«Он и в самом деле был удивительно добр, при случае даже ласков, поскольку стяжал подлинно христианскую любовь…»
Есть такое очень важное, даже принципиальное для христианской жизни понятие — Предание Церкви. Оно охватывает все стороны ее бытия, включая, в первую очередь, Священное Писание; потом творения святых отцов, богослужебные тексты, подлинные традиции Церкви, то есть весь тот духовный опыт, который Церковь, при действии в ней Святого Духа, накопила за тысячи лет своего существования. Все это дано христианину, чтобы сделать его путь ко Христу как можно прямее, не дать ему совершить ошибок, или, вернее, помочь ему сделать их как можно меньше.
Конечно, Церковь — живой организм, и незначительные детали в ее бытии могут изменяться, и эти изменения возможны и полезны, но только тогда, когда служат раскрытию вечного смысла в контексте конкретного времени, когда они преемственны самой сути церковной традиции и освящены общецерковным приятием, по крайней мере, на уровне поместной Церкви.
И, конечно, очень важно иметь перед собой образы людей, вобравших этот колоссальный духовный опыт и, при помощи его, воплотивших в себе идеал христианской жизни, идеал святости. Есть разные чины, и в подвиге каждого есть нечто, способное помочь нам в нашем пути ко Христу. В контексте же разговора о Предании Церкви хотелось бы повести речь о человеке, имевшем счастье родиться и вырасти в ограде Церкви, общаться с живыми носителями Духа Божия и через подвиг всей жизни стяжавшем Царствие Небесное. Один из таких людей — это преподобный Амвросий, старец Оптинский.
Прп. Амвросий Оптинский, в миру Александр Михайлович Гренков, был выходцем из духовного сословия; родной дед будущего святого — отец Феодор Гренков — был священником в Троицком храме их родного села Большая Липовица, а отец, Михаил Феодорович, исполнял там же должность причетника — читал и пел на клиросе. Маленький Александр с детства помогал отцу в этих послушаниях, поскольку благочестивые родители его прекрасно понимали необходимость приобщать ребенка к церковной жизни, молитве, богослужению; а церковно-славянский язык службы для мальчика из священнической семьи того времени проблемой не являлся: ведь его и читать-то учили изначально по Псалтири и Часослову.
Конечно, такая включенность в церковную жизнь может породить (и, увы, порождает часто) привычку и небрежение к «известному», а не благоговение и ощущение полноты бытия внутри Церкви. Много страдало от этого как раз и то самое духовное сословие XIX века, к которому принадлежал о. Амвросий; к тому же будущий преподобный от природы обладал очень бойким характером, и ребенком был шаловлив и непоседлив. Но тут уж вступало другое условие христианского воспитания — разумная строгость, направленная на то, чтобы помочь ребенку научиться обуздывать свои неразумные и попросту дурные желания.
Строгость эту Александр испытывал и в родной семье, и впоследствии в училище, и, что особенно примечательно, не отверг впоследствии: он и до конца жизни был крайне строг к себе, несмотря ни на какие немощи; а крест болезней у прп. Амвросия был очень тяжелый с еще достаточно молодых лет; во время обострений он не раз и не два находился между жизнью и смертью, да и в остальное время жил едва не через силу, но никогда не оставлял, скажем, своего келейного монашеского правила (а это ведь не только обычные вечерние молитвы, но и малое повечерие, и канон Ангелу Хранителю!): он знал, насколько эти кажущиеся мелочи принципиальны для духовной жизни, и никогда не злоупотреблял христианской свободой: «все мне позволено, но не все полезно».
Однако жизненный путь будущего старца отнюдь не был гладким и безмятежным; окончив духовное училище и поступив в семинарию, он вел жизнь вполне светскую — в хорошем смысле этого слова: любил пение, музыку, подолгу бывал в веселых компаниях, талантливо шутил и развлекал всех; одно время даже подумывал стать военным: тогда здоровье его было еще очень хорошим…
Но вот однажды Александр Михайлович тяжело заболел, и даже стали сомневаться, выживет ли он. И вот жизнерадостный, остроумный, талантливый юноша (Гренков всегда был одним из лучших по успеваемости), душа компании, перед лицом вечности неожиданно для всех и даже для самого себя дает обет — если останется жив, стать монахом… Почему монахом? Можно было просто обещать паломничество, вклад в обитель… Но, видно, душа, поставленная вне всего отвлекающего шума жизни, выдохнула то, что давно, не осознавая, желала: идти к Богу, не оставляя себе ничего помимо Него. Старания родителей не пропали даром, в решительную минуту их сын знал, Кого избрать.
Но одно дело решить, другое — исполнить. Пройдет еще четыре года, прежде чем, преодолев себя окончательно, Александр Михайлович уйдет (а вернее, тайно и внезапно сбежит, не оставляя себе времени на дальнейшую робость) от мира и поступит в Оптину пустынь. Сравнительно небольшой, совсем не богатый монастырь, примечательный лишь одним — подвижнической жизнью своих насельников. Многие из оптинской братии того времени впоследствии будут прославлены в лике святых. А именно этого-то и искал воспитанный в подлинном благочестии молодой Гренков — непогрешительного, трезвенного, истинного духовного пути. Пути, основанного на бережном хранении и воплощении в жизнь святоотеческого учения.
Видимо, уже тогда в Александре Михайловиче чувствовались задатки духовной жизни, поскольку его очень быстро приблизили к себе старцы — прпп. Лев и Макарий. Под их руководством он начал приобщаться к монастырской жизни, принял постриг, а потом (уже после кончины старца Льва, передавшего его о. Макарию «из полы в полу», как он сам сказал), иеродиаконский и наконец иеромонашеский чин. Вскоре он сделался не только учеником, но и помощником старца Макария в делах издания святоотеческой литературы и духовничества.
Надо отметить, что в эти первые годы, да и впоследствии прп. Амвросий отвечал искавшим духовного назидания цитатами из Священного Писания и святых отцов, объясняя их, если было необходимо, а когда говорил своими словами, то только в духе вышеназванного, перелагая лишь истины Евангелия и святых языком, понятным слушателям, зачастую простым, некнижным людям. А чтение духовных книг старец очень любил всю жизнь, и, несмотря на все увеличивающееся число посетителей и слабеющие год от года силы, находил время их читать и перечитывать.
Прп. Амвросия зачастую представляют очень тихим, благостным, часто шутливо говорящим и уж точно никогда никого не ругающим, а всех любящим. Он и в самом деле был удивительно добр, при случае даже ласков, поскольку стяжал подлинно христианскую любовь; однако это совсем не значит, что преподобный не бывал строг к тем, кому эта строгость нужна была для вразумления.
Жизнеописатель старца, схиархим. Агапит (Беловидов) передает случай: некая богатая барыня, очевидно, с характером, приехавшая в Оптину на богомолье, стала рассказывать прп. Амвросию о своих бедах, жаловаться на неудачи в жизни; однако тихий старец, вместо ожидаемых слов сочувствия, спокойно сказал: «По делам вору и му´ка». Приезжая госпожа, понятно, очень обиделась на такие слова, и встреча закончилась. Но на другой день, увидев о. Амвросия, она призналась ему: «Вы правду сказали»… Согласитесь, это маленькое чудо: своей правдивой и ради блага человека проявляемой разумной строгостью (и, конечно, молитвой за человека) преподобный подарил этой женщине драгоценный опыт смирения.
Был и другой случай. Одна духовная дочь стала рассказывать преподобному о своих знакомых, что, мол, они хорошие люди, но в Бога не веруют; и ей очень жаль их, потому что, наверное, это не их вина, их не научили, и прочее. Но старец решительно и даже гневно возразил: «Безбожникам нет оправдания. Ведь всем, всем решительно, и язычникам, проповедуется Евангелие, наконец, всем нам от рождения вложено чувство познания Бога, стало быть, сами виноваты», но на вопрос духовной дочери, можно ли за них молиться, разрешил охотно, ведь гнев этот был гневом не осуждения, а скорби о неверующих.
Впрочем, история общения прп. Амвросия с каждым конкретным человеком неповторима. Он вникал своим любящим сердцем в каждого, кому было нужно — укорял, а иного, скорбящего, утешал так, что человек уходил радостным и окрыленным. Кому-то говорил несколько слов, и они меняли жизнь человека, а с кем-то беседовал часами — каждому противу меры его. Для него не было странных и смешных людей, для него все были родные, неповторимые, любимые.
В иных случаях заботливость и ласковость старца просто удивительна: пришла к нему однажды простая крестьянка, работавшая у какой-то барыни птичницей, и со слезами стала рассказывать, что у нее индюшки гибнут. Она заботится о птицах, как может, недосыпает над ними, а они все колеют, и барыня уже согнать ее хочет. Можно представить себе — великий святой, духоносный старец, чудотворец, а к нему — с индюшками! Даже нехорошо как будто. Но о. Амвросий утешил ее, расспросил подробно, чем она кормит птицу, посоветовал, что переменить нужно, благословил и с ласкою отпустил; а смутившимся такой кажущейся нелепицей объяснил: «В этих индюшках вся ее жизнь». А индюшки у крестьянки с той поры больше не погибали…
Кстати, такая забота о маленьком человеке, вникновение в его беды очень характерно для Церкви; даже если взять книгу Типикон — то есть Устав, порядок церковной жизни, по которому, хоть и с большими сокращениями, мы живем и поныне, то можно увидеть, как заботливо древние аскеты составляли распорядок жизни для нас, простых верующих, как учитывали немощь человеческих сил.
О батюшке Амвросии можно говорить и говорить, все более открывая для себя бесценный опыт жизни в Боге. Приведем напоследок несколько изречений и наставлений старца:
«Отчего человек бывает плох? Оттого, что забывает, что над ним Бог».
«Напрошенный крест трудно нести, а лучше в простоте сердца предаваться воле Божией».
«Когда проснешься, сначала перекрестись. В каком состоянии будешь с утра, так и на целый день пойдешь. У св. Иоанна Лествичника об этом написано».
«К началу ходить к службе — трезвеннее будешь».
«Если тебя будут хвалить, должно молчать — ничего не говорить, как сказано у аввы Варсонофия».
«В церкви не должно говорить. Это злая привычка. За это посылаются скорби».
«Смиряйся, и все дела твои пойдут».
Комментировать