сырочае, колонии особого режима, я написал покаянное письмо Владыке, где и рассказал о том, некрасивом поступке своем.
Владыка в ответ прислал теплое письмо, причем написанное его собственной рукой… Это теперь может вызвать удивление, а тогда я воспринял это как должное. Да еще и посылку с Библией, духовными книгами, свечами, ладаном прислал! Для нас это был щедрый подарок.
В 2002 году нас вывезли на 25-ю колонию под Сыктывкаром. В этой колонии стоял молитвенный дом, с «луковицей», но без креста. В нем было «смешение» языков. И православные проводили свои службы, когда приезжал батюшка, и пятидесятники-харизматы, и евангелисты, и баптисты – в общем, все, кому не лень было приезжать.
И возгорелась – не знаю, ревность ли по Богу, о Доме Божием, или человеческая нетерпимость и гордость. Только решили мы поставить крест православный на куполе: маковка хоть и не большая, но без креста сиротливо смотрелась. Собрались с братией и пошли к блатным «челом бить».
Была надежда, что, водрузив крест на молитвенный дом, мы преградим таким образом дорогу сектантам в нашу обитель.
Не буду описывать – с каким трудом и через какие искушения пришлось пройти, «затягивая» крест с промзоны. Но когда его принесли, я оторопел. Крест был «сварен» на славу. Большой, с разными завитушками и узорами, видно, что старались от души. Только одно, как говорится, «искушение» вышло: нижняя планка была по длине такой же, как средняя, то есть получился он неканоническим. Сначала отец Борис благословил ставить такой, какой есть. Освятили, водрузили. День совпал (13 июля 2002г.) с Вознесением Господним. Когда ставили крест, я услышал снизу крики, оглянулся – с футбольного поля бежали осужденные, с отрядов высыпал народ – и все показывали вверх. Я поднял голову и чуть с крестом не полетел вниз: он ведь тяжеленный был. Солнце стояло в радуге, вокруг него был нимб разных цветов, причем эти цвета играли, переливались. Все восприняли это, как знак Божий и благословение Господне на установление Креста.

Оказывается, о себе, своей жизни, писать трудно. Написать правду, какая бы она горькая не была, быть искренним, честным, хотя бы перед самим собою – как это трудно. Все равно больше в нас «ветхого человека» – так и хочется завернуть все в красивую обертку. Понимаю, что нужно писать о Свете, а у меня все – тьма, нужно о радости, а у меня….
Интересны не сами наши похождения и преступления, сроки и тюрьмы. Они банальны. Их можно выразить словами доцента из известного фильма: «Украл, выпил – в тюрьму, украл, выпил – в тюрьму…, романтика!».
Только на самом деле – никакой романтики нет. Есть Промысел Божий и Его попущение. Вообще, тюрьма, зона – это не интересно. Интересно наблюдать – что и как происходит с человеком на твоих глазах, когда призывающая благодать Божия начинает действовать.
Вообще, точно, честно и правдиво описать внутренний мир зоны сможет только человек, который сам «варился» в этом «котле». Ни один корреспондент не сможет описать дух и атмосферу «мест не столь отдаленных». Это невозможно.


В марте освободился из колонии по УДО (условно-досрочное освобождение. – С.Ш.). Сразу поехал в Оптину, никуда не заезжая. Знал себя, если сразу не поеду - никогда не поеду.
В Оптиной тоже не все так просто было. Отец наместник, архимандрит Венедикт к «нашей» братии относился настороженно, и не без основания – были на то причины. Никого из бывших зеков не ждут там с распростертыми объятьями. Мы переходим туда из противоположного «лагеря». Зона – это монастырь дьявола. Там эта обезьяна заповеди Христова извратила и переиначила. Даже – «четки», которым применение одно – молитва, в зоне их используют, как некий изысканный антураж: ими играются, крутят туда-сюда, даже не понимая, в чем их истинный смысл.
И мы из зоны приходим в монастырь со всеми своими страстями, привычками, со всей своей «гнилостью» и «смрадом». В мечтах рисуя себя делателями «Иисусовой молитвы», видя себя в черных ризах, с четками в руках – в общем, все не то, что нужно.
Если у тебя в миру есть духовный отец, то у тебя есть шанс «зацепиться» в монастыре, остаться на послушании, в трудниках, а так – проблематично.
Там нашего сброда хватает – и бичи, и наркоманы, и уголовники, и проститутки - все они пытаются выползти из той грязи, в которой по уши завязли.
Нелегко вырваться, ох, нелегко! Нужен огромный труд, ломка самого себя. Иногда было так тяжело – убегал в сосновый бор и выл, как волк, ревел, как белуга. Так крутить начинает.
Благодать Оптиной гонит из тебя «врага», а «он» свое жилище без боя оставлять не хочет. Сначала дает тебе расслабиться, не трогает тебя. Ты как бы летаешь – и не поймешь, на Небе ты или на земле. Молишься, как на одном дыхании – службы в храмах радостно посещаешь, послушание дается легко. Братия вокруг тебя – Божии одуванчики, все хороши.
И вдруг наносится удар. Причем неожиданно, когда ты его не ждешь.
Послушание мне дали в гараже монастыря. В келлии, куда меня определили, кроме меня жило трое – два «старичка», брат Павел и я. Придя в монастырь, я думал, буду ломать свою гордыню, изживать свой эгоизм, «щемить самолюбие», смиряться перед всеми, молчать и … спасаться.
Однако, как непросто все оказалось на самом деле.
Как-то на вечернем «келейном» правиле меня «закрутило». Не понравилось мне, что наши «старички» закрыли все окна, а на дворе был месяц май, тепло. Я на них накинулся с укором – дескать, мерзнете - наденьте свитера, на улице жара, тут и так дышать нечем. То есть, не ближний мне был в тот момент дорог, не его тихий душевный мир, а я сам, такой дорогой и родной. Плевать мне было, что братия моя была уже в возрасте, что старенькие их кости нуждались в дополнительном тепле… Батюшка мне потом сказал, кротко, по поводу моего возмущения – Володь, а ведь в аду температура намного выше –там жарче...
Но тогда я в гневе, в каком-то бешенстве, хлопнул дверью, и ломанулся в лес, как говорится, куда глаза глядят. И вот бегу я в какой-то злобе по этой тропе – ночь, двенадцатый час, хоть и луна светит, но – темнота непроглядная. Вдруг останавливаюсь как вкопанный… На меня движется «тень», по очертаниям монах. А я был в таком помрачении и озлоблении, что даже про молитву забыл. Когда «тень» стала приближаться, я угадал в ее очертании монаха в мантии. Он был недалеко от меня, тропа была узкая и разминуться мы не могли. Я крикнул ему – брат, ты кто? – А он молча шел на меня. Я снова спросил его: - кто ты? А он молча шел на меня, и когда он был уже в нескольких метрах, луна озарила его лицо, а на лице – скромная, ласковая улыбка. Глаза – никогда не забуду этого – полные любви и сострадания. Ноги мои подкосились, я не верил своим глазам. Этого не могло быть. Как, каким образом, именно на этой тропинке, хотя там их множество, передо мной оказался отец Ипатий, батюшка, встретиться с которым я хотел долгие годы.
Игумен обнял меня, и я разрыдался как ребенок у него на плече. Долго мы ходили, ночью, вокруг монастыря. Я рассказал батюшке всю свою жизнь, с детства, все свои грехопадения, тюрьмы, зоны, поведал и свое тайное желание – чтобы именно он стал моим духовным отцом.
Позже, когда он взял на себя ещё одну «головную боль» - меня, я на себе в полной мере испытал силу его кроткого взгляда. Он никогда не укорял, не обличал, когда я «запорю» очередной «косяк» - а только молча, кротко смотрел на меня своим страдальческим взглядом… и все – я готов был сквозь землю провалиться от стыда.
Господи, человеку это невозможно, но не Тебе…
Господи, ты уже видишь – где я…
У меня есть шанс? У меня есть возможность?
Таких, как я, можно излечить?
Ты знаешь все мерзости, которые я соделал и которые я еще соделаю…
Господи, выкарабкаюсь ли я из этой помойной ямы, в которую я сам загнал себя?...
Попалишь ли Ты Своею Благодатию те гнойники, которые я насадил и взрастил?
Излечишь ли Ты мою больную душу, которую я убивал столько лет?

Тогда мы расстались с батюшкой, и странное дело, во мне было чувство, что я его знал всю жизнь.
Однако не всегда я был рад увидеть батюшку, еще не раз и не два бывали у меня грехопадения, не всегда я с радостью бежал под его благословение. Когда «срывался» после двух-трех стаканов – прятался. Помню, иду после очередного загула, вижу – батюшка. И он меня заметил. Я – назад, пытаюсь обойти храм с другой стороны. Он тоже заметил мой маневр и пошел назад. Тогда я решил схитрить – пойти другой тропинкой – и, уперся ему в грудь.
– Прости, отче – «рожки кушаю».
– Не наелся еще? – кротко спросил батюшка. – Приходи на исповедь.
Вот так, без укоров, поучений и вразумлений. Он просто молился за меня – сильнее этого ничего нет.

Неприятно и стыдно описывать свое поведение и поступки: некоторые могут сказать: как же так, ведь ты же стал верующим, тебе Господь дал такого духовного отца, знаменитый монастырь, замечательную духовную сестру, братьев, что тебе еще, уроду, надо? Почему ты описываешь только свои мерзости и безумства? А где Свет? Где радость о Господе? Где добрые дела?
Да простят меня братия и сестры и все, кто читает написанное, но скажу горькую правду, неприятную, зато честно. Это будет моим мнением и пониманием.
Буду говорить только о нашем «брате», из «мест не столь отдаленных».
Когда благодать касается сердца человека в «зоне», «тюрьме», и начинается его воцерковление, он сначала не понимает, что происходит. В нем возникает четкая понимание – что так жить дальше нельзя, это не жизнь, в ней нет смысла. Он начинает познавать новое состояние духа, у него начинает меняться мировоззрение, открываются удивительные вещи… А если ему Господь дал вкусить, хотя бы на несколько секунд «внутреннюю молитву», то тогда он вообще некоторое время ошарашен. И вот по мере действия в нем благодати, по мере изменения его образа жизни, когда мерзости и души, и телесные начинают вылезать наружу, ему хочется кричать о Господе, всех обратить, всех просветить, всех спасти. Познав иное – он думает, что и остальным это нужно.
Но здесь начинается только «набивание себе шишек».
В новообращаемом происходит множество процессов: и ложный стыд, и ложное смирение, и обманчивое чувство своего состояния, когда человек незаметно входит в прелесть, впадает в «псевдодуховность». Человек начинает делать все напоказ – вот, какой я смиренный, кроткий, молитвенник, даже – грешник. В общем «лажа», только теперь иного образа жизни. И здесь важно иметь понимание – этого невозможно избежать, через это нужно пройти!
Так приобретается духовный опыт. А как нам, новоначальным, не вляпаться в эти сети, расставленные лукавым? Духовных советников рядом нет, батюшки далеки и редки их посещения.
Всю жизнь – без Бога. Многие приняли крещение уже в зрелом возрасте. Духовные книги – тоже надо с рассуждением читать. Мы же – первоклассники – сразу беремся за 7-ой, 8-ой класс, силясь решить функции и задачи, не зная толком таблицы умножения… Вот и, нахватавшись изречений и цитат, начинаем умничать.
Как сейчас смешно и стыдно это вспоминать. Только сейчас, после многих падений, страшных испытаний, приходит не «умовое», а «сердечное» понимание.
Настоящее духовное оздоровление, настоящее очищение, правильное православное состояние духа – это когда все больше и больше видишь в себе гадости, ощущаешь свое бессилие без Господа. Когда прекращаешь всякие разговоры и рассуждения о Господе, перестаешь умничать. Уже не говоришь ложно, со смирением "грешный я человек", а начинаешь ощущать это. И вот только тогда начинают литься слезы рекой, а не как раньше – тщеславные, несколько капель. Только тогда начинаешь понимать, почему отцы говорили – непрестанно плачьте.
А тут еще память выводит – что ты делал при Нем, и это после того, как Господь дал тебе все – покаяние, монастырь, батюшку, чудесных людей в твоей жизни. И чем ты Ему отплатил за все за это – мерзким развратом, наркотой, сатанинскими делами. Доходишь до отчаяния, однако сидит внутри четкое понимание – раз еще есть дыхание, раз бьется сердце – значит, есть еще шанс на спасение.
Иначе Господь пресек бы уже жизнь. Плод срывают, либо когда он уже созрел, либо когда замечают, что он уже начал гнить. Так и наши души Господь забирает в самый лучший момент для души.
Думаю, мы тоже нужны в «зонах». И хотя от нас – свет не свет, а так, мерцание, все же кого где Господь «воткнул» - тот там и должен торчать, выполняя послушание. Меня Господь привел на Вожскую, и я благодарен Богу, что в тюрьме, а не в аду.
Никогда и ни в чем не надо себя оправдывать, даже если сидишь ты, как тебе кажется, ни за что. Если ты приходишь в такое «внутреннее» устройство, что тебе становится все равно – где спасаться: в тюрьме ли, в монастыре, на воле или в зоне, если это тебя не тяготит… и ты радуешься, что рядом храм, приезжает батюшка, ты участвуешь в службах, в таинствах, молишься, ломаешь себя – тогда Господь такую радость дает твоему духу. Ведь Сердцевед видит «сокровенная твоя», твои мысли, желания. Видит, что тебя устраивает положение вещей, ты не рвешься на свободу, не блудишь, не колешься, не пьешь.
Ты входишь как бы в другое, неведомое тебе ранее состояние. Ты уже избегаешь с братьями разговоров о Боге, понимая, что не имеешь права о Нем говорить, не исполняя Его заповеди. Ты перестаешь умничать, перестаешь укорять, обличать, более того, тебя перестает раздражать жизнь твоих сокамерников, их разговоры, дела, слова, поведение.
На тебя начинает давить пресс собственных страстей, ты начинаешь видеть движение своих помыслов, желаний.
Сложнее всего тем братьям на зоне, сердца которых орошаются благодатию Божией. Они понимают, что должны преодолеть некий психологический барьер. Тут и собственный «ложный стыд», и бесовские смущения, через помыслы. И нужен подвиг – чтобы сказать Господу – я твой, полностью. Ибо невозможно одновременно работать двум господам. Человек может служить сатане, думая, что служит Богу.
Я видел много людей, которые борются. Но видел и тех, которые думают, что они спасаются, не меняя образа жизни, довольствуясь «вычиткой» правила и разговорами о Боге.
Конечно, у каждого «своя мера» И не мне судить – кто и как спасается. Только иногда больно видеть заблуждения близкого тебе человека, его упертость.

Если бы моя писанина хоть одной душе пошла на пользу, хотя бы одна душенька опомнилась, задумалась.
Бог – есть! Он – живой! Настоящий! Только вкусите - и увидите, как благ Господь. Только просите – самое первое, что просите – Веру. Будет дан дар свыше – Вера…, все остальное приложится!
Благодарю Тебя, Господи, нелицемерно. Ты знаешь сердце мое, что долготерпишь и ждешь покаяния твари и – прощаешь и спасаешь… и милуешь, и помогаешь. Все доброе – от Тебя. Благодарю за этот чудесный Храм, где сподобляешь раба Твоего служить. Благодарю Тебя, Господи, за братию, которую ты мне дал, благодарю за замечательных батюшек, которые окормляют и молятся за нас. Благодарю за всех, кого даровал Ты мне на этом тернистом моем пути.
За все Тебя, Господи, благодарю! Помилуй меня и помоги мне спастись.