I. Западная Азия в древние времена. Соч. Гуго Винклера

Из двух цивилизаций, развившихся в двух крупных речных областях передней Азии – в долине Нила и в области Тигра и Евфрата, – цивилизация вавилонская имела, без сомнения, более сильное влияние на весь склад жизни в передней Азии, так как к вавилонской культуре примыкает греческая, а следовательно и наша цивилизация. Мы еще лишены возможности уловить все те нити, которые связывают Вавилон с Грецией; для нас еще загадочен тот доисторический путь, по которому воззрения и понятия древнейших вавилонян проникли к европейским и другим народам, поселившимся вне непосредственной области вавилонской культуры. На то, что Греция соприкасалась с вавилонской культурой, указывает уже заимствованное греками вавилонское слово μνᾶ, мина; указание на другую сторону евфратской культуры мы носим в кармане – именно часы с их делением на двенадцать, соответственно древне-вавилонскому разделению дня на двенадцать двойных часов (откуда миля явилась мерой длины, соответствующей такому делению). До сих пор еще для нас совершенно темны те пути, по которым проникли в Европу эти соприкосновения с повидимому столь далеким нам миром Востока; но в германской мифологии мы находим, в некоторых деталях, такое сходство с вавилонско-восточной, что не можем смотреть на эти совпадения, как на порождение «общенародной мысли», как бы загадочны ни были до сих пор для нас странствования идей (см. «Astralmythen», соч. Stucken).

После того, как научились разбирать клинообразные письмена и иероглифы, период, обнимавший наши исторические познания, т. е. период, который мы можем обозревать при помощи письменных источников, увеличился приблизительно вдвое против того, что в прежние времена считалось историческим периодом западной области культуры. Историю Греции можно было проследить до 7-го или 8-го столетия до Р. X. – древнейшие же источники Вавилонии и Египта дошли до нас из четвертого тысячелетия до Р. X.; значит, период, отделяющий начинателей этой культуры от дорического переселения и от начала Рима, столь же велик, как период, протекший от начатков эллинизма до наших дней.

В смысле пространства вавилонская культура и история заходят далеко за пределы области Тигра и Евфрата. Столь высоко развитые культурные государства, как древне-вавилонские, не могли существовать, не привлекая к себе вспомогательных средств из соседних стран и не внося в эти страны своих собственных приобретений. Так, уже в глубокой древности, мы видим, что Вавилония имеет дело с Палестиной, Арменией, Эламом, даже с Аравией: ведя с ними торговлю, производя завоевания, она сбывает туда избыток своего населения и произведения своей культуры, но вместе с тем подвергается постоянным нападениям со стороны своих варварских соседей и часто терпит от них поражения. Таким образом, история прочих государств и народов передней Азии в общем группируется вокруг истории Вавилонии. Нельзя считать случайным, что об этих народах до нас не дошло никаких сведений или дошло мало сведений, кроме вавилонских, и по этим сведениям их история представляется совершающейся под влиянием Вавилонии, но фактически все окружающие народы теснились к культурному центру – все равно, находились ли они под властью Вавилонии или сами владычествовали над нею. Всего яснее это явление выражается в обширности области распространения клинообразного письма – самого выдающегося приобретения вавилонского духа. Письмо это было носителем духовных сношений всей передней Азии. Всюду, куда до сих пор ни проникал наш взор, мы встречаемся с клинообразным письмом – в Эламе, Армении, даже в Малой Азии: в Палестине писали клинообразными знаками, а следовательно и там должны были быть известны вавилонский язык и вавилонский мир мысли; даже в Египте вавилонским письмом и вавилонским языком пользовались в сношениях с передне-азиатскими странами.

Если таким образом рассмотрение развития Вавилонии само собой расширяется в изучение почти всей передне-азиатской истории, то задача становится еще более многосторонней, если принять во внимание, что в течение более трех тысячелетий исторической жизни культурного мира, окруженного варварами, должно было происходить самое сложное чередование народных течений. В Вавилонии носителем «вавилонской культуры» является не один народ, а целый ряд самых разнообразных народов, принадлежащих к различным расам, один за другим втянутых в обширную речную низменность и довершивших свою жизнь под владычеством тамошней культуры. То же самое можно сказать о соседних странах, находящихся под влиянием вавилонской культуры, хотя конечно, вследствие недостатка сведений, мы не можем составить себе о них вполне ясного представления.

Как крупные цивилизации развились на крупных реках, т. е на естественных путях сообщения, так переселения народов начинались в обширных степных областях, дающих человеку в кочевом состоянии пастбище для скота, который кормит кочевника, но доставляющих сравнительно незначительному числу жителей приют и пропитание, так как при кочевом образе жизни каждый требует для себя обширного пространства; поэтому постоянно накопляющийся избыток населения должен удаляться в страны, способные прокормить больше людей; простого, полного сил сына природы привлекают все чудеса культуры и надежды на легкую победу над изнеженными сынами цивилизации.

К вавилонской культуре имеют отношение три подобных колыбели человечества: европейские степи, откуда переселения могут происходить через Кавказ или вокруг Каспийского моря, с другой стороны через Малую Азию, на северо-востоке – внутренне-азиатские степи, а на юге и юго-западе – Аравия. При этом первую область с самого начала приходится почти исключить, так как доступ в данном случае наиболее затруднителен: важнее область внутренней Азии. Но относительно этой области, как и относительно европейской, можно сказать, что всякая исходящая оттуда человеческая волна наталкивалась первоначально на государства сирийские, малоазиатские, на Армению и Элам; значит, по отношению к этим степным областям, Вавилония обладала естественной защитой в виде буферных государств, и не так то легко могли в нее вторгнуться степные народы. Зато третья область, Аравия, со своими обширными степями, издавна населенными жадными к добыче номадами, примыкает непосредственно к самой вавилонской области. Единственной естественной границей является с этой стороны река Евфрат; и кочевник беспрепятственно может добираться вплоть до городов, расположенных на правом берегу, даже в том случае, если сильное войско охраняет пастбища, лежащие к востоку от реки. Вавилонским державам нужно было защищать длинную границу, местами проходящую по обширным степям, и редко Вавилонии удавалось помешать аравийским кочевникам переправиться через реку. Таким образом, рассматриваемая культурная страна подвергалась с этой стороны наиболее частым вторжениям, и народы, являвшиеся из Аравии, сменяли друг друга в качестве обладателей Тигро-Евфратской низменности. Но Аравия, насколько нам известно, была родиной народов, которых мы, имея в виду их язык, называем семитами. По этой причине история самой Вавилонии является по преимуществу историей семитических народов, история же соседних народов, поскольку они находятся под влиянием Вавилонии, также представляет собою историю семитов или же имеет дело с народами, навербованными в обеих других колыбелях человечества. В Вавилонии семиты достигли высшей точки своей культуры. Там их естественные способности развились настолько, насколько это было возможно при данных обстоятельствах; там в существенных чертах разыгралась семитическая история, поскольку она является историей культурных народов. (Здесь находится даже собственное средоточие ислама, но о семитско-магометанской культуре еще менее можно говорить, нежели о культуре вавилонско-семитской: арабы владычествовали при помощи культуры персидско-византийской.)

Итак, насколько взор наш может обнять вавилонскую историю, она происходит в среде семитов. Соответственно этому, характер населения главным образом семитический, что выражается в языке, несмотря на постепенную примесь к семитам других составных частей населения. Однако, само собою разумеется, что наши исторические познания не доходят до начал вавилонской культуры, ибо развитию средства для передачи истории, т. е. выработке письменного употребления языка, должен был предшествовать долгий период культурного развития. Между изобразительными надписями дикарей и письменными сообщениями о военных походах и постройках храмов, каковы древнейшие вавилонские надписи из четвертого тысячелетия до Р. X., и до начертанных по известным схемам правительственных документов из того же времени – должен был протечь долгий период; и, может быть, народы, взобравшиеся на эту ступень, принуждены были трудиться над приложением к делу своих приобретений больше тех трех с половиной тысячелетий, в которых мы наблюдаем клинообразные письмена на разных стадиях их развития. Мы увидим, что древнейшие из известных доселе источников принадлежат семитам и притом пришлым семитам, которые в борьбе друг с другом соединяются в крупные государства. Но в этих источниках еще ясно можно различить влияние древнего культурного народа, жившего в низменности Евфрата еще задолго до этих семитов. Поэтому в этом народе мы дожны усматривать создателей вавилонской культуры, изобретателей клинообразного письма, причем для нас это один народ, ибо мы видим его лишь сквозь покрывало доисторической эпохи. Нам ничего неизвестно о том, как сложился этот народ, какие судьбы постигли его – судьбы, по всей вероятности, столь же многообразные и переменчивые, как судьбы вавилонских «семитов», история которых наполняет три следующих тысячелетия.

Древнейшие из дошедших до нас источников составлены на языке не семитическом – на «языке сумерийцев», как называют этот язык более поздние записи. Язык этот – единственное, что до сих пор дошло до нас от создателей вавилонской культуры, от изобретателей клинообразного письма, от сумерийцев, которых и называем так по их языку. Но язык их – самое важное и красноречивое свидетельство их значения: в то время, когда уже ни один человек не говорил больше по-сумерийски, когда Вавилонию заняли самые разнообразные народы и там пошли тем же путем, как сами древние сумерийцы, когда даже была сыграна роль различными семитическими народами, жившими в низменности Евфрата, когда здесь стали владычествовать персы, македоняне и парфяне, т. е. приблизительно вплоть до христианской эры, сумерийский язык считался в Вавилонии священным языком религии. Следовательно, язык этот играл такую же роль, как латинский, который в средние века и в новое время был языком науки и церкви, но только долговечность сумерийского языка в этой роли превосходит долговечность латинского, по меньшей мере вдвое.

Таким образом, если до сих пор нет ни одной надписи, принадлежащей собственно сумерийцам, если для нас еще является доисторическим прошлое этого замечательного народа, от конца которого культурный способ исторических сообщений непрерывною цепью тянется до нашего времени, то все-таки народ этот, благодаря сохранению его языка, становится нам более знакомым, чем если бы сохранились какие-нибудь другие проявления его духа. Мы имеем записи и религиозные тексты на сумерийском языке за период, продолжающийся три тысячи лет и даже более. Самые древние надписи – это записи царей Лагаша (см. таблицу: «Обломок древне-вавилонского царского надгробного памятника» при стр. 12), их современников и непосредственных преемников; написаны эти памятники уже семитами, но еще под живым влиянием вытесненных и покоренных сумерийцев. Мы должны допустить, что уже около конца четвертого тысячелетия сумерийский элемент весь или почти весь вымер, и что в надписях, относящихся к этому времени, сумерийский язык играл приблизительно такую же роль, как латинский в эпоху Меровингов. Легко себе представить, что в последующие тысячелетия сумерийский язык, употреблявшийся в качестве искусственного орудия речи, должен был подвергнуться такой же участи, как язык латинский в средние века; возрождение же посредством развития понятия «классицизм», какое испытал латинский язык в эпоху ренессанса, осталось чуждым восточному духу. Поэтому сумерийский язык и его наречие, известное под названием аккадийского, с течением времени становятся все более и более испорченными. Они уснащаются семитизмами; чем новее тексты, тем более кажутся они составленными из искаженных на сумерийский лад слов с сумерийскими окончаниями, причем отбрасывается первоначально совершенно отличный от семитического сумерийский синтаксис. В этом сумерийском языке замечаются не только те же самые явления, как в монашеской латыни, но и изменения в роде производившихся над латинским языком в виде забавы, но только в сумерийском языке такие изменения делались не ради шутки, а вполне серьезно. Если прибавить к этому, что надписи отличаются тем более идеографическим характером, чем они древнее (т. е., что в более древних рукописях отдельные слова изображаются особенным значком), то становится понятным, что относительно произношения древнего сумерийского языка мы знаем весьма мало, так как мы хотя можем понимать смысл древних надписей, благодаря пониманию значков, но о произношении слов можем судить только по данным, сообщаемым в позднейшие столетия.

Поэтому, несмотря на множество дошедших до нас текстов, мы еще не можем выяснить себе многих особенностей сумерийского языка; но мы все-таки знаем достаточно для того, чтобы составить себе понятие об общем характере сумерийского языка, древнейшего в мире культурного языка. Это язык агглютинирующий, строение которого в существенных чертах сходно с тюркскими языками и совершенно отлично от строения языков семитических. Приведем следующий пример: igal Urgur ungal Ur gal i-An-na in-ru-a-ka-ta=дворец+Urgur+царь+Ur+человек+i-Anna+он построил+частица родительного падежа+в=во дворце Ургура, царя Ура, строителя храма и-Анна. Зависимость, выражаемая родительным падежом, которая как в семитическом, так и в наших языках существует между «дворец» и «Ургур», здесь ставится на конце всего выражения, которое образует нечто само по себе связное, подобное до известной степени немецкому сложному выражению. Точно так же то, что здесь составляет главное и потому ставится в начале предложения, а именно обозначение места «в» (=ta), в сумерийском языке помещается на конце. Далее обратим внимание на перифразу семитического причастия словами gal... in-ru-a человек+он построил. Мы должны отказаться от установления какого бы то ни было родства с каким-либо языком древнего мира, даже с разными языками окружающих народов, а тем более с каким-нибудь живым языком (см. выше на стр. 6 то, что было сказано о произношении слов). В звуковом отношении сумерийский язык находился в полном упадке. Большинство слов представляет собою простые слоги из гласного и согласного звуков или из согласного, гласного и согласного, из которых последний также уже большею частью утрачивается; притом же значительное количество первоначально различных слов в звуковом смысле, в звуковом отношении уподобились друг другу. Сумерийский язык, следовательно, был сформирован в роде китайского.

Об истории сумерийцев нам неизвестно ничего; вряд ли есть и в Египте надпись из тех времен, когда там складывалась культура, которая вполне завершилась в Древнем Царстве одновременно с появлением семитов в Вавилонии. Одно только мы можем заключить с полной достоверностью из аналогичных обстоятельств в более поздние времена, а именно, что развитие этих культур было невозможно при идиллической полудремоте на плодородных берегах Евфрата и Нила. В темные еще времена сумерийской истории должны были существовать дружеские и враждебные отношения такого же рода, какие мы впоследствии видим между населением обеих стран, и какие наблюдаются между всеми культурными народами, сношения которых друг с другом не представляют непреодолимых затруднений. Уже в те времена торговля должна была направляться взад и вперед, цари разных государств должны были обмениваться письмами, и один народ должен был подчинять себе другой.

Если мы при помощи исторических источников при помощи надписей, древнейших памятников человечества, начертанных словами, приподнимем завесу над древнею тьмою, то увидим, что семиты являются обладателями Тигро-Евфратской низменности. Согласно с таблицей народов, приведенной в книге Бытия (I, гл. I), мы называем семитами ту группу народов, которые говорили на том же языке, как и евреи, причисляемые в книге Бытия к потомкам Сима. (С тех пор, как составилось это определение, оказалось, впрочем, что некоторые племена, причисляемые в книге Бытия к потомкам Сима, не говорили по-семитически; тем не менее приведенное определение приобрело себе право гражданства).

Родиной семитов мы считаем Аравию – о другой стране не может быть и речи уже по географическим основаниям. Аравия до настоящего времени представляет собою страну, где семиты сохранились в чистом виде, и где они еще доныне живут в тех же условиях, в том же культурном состоянии, как их родственники по племени, которым в четвертом тысячелетии до Р. X. удалось то, что составляет заветную мечту их потомков: приобресть богатые культурные страны, которые в те времена были, разумеется, богаче и культурнее, чем теперь.

Единственные пути, по которым могли выселяться кочевые народы, ведут в Сирию и Палестину. С других сторон суша окружена морем; и для выселения на запад или на восток необходимо было иметь суда, т. е. такое выселение могло произойти лишь в том случае, если бы степные кочевники уже перешли к оседлому образу жизни, по меньшей мере к рыболовству, которое, однако, может прокормить лишь маленький народ. Поэтому из южной Аравии и не произошло выселения в крупном масштабе. Лишь тогда, когда здесь возникло царство сабеев, и когда находящиеся с ним в связи народы создали своего рода культуру, произошло выселение в Африку и Абессинию, о котором мы будем говорить ниже (см. отдел 13); главный же поток переселений семитов направляется на север.

Ход и время этих переселений мы можем определить в общих чертах, так как мы можем довольно точно установить начало и конец последних из этих переселений и с соответствующею этому достоверностью определить и время первых переселений. Переселения эти являются естественным последствием перенаселения страны и при одном и том же культурном положении и при одних и тех же условиях жизни должны повторяться приблизительно через одинаковые промежутки времени. Это соображение подтверждается тем, что мы узнаем из надписей. В общей сложности мы можем установить четыре крупных семитических переселения на север. Последнее, которое можно проследить при наиболее ярком историческом освещении, это переселение арабское. Оно завершается завоеваниями ислама; начинается оно приблизительно в 7 или 8 столетии до Р. X., когда можно указать на проникновение арабов в Сирию. Этому переселению предшествует переселение арамейское, начало которого мы также можем приблизительно определить: в 13–15 столетии мы видим Месопотамию уже наводненной арамейскими кочевниками; следовательно, вторжение этих племен должно было начаться несколько раньше. Перед арамейским переселением произошло переселение ханаанейско-еврейское. Допуская, что эти переселения продолжались каждое около тысячелетия, мы находим, что с этим согласуется тот факт, что около 2400–2100 гг. передняя Азия, Вавилония и вероятно Египет находились во власти ханаанейского населения, и что еще тысячелетием раньше мы видим «вавилонских семитов» обладателями сумерийской культуры.

Вот четыре крупных семитических народных группы, чередование которых всего больше повлияло на историю переднего Востока. Не следует, однако, забывать, что расчет, подобный нашему, дает только приблизительные представления, которые допускают неточности в одно, два столетия, и что, разумеется, невозможно резкое разграничение отдельных переселений. При народных переселениях один народ толкает перед собою другой; притом же последние части крупной народной группы еще должны находиться в движении, когда приближаются первые переселенцы из другой группы (как, напр,, это было с евреями и арамейцами около половины второго тысячелетия).

Мы допускаем, что семиты, вступившие в Вавилонию, нашли там уже высоко-развитую культуру, которую они восприняли, как всякий находящийся в их положении варварский народ, и создания которой и для них получили значение. Источники, из которых мы почерпаем сведения, гласят, что существовало известное число городов, что культ богов, процветающий в них, пользуется высоким уважением, что города эти в течение всей истории имели значение центров, где пересекались пути сообщения, средоточий сношений и культурной жизни. В этих городах (кроме возможных, разумеется, отдельных исключений), нам придется усматривать поселения, возникшие еще до вторжения семитов, хотя они и были вполне семитизированы новым переселением, и для нас представляют собою настолько же семитические города, насколько Кельн и Аугсбург являются городами немецкими.

Назовем здесь важнейшие из этих городов, направляясь с юга вверх по течению Евфрата: Эриду (Абу Шахрейн), центральный пункт культа Эа; Ур (Мугеир), место поклонения луне в южной Вавилонии; Лагаш (называемый также Сир-пур-ла при фонетическом чтении идеографического способа начертания [место развалин Телло]), известный нам благодаря раскопкам французского консула де-Сарзе (см. цветную таблицу при стр. 12); наконец, город, положение которого еще не определено, и идеограмма которого также еще не прочтена, но от государей которого мы имеем несколько надписей и известий. Так как знак, которым пишется название этого города, принимался неправильным образом за изображение лука, то город назвали «городом лука» и, во избежание путаницы, мы пока сохраним это неправильное наименование. Далее: Изин (прежде читали Низин), также еще не найденный и бывший впоследствии резиденцией одной южно-вавилонской династии; Ларса (Сенкерэ), средоточие южно-вавилонского культа солнца; Ниппур (Ниффер), город Бела, исследованный благодаря американским раскопкам; Урук (Варка), центр богини Нана-Истар; оба последние города уже по положению своему ближе к северной Вавилонии и играли соответствующую этому политическую роль. В северной Вавилонии важнейшие города – Вавилон, город бога Мардука, впрочем, лишь позднее начинающий играть первенствующую роль, затем Киш (Угаймир?) и Куфа (Тель-Ибрагим), город Нергаля, а далее на север Сиппар (Абу-Габба), солнечный город северной Вавилонии; Дур-илу с культом Ану, еще не найденный, но господствовавший над проходами в Элам и потому первый город, подверженный нападениям эламитов и др. Далее на север начинается месопотамская степь, и, поднимаясь вверх по берегу Тигра, мы встречаем следующие крупные города: Ассур (Кала-Шергат), Калхи (Нимруд) и Ниневия, которая лишь гораздо позднее получила огромное значение как главный центр ассирийского царства. Восточнее, по направлению к Мидии, лежит Арбаил (Арбела, ныне Эрвиль), господствующий над восточной Ассирией, над областью между верхним и нижним Цабом; здесь соединяются пути в Мидию и в местности, находящиеся при озере Урмия. Возвращаясь снова в область, расположенную между Евфратом и Тигром, мы находим горную страну Сингара, несомненно когда-то покрытую городами, хотя пока мы не имеем насчет этого никаких исторических указаний. Обширная месопотамская степь становится снова удобной для более крупных поселений лишь в долинах Хабура и Балиха; здесь во множестве встречаются, правда еще неисследованные (об Арбане, см. стр. 45 и 85), «тели», т. е. занесенные песком места старых городов. Из них всего важнее процветавший до позднего времени лунный город Харран в верхней долине Балиха.

Это еще далеко не все значительные города вавилонской культурной области. Если мы не будем говорить о таких частях степи, где ощущался недостаток воды, то должны представить себе все прочие местности густо покрытыми всякого рода поселениями. Особенно во времена расцвета страна (подобно Египту) была возделана способом, скорее напоминающим наши понятия о садоводстве, нежели о земледелии и соответственно этому была покрыта поселениями. Мы упомянули здесь только о таких городах, которые, благодаря своему политическому значению и связанному с ним значению религиозному, играли особенно выдающуюся роль и отчасти стали важны для нашего знакомства с страною, благодаря раскопкам; кроме них, еще бесчисленное множество телей ожидают заступа исследователей.

Пришлые семитические вавилоняне заняли страну таким же способом, как, по историческим данным, сделали это впоследствии их братья по племени: халдеи в Вавилонии и евреи в Ханаане. Они проникают в открытую страну, где частью заставляют себя терпеть, частью действуют насилием и мало-помалу завладевают городами, что и дает им власть над всей страной. Из кочевников они делаются, таким образом, оседлыми городскими жителями, безусловно воспринимающими культуру страны. В политическом отношении они производят значительный переворот: свободные кочевники, под предводительством шейха, делаются подданными царя; ибо вождь их еще быстрее, нежели следующие за ним «братья», умеет воспользоваться выгодами найденного в новой земле строя.

Таким образом, мы должны допустить, что сначала создался ряд царств-городов в средоточиях древней сумерийской культуры, занятых отдельными вторгнувшимися туда племенами. Как только кочевые племена овладели этими городами, цари их сделались естественными противниками друг друга, как и отдельные кочевые племена, если только между ними не было «кровного родства»; между этими царями должна была начаться борьба и продолжаться до тех пор, пока один царь не покорял другого и пока постепенно не образовалось одно или несколько крупных государств. Тогда снова достигалось положение, вероятно существовавшее в сумерийскую эпоху и соответствовавшее культурным потребностям страны.

Мы должны ожидать, что в качестве древнейших памятников семитического времени встретим надписи враждующих между собой царей различных больших городов. Такое предположение подтвердилось новейшими находками. Как ни незначительны эти находки по сравнению с тем, что мы еще можем извлечь из земли в будущем, но их оказывается достаточно для того, чтобы доказать правильность картины, какая вытекает из естественного хода события.

Древнейшие из известных доселе надписей принадлежат царям Лагаша в южной Вавилонии, царям Ура, Урука, далее царям лежащего севернее Киша, царям вышеупомянутого (стр. 9) «города лука», которых мы застаем в борьбе друг с другом, и которые стараются покорить друг друга. Всех этих царей мы должны отнести к эпохе за 3000 лет до Р. X. или более, т. е., говоря вообще, ко второй половине четвертого тысячелетия; в те времена и происходила борьба семитических городских царей между собою. Рассматривать эту борьбу во всех подробностях не имеет смысла; а не поддающиеся произношению и еще не прочтенные звуковым образом имена героев этой борьбы в настоящее время имеют значение только для ученого. Результатом борьбы было образование более крупных царств; царь победоносного города становился владыкой над побежденными государями, которые получают титул патези. Все эти цари, особенно же живущие на юге, пишут еще по-сумерийски; вообще мы видим, что в южной Вавилонии сумерийский язык употребляется в качестве письменного языка гораздо долее (приблизительно на тысячелетие), чем на севере. Мы имеем большое количество надписей, принадлежащих упомянутым патези, т. е. вассальным князьям, зависимым от верховного повелителя Лагаша, надписей, относящихся приблизительно к 3000 г., последнюю из которых мы можем причислить к тому же времени, как и надписи южно-вавилонских «царей Сумера и Аккада», о которых мы сейчас поведем речь.

Вавилония, Ассирия и соседние страны в период до 1100 г. до Р. Х.

Более ранние из этих южно-вавилонских патези находились под властью северо-вавилонских царей, из которых, по целому ряду принадлежащих им надписей, известны Шаргани-шар-махаци (обыкновенно называемый Саргоном) и сын его Нарам-Син. Первый из них еще называет себя царем Агаде в северной Вавилонии и, значит, оттуда покорил себе юг; а известия о его управлении и об управлении его сына показывают, что победоносные походы их охватывали всю переднюю Азию, поскольку она когда-либо находилась под влиянием вавилонской культуры. Они властвовали не только над Вавилонией и Месопотамией, но и над Сирией и Палестиной; говорят, что Саргон выплывал даже в Средиземное море, где на о. Кипре еще из древнейших времен можно указать на следы Вавилонии. Войны с северными варварами разумеются сами собою так же, как и походы в Аравию (Маган и Мелуха). Таким образом, было основано обширное семитическо-вавилонское царство, обнимающее всю принимаемую в расчет переднюю Азию в том объеме, как в эпоху наибольшего могущества Ассирии (см. прилагаемую карту: «Вавилония, Ассирия и соседние страны приблизительно до 1100 г. до Р. Х.»); итак, имена Саргона и Нарам-Сина обозначают собою период развития вавилонских семитов. Это проявляется и чисто внешним образом, ибо надписи этих царей, в противоположность надписям южно-вавилонским, составлены на семитическом языке. Время, к которому относятся эти цари, – приблизительно 3000 лет до Р. X.

Современниками их были патези Лагаша, из которых особенно стоит упомянуть известного своими надписями Гудею, так как надписи его указывают на ту же область могущества вавилонской культуры, как и известие о Саргоне и его сыне. Гудеа добывал материал для своих построек, о которых он повествует, из более далеких стран; так, дерево (кедры) доставали с Амана, камни для статуй из Аравии (Маган); это свидетельствует о существовании в то время мирных сношений, и это в свою очередь подтверждает наше предположение о существовании в более ранние времена обширной области сумерийской культуры, так как в ту эпоху условия для распространения этой культуры были одинаковы. Воззрения и политические завоевания этого и предшествующего времени отразились и на последующих временах, даже когда относительно прошлого не сохранилось вполне достоверных сведений. Саргон из Агаде сделался предметом сказаний; для Вавилонии это был такой же легендарный герой, как Моисей, Кир или Ромул. И когда последний вавилонский царь, Набунаид, нашел надпись сына Саргона, Нарам-Сина, и спросил ученых мужей, когда жили эти цари, то ученые не могли дать ему удовлетворительного ответа и в конце концов разочли, что цари эти жили за 3200 лет до Набунаида (т. е. около 3800 г.), т. е. хватили через край по крайней мере на 800 лет или более.

В науке и политике географические и государственные названия этого времени держались очень долго и в последнее время стали употребляться предпочтительно. Борьба семитов в Вавилонии (неизвестно, продолжались ли при этом условия сумерийской жизни) создала два крупных царства. Одно занимало южную Вавилонию, и цари его носили обыкновенно титул «царя Сумера и Аккада»; другое лежало в северной Вавилонии, и повелители его именовали себя «царями четырех стран света». Далее к северу, с центром, находящимся в Месопотамии (возможно, что это был Харран), образовалось еще одно царство, цари которого называют себя «царями мира». Между собою царства эти враждовали; нередко один царь господствовал над всеми, так что мы имеем перед собою в данном случае дальнейшее развитие эпохи царств-городов. Об этих повелителях нам известно лишь немного подробностей. Но значение их титулов удержалось до конца вавилонско- месопотамской независимости; и все цари более поздней Вавилонии и Ассирии именуют себя таким способом в зависимости от места, занимаемого их владениями.

В пределах вавилонской культуры, то воюя с повелителями Вавилонии, то находясь в подчиненном положении по отношению к ним, находятся в то время, судя по памятникам ассирийской эпохи: Элам, Анцан и Сури (впоследствии отсюда произошли названия Сирии и левко- сирийцев) – область, которая, начинаясь к западу от Элама, описывает на севере дугу вокруг речной низменности, т. е. простирается приблизительно от Мидии до Каппадокии. К северо-востоку от Сури жили варварские толпы Умман-Манда, орды Манда, вавилонских «скифов»; к северу, т. е. в стране, приблизительно соответствующей Армении, лежит Гутиум или область народа «Кути», от одного из царей которого у нас имеется надпись на языке и в стиле времен Нарам-Сина, касающаяся произведенного в Вавилонии (вероятно в Сиппаре) священнодействия, в роде посвящений, делаемых иностранцами греческим оракулам. Врезываясь в Малую Азию, лежит начинающаяся в Каппадокии область «Хатти» или «хеттов», которые приобретают значение лишь позднее. Северная Палестина скоро получает название «Западной страны». Что в те времена уже плавали по Средиземному морю, видно из упомянутого известия о Саргоне, все равно историческое оно или нет. Западная часть Аравии Мелуха и восточная Маган по-видимому более доступны древнейшим вавилонянам и больше, чем впоследствии ассирийцам или даже нынешним европейцам. На юге вероятно происходило мореплавание в Персидском море; ибо Дильмун (остров Береин) находился в пределах вавилонского господства, и там найдены клинообразные памятники. К тому же трудно себе представить, чтобы Гудеа мог получать камни из Магана иначе, чем морским путем.

Многочисленные памятники этого времени (см. прилагаемую таблицу «Обломок древне-вавилонского царского надгробного памятника») отличаются высоким техническим совершенством. Первые надписи и памятники царей Лагаша правда еще очень грубы, и мы склонны приписать это упадку древнего искусства вследствие нашествия семитов; но скоро снова достигается такая ступень, которая стоит наравне с тою, какую мы наблюдаем в древнем царстве Египта. Надписи Саргона и Нарам-Сина, написанные особым изящным письмом, и статуи Гудеи отличаются таким совершенством техники, что археологи думали сначала, будто они возникли под влиянием Греции. Бесчисленное множество известий об управлении храмами и земельной собственностью дошли до нас из этой эпохи и возникли в Лагаше.

Обломок древне-вавилонского царского могильного памятника

На прилагаемой цветной таблице воспроизведена часть так называемой «стэлы коршунов», названной так по первому сделавшемуся известным обломку, на котором коршуны уносят головы пораженных. Памятник воздвигнут по случаю поражения царя соседнего города вассальным князем (патези) г. Лагаша, Эаннаду, который зовет теперь себя «царем Лагаша». Картина изображает воинов Лагаша, наступающих на врага сомкнутой фалангой, с протянутыми копьями; во главе в характерном (для царей и богов) одеянии – царь; в его руке бумеранг, верхушка которого обломана. По сторонам находятся остатки надписи; но помещенные тут строки не имеют отношения к картине.

***

Такова была Вавилония, ее пределы и ее культура около 3000 лет до Р. X. и раньше; в те времена она пожалуй стоит на более высокой ступени, нежели стояла когда-либо впоследствии. Времена начатков вавилонской культуры, те времена, когда в Вавилонии сумериец стоял на таком уровне, как латин в 8-м веке до Р. X., а славянин в 8–12 столетии по Р. X., находятся в отдаленном прошлом, недоступном истории.

Последние надписи известных нам патези Лагаша, непосредственных преемников Гудеи, содержат в себе отчасти посвящения новым царям, от которых мы имеем многочисленные надписи из южно- и северо-вавилонских городов. Эти цари называют себя «царь Ура, царь Сумера и Аккада», и надписи их, по крайней мере южно-вавилонские, подобно надписям из Лагаша, составлены по-сумерийски. Судя по этому, мы можем констатировать, что, по сравнению с прошлым, в положении дел произошел переворот: северо-вавилонское господство уступило место южно-вавилонскому. Цари Ура господствуют, вместо царей Агаде, над Вавилонией; ибо им принадлежит также север, как это достаточно ясно доказывают найденные там надписи.

В этом царстве «Сумера и Аккада» мы различаем три владетельных династии. Первую династию, из которой известны прежде всего цари Ур-гур и сын его Дунги (первый приблизительно современник Гудеи), дарствовавшие после 3000 г., мы называем по резиденции ее династией Ура. Многочисленные надписи обоих упомянутых царей повествуют только о сооружении храмов во всех значительных городах Вавилонии и притом как на юге, так и на севере. Никаких данных о политической деятельности и о могуществе царей в надписях этих не содержится. Однако из того, что северо-вавилонские владыки были вытеснены, следует, что цари Ура завладели областью, над которой простиралась власть царей северо-вавилонских надписей, написанных по-семитически. Дунги называет себя «царем четырех стран света», подобно Нарам-Сину. За исключением внутреннего переворота, следовательно в области вавилонского могущества и культуры изменилось вероятно немногое. Подобно Дунги в северной Вавилонии, преемники его в своих надписях, найденных в южных городах, называют себя «царями Ура, царями стран света» и пропускают титул «царя Сумера и Аккада». Поэтому резиденцию их следует искать в северной Вавилонии. Таким образом, политический центр тяжести все более передвигается по направлению к столицам Саргона и Нарам-Сина; юг же, старавшийся сохранить сумерийский характер, все теряет свое значение. Имена этой династии, как и все последующие, отличаются соответственно этому чисто семитическими формами. Поэтому можно предположить, что преемники Дунги были подобно Нарам-Сину северо-вавилоняне, которых резиденция находилась на юге. Конец этой династии мы можем отнести приблизительно к 2600 или 2500 гг.

Вторая династия по своей столице называется династией Изина; принадлежащие к ней цари именуют себя «царями Изина, царями Сумера и Аккада». Значит, со времен первой династии должен был произойти переворот. Это выражается уже в том, что цари из этой династии хотя еще приказывают составлять свои надписи на сумерийском языке, подобно своим предшественникам и преемникам, но наконец совершенно перестают придавать своим именам сумерийскую форму, как это делали до тех пор на юге, а подобно северным вавилонянам (Нарам-Сину и др.) носят имена, имеющие уже и внешний вид семитический. Последнего из этих царей зовут Ишме-Даган (т. е. «Даган внимает»; полный его титул был такой: Ишме-Даган, наместник Ниппура, князь Ура, уддаду Эриду, господин Урука, царь Изина, царь Сумера и Аккада, возлюбленный супруг Наны). В этом сочетании слов божеское имя Даган несомненно имеет форму «ханаанейскую»; поэтому возможно предположить, что здесь мы уже имеем дело с хананеянами: значение этого соображения станет ясно ниже, когда мы будем говорить о первой династии Вавилона. До сих пор из династии Изина известно пять царей (Ишбигирра, Гамиль-Ниниб, Либит-Анунит, Бур-Син I, Ишме-Даган); конец этой династии мы можем отнести приблизительно к 2500 или 2400 гг. до Р. X.

Тут уже наступает время третьей и последней самостоятельной южно-вавилонской династии; резиденцией ей служит город бога солнца Шамаша, и по этому городу она носит название династии Ларсы. Из времен этих царей (из которых до сих пор известны Нур-Рамман, Син-иддин, Рим-Син, вероятно следовавшие один за другим), как и из времен их предшественников, мы имеем много сведений относительно их деятельности, причем счисление ведется большею частью по важным событиям; таким образом, мы получаем довольно много сведений о войнах или других значительных предприятиях. Царских надписей с историческими данными еще совсем нет: есть только обыкновенные надписи, гласящие о постройках и посвящениях. Последний царь этой династии, Рим-Син, не вавилонянин, а эламит. В надписях своих он определенным образом именует себя сыном эламита Кудур-Мабука, который по-видимому покорил всю вавилонскую культурную область вплоть до Финикии и посадил своего сына в южную Вавилонию в качестве последнего «царя Сумера и Аккада».

Уже из известий, дошедших до нас из более ранних времен, мы видим, что Элам был самым могущественным противником Вавилонии. В то время произошло вероятно значительное усиление Элама, вследствие которого на время вся Вавилония и зависимые от нее страны сделались вассальными владениями Элама. Если мы сопоставим это с тем, что мы предположили относительно ханаанейского происхождения последних династий, и с тем, что нам сейчас придется сказать о первой династии Вавилона, то из этого мы увидим, что роль «вавилонских семитов» уже была в это время сыграна. Первая по-сумерийская часть вавилонской истории окончена; мы уже вступаем в эпоху возникновения новых условий. В Вавилонию вторгаются или уже вторглись новые народности. Старая борьба повторяется; единого вавилонского царства опять не существует. Таким образом могущественный сосед может наложить свою руку на всю культурную область; возникают обстоятельства, которые впоследствии не раз повторяются.

Если мы и не имели вполне точных сведений о времени и истории различных упомянутых до сих пор и сменявших друг друга династий, зато наступающий теперь переворот мы можем установить совершенно определенно и можем таким образом понять, что он знаменует собою наступление новых условий, подготовленных предшествовавшею борьбою.

Одновременно с южно-вавилонскими царями Ларсы и отчасти с их предшественниками, династией Изина, в северной Вавилонии, в Вавилоне и по-видимому главным образом в Сиппаре (быть может, под влиянием эпохи Саргона, так как Сиппар был связан с Агаде) царствует целый ряд государей, которых мы, связывая их с списком вавилонских царей, называем первой династией Вавилона. Мы видели, что со времен Саргона и Нарам-Сина, когда преобладающее значение имел север, уже во второй династии Ура, опять господствовали на юге цари, называвшие себя царями северной Вавилонии. Но теперь в многочисленных деловых памятниках того времени и той области северо-вавилонские властители до покорения юга, о котором сейчас будет речь, уже не называются царями, хотя фактически управление находится в их руках. Отсюда легко прийти к тому выводу, что мы имеем дело с вассальными царями упомянутых южных вавилонян. Южно-вавилонские цари Изина, следовательно, примыкая к династии Ура и в противоположность Нарам-Сину, снова имели свою резиденцию в древней столице царства Сумера и Аккада, а в Вавилоне имели самостоятельно действующих царей-вассалов. То же самое отношение продолжало существовать и при немногих царях из дома царей Ларсы. Последний царь этой династии, эламит Рим-Син, был свергнут пятым из этих царей Вавилона, после того как их вассальная зависимость, вероятно, уже давно обратилась в чисто формальную. Этим раз на всегда положен был конец самостоятельности юга. С этих пор цари Вавилона становятся также повелителями южно-вавилонского царства и носят титул «царя Сумера и Аккада», которого (кроме некоторых не имеющих значения случаев при дележе наследства) не носил опять по собственному почину ни один из властителей. Политическое значение юга кончено: теперь он делается тем, чем был при Саргоне и Нарам-Сине, а именно провинцией царства Вавилона, которое одно с этих пор играет первенствующую роль, так как оно уже раньше присвоило себе и северо-вавилонское царство, повелители которого называли себя «царями четырех стран света» (присвоение это произошло очевидно при падении династии Изина). С этих пор «вавилонская» история сделалась действительно историей Вавилона.

Династия же, при которой господство навсегда было перенесено в этот город, которая дала имя стране, а вместе с тем и всей культуре, династия эта, как доказывают имена ее членов, была не «семитическо-вавилонская», а ханаанейская. Имена и время царствования указаны в дошедшем до нас списке или перечне вавилонских царей: Суму-аби около 2400–2375, Сумула-иль 2374–2353, Цабу 2352–2328, Абиль-Син 2327–2303, Син-мубаллит 2302–2268, Хамму-раби 2267–2213 (он покоряет юг и становится царем всей Вавилонии), Самсу-илуна 2212–2183, Абешуа 2182–2165, Амми-сатана 2164–2151, Амми-садок 2150–2116, Самсу-сатана 2115–2101. Между тем совершилось второе из указанных великих семитических вторжений, которое мы потому считаем ханаанейским, что характер и язык этих семитов всего долее и в наиболее чистом виде сохранился в Ханаане. Часть народных масс, участвовавшая в этом переселении, наводнила также Вавилонию. Там тем временем повторилась та же история, как во времена вторжения первых семитов (с такой точки зрения мы склонны смотреть на многие явления под властью последних южно-вавилонских династий): теснящиеся вперед кочевники проникают из открытых пространств в города, в Вавилонии водворяется новое господствующее население взамен вытесненного; население это таким же образом приспособляется к вавилонской культуре и подвергается такой же участи, как население, предшествовавшее ему. Это второй период вавилонской истории и в то же время последний период политического верховенства Вавилонии над передней Азией.

То же самое переселение затронуло Сирию и Палестину; быть может, предположение, что этот народный поток наводнил также Египет, дает разъяснение характера гиксов и сильно сказывающегося с этих пор влияния семитов в Египте. В это время Вавилония еще сохраняла господство над западом. Племена и государи Палестины были вассалами царей Вавилона, древние пределы власти (см. карту при стр. 10) в это время следовательно еще удерживались, сохранившись из неурядицы этого переселения народов: передний Восток еще остается вавилонским, и картина значения Вавилонии для прочей передней Азии в это время в существенных чертах соответствует той картине, какую мы могли начертать тысячелетием раньше. Восток, находившийся во власти «ханаанеян», имел в главных чертах такой же вид, как восток «семитов-вавилонян»: он находился всецело под влиянием сумерийской культуры, носителями которой явился вторичный приток семитов.

За первой династией Вавилона следует вторая, состоявшая также из одиннадцати царей, имена которых – большею частью искусственно подделанные под сумерийские – и время царствования мы находим в списке царей; другого ничего мы об этой династии не знаем, так как – как это ни странно – других известий из этого времени мы не имеем. Господство этой династии продолжается в общей сложности 368 лет. Кроме этого, мы ничего не можем сказать о событиях этого времени; нам известно только то, что к концу этой эпохи, вероятно, подготовлены были те условия, которые ясно проявляются при следующей династии. Мы не знаем, делается ли в это время заметным в Вавилонии хеттское вторжение с его последствиями, вследствие которого Месопотамия попала под власть племени митани (ср. ниже, стр. 111). Некоторые данные возможно истолковать таким образом.

Третья династия опять чужестранная, и на этот раз происходит от переселенцев с другой стороны – из Элама-Мидии. Народ, проникший отсюда в Вавилонию и с этих пор в течение нескольких столетий доставляющий Вавилонии ее царей, называется кашшу (касситы). Еще в гораздо более позднее время, при Санхерибе, в Цагросе можно указать на остатки этого народа; мы вынуждены объяснить себе его появление из крупного народного потока, который с востока и северо-востока разлился по культурным странам, подобно турецко-монгольскому нашествию, наводнившему эти места несколькими тысячелетиями позже. Мы знаем лишь немногое о той части этого народного потока, которая залила Вавилонию; каково было его отношение к Эламу и к другим захваченным им странам, – это, быть может, разъяснят когда-нибудь позднейшие находки. Во всяком случае, нашествие этих варваров имело далеко не незначительные размеры. С этих пор мы часто встречаемся в Вавилонии с касситскими именами и притом у родов, пользующихся влиянием. К смеси рас в Вавилонии была присоединена таким образом новая составная часть, и в «смешении языков» при постройке вавилонской башни слышатся звуки касситского языка, знакомые нам только по сохранившемуся списку слов и собственных имен. Третья вавилонская династия состояла из касситов; в ней насчитывается 36 царей, и продолжалась она около 576 лет, от 1700 г. до начала XII столетия до Р. X. Большинство этих царей известно нам по именам, и мы имеем разного рода сведения о событиях этого времени из царских и других надписей, хотя здесь есть еще много пробелов в дошедших до нас известиях.

Некоторое понятие о положении дел в начале этого времени дает нам надпись одного из государей этой династии, быть может шестого, по имени Агум Какриме. Он называет себя «царем племен кашшу и аккадийцев» (= «вавилонян»), царем обширнейшей страны Вавилона, населившим многочисленными жителями страну Умлиаш (пограничную страну с Эламом), царем Падана и Альвана (пограничных областей с Мидией), царем Гутиума (северных вавилонян), царем, царствующим над «четырьмя странами света». Весь этот перечень титулов, несходный с вавилонским величанием, указание в этом титуле прежде всего на касситов, свидетельствуют о том, что здесь мы имеем дело с одним из первых царей из числа новых победителей; живший позднее царь Караиндаш уже носит обычный вавилонский титул и лишь на конце прибавляет «царь племени кашшу»; преемники же его этот последний титул откидывают. И эти варвары, следовательно, скоро подчинились культуре: они сделались вавилонянами.

Само собою разумеется, что все это завоевание было возможно только при слабости Вавилонии. Царство Хамму-раби (умерш. в 2213 г.) пошло, значит, тем же путем, как и предшествовавшие, могущество его должно было быть сломлено, в нем должна была наступить смута и слабость, прежде чем варвары могли без труда усесться в теплом гнездышке. Об этом мы и находим свидетельство в только что упомянутой надписи Агума Какриме, ибо надпись эта составлена по случаю торжества, устроенного вследствие привезения обратно статуи Мардука, главного божества Вавилона. Утрата божества означает для города полную беззащитность, уничтожение его городского самоуправления, словом, обращение в ничто, ибо божество своим присутствием дарует городу покровительство и право на существование. Если при завоевании города увозится из него божество, то это является признаком уничтожения самостоятельности и невозможности восстановить ее. Мардук был отвезен в Хани, в западную Мидию – но кто был завоеватель, и какие условия в этих странах мы должны считать следствием великого переселения, к которому принадлежали касситы, это мы можем себе представить только по аналогии с «царством мидян». Из Хани Агум Какриме привез Мардука обратно в Вавилон, и таким образом провозгласил себя покровителем и настоящим царем Вавилона.

Эта слабость Вавилонии и упадок «ханаанейского» населения еще яснее проявляются в двух других явлениях этой эпохи; во времена касситов (1700–1100) происходить третье вторжение семитов, арамейское; у Вавилонии оспаривается власть ее над западом и наконец отнимается новою державой – Ассирией, развившейся из «города-царства» и расширяющею свое могущество. Им обеим принадлежит будущее; касситы, прежние властители Вавилонии, разделяют судьбу своего царства, которое должно отказаться от верховной власти. Как верховное могущество с юга вверх по течению реки переместилось в Вавилон, так теперь оно перемещается далее в Ассирию. История передней Азии со времени натиска Ассирии, начинающегося приблизительно в XVI столетии сосредоточивается на выяснении и установлении путем борьбы ее верховенства.

При касситской династии начинается борьба между Ассирией и Вавилонией из-за власти над рассматриваемой культурной областью, за судьбами которой, благодаря все возрастающему количеству известий, мы можем следить лучше, чем за событиями предшествующих времен. Эта борьба и ее исход – важнейший вопрос политической истории последующей эпохи. Поэтому история Вавилона и Ассирии интересует нас прежде всего постольку, поскольку события в этих странах соприкасаются и переплетаются. Мы имели таким образом две параллельные картины развития, которые всего лучше можно проследить при одновременном описании. С другой стороны, Вавилон все время сохранял свою самостоятельность, как государство, и, уже давно побежденный, под конец еще раз остался победителем. В начале борьбы большая сила была на его стороне, и, даже находясь под влиянием Ассирии, Вавилон никогда не переставал иметь свою собственную историю и свое особое развитие. Поэтому, если мы не хотим ограничиваться рассказом о войнах между Ассуром и Вавилоном, если мы хотим быть справедливыми по отношению к Вавилону, который даже Ассирия признавала средоточием древней культуры, то мы должны проследить и историю этого самостоятельного государства.

Мы уже видели, какою областью владел Агум Какриме, повелитель Вавилонии: на Месопотамию и на Запад власть его больше не простирается (причины этого изложены при рассмотрении развития этих местностей). Следующая известная нам надпись, а именно упомянутая уже надпись царя Караиндаша, указывает только на господство над Вавилонией. Мы увидим, что попытки снова отвоевать Месопотамию были сделаны лишь тогда, когда Ассирия вытеснила тамошних правителей; в Палестине господство Вавилонии было заменено господством Египта. По-видимому Караиндаш, принадлежа к касситской династии, был в то же время главою новой династии: по крайней мере его преемники в своих письмах говорят о нем так, что это можно предположить. Время его жизни – приблизительно 1500 лет до Р. X.: кроме упомянутой надписи, нам известно о нем только то, что он заключил договор с Ассирией и вел переписку с египетским царем.

Последний факт сообщается в послании, отправленном лет на 50–70 позже его преемником Бурнабуриашем Аменготепу IV; мы уже узнали об этом послании, благодаря пожалуй самой замечательной из всех поразительных находок в почве древнего Востока. Зимою 1887–88 года в Тель-Амарне в среднем Египте, на месте резиденции Аменготепа IV, найдено было более 300 глиняных таблиц с клинообразными надписями, представляющими собою незначительную часть государственного архива и содержащими в себе письма, обращенные передне-азиатскими царями и сирийско-палестинскими вассальными владетелями к Аменготепу III и IV. В первой группе есть письма царей Вавилона, Ассура, племени митани (в Месопотамии), царя хаттов и других. Само собою разумеется, что эти письма разъясняют нам важнейшие вопросы из истории переднего Востока, и нам впоследствии постоянно придется руководствоваться данными, сообщенными в этих таблицах. Вавилонские таблицы, особенно важные для нас, здесь, правда, ничего не сообщают о величии и могуществе Вавилонии; но самое существование всей коллекции тем красноречивее свидетельствует о значении Вавилонии в прошедшие уже времена: надписи сделаны клинообразным письмом, и все, за исключением трех, написаны на вавилонском семитическом языке. Еще красноречивее тот факт, что и два находящиеся в этой коллекции письма фараона, одно к царю Вавилона, другое к северо-палестинскому вассалу, также составлены таким образом. Значит, клинообразное письмо и вавилонский язык были в то время средством взаимного понимания на всем переднем Востоке; а для того, чтобы изучить это письмо и этот язык, необходимо было знакомство с вавилонской литературой. Это более, чем достаточно, доказывают найденные там же таблицы с вавилонским мифом, написанным в Вавилоне и очевидно служившим для обучения вавилонскому языку в Египте.

Двух царей, от которых до нас дошло в общей сложности 11 писем к обоим указанным фараонам, зовут Кадашман-Бел и Бурнабуриаш: первый обращается к Аменготепу III в последние годы его царствования, второй к его преемнику. Оба эти царя были, быть может, братьями, и младший сверг с престола старшего. О крупных государственных деяниях письма в общей сложности ничего не повествуют. Они прежде всего касаются браков между обоими царскими домами; фараонам доставили в гарем вавилонских принцесс; но сами они были не столь щедры в своих ответных дарах: вавилонским царям, по крайней мере, не присылается принцесс. Подходящей темой для пера Марка Твэна могли бы служить подарки, о которых в таблицах говорится наиболее обстоятельно. Как вавилоняне, так и прочие цари самым недвусмысленным образом клянчат у фараона подачек; все, что он посылает, оказывается всегда недостаточным, деньги подвергаются проверке посредством плавильной печи, монета признается сделанною из сплава, и постоянно требуется все в большем количестве и лучшего качества.

В историческом смысле важнее взаимные отношения обеих культурных областей; отношения эти выражаются в том, что Вавилония (и даже Митани) посылает в виде даров (по-видимому впрочем и в качестве заказов) произведения своей промышленности, между прочим и столь любимый лапис-лазури, искусственно приготовлявшийся в Вавилоне. Египет же посылает главным образом золото. Дипломатические переговоры, по-видимому, предоставляются всего чаще устными сношениям и уму подкупленных царедворцев; ибо политические вопросы редко обсуждаются письменно. Одно письмо однако представляет интерес в бытовом отношении. Вавилонские торговцы, посланные царем (цари также вели торговые дела и при этом с них, кажется, не взималось пошлин), были схвачены одним палестинским князьком в Акко, откуда они по-видимому хотели переправиться в Египет, и подверглись жестокому обращению (о причине ничего не сообщается). Тогда вавилонский царь требует у фараона освобождения пленников и возмещения убытков, так как Акко находится под верховной властью египетского царя. Политический спор ведется только один раз. Ассирийский царь Ассур-убаллит встретил согласие и вероятно также одобрение при египетском дворе относительно своих завоевательных планов насчет Вавилонии. Бурнабуриаш указывает на невозможность такого образа действий, так как Ассирия – его вассальное владение, а потому с нею он не может вести прямых переговоров. При этом он указывает на правильный образ действий своего отца Куригальцу, который отказался от какой бы то ни было измены Египту, когда однажды подданные Египту ханаанеяне побуждали его действовать с ними заодно. Что эта верность не стояла выше всяких сомнений, как можно допустить, судя по этим уверениям в дружбе, и что в Египте не особенно то доверяли теплому другу египетского золота, доказывается тем фактом, что финикийские князья, желая очернить одного из своей среды при дворе, бросали на него подозрение в том, что он тайный приверженец царя Митани, Хатти или Каша, т. е. вавилонских касситов.

В самом деле, несколько позднее, когда после смерти Аменготепа IV наступили смуты в Египте, Вавилония сделала попытку снова завладеть западом. Несмотря на беспокойство, внушаемое Бурнабуриашу расширением пределов Ассирии и выражаемое в письме к Аменготепу IV, несмотря на войны, которые он вел с Ассирией. Бурнабуриаш (что вполне возможно) дал в главные жены своему сыну Карахардашу дочь энергичного Ассур-убаллита; сын их Кадашман-харбе, сделался наследником, что служит доказательством влияния Ассирии. Этот-то вавилонский царь и сделал упомянутую попытку снова утвердиться на западе. Правда, в это же время Ассирия наложила руку на Месопотамию, а поэтому Вавилонии ничего не оставалось, как проложить себе путь через сирийскую пустыню. Путь этот Кадашман-харбе постарался обеспечить за собою при помощи наказания кочующих там племен, Сути, и, при помощи устройства колодцев, замков и местечек, населенных вавилонянами, обратить его в проезжую дорогу, делающую возможными сношения с морем и излишним обход через Месопотамию. Этот царь ассирийского происхождения был, по-видимому, более серьезным противником Ассура, чем все прочие. Возможно, что он имел в виду восстановление того, что было раньше; во всяком случае, он сознал, что разумнее уступить грозному сопернику некоторые области (которые еще предстояло покорить) и в то же время лишить эти области их главного значения, отвлекая от них столь важные для Вавилонии сношения. Действительно это было бы решением жгучего в то время спорного вопроса относительно того, кому должна принадлежать Месопотамия. Может быть, Кадашман-харбе пришел к мирному соглашению с Ассирией относительно своего плана; если бы он провел этот план, то во всяком случае заявил бы себя человеком, который умеет поддержать свою власть более сильными средствами, чем оружие, особенно в тех случаях, когда промышленное государство Вавилон сталкивалось с военным государством Ассирией.

Кадашман-харбе, вероятно, царствовал недолго; он был убит, сделавшись жертвою мятежа, произведенного касситами. Каков был непосредственный повод к этому восстанию – нам не сообщается; более глубокая причина его, вероятно, кроется в том, что цари и правящие классы касситов в это время (после 1400 г.) успели вавилонизироваться, т. е. чувствовали и должны были чувствовать себя вавилонянами. Та часть касситов, которая ничего не получила при дележе добычи или утратила свою долю при торговых и промышленных сношениях, составляла партию недовольных, стремившихся к возвращению старого порядка, когда кассит был господином, а вавилонянин – эксплуатируемым. Поэтому мятежники посадили на престол человека низкого происхождения, которого в обеих упоминающих об этом событии летописях называют Шуцигашем и Нацибугашем, – «ничьим сыном». Для деда Ассур-убаллита, который все еще был жив и с неустанною деятельностью расширял пределы своего царства, это было весьма удобным поводом для того, чтобы обеспечить верховную власть Ассирии. Он явился в Вавилон в качестве мстителя за своего внука и восстановителя порядка, подавил возмущение и заставил короновать царем Куригальцу несовершеннолетнего сына своего убитого внука.

Но сила вещей все-таки могущественнее родственных отношений и благодарности за благодеяния, оказанные с сомнительными побуждениями. Пока жив был Ассур-убаллит, а затем при его сыновьях, Ассирия занята была приобретением Месопотамии. Когда же Рамман-нирари I изгнал оттуда племя митани, то Вавилон, в котором учреждения Кадашмана-харбе наверное давно пришли в упадок, должен был снова стараться удержать за собою Месопотамию, а вместе с тем и сношения с западом. Так как, однако, область эта находилась во власти Ассирии, то неизбежна была борьба между Ассирией и Вавилоном. При Куригальцу и Рамман-нирари I начинаются войны между обоими этими государствами из-за Месопотамии.

У нас имеется интересное известие об одной войне вавилонского царя Куригальцу против Хурбатилы, царя Элама; Куригальцу победил его на вавилонской земле, т. е. когда Хурбатила вторгся в Вавилонию, разбил его и взял в плен. Вероятно, Куригальцу не ограничился этой победой, так как на задней стороне одной надписи, посвященной урукской Нане одним подданным царя Дунги, принадлежавшего к древней династии Ура (см. выше, стр. 13), написано: «Куригальцу, царь Кардуниаша (титул касситских царей Вавилонии) завоевал дворец города Шаши (Сузы? в других случаях называемой Шушан) в Эламе и (эту таблицу) подарил за свою жизнь Белите (Ниппурской)». Эта таблица была следовательно как-нибудь украдена из Урука во время одного похода эламитов, затем во время победоносного похода Куригальцу в Элам была найдена (в одном храме богини Шушинак, упоминаемом у Ассурбанипала) и положена была царем в ниппурском храме. Через 1200 лет после своего возникновения, во время американских раскопок, надпись эта была снова открыта и привезена в Константинополь: странная судьба постигает не одни только книги!

Эти войны доказывают нам, что уже в это время наступили обстоятельства, которые мы постоянно видим в последующую эпоху: Вавилония становится желанной добычей, которой добиваются Ассирия и Элам! Пока Вавилония еще является равноправной обоим этим царствам и, хотя иногда побеждается, за то иной раз является победительницей. Борьбою этой наполнены следующие столетия вплоть до конца Ассирии. В последнее время Вавилония делается вассальным государством одного из указанных царств.

И в данном случае можно усмотреть то же самое взаимодействие обстоятельств. Вскоре после Куригальцу Вавилония и Вавилон подпадают под власть Тукульти-Ниниба ассирийского, как мы увидим при рассмотрении ассирийской истории (см. ниже, стр. 52). Незадолго перед этим, под властью Бел-надин-шума, царствовавшего только 1 1/2 года, в Вавилонию вторгается Китин-хутруташ, царь эламский, разоряет Дур-илу, вавилонский город, к которому выходит эламская дорога, и покоряет Ниппур, любимый город касситов, вероятно часто служивший им резиденцией. Второй поход, окончившийся в таком же роде, эламит предпринял при втором преемнике вавилонского царя, Рамман-шум-иддине, посаженном Тукульти-Нинибом; при этом особенно пострадал Изин: многие печальные псалмы в тоне покаянных песен оплакивают разорение страны и особенно вышеупомянутых городов. В течение тысячелетий вавилонской истории подобные обстоятельства, правда, повторялись не раз; но псалмы эти вполне подходят к той эпохе и, если возникли и не в это время, то составлены из сходных с ними более древних песен и раздавались тогда в вавилонских храмах. Говоря об Эламе (глава «Элам»), мы увидим, что при последних царях династии Вавилония большею частью находилась под верховной властью Элама.

Ясно, что мы опять имеем дело с концом известного периода. Давно вавилонизированные касситы сыграли свою роль, касситская династия приближается к концу. В ней насчитываются только еще четыре царя; из них, по-видимому, только Мардук-аплу-иддин (Меро-дах-баладан I) оказывал успешное сопротивление Ассирии и владел Месопотамией. Перемена династий как всегда указывает на эпоху смут и слабости; на престол восходит ряд царей, задачей которых является сопротивление Ассирии и возобновление борьбы за Месопотамию.

36 касситских царей, насколько нам теперь достоверно известно, и важнейшие события их времени были следующие.

Гандиш царствует 16 лет. Агум-ши (сокращенное имя) 22 года. Гуяши 22 года. Ушки, 8 (?) лет. Адудаш-меташ. Ташши-гурумаш. Агум-Какриме, преемник предыдущего (? см. стр. 16 и ниже стр. 97). Пробел. Караиндаш (новая династия?), сношения с Египтом; союз с Ассирией. Пробел: пропущен один или несколько царей? Кадашман-Бел; переписка с Аменготепом III. Бурнабуриаш I, современник Аменготепа III; договор с Пуссур-Ассуром ассирийским. Куригальцу I, сношения с Аменготепом III, в Ассирии – с Ассур-надин-ахи. Бурнабуриаш II, сын Куригальцу I (сделался царем, насильственно лишив своего предшественника престола?), переписка с Аменготепом IV; Ассур-убаллит расширяет свою власть. Кара-хардаш, сын предыдущего; жена его Мубаллитат-херуа, дочь Ассур-убаллита; в Ассирии вероятно Бел-нирари и Пуду-иль. Кадашман-харбе, сын вышеуказанных супругов (см. стр. 51); попытка установить связь с Западом через пустыню, так как Месопотамия находится в руках племени митани; был убит. Шуцигаш (или Нацибугаш, см. выше, стр. 20). Куригальцу II, сын Кадашмана-харбе, посаженный на престол еще в детском возрасте своим прадедом Ассур-убаллитом, царствовал очень долго. Война с Хурбатилой эламским (см. стр. 98); в Ассирии: Бел-нирари, Пуду-иль, Рамман-нирари I, Наци-марутташ, сын предыдущего, 26 лет; война с Рамман-нирари I. Кадашман-тургу, 17 лет; в Ассирии: Рамман-нирари I, который теперь, после изгнания племени митани и оттеснения Вавилонии, владеет Месопотамией, и Салманассар I. Кадашман-Буриаш, 2 года; война с Салманассаром I, главным образом из-за Месопотамии. Кудур-бел, 6 лет. Шагаракти-суриаш 13 лет; современник Салманассара I. Бибеяшу, сын предыдущего 8 лет; Тукульти-Ниниб одерживает победу над Вавилонией, Бельнадин-шум I 1 1/2 года; вторжение Элама (см. стр. 21 и стр. 99). Кадашман-харбе II; при нем (?) ассириец Тукульти-Ниниб покорил Вавилон (см. стр. 52). Под его верховной властью в Вавилоне управляет в течение 6 лет Рамман-шум-иддин; новое вторжение эламитов. Восстание (см. стр. 52) изгоняет ассирийцев, и на престол вступает Рамман-шум-уссур. Мелишиху 15 лет; в Ассирии беспорядки и слабость, затем новое расширение пределов. Мардук-аплу-иддин I владеет Месопотамией; в Ассирии Ниниб-апал-екур и Ассурдан. Цамама-шум-иддин, 1 год; война с Ассурдаком (стр. 53 вверху). Бел-надин-ахи З года, современник Ассурдана (см. стр. 98 внизу).

В общей сложности, в этой династии, судя по одному списку, насчитывается 36 царей, процарствовавших 576 лет и 9 месяцев, приблизительно от 1700 до 1130 года.

Новая династия в списке царей называется династией Паше, по имени одной из частей города Вавилона; Небукаднесар I, имевший всего больше успеха из царей этого дома, называет себя «сыном Вавилона»: значит, эта царская фамилия, обнимающая 11 царей и промежуток времени в 132 года (приблизительно 1130–1000), стремится к тому, чтобы ее считали национальной. Насколько мы можем судить, в это время положение дел становится таким, как мы могли ожидать в виду обстоятельств, при которых новая династия вступила на престол. Как и в конце правления касситской династии, Вавилону приходится сопротивляться Эламу и Ассирии и отвоевывать или стараться удержать за собою Месопотамию. О первых двух (или трех) царях из этой династии нам ничего неизвестно.

Третий (или четвертый) царь, Небукаднесар I (Навуходоносор), является победителем в войнах с Эламом, обладателем Месопотамии и «Запада»; следовательно он – и притом в последний раз – распространил верховную власть Вавилонии до Средиземного моря. Войны его с Эламом показывают, что при его предшественниках, быть может, уже при последних касситах, печальное положение страны, обнаружившееся при вторжениях Китин-хутруташа, еще ухудшилось. Даже Вавилон был взят (не случилось ли это по случаю перемены династии?), и статуя Мардука была увезена в Элам. Такое похищение божества означало (см. выше, стр. 17) утрату национальной самостоятельности, приведение страны в вассальную зависимость: как Мардук служил теперь в храме чужого бога, так и повелитель Вавилона уже больше не был царем, а был лишь слугою эламита. Поэтому, пока изображение божества не было привезено назад в Вавилон, Небукаднесар назывался не царем, а только наместником Вавилона. Лишь после того, как он привез обратно статую Мардука, что возможно было только после решительной победы над Эламом, Небукаднесар стал носить титул «царя Вавилона». До нас дошли песни, в которых оплакивается похищение Мардука из Вавилона и воспевается его возвращение. На некоторое время, по крайней мере, это, по-видимому, положило конец расширению пределов Элама.

Прочие сведения об этой династии мы почерпаем из известий о борьбе с Ассирией. При изучении ассирийской истории мы увидим, что успехи Небукаднесара еще долгое время влияли на ход дел, и что усиление Ассирии, которое при Тиглат-Пилезере I привело к покорению Вавилона, имело характер преходящий.

Список царей династии Паше, при помощи вавилонского списка царей и других сведений, мы пока можем составить таким образом:

?(имя обломлено=Мардук-ахи-ирба?), 17 (?) лет; в Ассирии Ассурдан; (вассал Элама?).? (обломлено), 6 лет; в Ассирии Мутаккиль-Нуску; (вассал Элама?). Небукаднесар I (или еще один царь перед ним) обладает Месопотамией; в Ассирии Ассур-риш-иши. Бельнадин-аили; Месопотамия отвоевывается Ассирией. Мардук-надин-ахи борется с Тиглат-Пилезером I, у которого снова отвоевывает Месопотамию. Мардук-шапик-цир (-мати), современник Ассура-бель-кала, в царствование которого умирает. После него на престол возводится Рамман-аилу-иддин, «ничей сын»; дочь его выходит замуж за Ассура-бел-кала. царствует 22 года (или, если вначале перед Небукаднесаром I царствовали три царя, то Рамман-аилу-иддин). Мардук-. . . . 1 1/2 года. Мардук-цир- ... 13 лет. Набу-шум .... 9 лет. Данные о последних четырех царствованиях известны только из списка царей; других данных о последних царях из династии Паше у нас не имеется.

Следующие годы характеризуются частой сменой династий и недостаточным количеством дошедших до нас известий; об Ассирии также ничего не слышно. Список царей и весьма краткая хроника содержат в себе следующие указания:

Сибар-шиху 17 лет: «сын Ирба-Сина, из династии Дамик-Мардука, убит, похоронен во дворце Саргона». Эа-мукин-шум, 5 (или 3) месяцев. Кашшу- надин-ахи, 3 (или 6) года.

Эти трое называются «династией Приморской страны», т. е. страны при Персидском заливе, при устье рек. Из более позднего известия о постройках мы видим, что эти цари принимали участие в постройке храма бога солнца в Сиппаре, и что поводом к этому послужило разграбление племени сути в предшествующие времена. С этими сути, кочевниками сирийской пустыни, мы ознакомились уже, говоря о Кадашмане-харбе I (см. выше, стр. 20). Теперь они, как и незадолго перед тем, беспрепятственно вторгаются в Вавилонию и там угрожают даже городам. Итак, мы имеем здесь перед собою часть нового переселения. Это самое главное, что мы отсюда извлекаем; явление это дополняется тем фактом, что Вавилон находится под властью чужеземных повелителей. Относительно национальности этих трех «приморских» царей следует заметить, что частью их имена, частью их прозвища заставляют усматривать в них остаток касситского величия, которое, значит, на крайнем юге продолжалось долее, чем на севере.

Три следующих царя в списке и в хронике называются «династией Баци», по имени эламского пограничного округа. Имена и время царствования их следующие:

Э-дубар-шукамуна, царствует 17 (или 15) лет. Ниниб-кудур-уссур, царствует 3 (2) года. Шилани-Шукамуна, только 3 месяца.

Затем один царь считается принадлежащим к особой династии, и этот царь по происхождению эламит. Итак, мы видим, что Вавилония совершенно беспомощна и попадает в руки всякого чужеземного завоевателя: прежде всего эламита, если этот последний не вытесняется Ассирией. Время этих трех династий обнимает период приблизительно между 1000–960 гг., по истечении которого мы видим усиление Ассирии, до тех поръ бессильной.

Кто сверг эламита или вообще водворил у кормила правления новую династию, этого мы не знаем. Список царей с этих пор попорчен, а приблизительно до 750 г. мы не имеем почти никаких известий, кроме ассирийских. Из этих последних данных мы хотя и не можем почерпнуть сведений об отдельных царствованиях, однако можем составить совершенно ясное понятие о его характерных признаках рассматриваемой эпохи.

Сделавшись предметом раздора между обоими крупными государствами, Ассирией и Эламом, Вавилония наводняется в это время таким же вторжением, какое произвели усевшиеся здесь и в течение столетий вавилонизировавшиеся семиты. Это вторжение представляет собою наиболее ясную картину периодических захватов власти, в роде тех, какие мы видим при водворении евреев в Палестине. Халдеи с этих пор проникают в Вавилонию, населяют страну, открытую со всех сторон, и стараются завладеть городами.

Сколько ни было говорено в последующие времена о халдеях, сколько ни имеется у нас отдельных известий об их отношении к Вавилонии, однако мы еще не можем составить себе достаточно ясного понятия о их национальных особенностях. Все халдеи, о которых вообще упоминается, носят уже вавилонские имена; мы не можем сказать, что вместе с водворением халдеев в Вавилонии там утвердилось новое наречие, так что нет возможности указать на их принадлежность к той или другой расе. Впрочем, так как они явственным образом подвинулись с юга и сначала заняли области у Персидского залива, то в них заранее следует усматривать семитов, вторгшихся из восточной Аравии, между тем, как предыдущие вторжения происходили более с запада, сначала в Месопотамию и северную Вавилонию. Таким образом, переселение халдеев происходит между переселениями арамеев и арабов; халдеи, следовательно, являются ближайшими родственниками одной из этих народных групп, или сами принадлежат к одной из них. Если они были семиты, то весьма легко объясняется их быстрое применение к вавилонским условиям, так как в Вавилонии уже жили племена, близкие им по языку; ибо как мы еще увидим, арамейские племена уже успели в то время наводнить Вавилонию. С таким взглядом вполне согласуется все то немногое, что до сих пор может быть сказано для характеристики халдеев. У Бероза Ур, город луны, называется Καμαρίνη: этого нельзя объяснить ни из какого другого языка, кроме арабского, в котором qamar означает «луна». Вожди халдеев называются raʼsani: это арабское произношение слова, означающего «вождь» (по-еврейски rósh). Единственное божество, культ которого может считаться введенным халдеями, это бог войны или равносильный ему бог, обозначаемый именем Гирра, которого возвеличивают Набополассар, Небукаднесар и Нериглиссор.

Итак, с этих пор мы видим в Вавилонии, на ряду с несколькими арамейскими племенами, известное число халдейских княжеств или племен, которые вавилоняне и ассирийцы называют «домом» (bît) их княжеской фамилии. Княжества эти следующие: Бит-Иакин, «Приморская страна», касситских государей, которых, быть может, уже принимавших участие в новом движении, мы только что видели на престоле Вавилона (см. карту «Вавилония, Ассирия и соседние страны в 1000–745 гг.», при стр. 56). Бит Са’алли, Бит-Шилани, Бит-Амуккани, Бит-Адини, Бит-Дакури (в непосредственном соседстве с Вавилоном и Борсиппой) и другие. Их князья, разумеется, имеют целью завладеть ближайшими крупными городами и в конце концов сделаться царями Вавилона. Халдей является третьим соискателем вавилонского царского венца, рядом с Ассуром и Эламом; вавилонское население становится все менее способным к поддержанию своей самостоятельности. Явления, проистекающие отсюда, отличаются изменчивым характером. Большею частью халдеи и эламиты действуют заодно, между тем как ассирийские цари стараются придать себе вид защитников национальной самостоятельности или того, чему они сами приблизительно дали бы такое название. Борьба эта преисполнена постоянных колебаний то в ту, то в другую сторону, пока после поражения Ассирии халдеи не доститают своей цели и Вавилон, под управлением халдейской династии, еще раз не занимает положения великой державы.

Относительно того времени, когда Ассирия еще не восстановила своей власти над Вавилонией, мы можем достоверно сказать весьма немногое, разве только то, что между обоими государствами происходили войны. Первым царем новой династии был, может быть, Набу-кин-аили, процарствовавший по меньшей мере 26 лет. В одном памятнике из его времени ему, по-видимому, приписывается господство над Месопотамией (в 960 г.). В таком случае это был последний царь, который мог этим похвалиться; ибо именно в это же время и ассирийские цари, и притом с этих пор непрерывно, носят титул обладателей Месопотамии. Судя по списку царей, преемник упомянутого царя (имя его обломлено) царствовал 6 месяцевъ и 12 дней; затем в списке царей наступает большой пробел до Набонассара (с 747 г.). Некоторых царских имен (по крайней мере двух) мы не можем восстановить из других источников. Затем нам известен Шамаш-мудаммик по своей войне с Ассирией при Раммане-нирари II. Он умер во время этой войны, и царем сделался при помощи Ассирии Набу-шум-ишкун. Значит, он был вероятно вавилонянином, предшественник же его – халдеем. С этим согласуется то, что один из его преемников, враждебно относившийся к Ассирии, был, повидимому, халдеем. Потом следует (может быть) неизвестный царь. После него Набу-аплу-иддин царствовал по крайней мере 31 год и умер в 854 г. Он был противником Ассур-назир-пала и Салманассара и пытался при первом проникнуть в Месопотамию вверх по Евфрату. В 879 г. он поддерживал против Ассирии князя Сухи на Евфрате, находившегося под влиянием Вавилона; но Ассур-назир-пал разбил вавилонское резервное войско. Манера, с которой он говорит об этой победе, дает право предполагать, что Набу-аилу-иддин был халдей; и с этим согласуется то рвение, с каким он выставляет себя добрым вавилонянином в своей собственной надписи, касающейся постройки сиппарского храма. В его царствование Ассирия еще не решалась посягать на самый Вавилон: Ассур-назир-пал довольствовался Месопотамией и впоследствии, по-видимому, распространил свою власть на северную Вавилонию и занял область прежнего «Царства четырех стран света».

Когда в 854 г. Набу-аплу-иддин умер, то смерть его, что представляет одно из самых обыкновенных явлений на Востоке, вызвала спор за престол между двумя его сыновьями, Мардук-надин-шумом и Мардуком-бел-узати. Оба, вероятно, по завещанию покойного, так поделили между собой Вавилонию, что первый получил северную Вавилонию с Вавилоном, второй же – южную Вавилонию, а с нею верно и страну, откуда происходили халдеи. Разумеется, тотчас же разразилась война между халдейскими князьями и вавилонским царем, и, как всегда, толпы халдеев оказались сильнее вавилонян. Тогда вавилонянин Мардук-надин-шум призвал на помощь ассирийца Салманассара II, т. е. сделался вассалом последнего; и ассириец конечно сумел воспользоваться столь удобным случаем достигнуть цели ассирийской политики – фактического господства над Вавилонией. Перед его опытными в военном деле отрядами «халдейские мужики Мардука-бель- узати бежали назад в свои болота. Салманассар вступил в вавилонские города, принес жертвы, как верховный владыка страны, и принял от халдейских князей изъявления покорности. Мардук-надин-шум царствовал под покровительством Ассирии. Север Вавилонии, область «Царства четырех стран света», вероятно, находившаяся уже со времен Ассур-надин-пала под непосредственным управлением Ассирии, разумеется, с самого начала был в руках Салманассара. Есть даже вероятие, что в конце своего царствования, когда восстание его сына Ассур-данин-пала изгнало его из Ассирии, он опирался на эту часть своего царства, и что отсюда и из Месопотамии сын его Шамши-Рамман покорил Ассирию.

Невозможность сделать в это время решительное нападение на Вавилонию должна была дать постоянно выжидающим халдеям случай к движению вперед. Поэтому, как только Шамши-Рамман освободился от некоторых наиболее теснивших его врагов, он обратил свои взоры на Вавилонию, где после смерти (или изгнания) Мардук-надин-шума (823 г.) мы видим на престоле Мардука-балат-су-икби, халдейского князя, которого поддерживали кальди, вавилонские арамейские племена, Элам и мидийские народы (Намри): итак, это был опять один из халдейских вождей, который с помощью Элама (следовательно, находясь в таких же отношениях к Эламу, как Мардук-надин-шум к Ассирии) вступил на престол Мардука. Здесь мы впервые ясно выразили то отношение, с которым нам отныне часто придется встречаться: Ассур или Элам являются ленными господами царя, царствующего в Вавилоне под их покровительством.

Об успехе Шамши-Раммана в надписи его больше не говорится; зато сообщается о походах в Халдею в 813 и 812 гг. Первый окончился, вероятно, поражением халдейского царя Ассирией и утверждением верховной власти Ассирии. Второй произошел уже в год вступления на престол Рамман-нирари III. Может быть, при перемене царствования, как это нередко случалось впоследствии, халдеи, только что потерпевшие поражение, снова успели проникнуть вперед. Царем Вавилона был на этот раз по-видимому Ба’у-ахи-иддин. Ассириец победил его и взял в плен; и подобно тому, как это делал раньше Салманассар, теперь жертвы в городах стал приносить Рамман-нирари, в качестве верховного повелителя страны. Нельзя утверждать с достоверностью, что все это произошло уже в 812 г. или же лишь во время походов 796 и 795 гг. в северную Вавилонию, а также в поход 791 г. в Халдею, об исходе которых нам ничего неизвестно. Во всяком случае несомненно, что знамением этой эпохи были попытки халдейских князей, под верховным покровительством Элама, захватить вавилонский престол, а также преобладание Ассирии, если она не бывала занята какими-нибудь другими внешними делами. При каждой перемене престола или в то время, когда Ассирия бывала занята, всегда возобновляется попытка избавиться от ее господства. Это то же самое явление, какое мы увидим везде, всего лучше изображенное пророками для Иудеи и царства Израильского: внутри две большие партии, ищущие поддержки в двух различных великих державах, и постоянное колебание то в ту, то в другую сторону.

Ничего не говорится о том, кого Рамман-нирари посадил на престол Вавилона; о последующем времени мы также не имеем никаких известий, так как после Раммана-нирари произошло снова ослабление ассирийского могущества, и вместе с тем наступила утрата влияния Ассирии на Вавилонию. Но Ассирия не отказалась от своей верховной власти без всякой борьбы; ибо мы имеем свидетельства о неоднократных походах на Халдею; таковы были походы при новой перемене царствования в 783 г., в 782 г. при Салманассаре III и при нем же в 777 г.; при его преемнике Ассур-дане, тотчас после вступления его на престол, также произошли походы: в 771 г. – в северную Вавилонию, а в 769 г. – в Халдею. Объяснение этому дают нам предшествующие обстоятельства; а по походам Салманассара и Раммана-нирари мы можем себе представить, как произошли эти походы. Так как упомянутые ассирийские цари не оставили нам своих собственных надписей и так как мы можем пользоваться только краткими сведениями хроники, то из этой эпохи нам неизвестны имена вавилонских царей. Мы не досчитываемся по крайней мере трех.

Влияние Ассирии, вероятно, было совершенно утрачено во время следующих восстаний (763–746), и таким образом Вавилония была отдана во власть халдеев. Прежде всего из вавилонского списка царей мы узнаем имя царя Набу-шум-ишк(ун?)а, который царствовал до 748 г. Если дополнение его имени правильно, то мы имеем о нем известие, весьма ясно рисующее нам картину вавилонских условий. Набу-шум-имби, правитель города Борсиппы, ближайшего к Вавилону города, сообщает о постройке храма Небо и рассказывает следующее: «Когда в Борсиппе, городе закона и порядка, произошли переворот, опустошения, мятеж и революции в царствование царя Набу-шум-ишкуна из Бит-Дакури, тогда вавилоняне, борсиппейцы и душульти с берега Евфрата, все халдеи, арамейцы, дильбатеи (из вавилонского города!) взялись надолго за оружие друг против друга, побивали друг друга и вели с борсиппейцами борьбу за их землю. А Набу-шум-иддин (знатный сановник при храме Небо) по собственному почину произвел (восстание) против Набу-шум-имби (правителя города Борсиппы). Ночью, словно вор, он собрал врагов, разбойников и т. д. и повел их в храм Небо... Они произвели мятеж. Но борсиппейцы и другие, явившиеся на помощь, окружили дом правителя города и защищали его луками (и стрелами)». Мы видим следовательно то, чего ожидали: царь Вавилона – халдей из племени дакури, а халдеи и арамейцы завладевают областями городов, раздираемых внутренними распрями. Нельзя удивляться тому, что при такого рода обстоятельствах классы, обладающие имуществом, считают появление ассирийских царей спасением, и на это явление мы постоянно будем наталкиваться впоследствии. Господство халдеев означает для Вавилонии анархию; ибо при распрях халдеев между собою вряд ли можно было представить себе сильного халдейского государя и обеспеченное спокойствие, особенно при существовании естественной противоположности между неимущим и имущим городским населением.

Следующим царем был Набу-назир или, согласно переделке птоломейского канона, Набонассар; он царствовал от 747–734 гг. Условия, только что описанные, продолжали существовать и при нем; а беспорядки в Борсиппе, изображенные Набу-шум-имби, привели в его царствование к попытке Борсиппы отложиться – попытке, против которой энергично выступил царь. Других деяний за Набонассаром, пожалуй, неизвестно. Только одно известие, приводимое Берозом, вавилонским историком, жившим при Селевкидах, указывает на то, что Набонассар принял какие-то (по характеру своему не совсем ясные) меры для установления летосчисления. В самом деле, птоломейский канон (по которому мы познакомились с именем Набонассара), и одна вавилонская хроника, написанная при Дарии, относят начало его царствования к 747 г.

В третий год царствования Набонассара, а именно в 745 г., наступила для Ассирии новая эпоха со вступлением на престол Тиглат-Пилезера III; изменение же обстоятельств в Ассирии тотчас отразилось на Вавилонии. Первый поход нового царя был направлен на Вавилонию, где он побил арамейцев и северные халдейские племена и, по-видимому, взял под свое покровительство Набонассара. Из этого можно, вероятно, заключить, что Набонассар был вавилонянин, а не халдей. Тиглат-Пилезер, который с этих пор величал себя царем Сумера и Аккада и царем четырех стран света, дошел в походе своем до Ниппура. Халдеи, вероятно, подчинились; дальше он не мог проникнуть вследствие смут, какие грозили возникнуть в Армении и Сирии. Итак, Набонассар царствовал под покровительством Ассирии. Если восстание Борсиппы показывает, что власть его простирается за пределы городской области Вавилона, то с одной стороны не в интересах ассирийца было устранять для него мелкие затруднения, а с другой – Тиглат-Пилезер в первое время был слишком занят для того, чтобы заниматься Вавилоном больше, чем это было необходимо. В пользу его авторитета во всяком случае говорит то, что в течение 14 лет ни один халдей не делал попытки завладеть Вавилоном.

Набонассар умер в 734 г. За ним последовал сын его Набу-надин-цир (сокращ. Надину, отсюда у Птоломея род. пад. Надиос, Nadios). Этот царь процарствовал 2 года (734 и 733), когда вспыхнуло одно из восстаний, которых можно было ожидать. Царь был свергнут с престола одним правителем провинции, Набу-шум-укином, вавилонянином, и вероятно также предводителем враждебной Ассирии партии. Но Набу-шум-укин продержался на царском престоле только два месяца, а потом принужден был уступить место халдею Укин-циру (у Птоломея Хинцер), князю Бит-Амукани (732–730). Тогда вмешательство Ассирии сделалось снова необходимым; ибо халдей, утвердившись на престоле Вавилона, не мог иметь в виду иной цели, как присвоить себе всю Вавилонию, которою до тех пор владел Тиглат-Пилезер. Поэтому, как только этот последний привел в порядок сирийские дела и завоевал Дамаск, благодаря осаде которого Укин-цир только и мог процарствовать три года, Тиглат-Пилезер обратился против Вавилонии, занял Бит-Амукани, родину Укин-цира, а также некоторые другие халдейские княжества, и взял самого Укин-цира в плен. Чтобы положить предел вечным беспорядкам, он решил, несмотря на сопряженные с этим неудобства, ежегодно на праздник нового года приезжать в Вавилон, по возможности вообще сделать его своей резиденцией, самому возложить на себя венец царства Бела и на два следующие года своей жизни велел провозгласить себя царем Вавилона. Но вавилонянам должны были быть сохранены их права: как Тиглат-Пилезер, так и ассирийские цари, последовавшие его примеру, носили в качестве вавилонских царей другое имя (как напр. Салманассар-Улулай и Ассурбанипал-Кандалану). Тиглат-Пилезер в вавилонских списках именуется Пулу; этим именем он обозначается и в Ветхом Завете.

В течение этих двух лет (729 и 728) действительно господствовало спокойствие, продолжавшееся и в царствование его преемника Салманассара, который (727–722) под именем Улулая короновался также царем Вавилона. Но когда после его смерти произошел крупный переворот в Ассирии, благодаря которому на престоле водворился Саргон, то снова халдейский князь Мардук-аилу-иддин (II) или Меродах-Баладан, как он, по неправильному произношению, называется в тексте Ветхого Завета, царь «Приморской страны», воспользовался случаем захватить в свои руки вавилонскую царскую корону, причем действовал заодно с Хумбанигашем эламским. Саргон, правда, попытался прогнать его как можно скорее; но эламитский покровитель Меродах-Бала-дана тоже не дремал. При Дур-илу произошло сражение; победу Саргон приписывает себе, а вавилоняне – Хумбанигашу. Как бы то ни было, но Саргон должен был оставить мысль об изгнании Меродах-Баладана из Вавилона. Но северная Вавилония, область «царства четырех стран света», а также Дур-илу, остаются за Саргоном. Меродах-Баладан называет себя царем Вавилона (см. прилагаемую таблицу «Меродах-Баладан, царь Вавилона, наделяет вассала ленным владением»), царем Сумера и Аккада. Под именем Меродах-Баладана II и под покровительством Элама он царствовал от 721–710 г., т. е. все то время, пока Саргон, как некогда Тиглат-Пилезер III, был занят делами в Сирии-Палестине и Армении.

Меродах Баладан, царь Вавилона, наделяет вассала ленным владением

Объяснение памятника

На задней стороне памятника – запись пожаловании лена от времени Меродах-Баладана, царя Вавилона. Представленная на таблице передняя сторона дает изображения царя и вассала, принимающего ленное владение. Над головой царя надпись: изображение Мардук-аплу-иддин’а, царя Вавилона.

***

По окончании этих войн Саргон обратился против Вавилонии и выгнал Меродах-Баладана, который, потеряв Дур-Иакин, свой главный город в «Приморской стране», искал убежища при дворе в Сузе; Саргон же был принят в Вавилоне своей партией и прежде всего жреческим сословием в качестве избавителя и восстановителя порядка. Он принял титул «наместника Вавилона», т. е. заместителя царя, номинально вовсе не царствовавшего. В качестве «наместника» он обладал Вавилоном (и всей Вавилонией) до своей смерти, т. е. от 709–705 г.

Еще два года Вавилон был спокоен; затем вспыхнуло восстание, благодаря которому один вавилонянин, Мардук-цакир-шум, просидел на престоле 1 месяц. Тогда Меродах-Баладан воспользовался случаем, чтобы из Элама, при помощи эламитов, снова занять Вавилон. На этот раз однако владычество его продолжалось недолго; ибо Санхериб был не так сильно занят другими войнами, как Саргон, и появился под стенами Вавилона через 9 месяцев после возвращения Меродах-Баладана. При Кише Меродах-Баладан был разбит вместе со своим вспомогательным эламитским войском и бежал, вероятно, в Элам, где выжидал нового удобного случая. Санхериб мягко обошелся с Вавилоном: ведь не вавилоняне отпали от него; и только имущество Меродах-Баладана и его приверженцев было захвачено. Халдеи снова были оттеснены в свои области, а городам были возвращены земли, уже занятые халдеями. Арамейские племена, которые, находясь в том же положении, что и халдеи, всегда держали их сторону, также были отодвинуты в свои прежние границы.

В Вавилон Санхериб посадил царем Бел-ибни, быть может, вавилонского принца, выросшего при ниневийском дворе (702–700 гг.). В следующем 702 г. еще две пограничные провинции были защищены от Элама. Хотя Бел-ибни имел наилучшие намерения относительно Ассирии и решил не отпадать от нее, однако обстоятельства оказались сильнее его. Может быть, цель политики Санхериба – сделать Ниневию первым городом на Востоке – была уже в это время ясной; как бы то ни было, Бел-ибни был принужден отложиться от Санхериба, пока этот последний был занят войною в Палестине (вряд ли он это сделал добровольно) и вступить в союз с Меродах-Баладаном, т. е. своим собственным соперником, с другим халдейским князем, Мушециб-Мардуком, и с Эламом, другими словами, должен был подчиниться Эламу. Но подобно палестинцам, слишком поздно восставшим, Вавилония и Элам обманулись в своих расчетах. Санхериб, занявший уже всю Палестину, снял осаду с Иерусалима, обратился против более опасного врага и разогнал весь союз. Меродах-Баладан бежал из Приморской страны, захватив своих богов в Элам, халдей Мушециб-Мардук удалился в свои болота, а Бел-ибни со своей свитой пришлось отправляться туда, откуда он прибыл, а именно к ниневийскому двору. Из этого отношения к Бел-ибни видно, что он только по принуждению присоединился к Эламу и халдеям; иначе он, наверное, подвергся бы более жестокому наказанию. В Вавилон посажен был царем Ассур-надин-шум, один из сыновей Санхериба (699–694 гг.).

Меродах-Баладан, вероятно, вскоре после этого умер, ибо о нем более не упоминается. В Эламе наступили беспорядки, и потому в течение пяти лет в Вавилоне царил мир. В 694 г. Санхериб предпринял поход с целью прогнать часть населения Приморской страны, в свое время бежавшую с Меродах-Баладаном в Элам и поселившуюся в двух-трех приморских городах; таким образом Санхериб хотел устранить опасность, постоянно угрожавшую Вавилону. Он подробно описывает, как он для этой цели приказал строить корабли и как он посылал их по Тигру до Описа, а отсюда переправлял на Евфрат, по которому они спускались к морю. Сам Санхериб осторожно пребывал вдали от опасной стихии, но войско свое переправил в Элам. Он поплыл немного вверх по Каруну (Улай), опустошил прибрежные провинции и разогнал или взял в плен поселившихся там халдеев.

Пока ассирийское войско распоряжалось в Эламе, Халлудуш, эламский царь, не оставался праздным. По обыкновенному военному пути он через Дур-илу вторгся в северную Вавилонию, завоевал Сиппар, взял в плен Ассур-надин-шума и увел его с собою в Элам. В Вавилон он посадил царем вавилонянина Нергаль-ушециба. Санхериб повествует нам только о своем геройстве, какое он проявил на бурном море, и о своем успехе в Эламе; о действиях же эламитов против него мы узнаем только из вавилонской хроники. Об Ассур-надин-шуме, свергнутом с престола сыне Санхериба, также ничего более не слышно. Новый царь владел сначала только северной частью Вавилонии; затем он попытался изгнать ассирийцев и из южной части. Он завоевал Ниппур. Но Урук, повидимому, присоединившийся было к нему, снова был отнят ассирийцами; вскоре после этого ассирийцы появились и под Ниппуром. Нергал-ушециб встретил их в открытом поле, но был разбит и взят в плен. Он процарствовал полгода (694–693 г.).

Пока Санхериб в том же году совершал поход для наказания Элама, упомянутый уже халдей Мушециб-Мардук воспользовался удобным случаем захватить Вавилон (692–689 гг.). Он самым тесным образом соединился с Эламом и пожертвовал даже храмовыми сокровищами Мардука, чтобы быть в состоянии преподнести «дары» эламиту (Умман-менану) или чтобы – как это было на самом деле – заплатить ему дань. Из этого опять-таки явствует, что жреческая партия держала сторону Ассирии. На этот раз Санхерибу было не так легко отделаться от Элама – ибо дело сводилось в сущности к изгнанию эламитов. В 691 г. при Халуле в северной Вавилонии произошла битва с Умман-менану, с его вассалом, Мушециб-Мардуком, сыном Меродах-Баладана, и с прочими халдеями. Санхериб очень хвастливо повествует об этом сражении, разумеется, приписывая победу себе; судя по вавилонской хронике, победа осталась за Умман-менану, и вероятно эта хроника более правдива уже потому, что Санхериб не имел никаких успехов: Вавилон продолжал оставаться под защитой Элама. В 689 г. Умман-менану умер от удара.

В том же году Вавилон подпал под власть Санхериба; Мушециб-Мардук был отведен в Ассирию пленником. Мы должны допустить, что во время этого восстания в Вавилонии за Ассирию стояла лишь незначительная партия: очевидно вавилоняне сознавали, что политика Санхериба имеет в виду погибель Вавилона. Они примкнули к халдеям в минуту отчаяния, и теперь Санхериб постарался достигнуть своей цели наиболее коротким путем: Вавилон был совершенно разрушен, а боги его были отвезены в Ассирию. Этим устранена была всякая возможность снова поселиться на этом месте.

После разрушения Вавилона, Ниневия могла бы сделаться первым городом Востока. Но легче уничтожать культурные явления, нежели создавать их; и целые тысячелетия древних экономических условий не могли быть без дальних разговоров перенесены на новое место. Правда, в течение восьми лет, как печально повествуют хроники, в Вавилоне не было царя, да и самого Вавилона не существовало; но когда Санхериб был убит, первым политическим делом его сына Ассаргаддона, который, по-видимому, раньше состоял наместником Вавилона, было отдать приказание, чтобы вновь выстроены были город и храм Мардука. Тем временем, пока Вавилон представлял собою развалины, халдеи соседнего княжества Бит-Дакури воспользовались, разумеется, для того, чтобы присвоить себе область города Вавилона. Ассаргаддон изгнал их оттуда. Попытки потомка Меродах-Баладана соединиться с Эламом и таким образом достигнуть цели своего предка были подавлены; см. ниже историю Ассирии. В то время как Санхериб был представителем чисто-ассирийской политики с сильной окраской милитаризма, Ассаргаддону, подобно Саргону, пришлось опираться на жреческое сословие. Таким образом восстановление Вавилона вполне входит в рамки прочих его стремлений. Само собою разумеется, что другая партия со смертью Санхериба не была устранена, ибо она глубоко коренилась в условиях ассирийской жизни. Эти два течения, по-видимому, возлагали в будущем свои надежды на двух принцев, Ассурбанипала и Шамашшум-укина. При изложении ассирийской истории мы увидим, как после восстановления Вавилона, когда поднялся вопрос о том, кому отдать вавилонский престол, военная партия принудила Ассаргаддона короновать своего главу Ассурбанипала царем Ассирии и таким образом обеспечить за ней власть. За Шамашшум-укином отец его мог обеспечить только Вавилон и, вероятно, также южную Вавилонию. В 668 г. статуя Мардука была привезена обратно в Вавилон, и оба принца еще при жизни отца были провозглашены царями своих царств. Но существующие условия при этом не изменились: Вавилон продолжал оставаться под верховным покровительством Ассирии; и новый ассирийский царь приносил жертвы в Вавилоне, Сиппаре и Куфе в качестве верховного защитника вавилонских богов.

Почва для старого раздора была таким образом приготовлена, и вражда должна была проявиться рано или поздно. По прошествии нескольких лет, в течение которых в надписях обоих царей разглагольствуется о дружбе и братской любви, борьба началась сызнова. Шамашшум-укин искал себе союзников среди врагов Ассирии, а таких врагов можно было найти везде, где давало себя чувствовать ассирийское господство или где его опасались. Он побудил поднять оружие против Ассирии эламитов, арабов, западные страны (Палестину) и Гутиум (северные страны). В каждой начинавшейся войне снова шло решение вопроса о том, кто будет господствовать на Востоке – Ассирия или Вавилон. Открыто война разразилась лишь к концу пятидесятых годов 7-го столетия до Р. X., когда Шамашшум-укин отказался разрешить своему брату Ассурбанипалу принести жертвы в вавилонских городах, как это подобало верховному владыке; война завершилась ужасной осадой Сиппара, Куфы и Вавилона и смертью Шамашшум-укина, погибшего в пламени, куда, по словам Ассурбанипала, его будто бы бросили его же собственные подданные, приведенные в отчаяние. В 648 г. война была окончена; Вавилония достаточно пострадала от нее для того, чтобы на некоторое время не желать сохранения спокойствия. От 647 г. до 626 г. ассириец Ассурбанипал носил вавилонскую царскую корону под именем Кандалану (см. стр. 28 и 77); до нас дошла прокламация, изданная им при вступлении на престол. Успешные действия его против Элама отняли у этого последнего возможность посягать на Вавилонию. До смерти Ассурбанипала в Вавилонии царил мир.

Но, как это уже не раз случалось, перемена государя дала случай халдею завладеть престолом. С 625 г. в списке царем Вавилона значится Набополоссар; это был халдей, но из какого государства, – нам неизвестно. Он был родоначальником последней вавилонской династии. При этой династии Вавилон еще раз распростерся до Средиземного моря в качестве первой державы передней Азии. В непрерывной борьбе между ассирийцами и халдеями за Вавилон, в конце концов победителями все-таки остались халдеи, хотя в течение двух-трех столетий все их усилия оставались тщетными. Вавилония с этих пор становится халдейскою страною. Вторжение халдеев таким образом достигло своей цели, а следовательно закончилось.

Наши сведения о древних временах еще очень недавнего происхождения. Знания, основанные на изучении древних памятников, мы начали приобретать в последние пятьдесят лет; из них также следует вычесть не малую часть, ибо долгое время науке приходилось работать, не имея достаточных средств под руками. О систематическом исследовании почвы этих древних культурных стран и в настоящее время не может быть речи: все, что имеется у нас в качестве памятников, а следовательно и источников для изучения истории этих стран, представляет собою лишь бесконечно малую часть того, что мы можем иметь и что откроет нам будущее. Поэтому всякая попытка дать нам связное представление о ходе развития древних восточных народов непременно будет неудачной. Мы можем большею частью уловить внутреннюю связь событий или по крайней мере проследить действие отдельных сил, определяющих ход событий в те эпохи, относительно которых случайно дошли до нас более обильные сведения; относительно других эпох у нас имеются лишь разрозненные известия, из которых пришлось бы делать слишком смелые выводы для того, чтобы хоть с внешней стороны объяснить себе события. О многих же и даже очень многих событиях мы еще ничего не знаем: разве, что можем связать с ними несколько имен царей, о которых, кроме их имен, ничего нам неизвестно.

К тому же, самый характер доныне доступных нам источников таков, что они больше уясняют нам политические события, нежели сущность и работу сил, действующих во внутренней жизни народов. Прежде всего и в большем количестве стали известны надписи ассирийских царей, и та часть истории, которая основывается на этих надписях, до сих пор еще лучше всего нам известна. Но надписи эти повествуют почти исключительно о войнах, завоеваниях, победах и добыче; о том же, что мы желали бы знать относительно жизни народов, мы можем догадываться лишь по скудным намекам.

Таким образом, культурно-исторические познания о древнем Востоке, вследствие недостатка источников, могут быть лишь крайне скудны и неудовлетворительны. Правда, относительно некоторых отдельных периодов (время первой династии Вавилона, затем в Ассирии, начиная с Тиглат-Пилезера, затем снова в Вавилоне от Небукаднесара до персидской эпохи) нам знакомы тысячи фактов из деловой жизни народа: договоры, судебные приговоры, расписки, всевозможные деловые переговоры, частные письма. Однако все эти данные разъясняют многие стороны частной жизни в рассматриваемые эпохи, но исследованы слишком мало для того, чтобы из сбивчивой массы подробностей составить общий вывод об историческом развитии народов, чтобы выделить из этих подробностей типичные явления; нововавилонские данные указанного характера только что еще положили начало выяснению положения вещей (см. Kohler und Peiser: Aus dem babylonischen Rechtsleben). Много придется потратить труда, много приложить проницательности, прежде чем этот обширный материал будет разработан, прежде чем многочисленные источники из обоих других периодов уяснят положение вещей. Для того, чтобы заполнить эти пробелы при помощи новых источников, чтобы связать эти эпохи, разделенные целыми столетиями и тысячелетиями, необходимы целые человеческие поколения, даже если мы примем в расчет невероятно быстрое развитие нашей науки. Три забытых тысячелетия культуры не могут быть восстановлены в три десятилетия научных исследований.

Но даже в том случае, если бы удалась научная разработка этих бесчисленных источников, одолеть которых не могут немногие исследователи, то все-таки это осветило бы нам лишь одну сторону вавилонско-ассирийской народной жизни, а именно торговлю и деловую жизнь и притом преимущественно ее частную сторону. Но это мало объяснит нам, какое значение имеет эта сторона для жизни и развития всего народа и государства, т. е. не выяснит ее политико-экономического значения; что же касается многого другого, что современный человек считает важным в народной жизни, то нам еще долгое время придется удовлетворяться почти полным или полным незнанием. Торговые отношения и промышленная жизнь во всей ее совокупности, условия обладания землей и значение их для блага государства, регулирование управления – все это такие вопросы, о которых царские надписи почти ничего нам не повествуют, и которых нельзя разрешить на основании какого-нибудь условия, заключаемого друг с другом лицами А и В.

Как мы уже видели, мы ничего не знаем о началах вавилонской культуры. Сумерийцы для нас еще настолько же народ доисторический, как были доисторическими ассирийцы и вавилоняне, когда историю начинали с Греции. В тумане прошлого все еще теряются те долгие периоды, когда человек поселился в долине Евфрата и создал культуру, которая в те времена, когда начинаются наши нынешние познания, уже привлекла завоевателей – но первых-ли? Еще долго не будем мы иметь возможности выяснить из источников того времени или хотя бы из явлений культуры, каким образом первые поселенцы в низменности Евфрата, применяясь к условиям и к качеству почвы, принуждены были постепенно от состояния дикости переходить на более высокие ступени цивилизации. Когда и как были затем сделаны более высокие приобретения, каким образом и при каких обстоятельствах человек совершил важнейшее для историка дело – а именно изобрел письмо, – об этом нам не сообщают никакие источники. В наиболее древние времена, доступные нам, здесь, как и в долине Нила, было уже известно разработанное символическое письмо.

Низменность Евфрата (в настоящее время большею частью обратившаяся в пустыню и в болото) была некогда одним из самых плодородных мест на земле. Плодородие почвы во все те времена, о которых мы имели сведения – к сожалению столь скудные, – изображается, как нечто удивительное. Евфрат и Нил – две реки, отложения которых сторицею награждали земледельца за незначительный труд. В бедном дождями климате Востока эти речные долины были единственными, где земледелие, еще находившееся в зачаточном состоянии, давало возможность надеяться на то, что обработка почвы не будет бесплодной. С другой стороны, нужда в пору бездождия принуждала бедуина-скотовода из безводных степей искать там пастбищ для скота и сеять корм, чтобы увеличить добровольные дары природы в сухое время года. Таким образом, из самой природы страны объясняется то, что в этих низменностях произошел переход от кочевой жизни к оседлой.

Переход же от крестьянской жизни среди полей к постройке укрепленных городов не так труден и должен был очень скоро произойти в стране, со всех сторон подвергающейся нападениям кочевников. Но даже достижение таких условий совершилось в приевфратских землях задолго до того времени, когда начинается наше знание. Древние средоточия культуры, каковы Лагаш, Ур, Урук, Ларса, – все города с прошлым, заходящим в незапамятную древность, когда они впервые появляются при свете истории. Тогда они уже давным-давно достигли той ступени развития, на которой пребывали в течение трех тысячелетий при смене различных политических условий страны – были местами сохранения древних святынь, почитаемых с незапамятных времен, поселениями с чисто городским торговым и промышленным населением.

Уже в то время – как мы должны предположить – существовали заимствованные от старой сумерийской цивилизации те самые условия землевладения и те самые профессии, какие мы с тех пор видим во все продолжение вавилонской культуры. В противоположность западным культурам, происхождение которых мы можем проследить с самых начатков, мы здесь видим уже завершившуюся организацию народной жизни, соответствующую тому ходу развития европейской культуры, который завершается приблизительно в средних веках; эта организация держится в течение трех тысячелетий при всевозможных перипетиях. Каждое новое переселение, заливающее страну, быстро осваивается с найденной культурой и подчиняется ей. Разумеется, и менее счастливые из завоевателей получали свою долю добычи; но разделение страны между крестьянами никогда не имело места, так что мы ни разу не можем проследить хода народной жизни с самого начала. Предводители различных завоевательных походов всегда становились на место старых царей. Если вожди эти не желали разрушать всей культуры, то должны были принять ее с ее храмами и городами, с ее условиями землевладения и с ее сословиями. Вот причина, почему отдельные народности так скоро совершают свое дело. Развитие их не начинается с самого начала, а они резким скачком переходят на более высокую ступень, за пределы которой они зайти не могут.

Поэтому в ту пору, когда начинается наше знание, мы видим, что в поземельном хозяйстве господствует порядок, всего лучше передаваемый словом «клерикально-феодальный». Повелитель земли – божество. Оно дарует ее жреческому сословию и царю: следовательно является храмовая и государственная поземельная собственность. Царь имеет в своем распоряжении прежде всего свободные земли, которые отдает в лен своим вассалам. Власть царя не простирается на область, принадлежащую божеству: область эта принадлежать городу, где живет божество, а здесь, разумеется, (на ряду с частью, отделенной для храма), принадлежит патрициям. Обрабатывается почва колонами, которые из полученных доходов платят оброк владельцу – храму, царю, благородному, горожанину. Эта организация, постоянно переходящая от одной народности к другой, никогда не благоприятствовала процветанию крестьянского сословия. Если бы даже земля, захваченная при завоевании, была распределена между массой вторгшегося народа, то она никогда не могла удержаться в его руках в виду преобладания крупного землевладения и скоро, вследствие продажи имущества, населялась колонами. Из них непосредственно не должно было неминуемо выработаться крепостного сословия. Колон большею частью бывает лично свободен – настолько свободен, насколько может быть свободен человек, который из приобретенного в поте лица урожая сохраняет для себя не больше, чем необходимо для удовлетворения ничтожных потребностей жителя Востока. Зато война с ее пленниками доставляла необходимое количество несвободных рабочих, которые однако работали, вероятно, скорее в городских промышленных предприятиях, а не занимались обработкой земли. Из этих рабочих впоследствии возникает многочисленное сословие вольноотпущенников (часто упоминаемых при деловых сделках).

В сущности мы должны себе представлять обработку земли в виде мелкоземельного хозяйства, которым занимаются колоны для владельца. При простых средствах, какие имелись в мелком хозяйстве, но при железном трудолюбии и умении до последней крайности эксплуатировать каждый клочек земли, каких требует подобная система, это было скорее садоводство, нежели хлебопашество.

Важнейшим условием для производительной обработки почвы в климате Востока с его летней засухой является правильное орошение. Как недостаток воды заставил бедуина из степи отправиться в речную низменность, так задача земледельца состоит в том, чтобы распределить драгоценную влагу по возможно большей поверхности. С другой стороны, когда на горах начинает таять снег, могучие реки Евфрат и Тигр несут такую массу воды, что заливают как раз самые плодородные части страны, запруживают водные протоки своим илом и превращают всю местность в болото, как это происходит и теперь с обширными, некогда цветущими пространствами. Таким образом, с одной стороны бездождие, а с другой стороны разливы реки заставляют жителя низменности Евфрата регулировать эти обстоятельства. Он принужден сохранять избыток на время недостатка; он сам чувствует потребность в урегулировании орошения.

Таким образом, в то время, к которому относятся наши первоначальные сведения, страна покрыта сетью каналов, что представляет необходимое условие культуры; цель этих каналов – принимать в себя воды во время половодья и отводить их из местностей, которым грозит наводнение, в бедные водою части страны, и там орошать почву во время засухи. Каналы эти лежат частью выше окружающей страны, так что необходимая вода может доставляться при помощи шлюза, частью ниже, и тогда вода, как и в Нильской долине, поднимается наверх водочерпательным колесом или, если ее требуется меньше, бадьями, приводимыми в действие только одним человеком (у нынешних египтян он называется шаддуф).

Если все эти небольшие приспособления могут быть сделаны отдельным землевладельцем, то с другой стороны устройство больших каналов может быть сделано только государством, так как при проведении их необходимо принять во внимание все орошение страны. Поэтому, среди скудных известий, какие мы имеем относительно внутренней деятельности царей, мы находим указания о проведении каналов, свидетельствующие о том, что значение этого дела сознавалось в полной мере. В более древние времена, когда вели счет не по царям, а по выдающимся событиям данных лет, мы находим среди обозначенных годов рядом с данными в роде: «В том году, когда велась такая-то война» и такие: «Когда царь такой-то строил канал такой-то». После покорения южной Вавилонии, Хаммураби, напр., говорить: «Когда Ану и Бел даровали мне власть над страною Сумером и Аккадом и вложили в мои руки бразды правления, то я вырыл канал «Хаммураби – благословение людей», по которому течет в Сумер и Аккад вода плодородия. Оба его берега я обратил в годную для возделывания землю, я устроил житницы для зерна, я навсегда снабдил водою страну Сумер и Аккад». В таком же роде повествуют о своих гидротехнических сооружениях Набополассар и Небукаднесар. Что каналы употреблялись и для защиты страны, как в Голландии, видно из известий о последних временах Вавилонии, когда Небукаднесар воздвиг «мидийскую стену», а Набунаид при помощи ее обратил все свое «Царство Вавилон» в остров. Знаменитые каналы, прорезывавшие всю Вавилонию, были Палакутту (Палакоттас) и Нар-шарри (арамейский Нар-Малка), «царский канал», названия которых встречаются еще в эллинское время. Первый проходит почти параллельно Евфрату, к югу от него; другой представляет собою соединение Евфрата с Тигром, пересекающее страну.

Кроме того, мы должны представить себе всю страну изрезанной сетью больших и малых каналов, не исключая и канав, проведенных с целью ирригации. От содержания этих каналов зависит обитаемость всей низменности. Поэтому, до того времени, когда страны эти пришли в разрушение после вторжения монголов, поддержание гидротехнических сооружений составляло одну из первых задач правительств. Когда пришли в упадок каналы, значительная часть страны обратилась в болото: и если бы вздумали сделать попытку восстановить производительность этих областей, наиболее плодородных из всех, занимаемых человечеством, то прежде всего пришлось бы восстановить эти старые каналы, русла которых отчасти сохранились до настоящего времени.

Эти сооружения, обусловливаемые самою природой вавилонской низменности и притом столь обширные и важные в этой стране, становятся невозможными и ненужными в более возвышенных местностях, особенно в Ассирии с ее горами и с ее климатом, гораздо более похожими на наш европейский Зато в Ассирии мы имеем свидетельства о случаях проведения воды издалека для снабжения водою городов. Таков водопровод Бавиана, при помощи которого Санхериб провел в Ниневию воду из горных ручьев, или же туннель Негуба, посредством которого Ассаргаддон, взамен более ранних построек Ассурбанипала, отвел воды р. Цаб в Калхи (Калах).

В деле архитектуры человеческая изобретательность зависит прежде всего от находящегося у нее в распоряжении материала. В Вавилонии нет ни камней, ни подходящего дерева, так как ни финиковая пальма, ни фиговое дерево, ни маслина для построек не годятся. В то время, как египтянин находил необходимые камни в верхней долине Нила, и река доставляла ему эти камни в долину, вавилонянину самому приходилось издалека привозить камни для своих статуй, и большею частью ездить за ними сухим путем; так, Гудеа посылали за материалом для своих статуй в Маган (в Аравии). Поэтому мы не встречаем в Вавилонии таких колоссальных статуй, как в Египте, а постройки вавилонские сооружены из того материала, какой жители находили в стране, а именно из глины. Вавилония – страна кирпичных построек, и влияние вавилонской культуры на Востоке ни в чем не сказалось более явственно, нежели в том факте, что даже там подражали кирпичным сооружениям вавилонян, где были камни, а именно в Эламе, Ассирии и даже в Сирии. Вследствие недостатка дерева и каменных колонн изобретен был в Вавилонии столб, сделанный из кирпичей. Но, насколько мы можем судить, столб этот редко употреблялся; для столбов и подпорок охотно привозили стволы аманских, а после истребления их, ливанских кедров, но всегда употребляли их как можно меньшее количество. В этом отношении Ассирия также следовала примеру Вавилонии.

Вавилонская башня

Обыкновенный кирпич сушился на солнце. Для прочных построек употребляли жженые кирпичи, а стены покрывались эмалью с пестрыми узорами и рисунками. В качестве связующего материала для кирпичей страна доставляла в изобилии асфальт. С помощью асфальта и скреплены вавилонские постройки.

Характерным сооружением вавилонской архитектуры являются башни с уступами (zikurrat), пирамидальные постройки, состоящие из нескольких (до семи) ступеней; так сооружались храмы, и верхушка их считалась, вероятно, местом, где жило божество. С этими постройками связано сказание о вавилонской башне (см. прилагаемую таблицу «Вавилонская башня»).

Храмы – несомненно самые замечательные сооружения вавилонского зодчества. Еще в большей мере, чем средневековые монастыри и церкви, эти храмы соединяют в себе все, что создала вавилонская культура как в духовном, так и в материальном отношении. Мы застаем уже такие храмы в значительной части страны и должны считать их средоточием духовной жизни. Класс жрецов влияет на народ не только посредством религии, но занимается также наукой и разработкой технических искусств. Такой храм представляет собою целый город со своим собственным управлением, и мы можем видеть, как он ведет свои собственные дела. Бесчисленное множество глиняных таблиц из Телло (см. выше, стр. 9) могли бы уяснить нам внутреннее управление, но пока еще исследователи только начали разбирать их.

Выяснить духовную жизнь по имеющимся у нас памятникам труднее. Само собою разумеется, что жрецы занимались преподаванием и отвлеченными науками. Тайну письма можно было вероятно основательно изучить только у жрецов: вместе с тем жрецы были хранителями и составителями всякого рода литературы, как религиозной, так и светской; они занимались также науками, имеющими отношение к практической жизни, хотя от такого рода занятий их мы до сих пор почти не имеем никаких остатков (две-три математические работы были бы всего важнее). Тем многочисленнее свидетельства о весьма обширных наблюдениях, сделанных жрецами над звездным небом. Вавилония – родина астрономии и неразлучной с нею на Востоке астрологии, в которой «халдеи» считались мастерами еще в эллинско-римскую эпоху. Движения небесных светил точно наблюдаются и записываются. Придумываются знаки и составляются предсказания насчет всяких возможных и невозможных созвездий. Солнечное затмение считается событием, которое даже в ассирийской хронике лиму (см. ниже, стр. 56) признается имеющим не меньшее значение, чем война. Ионийско-греческий мир изумлялся тому, что Фалес мог предсказать солнечное затмение, Фалес уже почерпнул свою мудрость у вавилонян; говорят, что и Пифагор свою символику чисел заимствовал с Востока, с которым познакомился в качестве наемника. Мы имеем большое количество наблюдений над небом и небесными светилами, к сожалению, имеем также не мало знаков самого обыкновенного искусства прорицания, которые охотно променяли бы на другие данные, уясняющие нам нечто большее.

Рука-об-руку с наблюдением движения светил идет определение счета времени. Вавилоняне были учителями классической древности в смысле установления календаря: их деление на годы, месяцы и недели держится и теперь. Обозначение семи дней недели по именам божеств, соответствующих обоим великим светилам и пяти известным в Вавилоне планетам, удержалось до сих пор в некоторых европейских языках, деление же дня на 12 двойных часов мы находим еще на циферблате наших часов.

В связи и согласии с этими подразделениями находится система нумерации. Это сексагезимальная (с основанием, равным 60-ти) система, допускающая деление на 5 и на 12, повидимому, основана на астрономических наблюдениях и расчетах. На ряду и в связи с нею употребляется десятиричная система. Наши источники не доходят до такого отдаленного прошлого, когда мы могли бы видеть употребление одной из этих двух систем или введение другой. Система мер и весов основана на том же способе счета. Значит, в древней Вавилонии существовала систематическая нумерация в таком же роде, какова введенная снова в новейшее время десятиричная система, после того как в период развития, длившийся целые тысячелетия, было утрачено даже для науки единство этого первоначального способа счета. Теперь только мы видим, что воспоминания об основах этой нумерации, как и об основах счета времени, удержались до наших дней, и наблюдаем результаты этой нумерации у западных народов, не имея возможности установить пройденные ею пути. Все это еле затронутые области исследования, и только от будущего мы можем ожидать, что оно даст нам интересные разъяснения об отношениях народов нынешней цивилизации к доисторическим временам.

Чрезвычайно трудно нам отдать себе отчет в том, в чем собственно состояла задача храмов и класса жрецов, как поддерживались культ и религия. Для разъяснения того, какие изменения произошли в представлениях человека в этой области, потребовалось бы отдельное обширное исследование; но наши источники, касающиеся этого вопроса, еще менее полны, нежели источники политической истории, и пока еще не сделано ничего для разъяснения вопроса, как слагаются представления. Пока мы не будем ничего знать о настоящих первобытных временах Вавилонии и о начатках его культуры, не будем даже иметь никаких сведеьний о первом вторжении семитов (см. выше, стр. 10), вряд ли возможно будет встать на твердую точку зрения, исходя из которой можно было бы понять сущность и происхождение той пестрой толпы богов, имена которых мы находим в надписях.

Уже целый мир богов мы встречаем в надписях Лагаша-Телло. Возможно, что эти боги заимствованы из сумерийской эпохи (хотя встречаются в период, когда давно уже водворились семиты); но пока образы их для нас сводятся почти только к мертвым именам. То, что мы находим в надписях южно-вавилонских династий, кажется нам, изучавшим позднейшие времена прежде древнейших, более знакомым. Это те самые образы, которые с тех пор постоянно встречаются в истории. Это объясняется просто тем, что города южной Вавилонии существовали во все продолжение вавилонской культуры, между тем как Лагаш представляется нам рано погибшим остатком из более древних времен. Но мы еще далеко не в состоянии отдать себе точный отчет в том, какого рода были явления, с которыми мы здесь впервые встречаемся в истории.

То, что́ мы встречаем здесь, имеет чисто семитический характер или семитизировано; но каково отношение всего этого к прошлому? Это станет ясным лишь в такое время, когда станет известно, каким образом относились древние средоточия культуры, как Ур, Ларса, Изин, Варка (см. выше, стр. 9 и 10) к культуре более древней. Каково значение главных культов, мы узнаем из имен богов: Ур с богом луны, Ларса с культом солнца, Урук – средоточие Наны или Истар, женского начала, Ниппур с храмом Бела, вавилонского Зевса. Но в храмах каждого из указанных и еще многих неизвестных нам средоточий культуры в течение столетий и тысячелетий их существования развилось особенное учение о божествах. В учениях этих сказались желания согласить или противоположить связанное с божеством воззрение на начало вещей с учениями других средоточий культуры. К тому же, различные переселения народов оставили на этих учениях свои следы, причем произошло приспособление новых воззрений к старым. Правда, во всем том, что мы можем проследить исторически, мы видим большую неподвижность культа: очень существенного именно вторжения семитов в известные нам три тысячелетия больше не внесли. Тем не менее только при них произошли некоторые важные явления, как напр. введение «ханаанеянами» культа бога грозы Раммана. Но чем менее мы можем установить дальнейшее развитие представлений, тем более должны мы искать исходной точки для понимания в том времени, которое пока еще покрыто тьмою. Но и тогда будет гигантской задачей распутать нити, переплетающиеся между собою в различных преданиях храмов, и найти, откуда они ведут свое начало. Будет ли когда-нибудь разрешена эта задача – еще сомнительно. Пока же мы находимся на недосягаемом расстоянии от начала; ибо пока нам ничего неизвестно о самом предмете исследования, именно о преданиях храмов, за исключением того немногого, что нам известно о культе Мардука в Вавилоне.

Чем далее мы подвигаемся на север, тем семитический элемент в известную нам эпоху выступает явственнее: здесь даже в самых древних из найденных нами надписей (из времен Нарам-Сина) не пишут по-сумерийски. Что эта местность была отделена от южной Вавилонии, это мы видим в повторении культов. Как есть южно-вавилонский бог солнца в Ларсе, так есть и северо-вавилонский бог солнца в Сиппаре; урукской Истар на севере противополагается Истар в Агаде. О более древних временах мы меньше знаем в северной Вавилонии, нежели в южной. В более позднее время (со времени первой вавилонской династии) выступают на сцену другие города, каковы Куфа с культом Нергаля, бога подземного мира. Культ луны, имеющий главное свое средоточие в Уре, в северной Вавилонии не имеет соответствующего центра; но нам известно самое знаменитое святилище бога луны в Харране, в Месопотамии.

В надписях древнейшего времени мы пока еще не встречаем Вавилона. Возможно и вероятно, что он обязан своим значением политическим событиям сравнительно более позднего времени. Самым значительным городом Вавилонии он по-видимому сделался благодаря «первой вавилонской династии». С тех пор, как Вавилон возвысился до столицы Вавилонского царства и приобрел господство и в области народного хозяйства, происходит по восточному обычаю и постепенное оправдание этого значения с теологической и исторической точки зрения. Как Афины, достигнув гегемонии, старались доказать свою древность из мифологии и истории, так и вавилонская мудрость старается доказать, что Вавилон был средоточием наиболее древней культуры и центром всего мира.

Прежний городской бог Мардук (по библейскому произношению Меродах) становится божеством, около которого вращается все творение мира. У нас имеются отрывки вавилонского мифа о сотворении мира, где Мардук играет главную роль; по-видимому в южно-вавилонских храмах преподносились такие же учения, в которых отражались времена процветания того или другого города. Этот эпос творения мира выражает собою преобладающее господство Вавилона, основанное династией Сумуаби и Хаммураби. В этом эпосе Мардук ведет мировую борьбу верховных богов за господство, которому угрожает Тигама, Хаос; и, разрубив надвое чудовище, представляемое в виде змеи или дракона, Мардук из обеих частей его создает мир. В Ниппуре то же самое было делом рук Бела; а в святилищах других городов подобная же роль, вероятно, приписывалась Шамашу (солнце), Сину (луна), Истар. Чем более позднего происхождения эти мифы, тем более при составлении их приходилось принимать в расчет другие мифы. Нельзя сказать, настанет ли когда-нибудь такое время, когда происхождение отдельных мифов будет нам совершенно ясным; пока нам известны лишь обрывки позднейшего мифа, не дающие нам возможности создать ничего связного. От некоторых других мы имеем лишь незначительные остатки.

Вавилонские мифы о творении послужили прообразом для библейских, ибо Вавилония была руководительницей всей духовной жизни в передней Азии. Пока мы не имеем об этом никаких свидетельств, кроме сравнительно немногих извлеченных из земли отрывков ассиро-вавилонской литературы (большею частью из «библиотеки Ассурбанипала», см. ниже, стр. 78) и остатков еврейской духовной жизни, которые сохранены нам в Библии благодаря канонизации. Отношения одной литературы к другой таково же, как отношение центра целой культуры к незначительному маленькому государству, – таково же, как отношение первоначального источника к отражению; но, пока у нас нет ничего больше, мы должны стараться составить себе понятие о религиозной жизни Востока на основании этих остатков.

Без сомнения религия играла известную роль в культурной жизни этих народов, – роль, которой современный человек склонен придавать слишком мало значения. Жрецы были хранителями науки; каждое учение, каждая попытка проникнуть в суть вещей, каждое стремление обосновать и оправдать существующее и каждая попытка ввести нечто новое, сводится на древние учения о начале вещей и сообразно с этими учениями оправдывается или осуждается. Как в средние века правильность и справедливость какого-нибудь явления проверялись по учениям Библии, как реформаторы и их противники основывают на учении Библии свои религиозные и политические требования, так было и на древнем Востоке. Более того: эти учения, могущество которых часто настолько сильно сказывается в жизни современных народов, что это кажется непонятным человеку, не воспитавшему в себе исторического взгляда на вещи, эти учения древне-вавилонского духа, продолжавшие существовать в иудействе и во многих других цивилизациях, видоизменяясь и приспособляясь к различным условиям культуры, учения эти в сущности остаются все тем же, чем были: выражением вавилонской иерархии, как носительницы совокупной духовной жизни древнейшего культурного мира. Иные, быть может, усматривают в молитвах и воззрениях иудейства большой прогресс по сравнению с многобожием остального Востока. Нам же ясно, что взгляд на развитие иудейства (вернее благочестивая вера в него) и на явления, проистекающие из него, при свете истории существенно изменяется. При тех скудных остатках, какие имеются в нашем распоряжении, мы еще не можем приводить доказательств в единичных случаях; но простое рассуждение о сущности и происхождении человеческих идей показывает, что идеи, подчинившие себе древний культурный мир, не могли возникнуть в одном из его отдаленных углов. Словом, идея может возникнуть там, где имеется то, что способно ее возбудить, а Вавилон давно уже несколько раз переживал в различные периоды своего процветания ту духовную борьбу, какая впервые происходила в Иудее и в Израиле в период царей или изгнания; приобретения Иудеи и Израиля давно уже были достояниями духовной жизни Вавилонии. Израильский «пророк» оттуда добывал себе свое духовное оружие; оттуда гудейство должно было почерпнуть не только возбудителей своей духовной жизни, но и всю свою систему.

Монотеизм в его разработанном виде также не может быть порождением иудейского духа, хотя он при известных обстоятельствах мог встретить сочувствие в Иудее. Вавилонский политеизм объясняется исторически из давно уже пережитого состояния культуры. Но так как человеческое познание представляет собою непрерывное приспособление и переход от старого к новому, то и в Вавилонии, рядом с отлившейся в неизменные формы государственной религией, произошел прогресс в понимании вещей. Не только государственная религия, спокойно пользовавшаяся своими доходами, представляет собою ход развития религиозной и духовной жизни, но и то, что находится в противоречии к этой религии, что из подавляемого и преследуемого делается мало-помалу признанным. Молясь своему божеству, вавилонянин или ассириец произносит те же слова, как еврей; его сокрушение, его покорность божественной воле, его надежда на божество совершенно такого же рода – с тою только разницей, что вавилонянин выразил в своей молитве свой способ чувствовать и мыслить, между тем как еврей заимствует у него эту манеру. Даже когда вавилонянин молится Мардуку, а ассириец – Ассуру, то нет никакой разницы между их манерой мыслить и манерой иудея приблизительно VIII-го столетия, обращающегося с мольбой к Иегове. Иудей также признает значение других божеств для людей, живущих вне области, над которой господствует Иегова. Если эти божества ложны, то ложны лишь в том смысле, как каждое вавилонское учение признает истинного повелителя мира в храме своего собственного города. То, что Иегова становится все более исключительно единым божеством Иудеи, имеет свое весьма простое основание в том, что Иудея делается настолько мала, что в ней уже больше нет места для других богов.

В жизни такого культурного народа, как вавилоняне, есть бесчисленное множество причин, вследствие которых соединяются крупные массы, недовольные существующим порядком, приводящие в систему свои требования, оправдывающие их по свойственному Востоку способу мышления. Как и во все периоды восточной истории, и в те времена наверное процветало сектантство, проистекавшее из социальных условий и выражавшее свои воззрения преимущественно в религиозной форме. Таких сект, вероятно, образовалось много, и они поддерживались существующими обстоятельствами; из учений этих сект иудейство верно и почерпнуло свои учения. Вряд ли можно надеяться, что когда-нибудь будут выяснены переплетающиеся пути человеческого мышления и человеческих судеб, приведших к возникновению этих мыслей; но мы смело можем из того, что нам известно, и из законов человеческого развития сделать тот вывод, что начатки основных учений иудейства, которых мы еще не находим в клинообразных письменах, когда-нибудь всилывут наружу в этих памятниках. Учение о будущем Спасителе могло возникнуть только в таком культурном центре, где условия власти не соответствовали запросам, развившимся в более великом прошлом.

На ряду с учениями религии и в тесной связи с ними, духовная деятельность человека проявляется в развитии мифологии. Насколько эта деятельность представляет собою учение, касающееся богов и храмов, этого мы не можем определить вследствие ничтожества доступных нам исторических данных. Ту же жалобную песню приходится нам затянуть относительно известных до сих пор остатков антропо-мифологии, о героическом сказании, представляющем собою первый предмет нерелигиозной поэзии народа. Целый ряд отрывков свидетельствует о существовании многих эпических произведений; но мы мало имеем таких отрывков, по которым мы до некоторой степени можем восстановить содержание этих произведений. Лучше всего известен так называемый Гильгамешский эпос (имя героя изображается знаками Ис-ту-бар, так что прежде его называли таким образом; первоначально в нем думали видеть библейского Немврода, отсюда обозначение Немвродовский эпос). Это вавилонский Геракл, деяния которого прославляются в этом произведении, и который доставил эллинизму материал для характеристики легендарного образа Александра, фигурирующего в так называемых романах Александра. Та редакция, в какой нам известно упомянутое произведение, составилась в Уруке; она отражает в себе условия, в какие попал благодаря притеснениям Элама древний город Истар и Наны, который считался основанным Гильгамешем (см. ниже, стр. 195). В качестве эпизода, здесь мы находим рассказ о потопе, подлинник того рассказа, с которого скопирован библейский. В полном виде сохранилось короткое стихотворение об Истар, спускающейся в подземный мир, чтобы вернуть себе умершего брата и супруга (ср. с Адонисом). Другие эпосы, от которых до нас дошли отрывки, – эпос об Этане и орле, легенда о боге чумы, о боге ветра Цу; но в связном виде эти сказания еще не могут быть вполне восстановлены.

Басня о животных, которая так нравилась на Востоке, также была уже разработана в Вавилонии. Мы имеем остатки рассказов о «быке и лошади», о «змеином боге» и другие, относительно которых еще более, нежели о чем-либо другом, надо сказать, что мы должны отказаться от понимания связи, пока в руках у нас находится не более двух-трех строк. Целый ряд не обнародованных и вследствие своих ничтожных размеров совершенно непонятных отрывков в данном случае, как это можно сказать и о всех сходных литературных произведениях, свидетельствует снова о том, что мы, пожалуй, можем ожидать разрешения этих загадок в будущем.

Одною из наиболее важных и интересных задач было бы выяснить значение вавилонской промышленности и торговли. Но для этого у нас не имеется никаких почти точек опоры, не говоря уже о том, что в течение трех тысячелетий в этой области происходили не меньшие колебания, нежели в политической жизни. Мы можем считать достоверным, что преобладание и значение Вавилонии и (прежде всего, как признанной в известное нам время столицы) Вавилона основывается на их промышленности и торговле. Во все время, пока мы можем проследить могущество Ассирии, Вавилония, как политическое целое, бессильна. Она должна покупать себе свою самостоятельность от ассирийцев, а с другой стороны за свои деньги получает от эламитов помощь против Ассирии. Для того, чтобы вести войну собственными силами, Вавилонии не хватает людей, чего иначе и не может быть при ее условиях землевладения. Уже одного этого факта достаточно для того, чтобы усмотреть в Вавилонии преимущественно промышленную страну. Нет сомнения, что, разрушая Вавилон, Санхериб имел в виду перенести часть вавилонской торговли в новоизбранную им столицу, Ниневию.

Мы видели, что со времени касситской династии вавилонская политика имела в виду через Месопотамию удержать за собою путь к Средиземному морю, и что Кадашман-харбе сделал попытку обеспечить за собою дорогу в Сирию и к финикийским гаваням, пролегающую через пустыню (стр. 20). Без сомнения, он при этом соблюдал интересы вавилонской торговли. Относительно более древних времен мы можем извлечь выводы об обширности сношений Вавилона из надписей Гудеи: Гудеа получает камни и дерево для своих построек из Финикии, Сирии и Аравии. Несколько уясняют нам вавилонскую торговлю письма из Тель-Амарны (см. выше. стр. 19). От египтянина как вавилонянин, так и князь Митани требуют золота; в замен же золота в Египет посылаются произведения промышленности, прежде всего высоко ценимый египтянами ляпис-лазури или подделка под него – главный предмет вывоза из Вавилонии. От племени митани и даже от Ассирии Египет получает оружие и боевые колесницы. Если на ряду с этим вавилонянин заказывает себе в Египте работы с инкрустациями из черного дерева и слоновой кости, то при этом дело касается только модных предметов в египетском стиле, какие были найдены в Ниневии; предметы эти имеют такое же значение, какое у нас имеет китайский фарфор или японский лакированный товар.

Полной тьмой окутан еще вопрос о мореплавании в Персидском заливе, а следовательно и об альфе и омеге всех отношений между двумя мирами, т. е. о торговом пути в Индию. Немыслимо, чтобы древнейшая вавилонская цивилизация, которая чем была древнее, тем более была состредоточена на юге, не вела торговли на «море Востока». Но в те времена, от которых начинаются наши сведения, мы видим, что вавилонская культура все более удаляется на север, во внутренние страны. В древнейших надписях однако, в виду характера их содержания, о подобных предметах, разумеется, не упоминается; а потому нам на долгое время еще придется удовлетвориться одними вопросами. В позднейшее время халдеи перенесли торговый путь на море. Столетнее процветание государства, называемого «Приморскою страною» (см. выше, стр. 23), и его упорное сопротивление Ассирии отчасти, вероятно, объясняются богатством, приобретенным помощью торговых отношений с Востоком. У Меродах-Баладана есть корабли, на которых он спасается в Элам через «Горькую воду» – большой залив при устье обеих рек (см. карту «Ассирия с 745 г., Нововавилонское царство и Мидия», при стр. 88); в Вавилонии же в то время не имеется флота, так что Санхериб принужден поручить постройку кораблей финикийским строителям в Ассирии и предоставить им же спустить суда вниз по реке (см. выше, стр. 30). Здесь следовательно вавилонская торговля с Востоком немыслима. Дильмун, остров Бареин, обнимающий также ближайшие прибрежные страны, который Вавилония третьего тысячелетия еще причисляет к области своей культуры и государства, является для Саргона отдаленным островом, откуда он только получает дань: ни один из его преемников об этом острове не упоминает. Элам также, вероятно, мог сказать решающее слово относительно мореплавания в Персидском море; и только тогда, когда тьма, еще царящая над Эламом, рассеется, мы яснее поймем и то, что́ касается мореходства.

До нас почти не дошло произведений вавилонской промышленности. В Вавилонии, как метрополии культуры, сохранилось даже мало и притом сравнительно незначительных памятников относительно хорошо развитого в Ассирии зодчества и ваяния. Собственно говоря, в данном случае может приниматься в расчет только место развалин Телло, где найдено значительное количество статуй и изваяний царей и патези Лагаша. Начиная с весьма грубых изображений при первых царях и быстро совершенствуясь (см. надгробный памятник с коршунами при стр. 12), статуи Гудеи и его времени обнаруживают высшую степень совершенства техники. По-видимому, здесь произошел снова быстрый расцвет после большого упадка. Тщательно и тонко обработанный камень с изображением Меродах-Баладана (см. таблицу при стр. 28) представляет собою одно из немногих известных нам произведений искусства позднейшего времени. Зато целый ряд подобных уже камней, начиная с эпохи касситов, не может считаться произведениями искусства. Несколько жанровых изображений из глины доказывают только, что будущее, может быть, откроет в Вавилонии изображения, свидетельствующие об остроумном и полном юмора взгляде на частную жизнь.

Точно также относительно государственного строя, внутреннего управления и военного дела в Вавилонии у нас имеется лишь несколько намеков. В противоположность ассирийским надписям, надписи вавилонские никогда не говорят о военных и прочих деяниях царей. Поэтому то, что мы можем сказать об этих вопросах, лучше выясняется из ассирийских учреждений, о которых мы имеем более полные сведения, и которые, развившись из одинаковых условий, в сущности представляют собою те же формы.

Мы уже видели, что возвышение Ассирии происходит в такое время, которое вполне освещено светом истории или без труда будет освещено при помощи раскопок. Далее, мы видели, что прежде всего Ассирия естественным образом расширилась по направлению к Месопотамии и что эта страна сделалась бесспорным достоянием Ассирии; благодаря обладанию Месопотамией, Ассирия сделалась крупным государством таких же размеров и с таким же значением, как Вавилония. Поэтому, прежде чем излагать историю Ассирии, мы должны сделать попытку выяснить условия, в каких находилась Месопотамия.

Мы допустили – и события, которые мы можем проследить исторически, подтверждают справедливость такого допущения – что крупные переселения семитов в Вавилонию происходили с севера. Поэтому эти переселения раньше коснулись Месопотамии, и семиты, которые для нас являются первыми представителями исторических времен в южной Вавилонии, в Месопотамии утвердились уже раньше. Что́ было раньше водворения семитов, то в Месопотамии имеет еще более доисторический характер, чем в Вавилонии, тем более, что в Месопотамии еще не производилось раскопок.

Есть большая коллекция предсказаний, из которых можно уяснить себе, что делалось около 3000 лет до Р. X., т. е. во времена Саргона и Нарам-Сина (хотя она касается и более поздних времен, так как в настоящий свой вид приведена гораздо позднее); географический горизонт ее указывает между прочим на область владычества вавилонской культуры (см. выше, стр. 12). В этой коллекции, кроме царя южной Вавилонии и северной Вавилонии, указывается еще царь, носящий титул «шар кишшати», т. е. «царь мира» (см. выше, стр. 12, «царь четырех стран света»). Царство этого государя могло иметь своим центром только Месопотамию, где столицей, городом правящего божества, был, вероятно, город божества луны, Сина, – Харран, как город самый значительный; это предположение оправдывается, по-видимому, различными указаниями более позднего времени. Как бы то ни было, но мы можем утверждать наверное, что Месопотамия не только находилась под влиянием вавилонской культуры, но что она принадлежит даже к более тесному кругу этой культуры и сама принимала участие в исторической жизни приевфратских стран; этот факт постоянно подтверждается значением и почтением, оказываемым тамошнему святилищу, а именно святилищу Сина в Харране. Культ при Геброне, где почитали genius loci Авраама, и который приходившие «еврейские» племена нашли там и вероятно восприняли, библейская легенда более древнего происхождения производит от месопотамского святилища Сина, и лишь позднейшая легенда производит культ при Геброне из Ура, южно-вавилонского средоточия божества луны. С почитанием Ваала-Харранского, божества г. Харрана, мы встречаемся также в Сендширли, в северной Сирии (в берлинском музее хранится также рельеф, посвященный этому божеству).

С некоторой достоверностью можем мы представить себе роль, какую Месопотамия играла в политической истории. Здесь также должно было происходить развитие в роде того, какое мы видели на юге; образовавшееся здесь царство, вероятно, вело со своими соперниками такую же борьбу, какую мы впоследствии можем проследить в наследовавшей ему Ассирии. Рядом с вавилонскими царями «цари мира» с своей стороны, вероятно, делали попытки овладеть Вавилонией, и обратно Вавилония пыталась подчинить себе их; мы ведь уже видели (стр. 8 и 20), что Месопотамия была необходимым как теперь, так и в древности связующим звеном для сношений Вавилонии с западом. Хотя надписи ничего не говорят нам о ходе этой борьбы до 1500 г., однако в последующее время мы можем по крайней мере выяснить себе общую картину и надеяться, что в будущем заступ откроет многое и в этой стране. Однажды Лэйард в рассматриваемой области, в Арбане, в долине Хабура, предпринял небольшие раскопки. Он нашел древние остатки дворца наместника (князя жрецов) Мушеш-Ниниба, на которые мы должны будем смотреть, как на памятники до-ассирийской, месопотамской эпохи. Несколько остатков, найденных в Харране, принадлежат однако лишь ассирийскому времени, так как Салманассар II и Ассурбанипал принимали участие в постройке храма Сина.

Мы должны представлять себе дело так, что царство, центр которого находился в Харране, зарилось не только на Вавилонию, а сначала должно было стараться расширить свои пределы насчет менее цивилизованных стран. Если Месопотамия была для Вавилонии посредствующим звеном для сношений с Сирией и Палестиной, то самостоятельная Месопотамия являлась естественным завоевателем этих стран – все равно мирным ли путем или оружием. В доказательство первого способа этого расширения мы уже привели известия о культе Авраама при Геброне и о культе бога луны в Сендширли. Далее мы увидим, что в историческое время местности по правому берегу Евфрата, местность Малатия и часть Каппадокии, а может быть и часть Киликии, за Тавром, являются достоянием преемников месопотамских царей. Кроме того, Харран властвует над путями, ведущими на севере в Армению; отсюда, между обеими реками, вверх по их течению, ассирийцы распространяются еще раньше, чем проникают в Вавилонию, и притом непосредственно после того, как заняли Месопотамию (Рамман-нирари I, Салманассар I). В «Каппадокии» были найдены глиняные таблицы с клинообразными письменами на таком же приблизительно вавилонском наречии, как письма, найденные в Тель-Амарне. Эти таблицы указывают уже на влияние ассирийской колонизации в этих местностях, но во всяком случае относятся к первому времени водворения здесь Ассирии (при Салманассаре I, около 1300 г.); язык и письмо этих таблиц показывают, что ни то, ни другое не представляют собою чего-либо нового в этих местностях, а употреблялись там уже давно.

Первые дошедшие до нас известия представляют нам Месопотамию находящеюся под чужою властью. Источниками нам служат тель-амарнские письма царя Тушратты митанийского к египетским царям Аменготепу III и Аменготепу IV. Картина, какую рисуют нам эти письма относительно сношений обеих этих стран между собою, верна и относительно предшественников обоих этих фараонов, насколько они проникали в Азию. В общем, в этих письмах Месопотамия и Сирия называются Нагариной. Здесь нам пожалуй довольно безразлично, сколько золота выпросил себе Тушратта из Египта, и сколько он написал писем, чтобы водить за нос своего египетского «брата» и зятя. Нам важно указать здесь на то, что в этих «царях Митани» мы должны усматривать представителей нашествия варваров, во власти которых находится Месопотамия. Впоследствии мы увидим, что скорее всего мы можем отнести этих варваров к той группе народов, которую называем «хеттскими». В качестве повелителей над этой страною они представляют собою то же самое, что и касситы, одновременно с ними господствовавшие в Вавилонии (см. стр. 16).

Где находилась резиденция царей Митани – этого из их писем не видно; но местность, которая по их имени обозначается названием Митани, мы должны искать приблизительно к северу от Харрана, где во всяком случае находится средоточие их царства. Объем его, как наследия исчезающего древнего месопотамского царства, мы, как уже упоминалось, можем определить. По направлению к Вавилонии, царство Митани обнимает еще Ниневию, которая во времена Тушратты (около 1430 г.) следовательно еще не была ассирийскою точно так же, как прежде должна была быть месопотамскою. Само собою разумеется, что к царству Митани относится вся Месопотамия и на правом берегу Евфрата Мелитена, а также примыкающая к ней часть Каппадокии, известная у ассирийцев под названием Муссри, а у египтян под именем Санкары (в одном из тель-амарнских писем Алашии обозначаемая именем Шанхар), вплоть до Тавра, а может быть и по ту сторону Тавра, так что в состав царства входит и часть Киликии. К западу и к северу от этой части поместились хеты, противники, но по расе родственники племени митани; с этими последними хеты ведут войны, из которых одна упоминается в одном письме Тушратты к Аменготепу III. Хеты, которых мы затем встречаем в Сирии, или должны были проникнуть через область Митани, или только коснулись области митанийского царства, проникнув в Киликию через киликийские ворота.

О дружбе с Египтом, о которой так многоречиво говорится, можно сказать то же самое, что уже сказано о дружбе вавилонян с Египтом (стр. 19); египетские вассалы в Финикии также указывают на царей Митани, как на естественных врагов верного слуги фараона.

Вероятно царство Митани существовало уже давно; ибо Тушратта, писавший упомянутые письма, называет своего отца Сутарну, который, как о том свидетельствует также одна египетская надпись, послал свою дочь Гилухипу в гарем Аменготепа III, а также указывает на своего деда Артатаму, который поддерживал отношения с предшественником Аменготепа, Тутмесом IV, и вел с ним ту же торговлю (так как при этом речь шла главным образом о приданом). Сам сочинитель письма был при дворе Аменготепа III; быть может, он был там в качестве известного рода заложника после смерти своего отца. В том же письме сообщается об упомянутой уже войне с хетами, которые следовательно хотели воспользоваться удобным случаем.

Среди всех клянчаний о подарках есть еще одно письмо, в котором содержится и более важное известие. Тушратта пишет Аменготепу III, чтобы он прислал обратно статую богини Истар, незадолго перед тем посланную в Египет, как она и во времена отца его была туда послана и с честью прислана обратно. Нам же вполне ясно, что означает это путешествие богини Истар. Тушратта, вероятно, подобно своему отцу, покорил Ниневию и в качестве трофея победы не забирает к себе захваченного божества, а, ссылаясь на гнев богини, заставившей ее удалиться в чужую страну, отправляет ее египетскому царю, признавая таким поступком его верховную власть; с этим находится в согласии «дань», о которой упоминается в египетских надписях. Затем, спрашивается, у кого Тушратта отнял Ниневию: вряд ли однако у Ассирии, вероятнее у Вавилонии; но это мы можем оставить в стороне. Для нас важнее тот факт, что Тушратта овладел Ниневией; ибо этот факт дает нам твердую точку опоры для определения того, как расширялись пределы Ассирии: время Тушратты есть также время, когда народ его клонится к упадку. Спустя 80–100 лет, Ассирия уже находится в руках Месопотамии, и цари Месопотамии называют себя «царями мира», а, изгнав Митани, отстаивают этот титул против посягательств Вавилонии.

Господство известных нам царей Митани является уже, значит, концом той эпохи, когда эта группа народов начала проникать через Евфрат. Быть может, вначале вторжение их доходило до самой Вавилонии, где оно, по-видимому, было заметно во времена первой династии Вавилона (около 2000 л. до Р. X.). Если в тель-амарнскую эпоху вавилонские касситы и месопотамские митани являются противниками, то вероятно наиболее правильно будет предположить, что митани или их предшественники были вытеснены касситами из Вавилонии.

Под «страною Ассур» совершенно так же, как обстояло дело с «царством Вавилона», мы можем подразумевать первоначально лишь область города Ассура, нынешнего Кала Шергата. Область эта, правда, находится почти вне той области, которая впоследствии составила собственно Ассирию, а именно от той страны, которая ограничивается линией, идущей от Ниневии по направлению к горам, нижним Цабом и Тигром. Уже из самого положения Ассура, расположенного слишком далеко к югу и притом на правом берегу Тигра, ясно вытекает, что Ассур не мог быть с самого начала столицею позднейшей местности Ассура; город Ассур даже явно склоняется более к югу, к Вавилонии, чем к северу и западу, хотя именно по направлению к северу и западу стали сначала расширяться. Итак, если принять, что Ассур был некогда городом, подобным многим другим в низменности Евфрата, то можно предположить, что патези Ассура находились под владычеством Вавилонии, а иногда и Месопотамии.

Мы можем также доказать, что Ассур в историческое время не был столицей крупного государства и управлялся только патези; можем также ограничить довольно тесными пределами время возвышения новой державы. Тиглат-Пилезер I сообщает около 1100 г., что над постройкой восстановленного им в Ассуре храма работали за 641 год до его деда, который опять строил храм за 60 лет перед самим Тиглат-Пилезером, и что сооружал храм Шамши-Рамман, патези Ассура, сын Ишме Дагана, патези Ассура. Около 1800 г. до Р. X., во время второй династии Вавилона, мы следовательно имеем патези Ассура, которые должны были быть зависимы или от Вавилонии или от Месопотамии, вероятнее от первой. По собственным их надписям нам известны имена еще четырех подобных патези: Шамши-Раммана и его отца Игур-Каппапу, Иришу и его отца. Первым царем Ассура, время которого мы можем точнее определить, был Ассур-бел-ниши-шу, современник Караиндаша (см. выше, стр. 18). Значит, Ассур сделался самостоятельным между 1800 и 1500 гг.; его патези называли себя царями и начали расширять свою власть – быть может, под влиянием нового вторжения. Причины этого расширения и условия, делавшие его возможным, таковы же, благодаря которым касситы овладели Вавилонией, а митани – Месопотамией. Время смут давало сильным властителям удобный случай основать свое собственное царство; с другой стороны рознь, возникшая между связанными до тех пор культурными половинами вследствие господства различных чужестранцев, давала возможность основать свою собственную державу тому, чьи владения находились между этими половинами. Прежде чем мы приступим к изложению истории нового царства, нужно отдать себе отчет в том, что именно среди общего упадка семитизма могло обусловливать силу и крепость семитов Ассура, которые с этих пор оружием добиваются успеха? И каковы были отличительные признаки этих будущих повелителей Востока?

Тип ассирийцев сильно отличается от вавилонского, который, как мы видели, представлял собою результат сильного смешения рас. На многочисленных ассирийских изображениях мы видим физиономию с резкими, определенными чертами, ту самую, которую мы обыкновенно называем семитическою: это во всех деталях то, что известно под именем «еврейского типа». Но это название неправильно постольку, что этот тип совершенно не похож на арабский, в котором мы в конце концов ожидаем найти семитический тип (если вообще о таковом можно говорить) в самом чистом виде; с другой стороны, еврейский тип весьма сходен с типом нынешних армян, говорящих на индо-германском языке. Здесь не место вдаваться в объяснение этого явления: наше дело – заниматься историей народов, принимая деление по языку за признак происхождения. Физические особенности народов представляют совершенно отличный от этого принцип деления; ибо физическое смешение рас и подразделение языков идут совершенно различными путями. Здесь, в области истории, нас мало касается вопрос, как образовался тип ассирийцев и к какой более крупной группе следует его отнести. Ответ на этот вопрос труден особенно в виду недостатка собранного материала; Ф. фон-Лушан предложил выделять основанную на физических признаках месопотамско-ханаанско-армянскую группу, и для составления такой группы мы можем найти основания в истории. Следует заметить, что вторжение ханаанеев в страну Ассирию было по крайней мере так же сильно, если не сильнее, чем в Вавилонию: обусловленное этим смешение народов могло следовательно выразиться в ассирийском типе. Таким образом в виду бо́льшей близости стран, населенных ханаанеянами, здесь долее удержалось национальное достояние ханаанеев; напр. бога Дагона почитают еще позднейшие ассирийцы. Для наших целей пока достаточно установить существование ассирийского типа, которого нельзя смешать ни с каким иным.

Далее нас интересует вопрос, на чем могло основываться удивительное превосходство этого народа над прочими передне-азиатскими народами. Это были главным образом две вещи: организация этого государства и культурное состояние его народонаселения. «Страна Ассур» вероятно до того времени, пока ее превосходство над Вавилонией стало неоспоримо, т. е. до Салманассара II и Рамман-нирари III, имела свой собственный, свободный крестьяиский класс, между тем как экономически развитые средоточия древнейшей культуры имели лишь феодальную и «церковную» поземельную собственность с совершенно зависимым от нее населением. Отсюда слабость Вавилонии, которая не имеет в своем распоряжении войска и защитниками которой всегда являются «союзники» с весьма определенными намерениями. Еще Салманассар II, собираясь действовать энергично, созывает ополчение «всей страны». Это крестьянское сословие, как мы видели, Тиглат-Пилезер III пытался освободить от развившегося тем временем в Ассирии крупного феодального землевладения; при Саргоне наступила реакция против этого. Между тем Ассирия хотя и достигла высшей степени своего могущества (эта пора расцвета начинается именно с Тиглат-Пилезера), но затем уже перестала развиваться самостоятельно. Кратковременный успех без продолжительных результатов обусловливается другой стороной государственного устройства Ассирии, которая объясняется из возникновения этого царства.

Обращение владения патези в царство, как мы это видим при возвышении Ассирии, возможно было только в том случае, если в известное время князья этого города имели в своем распоряжении войско, пригодное для ведения войны. Мы не знаем, насколько это находилось в связи с вторжением нового населения в Ассур и Ассирию; мы заранее склонны к некоторым предположениям. Подобно тому, как Давид среди общего разъединения при помощи преданной ему толпы мог сделаться царем государства, охватывающего многие племена, так это сделали и патези Ассура, но в более крупном масштабе. Поэтому сила Ассирии, по сравнению с высокоразвитыми странами в низменности Евфрата, основывалась с самого начала на войске; только благодаря войску Ассирия вообще могла возвыситься и удерживать свое могущество. Людей же для войска могла доставлять страна с крестьянским сословием. Когда впоследствии это сословие погибло, так что даже Тиглат-Пилезер не в состоянии был спасти его, то в Ассирии появились наемные войска, которые набирались из всех стран, как подвластных, так и варварских; при помощи этих войск Саргон и его преемники вели войны. Пока имелась в изобилии плата и добыча для таких войск, можно было с их помощью держать в своих руках Восток; но после большого поражения и при отсутствии денег вновь подняться было невозможно. Итак, могущество Ассирии основывалось на ее войске и населении; с изменением этих элементов произошло также полное изменение основ этого царства. В то время как оно всегда могло оправляться от прежних поражений, совершенно вавилонизированная Ассирия, государство, где господствовала военная и жреческая касты, опиравшаяся на наемное войско, не имевшее больше национального населения, должно было исчезнуть бесследно.

Первые известия, какие мы имеем о вступившем на путь завоеваний «царстве» Ассирии, относящиеся следовательно к XVII или XVI столетию, знакомят нас с новым государством. Один царь Вавилона, имя которого не сохранилось, проклинает в одной надписи обычным образом всякого преемника, который не признает его заслуг при постройке сооруженного им здания: «пусть такого государя поразит несчастье, пусть никогда не будет он радостно настроен, пусть во все время его царствования не прекращаются войны и битвы, пусть под его властью брат заедает брата, пусть люди продают своих детей за деньги, пусть восстанут, словно одна страна, все страны, пусть мужья покинут жен, а жены мужей, пусть мать запрет на засов свою дверь перед дочерью». Затем он прибавляет, и это для нас может служить знамением времени: «пусть сокровища Вавилона попадут в Сури и Ассирию, пусть царь Вавилона принесет князю Ассура сокровища своего дворца и свое имущество в (город Ассур)». Здесь Сури и Ассирия называются рядом: Сури следует представлять себе (см. выше, стр. 11) в связи с центром Месопотамии; князь, но еще не царь Ассура, является противником, и то зло, каким здесь грозят, впоследствии исполнялось в достаточной мере часто.

В противоположность этому, в другом известии, также относящемся ко времени до 1500 г., Ассирия представляется находящеюся в полной зависимости от Вавилона. У нас есть замечательное письмо одного не поименованного вавилонского царя к одному патези, область которого вероятно, следует себе представлять по соседству с Ассирией, и который был естественным противником «царя» ассирийского. Патези этот сделал вавилонянину всевозможные предложения, которые имели вероятно целью доставить ему, патези, власть над Ассирией. Однако царь Вавилона понял его игру и отклонил эти предложения, отказываясь признать патези царем, как тот желал, и объявляя себя совершенно довольным существующим положением дел. Положение же это следующее: во времена отца пишущего, царь Ассура, Ниниб-тукульти-Ассур, бежал в Вавилон и нашел там убежище. Его снова отвели в его страну, т. е. подавили в Ассирии восстание и посадили туда в качестве регента также бежавшего со своим господином мажордома; царя же оставили в Вавилонии, разумеется, лишь «с его собственного согласия». В данном случае Ассирия является вассальным государством Вавилонии и всецело находится в ее власти.

Естественной целью эпохи прогресса Ассирии было положить конец опеке Вавилонии. Благодаря одному источнику мы имеем возможность проследить почти с самого начала развитие отношений Ассирии к Вавилону. При Раммане-нирари III, при приведении в порядок взаимных отношений, были собраны все договоры и перечислены все войны между Вавилоном и Ассирией. Этот источник представляет для нас то, что обыкновенно называется (в данном случае не вполне верно) синхронистической историей отношений обоих государств. Начало глиняной таблицы из библиотеки Ассурбанипала, на которой начертаны эти сведения, обломлено; таблица эта начинается с договора между Караиндашем и Ассур-бел-ниши-шу (XV столетие). Более подробных условий договора не сообщается; говорится только, что оба государства заключили договоры и точно установили границы своих областей (см. выше, стр. 18). Из этого можно заключить, что содержания договора не могли уже определить сами архивариусы Раммана-нирари; вероятно об этом договоре и имелись только указания в царских надписях. То же самое можно сказать о договоре между Буссур-Ассуром, следующим из упоминаемых царей Ассирии, и Бурнабуриашем (I ?), что уже непосредственно приближает нас к тель-амарнскому периоду.

К амарнскому времени принадлежит Ассур-убаллит, от которого у нас имеется письмо к Аменготепу IV. О нем мы имеем также другие известия и можем таким образом проследить его деяния. В своем письме он жалуется на предпочтение, отдаваемое царю митанскому: мы уже не раз видели, что его областью ассирийцы прежде всего должны были стараться овладеть. Он упоминает также о письмах, которые отец его Ассур-надин-ахи уже посылал к Аменготепу III. В письме Бурнабуриаша к Аменготепу IV (см. выше, стр. 19) требуется в то же время, чтобы ассирийцам отказано было в их желании завязать сношения с Египтом, ибо Ассирия не более как вассальное владение Вавилонии; а правнук Ассур-убаллита, Рамман-нирари I, сообщает, что царский привет его прадеда принимался в далеких странах, т. е. что его дипломатические попытки завязать сношения, несмотря на все направленные против этого письма вавилонянина, имели успех, и ассирийский царь был признан в Египте независимым царем. Он имел также успех в сношениях с царями Митани. Есть известие о его победе над ними; и Ниневия, которую мы видели еще в руках Тушратты, при этом последнем вероятно попала во власть Ассур-убаллита, который и построил храм некогда посланной в Египет богини Истар (стр. 47). Это был по-видимому первый ассириец, который, быть может, впрочем только временно называл себя «царем мира». По отношению к Вавилонии он еще при Бурнабуриаше или его преемнике Карахардаше следовал политике счастливой Австрии: Карахардаш женился на его дочери, а сыном их был Кадашман-харбе, политику которого и отношение к Ассирии мы уже знаем (стр. 19). Точно также мы видели, что умерщвление Кадашмана-харбе было для Ассур-убаллита удобным случаем для того, чтобы вмешаться в дела Вавилонии. Можно допустить, что в течение последней части своей долгой жизни он был фактическим руководителем своего несовершеннолетнего правнука Куригальцу.

Но опека Ассирии должна была привести к неприятным столкновениям, как только вырос молодой царь Вавилона и стал способен проводить свою собственную политику. Памятники действительно гласят о войне преемника Ассур-убаллита, Бел-нирари, с Куригальцу, в которой Вавилония потерпела поражение. Регулирование границ коснулось области, простирающейся «от границы Митани (Шубари) до Вавилонии». Следующий царь Ассура, Пуди-ил, воевал с северными народами: с сути, степными бедуинами, и держал в повиновении появляющиеся орды арамеев. Сыном его был Рамман-нирари I (около 1300–1270 г.). При нем Ассирия пожинала плоды предыдущих войн. Он покоряет царство Митани и делается «царем мира» после того, как ему удается овладеть Месопотамией. Этого Вавилония не в состоянии была равнодушно видеть. Хотя борьбу с Митани она и предоставила Ассирии, но не могла не стремиться к приобретению Митани, в виду важного значения этой страны для сношения с севером и западом. При сыне Куригальцу, Наци-Марутташе, разразилась война. Ассирия вышла победительницей; границей между обеими областями была признана линия, проходившая приблизительно от гор Синдшар через Тигр на восток, к горам Лулуми, т. е. Ассирия получила область по верхнему течению реки, Вавилония по нижнему (см. карту «Вавилония, Ассирия и т. д. до 1100 г.» при стр. 10).

Салманассар I (около 1270 г.) довершил дело своего отца. Он покорил провинции Митани, расположенные к западу от Евфрата. Ханигальбат и Муссри (см. выше, стр. 46), и утвердил за собою Месопотамию, подчинив себе арамеев, все более и более распространявшихся; затем по области, лежащей между обеими реками, проник в Армению и в этой культурной стране имел предосторожность для защиты своих интересов основать ассирийские колонии. Как видно, Ассирия имела еще избыток сильного населения, которое искало себе новых мест; это была еще страна, населенная крестьянами. Деяния Салманассара оказались жизнеспособными. Хотя впоследствии основанные им колонии не находили себе поддержки от метрополии, однако продолжали существовать и после того, как Ассирия два раза теряла эти местности (в эпоху после Тукульти-Ниниба I и после Тиглат-Пилезера I). Когда Ассурбанипал опять направился к Армении (около 860 г.), он еще нашел эти колонии, хотя в них ассирийские поселенцы сильно пострадали. Дальнейшее свидетельство способности Ассирии расширять свои пределы представляют клинообразные тексты из Каппадокии, в которых часто попадаются ассирийские имена, а появление их мы также привели в связь с успехами этого времени (стр. 4 и 18).

Старая столица Ассур не могла уже больше служить центром нового обширного царства. Поэтому Салманассар переместил резиденцию выше по течению реки на левый берег Тигра, на место, более отвечающее новым условиям и требованиям. Новой столицей сделался город Калах (Нимруд), лежащий в углу между Тигром и верхним Цабом. Насколько эта столица имела целью стоять на страже Месопотамии, видно уже из того факта, что при ослаблении ассирийского могущества столицей снова сделался Ассур, а затем, при новом усилении в царствование Ассурназирпала снова резиденцией избран был г. Калах.

Как только были устранены Митани, и власть над Месопотамией была утверждена, ясно было, что Ассирия столкнется с Вавилонией, но еще не было решено, даст ли она Вавилонии напасть на себя или сама предупредит ее. Ассирия всегда охотно играла роль стороны нападающей, и уже при Салманассаре она начала войну с Кадашман-Буриашем. При преемнике Салманассара, Тукульти-Нинибе, война эта продолжалась. После борьбы с Бибеяшу, вероятно при их преемнике Бел-надин-шуме I (или при Кадашман-харбе II?), Тукульти-Ниниб завоевал теснимый Эламом Вавилон (см. выше, стр. 21) и таким образом сделался властителем всей Вавилонии. «Тукульти-Ниниб, царь мира, сын Салманассара, завоеватель земли Кардуниаш», так назван он на печати, вновь найденной при Санхерибе, от которой дошла до нас копия с подписи, снятая Санхерибом. Печать сделана «за 600 лет до Санхериба», гласит приписка, очень важная нам для определения времени (около 1275 г.). Тукульти-Ниниб не носил титула царя Вавилона; но, быть может, под его покровительством были коронованы сначала Кадашман-харбе II, а затем Рамман-шум-иддин.

Такое положение дел продолжалось семь лет. Затем восстала вавилонская знать, изгнала ассирийцев и посадила на престол Рамман-шум-уссура. Если мы сравним подобное же положение вещей перед смертью Санхериба с восстанием в конце царствования Ассаргаддона, то получим ключ к пониманию того, что в связи с этим повествует хроника, которой мы обязаны этими данными. «Ассур-нассир-апли, сын его и знатные ассирийцы восстали, свергли его с престола. В одном доме в Кар-Тукульти-Нинибе они его заперли и убили его оружием». Судя по этому, мы должны принять, что Тукульти-Ниниб, подобно позднейшим ассирийским царям, находившимся в таком же положении, допустил влияние Вавилонии на свою политику; это должно было вызвать неудовольствие в Ассирии, где боялись, что более высоко развитые вавилоняне вытеснят ассирийцев из господствующего положения. Восстание следовательно было военным восстанием ассирийцев против угрожавшего им перевеса вавилонян. Вероятно ассирийская революционная партия вошла в соглашение с самими вавилонянами, и изгнанный из Вавилона Тукульти-Ниниб нашел все в Ассирии в руках своего сына. Как показывает название, он кинулся в выстроенную им крепость; там он умер. По упомянутой хронике, он процарствовал шесть лет, когда завоевал Вавилон, и продержался там семь лет; таким образом царствование его продолжалось только 13 лет.

Если восстание имело в виду отделение от Вавилонии, то оно вполне достигло цели; ибо с этих пор борьба опять могла начаться сызнова, и прежде всего Месопотамия могла быть защищаема против снова усилившегося противника. Об Ассуре-нассир-аили I мы больше ничего не знаем. Но, как кажется, при нем, а затем и при его преемниках Ассуре-нарара и Набудаяне, двух братьях, царствовавших одновременно, Ассирия, благодаря событиям (неудивительным при двух братьях, сидевших на престоле) была сведена вавилонянином Рамман-шум-уссуром совершенно к тем же пределам, какие имела при Ассур-убаллите. Тон письма, посланного вавилонским царем к ассирийцам, сильно отличается от обычной вежливости. Пишущий не называет обоих ассирийских царей своими «братьями», а отдает им резкие приказания, как подчиненным. С этим согласуется то, что Рамман-шум-уссур именуется «царем мира». Ассирия следовательно была ограничена таким образом «страною Ассур».

Ассирия не раз пыталась снова приобресть себе Месопотамию. Бел-кудур-уссур, быть может, преемник обоих упомянутых братьев, пал в борьбе с Рамман-шум-уссуром, которого постигла та же судьба. Сын его, Ниниб-апал-екур, повел войско назад в Ассур; здесь ему по-видимому пришлось выдержать осаду вавилонян в царствование нового царя Мелишиху.

Преобладание Вавилонии продолжалось еще при сыне Мелишиху, Меродах-Баладане I; ибо этот царь еще хвалится победой над Ассирией (при Ниниб-апал-екуре или сыне его Ассур-дане) и также называет себя «царем мира». Лишь преемник Меродах-Баладана I Цаммама-шум-иддин потерпел поражение от Ассур-дана на вавилонской почве, по левую сторону от нижнего Цаба (около 1200 г.). Но этой победой Ассирия еще не вернула себе Месопотамии; мы видели, что и первые цари из династии Паше (стр. 22) еще владели ею; Небукаднесар I даже еще раз проник до Палестины. За Ассур-даном последовал Мутаккил-Нуску. Сыном этого последнего были Ассур-риш-исхи, современник и противник Небукаднесара I. По «синхронистической» истории ассириец в нескольких войнах оставался победителем. Он снова занял Месопотамию; в одной из его надписей говорится еще об усмирении месопотамских арамейских орд и о победах над лулумеями в западной области Цагроса и над северными народами кути.

Если его деятельность при этом новом расцвете Ассирии соответствует тому, что при первом расцвете совершил Рамман-нирари I, то царствование преемника Небукаднесара, Тиглат-Пилезера I (около 1100 г.) является повторением успехов и распадения Ассирии при Салманассаре I и Тукульти-нинибе. Прежде всего надо было обеспечить за собою Месопотамию походами на север и новым отвоеванием Ханигальбата и Муссри, лежащих к западу от Евфрата; о распространении появляющихся здесь народов мы скажем, говоря о движении «хеттов». От Тиглат-Пилезера мы имеем надпись, касающуюся пяти первых лет его войн в этих местностях. Он прежде всего очистил местность к северу от Месопотамии, оттеснив или победив вторгшиеся сюда племена, и по области между обеими реками направился к Армении, следовательно старался обеспечить за собою ту самую область, которую однажды Салманассар населил ассирийскими колонистами. Далее, он завоевал «земли Наири», области, лежащей к югу от озера Ван, т. е. горную страну между Арменией и Месопотамией. Во время одного из этих походов он при истоках Субната (Себене-Су), первоначального источника Тигра, воздвиг свое изображение, сохранившееся до наших дней, с краткой надписью, в которой говорится о трех подобных походах в земли Наири. Затем, подобно Салманассару, он усмирил арамейские орды, распространившиеся по месопотамским степям, и часть их перегнал через Евфрат в область Кархемиш. Он перешел даже через самую реку и взял семь занятых арамейцами крепостей «в области гор Бишри» – это та самая область, которая при Салманассаре II является как лежащая направо от Евфрата часть Бит-Адини с городом Тиль-Башери; во времена крестовых походов страна эта составила лен Жосслена Телль-Баширского, ленника графства Эдессы. Здесь Тиглат-Пилезер осадил также Питру, лежащий в углу между Евфратом и Сагуром, библейский Пефор (по ошибке считаемый родиной Валаама), и заселил его ассирийскими колонистами. Затем, опять-таки подобно Салманассару I, он покорил Мелитену (Ханигальбат), потом Муссри, находившуюся в руках кумани, и восстановил, таким образом, прежние пределы месопотамского царства.

Отсюда он даже предпринял поход в Финикию: в Арваде он выплыл в море, чтобы в качестве царственного любителя охоты присутствовать при ловле морских зверей. По этому случаю он упоминает о том, как он обменялся подарками с египетским царем, который между прочим прислал ему крокодила (namsuch). Кто был этот фараон, мы еще не знаем. Но мы видим, что сношения обоих культурных государств между собою еще не были прерваны, и что египетские цари в это время, когда образуются царства Саула и Давида, еще не упускали из виду Палестины, хотя фактически слово их имело там мало значения. Переписка между обоими царями дошла до нас. Если же принять в соображение, что еще не задолго до того эти северные финикийские области находились в руках Небукаднесара, то можно себе представить, что при обмене подарков шла речь и о более важных вещах, а именно о разграничении сферы интересов обоих государств в Палестине.

После того как, таким образом, обеспечен был запад, естественно опять настала очередь востока. Тут наступает та часть царствования Тиглат-Пилезера, которая соответствует роли Тукульти-Ниниба. Синхронистическая история повествует нам о двух победоносных войнах против Мардука-надин-ахи вавилонского, причем северо-вавилонские города, а вместе с ними и Вавилон были будто бы завоеваны; а маленький отрывок из летописей Тиглат-Пилезера повествует о его въезде в самый Вавилон. Но за быстрым успехом вероятно последовала столь же быстрая неудача: при завоевании Вавилона, в 689 г., Санхериб нашел там статуи богов, которые «418 лет» тому назад, «во времена Тиглат-Пилезера» Мардук-надин-ахи похитил из Ассирии; а тот же Мардук-надин-ахи в одной из своих надписей именует себя «царем Сумера и Аккада» и «царем мира», следовательно обладал не только всею Вавилонией, но отвоевал также и Месопотамию. Судя по этому, Тиглат-Пилезер должен был снова сразу потерять все, что тем временем было приобретено. Ассирия опять заняла такое же положение, как после свержения Тукульти-Ниниба.

После Тиглат-Пилезера царствовали его сыновья Ассур-бел-кала и Шамши-Рамман (I). Месопотамию мы теперь должны представлять себе находящеюся под верховной властью Вавилонии, хотя власть эта не могла быть особенно сильной, как показывают захваты арамейцев; Ассирия опять владеет только «страною Ассур», и должна в третий раз начинать свое дело сызнова. Правда, Вавилония в это время тоже не представляет собою сильного противника, и, таким образом, обе страны первый раз живут в мире. Ассур-бел-кал и Мардук-шапик-цир-мати, из которых последний был «царем мира», т. е. владел Месопотамией, подобно своему предшественнику, заключили между собою мир. Когда вавилонянин умер, и на престол вступил Рамман-аплу-иддин, то ассириец женился на его дочери и, по синхронистической истории, получил «богатое приданое; оба народа жили в мире друг с другом». О брате и преемнике его Шамши-Раммане нам ничего более неизвестно; в дошедших до нас данных находится пробел почти в 100 лет, в течение которых мы не знаем ничего путного ни об Ассирии, ни о Вавилоне.

Из позднейших известий, относящихся ко временам Салманассара II, мы узнаем, что в этот период должен был царствовать в Ассирии Ассур-ирби. Царь этот, по-видимому, сделал попытку возвратить потерянное, так как Салманассар упоминает о том, что он воздвиг статую на берегу моря. Тут может идти речь только об озере Ван или о Средиземном море; общая связь фактов скорее свидетельствует, что было последнее. Неизвестно также, находилась ли статуя Салманассара при Нар-эль-Кельбе к северу от Бейрута, или была воздвигнута севернее.

Другое известие гласит, что осажденный при нем Тиглат-Пилезером Питру (см. выше стр. 54) был захвачен арамеями. Это приводит нас к движению, положившему свою печать на эту эпоху.

На ряду с вторжением касситов с востока и «хеттов» (митани) с северо-запада, Месопотамия и Вавилония в это время сделались целью третьего упомянутого нами (стр. 8) нашествия семитов, а именно нашествия арамеев. Мы уже не раз видели, что ассирийские цари, овладев Месопотамией (Пуди-ил, Салманассар I, Ассур-риш-иши, Тиглат-Пилезер I), должны были сдерживать «арамейские орды», занимавшие Месопотамию, и старались прогнать их за реку. Значит, уже в 1300 г. страна была наводнена этими еще кочующими арамеями (Тиглат-Пилезер I определенно характеризует их, как кочевников), наводнена совершенно так же, как мы это представляли себе при описании предшествовавших нашествий.

Сначала целью их движения была Месопотамия с ее обширными степями; отсюда они подвинулись по направлению к Вавилонии. Эту последнюю они заняли лишь впоследствии также явившись с севера, подобно «ханаанеям» и «вавилонским семитам»; в Вавилонии они не раз встречались нам, как «арамейские племена» в период ассирийского господства над Вавилонией (Тиглат-Пилезер III и его преемники; см. стр. 27 и 29). Здесь против них направилось с юга движение халдеев. Кроме того, можно ясно проследить, как племена, надвинувшиеся перед арамеями и, вероятно, наиболее им родственные, как «евреи» «ханаанеям» – мешали их распространению в этих местностях. Это сути, которые, как мы видели, еще при Ассур-убаллите и Кадашман-харбе владели сирийской пустыней (см. стр. 20 и 23). Этих сути арамеи оттеснили в Вавилонию, где они в 12 столетии при царях из династии «Приморской страны» упоминаются как опустошители, и, наконец, отодвинули на левый берег Тигра до самых гор, где они еще упоминаются при Саргоне (в Иамутбале). Таким образом, еще в 8 столетии можно ясно различить в Вавилонии наслоение, происшедшее благодаря этим переселениям, в виде смены сути арамеями. Как эти племена в то время, когда касситы при слабости Вавилонии могли основать свое могущество, впервые явились в страну, так после 1100 г., когда ни Ассирия, ни Вавилония не в силах были оказать им сильного сопротивления, они тем более беспрепятственно могли распространиться. В это время произошло также упомянутое опустошение Вавилонии оттесненным арамеями вперед племенем сути; поэтому к этому же времени мы должны отнести и вторжение в северную Вавилонию, впоследствии утвердившихся там арамейских племен.

В то же время арамеи заняли еще более открыто расположенную Месопотамию и здесь сыграли ту же самую роль, какую мы не раз рисовали, изображая ход переселений. В то время как противоположное им течение халдеев держало их вдали от городов, и они оставались в открытых местах страны, они заняли всю Месопотамию: где мы опять можем почерпать сведения из ассирийских источников, там в Месопотамии мы находим арамейские государства и господствующее арамейское население. В то время языком страны Сури (см. выше стр. 12) сделался арамейский, и понятия «сирийцы» и «арамеи», первоначально совершенно различные, начали становиться синонимами. Мы указали на подобное явление при занятии Питру (стр. 54); мы должны представить себе, что столетие, протекшее после Тиглат-Пилезера и не освещенное никакими другими известиями, было наполнено в Месопотамии многочисленными подобными случаями. Само собою разумеется, что ассирийские цари не глядели, сложа руки, на подобное явление, так как, по-видимому, при Ассур-ирби произошло, как мы указывали, движение против арамеев. Вообще, вполне естественно, что эта борьба велась то с той, то с другой стороны, и что протекала она, вероятно, по примеру халдеев в Вавилонии.

Хотя Вавилон и Ассирия не были в состоянии охранить Месопотамию от вторжения арамеев, но все-таки могли спорить из-за обладания ею. Мы видели, что после Тиглат-Пилезера Вавилон был сильнее Ассирии; и это отношение, по-видимому, продолжалось до начала «халдейской династии» (см. стр. 24). Но как только нам снова приходится иметь дело с ассирийскими памятниками, то вопрос этот оказывается решенным раз навсегда: с этих пор все ассирийские цари до конца Ассирии называют себя «царями мира».

Имена таких царей, ряд которых с этих пор больше не прерывается, следующие: Тиглат-Пилезер II, известный только из генеалогии своего внука (около 950 г.); Ассур-дан II, поименованный там же (около 930 г.); Рамман-нирари II, известный по небольшой надписи. С царствования последнего начинается «канон эпонимов» (список лиму); там перечисляются ассирийские эпонимы (лиму), по которым обозначаются отдельные годы. С этих пор почти до конца ассирийского царства в каждый год ассирийской истории, по крайней мере, приводится по одному лиму.

Все три указанных царя именуются титулом «царь мира, царь Ассура», постоянно с этих пор употребляющимся. Месопотамия уже прочно вошла в состав ассирийского царства. Харран и Ассур являются столицами обеих частей страны. Но из них одна часть совершенно занята арамейским населением, которое в старых городах наверное доставляло старому населению неприятности в роде тех, какие халдеи доставляли вавилонянам (стр. 25); население это обнимает ряд арамейских государств, князья которых пользуются всяким удобным случаем для того, чтобы сделаться независимыми или самим присвоить себе власть. Так, при Харране расположено арамейское государство, Бит-Адини, одно из ленных владений графства Эдессы, захваченного крестоносцами (см. выше стр. 54), как при Вавилоне находилось халдейское Бит-Дакури; другие государства мы еще увидим при Ассурназирпале. Подчинение этих государств и племен было поэтому ближайшей задачей ассирийского царства, если оно само не желало сделаться предметом их завоевания и подпасть под их власть, как Вавилония подпала под власть халдеев.

Вавилония, Ассирия и соседние страны

За Рамман-нирарн II последовал его сын Тукульти-ниниб II (890–885). Во время одного похода своего в «страны Наири», он приказал высечь надпись рядом с надписью Тиглат-Пилезера I при истоках Субната (см, стр. 55 и 61). То же самое сделали Ассурназирпал и Салманассар II, его сын и его внук. Судя по своей надписи, Тукульти-ниниб старался укрепить свою власть над местностями Ассирии, колонизированными Салманассаром и снова завоеванными Тиглат-Пилезером. Таким образом, при Ассурназирпале обладание этими местностями предполагается.

При Ассурназирпале (Ассур-нассир-апли) II (885–860) источники наши снова становятся обильными: от него дошло до нас несколько весьма обстоятельных надписей, подробно описывающих его походы. Именно этот царь водворил порядок в Месопотамии и положил конец самостоятельности арамейских государей. Он уничтожил здесь ленную зависимость и ввел управление провинциями. Его рассказы об этом в то же время разъясняют нам положение страны.

В первый же год его царствования (884) вспыхнуло восстание в арамейском государстве Бит-Хадиппи (или Бит-Халупи, в нижнем течении Хабура; см. прилагаемую карту «Вавилония, Ассирия и соседние страны от 1100–745 г. до Р. Х.»); там убит был князь, державший сторону Ассирии, т. е. уже раньше покоренный, и на его место был посажен князь из соседнего Бит-Адини (близ Харрана), одного из главных противников Ассирии (см. ниже). Ассурназирпал стоял на берегу Евфрата в Куммухе и поспешил в Бит-Хадиппи. Дорогой арамейские князья Хадиканны (или Гардиканны) и Хуны поторопились доказать свою преданность при помощи уплаты дани. При появлении Ассурназирпала подчинилась Сура, столица Бит-Хадиппи, и выдала своего князя Ахи-ябаба, но это не спасло ее от разрушения. Ази-ил, туземный шейх, был посажен там ассирийским «наместником».

Ход этого восстания представляет собою тип борьбы Ассирии с арамеями, а также с другими племенами, находившимися в подобном же положении. Если представлялся удобный случай, то эти племена искали союза с другими и прекращали уплату дани, но редко оказывали сопротивление ассирийскому войску. На правом берегу Евфрата, начиная с Сирии вплоть до Вавилонии, Ассурназирпалу были известны три таких полу-кочевых государства, возникших в качестве результата арамейского нашествия: Лаки, Хиндану (область близ устья Хабура) и Сухи. Эти государства были покорены в несколько походов. Мы уже видели (стр. 25), что в войне с Сухи фактически принимала участие и Вавилония. Вообще, все эти восстания предпринимались не на авось, а по соглашению с крупными державами, т. е. с Вавилонией. Вавилон пытался, таким образом, восстановить свое влияние на Месопотамию и оставил эту мысль, вероятно, только тогда, когда она вся обращена была в ассирийские провинции.

Важнейшим противником был князь Ахуни Бит-Адинский, т. е. князь того арамейского государства, которое соприкасалось с областью г. Харрана в северной Месопотамии (см. карту при этой стр. и см. выше стр. 54); благодаря проискам Ахуни, произошло большинство восстаний мелких государств при р. Хабуре. Против Ахуни обратился Ассурназирпал (878), как только усмирил берега Хабура и Евфрата. Ахуни подчинился, подчинился также и союзник его Хабини из Тель-абнаия. Во время похода в Сирию в следующем году (877) Ассурназирпал еще раз прошел по этим областям и приказал им платить дань; Ахуни должен был даже последовать за войском. Арамейские князья, жившие по ту сторону Ефрата в северной Сирии, также платили в то время дань. Арамейские походы не были трудными войнами: беспокойные бедуины уже сделались крестьянами и без труда подчинялись всякому большому войску.

Бо̀льшую часть походов Ассурназирпал предпринимал на север в страны Наири, где надо было отвоевать или укрепить за собою старые владения. Из областей, находившихся к западу и к югу от горы Мазия, были выведены обратно поселенные здесь ассирийцы (стр. 52), которым приходилось терпеть от окружающего населения и которые рассеялись в горах; провинция же Тушха вновь была упрочена за Ассирией. Там же с варварской строгостью была наказана отпавшая от Ассирии и населенная ассирийцами Тела; подобная же участь постигла отложившегося от Ассирии наместника Хулая, который собирался занять Дамдамузу. Несколько походов было сделано через Тигр еще глубже в «страны Наири». Точно так же Ассурназирпал по другую сторону от Арбелы дошел почти до озера Урмии, где важнейшими из покоренных стран были Хубушкия, Цамуа и Гильцан.

После того, как Ассурназирпал, подобно Тиглат-Пилезеру I, достиг своих ближайших целей, он (в 877 г.) предпринял поход в Финикию. Начав свой поход из покоренного Бит-Адини, царь переправился через Евфрат на употребляющихся и доныне плотах из надутых бараньих шкур и по левому берегу пошел вниз по течению реки в Кархемиш, «столицу страны Хатти». Сангара, «царь страны Хатти», заплатил дань и присоединил требуемое от него число воинов к apмии Ассурназирпала. К области Кархемиша примыкало с запада, приблизительно отделяемое Сагуром, сирийское государство Патин, занятое тогда арамеями; оно охватывало область к северу от Антиохийского озера, так называемую область Амк (Amq), а к югу доходило до Оронта. Сначала был завоеван Ацац; когда же ассирийское войско, переправившись через Африн (Апре), подошло к столице Куналуа, то ему подчинился царь Лубарна или Либурна, заплатил дань и в течение всего похода должен был следовать за войском. Точно так же поступил Гузи, князь арамейского государства Иахан (близ Арпада).

От Куналуи войско Ассурназирпала отправилось через протекающую на западе Амка речку Кара-су, а затем направилось к югу и переправилось через Оронт ниже озера. Здесь в самом северном углу финикийского берега, принадлежавшем к Патину, и который Ассурназирпал называет «Лухути», он, по примеру Салманассара I в Наири, основал ассирийскую колонию Арибуа. Затем поход направился далее к югу вдоль берега моря, и на берегу были принесены жертвы богам. Вероятно, это было то место близ Нар-эль-Кельба, где сохранились развалины ассирийского рельефа, быть может, представляющие воздвигнутый там Ассурназирпалом памятник в знак победы. Арвад, Гебал, Сидон, Тир, а из задней части страны аморитяне прислали дань. Другая часть войска была послана к северу в горы Аман, чтобы там нарубить кедров для ниневийских построек; Тир – самое южное государство, о котором упоминается. В Израиле царствовала в то время династия Омри. Там, вероятно, внимательно и тревожно следили за движениями ассирийского войска; но Ассурназирпал не решился идти далее, так как более южные области платили дань Дамаску и находились под его покровительством, а Дамаск был в то время господствующим в Сирии государством. С ним Ассурназирпал не осмелился вступить в борьбу. Так как он боялся Дамаска, то не упоминает о нем ни единым слогом; но дани он требовал только от таких государств, которые не находились под влиянием дамасского царя. Во всем прочем поход Ассурназирпала был приблизительно повторением похода Тиглат-Пилезера I, в лице которого Ассурназирпал ясно усматривал пример для себя.

Важнейшим делом его царствования следует считать упрочение за ним Месопотамии. Как это уже сделал однажды Салманассар I, он, в виду изменившихся обстоятельств, перенес резиденцию Ассура в Калах, где дворец его, известный под названием «северо-западного дворца», был открыт Лэйардом; он устроил также водопровод от Цаба к городу.

Преемник Ассурназирпала, Салманассар II (860–825 г.) везде продолжал дело своего отца, где оно не было доведено до конца. Нам известны успехи его в Вавилонии (см. выше, стр. 26). В Месопотамии он большею частью присвоил себе покоренные вассальные владения арамейских князей и отдал их в управление ассирийских чиновников, севернее покорил те же области, что и его отец, и еще другие, наконец в Сирии сделал следующий шаг, напав на Дамаск, так заботливо избегаемый его отцом.

Первые годы царствования Салманассара II были посвящены месопотамским делам. В три похода (869–857) был побежден Ахуни Бит-Адинский, снова успевший отпасть; его область обращена была в провинцию и отчасти населена ассирийцами. Такая же судьба в 854 г. постигла другого арамейского князя, Гиамму, в долине Балиха. Таким образом мало-помалу прекратилось всякое самоуправление арамеев в Месопотамии: они обратились в ассирийских подданных.

Как для Ассурназирпала, так и для Салманассара естественным продолжением покорения Месопотамии было занятие Сирии и по возможности Палестины. Северную часть, Патин, покорил его отец; теперь же нужно было победить государство, столкновения с которым избегал Ассурназирпал и которое господствовало над всей Кэлесирией и Палестиной. В 854 г. Салманассар переправился через Евфрат при Тиль-Бурсипе, еще недавно бывшем столицей Ахуни, а теперь сделавшемся резиденцией ассирийского наместника, и направился к югу, к Питру, также снова отнятому у арамеев и управлявшемуся ассирийским правителем. Здесь Салманассар принял дань от сирийских князей, добровольно подчинявшихся ему или подчинившихся раньше. Это были Сангар из Кархемиша, который в 877 г. уже признал власть Ассурназирпала, Кундаспи из Куммуха, Араме из Гузи, Лалли из Мелитене (также уже плативший дань Ассурназирпалу). Хаиани из Габар-Сам’ала, Кальпарунда из Патина и Гургум (оба последние из области Сендширли, князья частей бывшего Патина). Отсюда поход направился далее в Алеппо, который не оказал сопротивления; здесь Салманассар принес жертву Гададу или Рамману, божеству этого города.

Направившись отсюда к югу, он подошел к области, принадлежащей к Дамаску, к границе Гамата, князь которого, Ирхулини, находился в союзе с царем Дамаска, Бир-идри, или по крайней мере платил ему дань. При Каркаре, близ Гамата, против Салманассара выступил со своим войском Бир-идри. Из вассалов, следовавших за его войском, упоминаются: Ирхулини из Гамата, Ахав из Израиля, князья Куе (Киликии), Муссри (стр. 46 и 54), Ирканы, Матин-баал из Арвада, князья Узаны, Сианы (северные финикияне), Гиндибу, князь арабов (первое упоминание о таковых), Ба’за из Аммона. Само собою разумеется, что Салманассар приписывает себе большую победу; однако, результатом битвы было возвращение его в Ассирию, причем могущество Дамаска продолжало существовать во всей своей полноте. Так как события в Вавилонии (852 и 851 гг.) помешали немедленному повторению этой попытки, то лишь в 849 г. попытка эта была повторена, но также неудачно. Не повезло Салманассару и в следующем году (848 г.), когда он с Амана, т. е. из платившей ему дань области Патин. напал на Гамат, также «одержал победу» и снова без всякого успеха должен был вернуться в Ассирию. Итак, Дамаск оказался равным по силе противником; здесь ассирийскому войску действительно пришлось иметь дело с настоящим организованным войском, а не с дружинами нецивилизованного племени. Тем больше усилий приходилось делать Салманассару для того, чтобы разбить этого противника, после поражения которого он должен был завладеть всей Сирией и Палестиной. Три года спустя (845 г.) он поэтому предпринял поход, на этот раз собрав всеобщее ополчение (см. выше, стр. 49). Но и противник выставил необычайно сильное войско, и «победа» Салманассара, о которой повествуется в его надписях, была на этот раз такова же, как и прежние.

Он добился успеха лишь в 842 г., когда в Дамаске произошла перемена царствования, и когда Салманассару удалось отчасти переманить на свою сторону вассалов. Бир-идри умер, и царем Дамаска сделался Газаэль; между тем в Израиле, благодаря восстанию, вступил на престол Ииуй и искал поддержки у Ассирии. Вообще на этот раз Дамаск был совершенно один; мы уже довольно часто видели, что смерть одного царя является знаком для всеобщего отпадения вассалов. Таким образом Газаэль был предоставлен самому себе. Салманассар подошел с севера вдоль берега, потом, двинувшись от Бейрута, где при Нар-эль-Кельбе приказал высечь один из своих выветрившихся памятников, направился против Дамаска. Газаэль пытался заградить ему путь между Гермоном и Антиливаном, но не мог устоять перед его напором и должен был отступить за стены Дамаска. Салманассар некоторое время осаждал город, но ничего не мог с ним поделать. Здесь сопротивление его таранам оказали уже не глиняные стены обыкновенного небольшого города. Поэтому Салманассару пришлось удовольствоваться тем, что он опустошил открытую местность вплоть до Гаурана, а затем отправился домой с выкупной суммой от Тира и Сидона, которые всегда платили, и с присягой верности от Ииуя (см. оба меньших рельефа стр. 202). Шестая попытка (839 г.) была также не более успешна: Дамаск и на этот раз сохранил свою независимость. Таким образом продолжало существовать государство, которое преграждало Ассирии путь в Палестину. Это имело решающее значение для всего течения израильской истории: в следующие сто лет Израиль и Иудея остаются под влиянием Дамаска; лишь после его падения (731 г.) решилась и судьба Израиля.

После 839 г. Салманассар уже не предпринимал крупного похода против Дамаска; Израиль и остальная Палестина, благодаря этому, по отношению к Дамаску были предоставлены сами себе. Если пока Кэлесирия и Палестина избегли подпадения ассирийскому господству, то оставалось только дальнейшее покорение северной Сирии и дальнейшее распространение вглубь Малой Азии. Мелитене, Патин и Амк признали верховную власть Ассирии; теперь Салманассар простер свои захваты за Аман в область Тавра. Куе (Киликия) сначала платила дань Дамаску; теперь в 840, 835 и 834 гг. она была покорена, и в Тарсе посажен был царем Кирри на место своего брата Кате. Племя табал, управлявшееся своими вождями и жившее севернее Тавра, было принуждено платить дань, и таким образом цепь вассальных государств Ассирии растянулась от Киликии черезъ Тавр до Мелитене.

Область Малатия (Ханигальбат) принадлежит уже к армянской горной стране и потому была ближайшею целью завоеваний разрастающейся там державы. При Салманассаре, Тиглат-Пилезере и Ассурназирпале Малатия была упрочена за Ассирией, которая уже совершала походы до озера Ван. Так как здесь на севере начало складываться единое государство в Урарту с главным городом при озере Ван, то Салманассар вступилъ в борьбу с его царями. Уже в 837 г. он снова прошел по областям, лежащим к югу от верхнего Евфрата – Альци, Цамани, Анцитене, далее, по ту сторону Арзаниаса, Сухме и Даиаени, которые были подчинены его предшественникам, Салманассару I и Тиглат-Пилезеру. Отсюда напал он на область Урарту; царь Араме отступил в глубь страны. При озере Ван воздвигнута была статуя Салманассара, и он продолжал поход по восточным проходам через Гильцан и Хубушкию в Арбэл. В 850 и 845 гг. были предприняты новые походы; во время этих походов, вероятно, и были высечены надписи при истоках Субната (см. выше стр. 53 и 58).

Между тем в Армении наступила перемена царствования, и вступила на престол могущественная династия, резиденция которой находилась в Typycпе при озере Ван (нынешний Ван) и отсюда положила основание сильному царству Урарту. Впоследствии оно доставило много хлопот ассирийским царям и оспаривало у них господство над Сирией. О стремлениях царей Урарту уже можно судить по отпадению Лалласа из Малатии в 837 г. Четыре года спустя (833 г.) на реку Арзашас было послано ассирийское войско, по-видимому, для того, чтобы снова захватить расположенные на его правом берегу местности Сухме и Даиаени; значит, Сардури I, новый царь Урарту, очевидно, уже начал расширять свою власть. В 829 г. была сделана попытка совершить новый поход, на этот раз с другой стороны, через проходы Гильцан и Хубушкию. Муссассир, государство к юго-западу от озера Урмии, было разграблено, и такая же судьба постигла часть Урарту. Долговечных успехов здесь, однако, ассирийцы не достигли. Напротив, могущество нового государства с течением времени все возрастало, и, начиная с Раммана-нирари, Ассирию все более и более вытесняли из этих местностей. Цари Урарту делали попытки проникнуть в Месопотамию и Сирию, но при Тиглат-Пилезере III снова были оттеснены в свою горную страну.

В то время как на востоке и юго-востоке границей Ассурназирпала был Цаб, Салманассар направился против стран, лежащих между озером Урмией и низменностью Тигра, которые уже прежде не раз находились под верховной властью Ассирии (Лулуми), но теперь, как это нередко случалось, подпали под влияние Вавилонии. В 860 г. совершен был поход в проходы Гольвана, в 844 г. – поход в Намри, юго-западную Мидию; против посаженного здесь князя из Бит-Хамбана были предприняты действия в 836 г. Затем поход направился далее к северу в Парсуа, на востоке от озера Урмии. Здесь мидийские вожди, впервые в данном случае упоминаемые, принесли свою дань; потом ассирийцы двинулись к югу в Хархар, лежащий восточнее Гольвана. Находящаяся к югу от озер Ван и Урмии области Кирхи и Хубушкия, где уже побывал Ассурназирпал, были покорены, и намечены были Ман на западном берегу озера Урмии и Гильцан на севере того же озера.

Об успехах Салманассара в Вавилонии уже было говорено при изложении вавилонской истории (стр. 26). Тесная связь с Вавилонией и ее влияние, начинавшее становиться чувствительным, вероятно послужили поводом к большому восстанию, вспыхнувшему около конца царствования Салманассара. От войны по всей вероятности пострадало крестьянское сословие Ассирии – Вавилония же была средоточием иерархии: конечно и такие противоположности при этом восстании имели значение (см. ниже).

Почти вся Ассирия и ассирийские провинции, начиная с прежней столицы Ассура, много, разумеется, потерявшего вследствие перемещения резиденции, отпали. Из важных городов остались верными только резиденция Калах и главный город Месопотамии, Харран, в которых Салманассар вновь выстроил храмы Сину; по-видимому, Салманассар нашел убежище в северной Вавилонии, которая ведь и принадлежала ему. Предводителем восстания был Ассур-данин-апли, сын Салманассара, который продержался по меньшей мере шесть лет (829–824 гг.) и в это время наверное носил титул «царь Ассура», так как в руках его находилась старая столица.

Между тем умер Салманассар (825 г.), и только сын его, Шамши-Рамман, сначала владевший одною Месопотамией (а потому именовавшийся только «царем мира»), снова покорил Ассирию (825–812 г.). Единственная надпись, которую мы имеем от него, доходит только до его четвертого похода, направленного против Вавилонии. Первым походом, как говорится в этой надписи, был поход в Наири, после чего принесло присягу в верности все ассирийское царство, от северной до южной границы и от восточной границы до Евфрата (в Сирии еще не было ассирийских провинций). Второй поход был направлен в страны Наири, через область, лежащую между озерами Ван и Урмия; при этом была опустошена часть Урарту. Туда же был направлен и третий поход, который доведен был далее до Мана и вокруг озера Урмии до Парсуа. Отсюда войско направилось к югу-востоку через Мидию, вероятно в Гольван. При этом насчитывается множество мидийских округов. Четвертым походом был наконец поход против Вавилонии; рассказ обрывается после победы над Мардуком-балатсу-икби (см. выше, стр. 26).

О царствовании Шамши-Раммана мы имеем новый источник, служащий неоцененной путеводной нитью для последующего времени; отрывок этого источника касается уже начала и конца царствования Салманассара II. Это хроника эпонимов, список лиму (см. выше, стр. 56 внизу) с краткими приписками, в которых указывается на важнейшее событие каждого года, обыкновенно на какой-нибудь поход; особенно ценна эта хроника для всего следующего времени вплоть до Тиглат-Пилезера III, так как из этой эпохи мы имеем мало других надписей. От Раммана-нирари III (812–783 г.) до нас дошло еще несколько кратких надписей, дающих общий обзор его походов и дополняемых данными хроники эпонимов. В общем здесь дело идет о продолжении завоеваний его предшественников или о покорении вновь областей, которые грозили отпасть. Значительные завоевания он вряд ли делал. На востоке он называет покоренной областью Эллипи (примыкающую к Эламу), затем уже известный со времен Салманассара Хархар, Арациаш до Парсуа, затем новую область Андию, примыкающую с северо-востока к Парсуа. От мидийских вождей он также получал дань; три похода были совершены в Хубушкию и в страны Наири и два в Ман. Против Урарту он однако уже больше не осмеливался выступать, и эта страна все усиливалась. В Сирии он имел успех. В 806 и 805 гг. предпринимаются походы в Арпад и Ацац (стр. 58), а в 797 г. – еще один поход в сирийский город Манссуате. С этим пожалуй связано известие о том, что Мари, царь Дамаска, заплатил дань: может быть, причиной этого была перемена царствования в Дамаске. Дальнейшими плательщиками дани Рамман-нирари называет Тир и Сидон, которые следовательно продолжали держать сторону Ассирии, а затем новыми данниками называет Эдом и Филистею. Это указывает на преобладающее влияние Ассирии и в то же время на ослабление влияния Дамаска в Палестине; однако, пока Дамаск оставался самостоятельным, он служил как бы бастионом для всех областей, расположенных к югу от него. Об отношении Раммана-нирари к Вавилонии см. выше, стр. 26 и 27.

Для последующего времени мы больше не имеем царских надписей, и потому единственным нашим источником является хроника эпонимов. Отсутствие надписей уже само по себе указывает, что это было время слабости; это подтверждается и теми фактами, которые мы можем установить. В общем в течение приблизительно следующих сорока лет дело идет об удержании уже завоеванного. И даже этого сделать не удается: мы увидим, что во время нового подъема при Тиглат-Пилезере многое пришлось покорять вновь. Это прежде всего относится к тем областям, которые находились в пределах влияния и интересов нового царства Урарту. Как только Ассирия сама переставала нападать, то начинали нападать на нее: это отныне стала делать Армения, цари которой (особенно Менуас) распространились на юг и отняли у Ассирии страны Наири, а также северные сирийские страны. Уже Салманассару III (783–773 г.) пришлось вести оборонительные войны главным образом против Урарту; не менее шести из совершенных им десяти походов были направлены против этого все более и более разраставшегося противника. На востоке, в пограничных областях с Мидией, по-видимому было потеряно меньше; но здесь дело шло главным образом о варварских государствах без прочной организации. Упоминается о совершенных туда (в Намри) походах в 749 и 748 гг., а в 766 г. о походе против мидян.

Следующим царем был Ассур-дан III (773–755 г.), предпринимавший несколько походов в Сирию; первый (773 г.) – против Дамаска, второй – против лежащей севернее Дамаска страны Хатарикка. Два раза ходил он в Вавилонию, в 771 и 767 гг.; следовательно, он пытался выступить против халдеев. Во второй половине его царствования царство его подверглось потрясению, вследствие которого оно лишилось всего приобретенного с таким трудом в государствах, обложенных данью. В 763 г. вспыхнуло восстание, которое в последующие годы постоянно продолжалось на новых местах и вероятно постепенно охватило значительную часть страны. Перед этим годом в хронике эпонимов проводится раздельная черта, как перед началом новых царствований – это был тот же год, когда, по словам хроники, должно было произойти то солнечное затмение, которое подтверждается новыми исследованиями и представляет собою твердую точку опоры для древней хронологии; ибо, так как восстание разразилось в Ассуре, то там вероятно был провозглашен новый царь. О том, что послужило более глубоким основанием к восстанию, ничего не говорится, но нетрудно об этом догадаться, так как восстание исходило из прежней столицы государства. Если мы вспомним, как Тиглат-Пилезер затем снова избрал столицею Калах, а Саргон наоборот восстановил привилегии Ассура, то из этого мы можем заключить, что восстание это было произведено вавилонским жреческим сословием, привилeгии которого пострадали вследствие перенесения столицы. Восстание хотя и было подавлено, но следующий царь, Ассур-нирари (754–746 г.), по-видимому находился под влиянием восставших, ибо первым делом его царствования было перенесение резиденции обратно в Ассур (754 г.), если только этого еще не успел сделать Ассур-дан. Это означало победу иерархии над тем, на чем основывалось могущество Ассирии, над войском. Таким образом царская власть, отказавшись от этой единственной опоры своего могущества, сама отреклась от престола.

Ассур-нирари процарствовал восемь лет, которые отмечены нигде в другом месте не встречающимися словами: «в стране», т. е. «нет войны». Но относительно последнего года (746) хроника повествует: восстание в Калахе; а в следующем году вступает на престол Тиглат-Пилезер III. От него мы опять имеем надписи, из которых явствует, что резиденцией его был г. Калах, и что он сам происходил не из царского рода. Следовательно, на престол в Калахе он вступил благодаря военному восстанию: Ассур-нирари, находившийся в Ассуре под влиянием иерархии, был последним царем из своего дома.

С Тиглат-Пилезера (745–728) начинается новый период ассирийской истории, период подъема, который ставит Ассирию на степень господствующей державы в передней части Азии. Он-то главным образом и утвердил славу ассирийского имени. В это время Ассирия покоряет Дамаск и Палестину и появляется в роли действующего лица в истории незначительного народа, памятники которого в течение долгого времени были для нас самыми известными из памятников древности; они сохраняли память от Ассирии в течение двух тысячелетий в то время, как памятники ассирийской истории находились под землей, и неизвестен был даже язык этих властелинов передней Азии.

В эпоху царствования Тиглат-Пилезера нам приходится различать три театра войны: Вавилонию, где результаты борьбы уже выяснены; север, где царю пришлось сражаться с окрепшим Урарту, и Сирию – Палестину с Дамаском, который не только не был сломлен, а наоборот в период упадка Ассирии опять собрался с силами и со времени последней войны (773) опять закрепил за собой дань.

После первого вавилонского похода (745) и похода в Западную Мидию в следующем году, в 742 г. дошло до столкновения с Сардури II, царем Армении. В этот промежуток времени он непрестанно проникал все вперед, покорил Мелитепэ и Куммух (Commagene) и даже северную часть прежнего Патина, Гургум, и заставил царей всех стран платить дань ему вместо Ассирии. Он вошел в переговоры с Мати-ил из Агуби, который заселил или хотел заселить Арпад (еще в 754 году был совершен туда поход), имея в виду основать государство (стр. 126). По хронике эпонимов, в 743 году Тиглат-Пилезер стоял у Арпада, следовательно шел против Мати-ила, когда в Месопотамию вторгнулись войска Армении под предводительством Сардури. Сражение произошло в области Куммух, Тиглат-Пилезер преследовал Сардури «до моста Евфрата, границы его владений», и таким образом по крайней мере на первое время положил конец его вторжению в Месопотамию. Дальнейшие мероприятия против него должны были быть отложены до позднейшего времени. Три следующих года были заняты походом на Арпад. Следовательно Мати-ил оказал там энергичное сопротивление. После его падения большинство сирийских князей платило дань. Кустаспи из Куммуха, Тархулара из Гургума (в это же время они отложились и от Урарту), Расон из Дамаска (стр. 119), Хирам из Тира, князь из Куэ и Пизирис из Кархемиша (стр. 112). Итак ассирийское владычество в Сирии за эти три года было восстановлено (см. карты «Вавилония, Ассирия и соседние страны 1100–745 гг.» при стр. 56 и «Ассирия с 745 г.» при стр. 88), а власть Урарту была здесь сломлена. Только часть Патина, Унки, т. е. Амк с главным городом Киналия или Куналуа, оказала сопротивление. Князь этой области был лишен своих владений, и эта часть страны стала ассирийской провинцией.

В следующем году (739) был поход в Уллуба – одну из стран Наири, в ней также утвердилась власть Ассирии. Здесь конечно дело шло только о поражении Армении, которой принадлежала эта страна. Крепости должны были защищать эту страну от нападений Армении. В 738 году был снова поход в одну из областей Патина. Азрийа’у, князь Я’уди (рядом с Сенджирли) возмутился. Его город Куллани был взят. Это событие нашло отголосок и в истории израильтян и иудеев: еще Исаия указывал евреям на завоевание «Калио», как на поучительный и грозный пример. Еще несколько северно-финикийских округов – та самая область, где Ассурназирпал некогда основал свою ассирийскую колонию Арибуа, она принадлежала теперь стране Гамат – присоединилось к Азрийау, и потеряло свою самостоятельность. Из этих округов образовалась ассирийская провинция Симирра, которая тянулась от Оронта до области Гебала, не включая все-таки этой области, точно так же, как и Арвада, сохранивших свою самостоятельность. Эта новая финикийская провинция, которая в 733 году еще расширилась, была передана Салманассару, сыну Тиглат-Пилезера. Таким образом часть области, принадлежавшей Дамаску, сделалась ассирийским владением. Сам Дамаск, как и остальные сирийские и финикийские государства – Куммух, Кархемиш, Самал, Гургум в Амке, Гамат, Куэ, Гебал, Тир и Менахем израильский платили дань; последний, по библейским известиям, лишь после того, как был лишен некоторой части своих владений. И более отдаленные вассальные государства, когда-то подвластные Салманассару, платили теперь снова дань: Мелитенэ, Каску, Табал и каппадокийско-киликийские княжества. Ассирийский царь, как сюзерен Дамаска, принял дары от арабской царицы – Забиби.

В 737 и 736 гг. были походы в Мидию и Наири, где нужно было уничтожить влияние Урарту, и в следующем году этот главный противник должен был выдержать нападение в своей собственной стране. Через Урарту двинулось ассирийское войско. Тиглат-Пилезер осадил цитадель Туруспы (Ван), но не взял ее и должен был удовлетвориться тем, что на глазах осажденных воздвиг памятник с своим изображением. Он забрал в свои руки южную часть Урарту и присоединил ее к провинции Наири. Этим захватом он, без сомнения, нанес сильный удар Урарту, а укрепив пограничные провинщии, поставил твердую преграду новым вторжениям. Период господства Урарту над Сирией и Наири кончился. Но от своих завоевательных планов Урарту отказался лишь после того, как его сила была сломлена Саргоном, и одновременно, с другой стороны, появился новый опасный враг в лице киммерийцев.

До этого времени Дамаск платил дань. Но вассальная зависимость от Ассирии существовала, обыкновенно, недолго. С одной стороны, поборы были так велики, что собирать их с вассалов можно было только силой; с другой – постоянно открывались соблазнительные перспективы отпадения, лишь только являлся малейший предлог. Впрочем, довольно часто просто имелось в виду принудить государства, платящие дань, к отпадению, чтобы потом присоединить их, как провинции (стоит сравнить здесь отношения римлян к своим socii). В 734 г. ассирийцы совершили поход в страну филистимлян; здесь подчинился власти ассирийцев Аскалон: вместе с Дамаском должна была покориться и вся Палестина. Но вскоре после этого Дамаск восстал. Поводом к восстанию был призыв о помощи со стороны Ахаза иудейского, который был осажден в Иерусалиме Расоном и его вассалом Пекахом (Факеем Библии), имевшими в виду заставить Ахаза присоединиться к союзу против Ассирии. Тир был также в союзе. По-видимому, имели в виду даже помощь Египта. В 733 г. Тиглат-Пилезер подступил к Дамаску. При приближении ассирийцев Пеках пал в израильской земле жертвой восстания ассирийской партии, и на его место был поставлен царем Иосия, предводитель восставшей партии. Как раз во время вспыхнуло это восстание, чтобы отнять у Тиглат-Пилезера предлог к вмешательству; таким образом, была куплена отсрочка на 10–12 лет, но в конце концов неизбежное свершилось. Дамаск, как и прежде (стр. 60), оказал успешное сопротивление, но затем пал и сделался ассирийской провинцией (732 г.). Страна Израиля, уже прежде сильно урезанная, придвинулась теперь вплотную к границе ассирийской провинции. Государство, господствовавшее до сих пор над Израилем политически, руководившее его культурным развитием, было теперь подчинено ассирийскому наместнику. И бывший в союзе Тир при приближении ассирийского войска заключил мир: богатому торговому городу не стоило никакого труда заплатить дань.

Следующие годы посвящены завоеванию Вавилона и его страны (см. выше, стр. 28). Два года Тиглат-Пилезер правил, какъ царь, Вавилоном. В 728 г. он умер. Ему наследовал его сын Салманассар IV (727–722). Его царствование – эпилог эпохи Тиглат-Пилезера, политике которого он, по-видимому, во всем следовал. Его собственных надписей до нас не дошло. В его царствование Самария вновь попыталась отказаться от уплаты дани, но вожделенная египетская помощь не явилась и после трехлетней осады город был взят и сделался резиденцией ассирийского наместника. Теперь ассирийская граница тянулась несколько севернее Иерусалима (см. карту при стр. 88).

Салманассар умер раньше падения Самарии; ее присоединение к ассирийскому государству совершилось при его наследнике, Саргоне. Этот Саргон, подобно Тиглат-Пилезеру, дает начало новой династии. Его возвела на престол реакция против того движения, которое отдало трон Тиглат-Пилезеру. Отчеты Саргона об отмененных им мероприятиях его предшественников разъясняют нам сущность того внутреннего движения, вспышки которого мы находим в восстаниях Ассур-данин-апли и в мятеже 763 года.

Тиглат-Пилезер стремился ограничить чрезмерное влияние духовенства и привилегии больших городов. Последние владели обширнейшими преимуществами и были свободны почти от всех повинностей. Если принять во внимание, что большая часть земли принадлежала также им, то станет ясно, что государственные доходы должны были сокращаться все быстрее и быстрее. Понятно, почему ассирийское царство в конце концов дошло до такой степени бессилия. Этот же принцип регулирует и отношения ассирийских царей к Вавилону. Тиглат-Пилезер, Салманассар, Санхериб, Ассурбанипал энергично выступают против Вавилона, Саргон и Ассаргаддон покровительствуют Вавилону: в это время проводится та система вольностей духовенства и городов, которая вызвала беспомощное положение царства. Тиглат-Пилезер и Салманассар пытались положить ей конец. При этом они должны были до некоторой степени опираться на крестьянство, поскольку оно еще существовало. Само собой разумеется, нельзя только поэтому видеть в них особенных друзей, «меньшого брата»: он был важен для них, лишь как подданный, способный платить дань и нести службу. Они видели, что, только прибегая к помощи этой массы, может существовать государство, опирающееся на города и духовенство.

С этого времени мы можем проследить, как враждуют между собой обе партии в Ассирии: ряд дворцовых переворотов достаточно иллюстрирует эту вражду. Само собой понятно, что рост богатых правами городов и храмов не мог дать силы деревенскому населению; оно служило лишь материалом для политических движений. В действительности, дело шло, правда, об антагонизме между деревней и городом. Но деревня была представлена, главным образом, аристократией, в руках которой, отчасти, находилось и войско. И Тиглат-Пилезер вместе с Салманассаром находится под ее влиянием, а Саргон, возведенный на престол контр-движением, отдает предпочтение городу и храмам, возвращая им их привилегии. Санхериб опять выступает на защиту интересов аристократии и войска, и эта политика отражается уже на его отношениях к Вавилону. Его убивают; и с Ассаргаддоном побеждает вавилонско-жреческая партия. Когда он хочет укрепить престол за своим сыном и единомышленником Шамаш-шум-укином, опять подымается восстание, и с Ассурбанипалом побеждает ассирийская аристократическая партия. Эти два течения и определяют отныне внутренний ход ассирийской истории. С наступлением царствования Тиглат-Пилезера антагонизм является резко-выраженным и сознательным.

Так в 722 г., после смерти Салманассара, мы неожиданно видим на троне Саргона, который не может указать ни на одного царственного предка; зато он сам становится родоначальником царской династии, под управлением которой Ассирия видела вершину своего могущества и свое стремительное падение. Его царствование во внутренней политике по своим принципам противоположно правлению Тиглат-Пилезера, во внешней продолжает его планы и довершает то, что тот должен был оставить незавершенным. Мы уже видели, что орудие его силы было непохоже на то, которое было у его предшественников (стр. 66): с этих пор ассирийское войско является чисто наемным, набранным со всех стран и провинций, повинующимся воле царя до тех пор, пока он в состоянии наградить их платой и добычей, но тотчас же отказывающимся от повиновения, лишь только он теряет эту возможность. Со времени Саргона «царское» войско является оплотом ассирийской власти на всем Востоке. В силу этого господство Ассирии сводится к правлению аристократии и духовенства (по восточным обычаям – расхищению): больше не существует ассирийского народа, которому Салманассар I и Ассур-назирпал еще отводили землю в завоеванных провинциях. Если теперь царь желал заселить новыми поселенцами завоеванную провинцио, он должен был заставить народности двух лежащих на противоположных концах страны провинций поменяться местами. В Ассирии крестьянство было уничтожено. Здесь еще существовали только крупные земельные владения аристократии и храмов, обрабатываемые рабами или безземельными.

Военные предприятия Саргона, продолжающие начатое его предшественниками, вызываются теми же поводами, что и раньше; театр его действий остается на прежних местах: войны с халдейцами и Эламом в Вавилонии, борьба за северные страны с Урарту и расширение завоеваний в Палестине.

Успех его в Вавилонии нам известен (см. выше. стр. 29). В Палестине, как мы только-что упомянули, присоединение Самарии, «увод десяти колен», которое окружило ореолом важности имя Саргона у читателей Библии, было исключительно результатом осады, начатой при Салманассаре. В Сирии только Гамат на севере от Дамаска, благодаря точному выполнению своих платежных обязательств, избежал до этого времени зависимости; но в 738 г. ему пришлось на себе узнать силу «ассирийского благорасположения», когда отпавшие города Гамата не были возвращены назад, а были присоединены к провинции Симирра (см. выше, стр. 65). В Гамате возлагали надежду на смену царей в Ассирии; покорного Ассирии царя Эни-ил (720) сменяет стоящий в открытой вражде с ней крестьянин Я-убиди. В союзе с ними был Ганнон (Гануну) из Газы, который принужден был подчиниться Тиглат-Пилезеру. Оба, по-видимому, возлагали надежду на Египет; они кроме того нашли поддержку у северо-арабских народов, которые имели складочные пункты в Газе и потому должны были платить десятину Ассирии. Присоединились к коалиции вновь образованные провинции Арпад, Симирра, Дамаск, Самария. Большая часть Сирии и Палестина стремились, таким образом, освободиться от платежа дани или же от ассирийского владычества. Совместные действия союзников, однако, не осуществились: обычная ошибка в расчетах маленьких государств в подобных случаях. Гамат был завоеван и обращен в провинцию. Ганнон, рассчитывавший с помощью арабского войска взять, очевидно, не находившуюся в его руках Газу, был разбит при Рафии, на южной границе владений Газы. Восставшие провинции были побеждены без труда. Порядок в Сирии и Палестине был восстановлен.

Теперь Саргон мог обратиться к третьему и последнему своему противнику – Урарту. Там Руса I вновь зашевелился и вознамерился распространить свое влияние на северную Сирию и мидийские пограничные государства на востоке: очевидно, он встретил здесь сочувствие. Поэтому, ближайшей задачей Саргона, так же, как и Тиглат-Пилезера в свое время, было покорение этих вероломных вассалов. В 719 г. два города Мана (западный берег озера Урмии), царь котоpого держал сторону Ассирии в борьбе против Урарту, получил воздаяние за то, что передались индогерманскому племени Цигирту (сагартийцев?), дружившему с Урарту. Та же участь постигла некоторые другие города, присоединившиеся к Урарту. В 718 г. один из князей Табала, Киакки из Шинухту был уведен в Каппадокию, а область его отдана оставшемуся верным соседу Матти из Атуна.

В 717 г. пал Кархемиш, плативший дань со времени Ассурнасирпала. Притеснения Ассирии истощили терпение даже этого богатого города и вызвали его на отчаянную борьбу. Напрасно искал он покровительства у Миты из Муски, как называет его Саргон (Мидас Фригийский), властелина хаттских областей в Малой Азии. Пизирис был последним царем Кархемиша; и последнее убежище сирийско-хаттского владычества стало отныне ассирийской провинцией.

В 716 и 715 гг. были войны на востоке Урарту, где Руса пытался тем временем захватить Ман: он отказался, как видим, от Сирии и обратился к востоку. Ему удалось возбудить раздоры из-за престола, возвести на престол расположенного к нему князя Уллусуну. Но прежде чем удалось урартской партии стать здесь твердой ногой, явился Саргон и заставил его присягнуть себе. То же сделали князь Наири и другие владетели окрестных областей. В 714 г. началась война с Урарту. Опустошая страну, Саргон двинулся из Мана к озеру Ван через Муссассир; в своем дворце он оставил картину, изображавшую завоевание этого города. Руса лишил себя жизни; однако, Урарту не мог быть вполне завоеван Саргоном. Могущество Урарту с этих пор было сломлено. Теперь он должен был бороться за свое существование еще с новым, выше названным противником, появившимся на северной границе – с киммерийцами. Ассирия, правда, устранила одного противника, но этим она сильно ослабила естественную преграду против угрожающей ей теперь опасности – переселения индо-германских народностей, первых представителей которых Ассирия встретила в вышеупомянутых Цигирту. С этих пор ассирийские военачальники в северных пограничных провинциях внимательно следят за борьбой Урарту с киммерийцами и другими родственными им племенами. В эпоху Ассаргаддона последние начинают уже угрожать ассирийским владениям (см. стр. 73).

От прежнего Патина в Сирии было уже отобрано большинство областей. Эта участь постигла и остаток Патина при Саргоне: Гургум с главным городом Маркаси (Мараш), точно также Куэ и некоторые каппадокийские области, между ними Камману, соответствующая прежнему Муцри (Комана в Антитавре), Мелитенэ и Куммух, после неудачных восстаний своих князей, стали ассирийскими провинциями. Теперь Ассирия достигла наибольшего распространения своей власти на северо-западе (см. карту «Ассирия с 745 года, Нововавилонское царство и Мидия», при 88 стр.). К концу правления Саргона наместник Куэ предпринял поход через Тавр, чтобы отбить охоту к нападениям у Мита из Муски (Мидаса Фригийского), который и здесь, как у Галиса, пытался бороться против Ассирии.

Когда Саргон осадил Вавилон, он получил подарки от семи греческих «царей» кипрских городов. Это первое достоверно известное сношение с «ионийцами». Приносившие дары были князьями западной части острова; они искали помощи у ассирийцев для того, чтобы прогнать с восточной части острова тирских финикян.

Только в южной Палестине встречаем мы единственный пример отказа (Асдода) платить дань, вызванный видами на помощь арабов. Об этом событии упоминает Исаия (в 20 главе). Само собой разумеется, в Иудее с надеждами и боязнью следили за этим восстанием страны, находившейся в непосредственном соседстве. По показанию Саргона, колено иудино, вместе с моавитянами и Эдомом, было нечуждо этому движению, хотя тут до открытого восстания дело не дошло. Ассирийское войско одержало победу над Асдодом и основало ассирийскую колонию.

Со времени изгнания Меродах-Баладана Элам не имел больше успехов в Вавилонии. Антагонизм обеих стран ярко выразился по случаю борьбы за престол в пограничной стране Эллипи, когда братья-враги искали помощи, один – в Эламе, другой – у Саргона. Первый брат, Нибе, с помощью Элама, изгнал своего брата Испабара; тогда Саргон восстановил его вновь на престоле.

К концу царствования Саргона был закончен (707) большой дворец, построенный по его повелению к северу от Ниневии, у подножья горы. Саргон поселился здесь. Таким образом столица была перенесена из Калхи; не даром Саргон был возведен на трон той партией, которая находила поддержку в Ассуре. Так как Ассур по своему положению не мог быть центром управления, то Саргон основал новую свою резиденцию: Дур-Шаррукин, «город Саргона» (Хорсабад), подобно своему прототипу, легендарному Саргону из Агадэ, имя которого он принял, вероятно, при вступлении на престол. Его сторонники летописцы величали его «Саргоном вторым». Главным источником для истории его царствования являются надписи и скульптуры дворца Дур-Шаррукина, – первого, открытого раскопками (Ботты, в 1842–45 годах). Саргон умер в 705 году. Более подробных сведений относительно его смерти нет, но, по сообщениям Санхериба, смерть его была насильственна, и «он был похоронен не в своем доме», т. е. он был лишен обычного погребения. Тут можно допустить лишь одно объяснение, что он, подобно Киру, пал в борьбе с варварами. А варваров нужно искать почти только на северной границе его государства, среди индо-германских племен – киммерийцев и скифов. Песнь Исаии (14:4–21), приуроченная позднее к смерти одного вавилонского царя, была, вероятно, первоначально сложена на внезапную смерть Саргона. Выраженные в ней надежды не остались без фактического осуществления: Палестина и Финикия решились на большое восстание.

Санхериб (704–681) был в это время в Вавилонии и был занят экспедицией в Загрос (702). Здесь он усмирил кашшу, остаток древних касситов, которые утвердились здесь, и яшубигалла. Затем он направился в Палестину (701).

Душой восстания здесь были два князя: Лули из Тира и Езекия (Хиския) из Иудеи. Первый был «царем сидонян»: он владел Тиром и Сидоном с областью, которая начиналась к югу от Бейрута и тянулась до страны филистимлян. Кроме того ему принадлежала восточная часть Кипра с важным городом Китион или Картхадаст (новый город, Carthago). Мы уже знаем, что ионийцы владели западной частью острова, враждовали с финикиянами и потому держали сторону Ассирии (см. выше). Восставшие рассчитывали при этом также на Меродах-Баладана, но он был очень скоро разбит. Кроме того, на юге заручились обещаниями арабских князей: действительно, сюда попозже пришло вспомогательное арабское войско. Ясно, что Езекия был здесь предводителем восстания, так как в филистимлянском Экроне партия, враждебная Ассирии, низвергла царя Пади, ее сторонника, и выдала его Езекии. Таково было положение, создавшееся в период с 705 по 702 год.

Когда Санхериб в 701 году выступил в поход и шел по финикийскому берегу (в это время он приказал вырезать на скале свое изображение при Нар-эль-Кельбе у Бейрута), ясно стало, что каждый в этой борьбе расчитывал на уничтожение ненавистного тирана силой других; до совместного восстания дело вряд ли дошло. Финикийские государства Арвад и Гебал уплатили дань; то же сделали и южные государства, филистимлянские, а также соседи Иудеи, аммонитяне, моавитяне и эдомитяне. Лули покинул Сидон и бежал на Кипр. Здесь он вскоре умер. Сопротивление оказали только Тир, который Санхериб осаждал без всякого успеха, и Езекия. В Сидоне Санхериб посадил на престол нового царя Итобала, так что «сидонское государство» вновь распалось на свои составные части. Затем он пошел на юг, где Езекия продолжал борьбу в надежде на приближающуюся арабскую подмогу. Он завоевал Экрон, разбил вспомогательное войско, состоявшее из арабских отрядов «князей Муцри и царя Мелухи», и одно за другим взял 46 укреплений Иудеи. Потом Санхериб двинулся к столице и обложил ее со всех сторон. Но осажденные держались, возлагая свои надежды на волнения, которые ожидались в Вавилонии: действительно Санхериб должен был уйти от Иерусалима, не взяв его. Самостоятельность Иудеи на время была спасена, но Езекия во всяком случае лишился большей части своих владений: завоеванные города были розданы его соседям, да и сам он не замедлил покориться.

После разрушения Вавилона (689) Санхериб мог опять уделить больше внимания западу. В это время в Каппадокии (Хилакку) и в основанной Саргоном провинции Камману происходили небольшие войны. Приходилось также отражать попытки «ионийцев» высадиться в Киликии. Дальше этого борьба не пошла, владения в этом направлении не расширились и новых провинций не было основано. Тир успешно выдержал осаду в 701 году и укрепил свою независимость. Хотя арабы, пришедшие на помощь Езекии, были разбиты, однако отомстить им Санхериб не смог. По-видимому, он предпринял поход в северо-западную Аравию (Мелуха) и против Египта. Иерусалим также опасался возмездия, но и на этот раз судьба ему благоприятствовала. Ассирийское войско совсем миновало страну. Вполне возможно, что оно было истреблено в Аравии чумой или просто неблагоприятным климатом. Потеряв войско, Санхериб должен был спешить в Ниневию и здесь погиб в восстании своих сыновей: обычная судьба многих восточных царей.

Правление Санхериба было безрезультатно для всех сторон государственной деятельности. Он, правда, стремился с оружием в руках разрешить вавилонский вопрос и как-будто и имел здесь успех, но в самой Вавилонии от Элама ему пришлось перенести, по меньшей мере, столько же поражений, сколько он сам нанес Эламу. Так, эламиты в 694 году, – в то время, когда его войско грабило Элам, – опустошали северную Вавилонию и взяли в плен его сына Ассур-надин-шума (см. выше, стр. 30). На западе, если мы сравним его с Тиглат-Пилезером и Саргоном, – он положительно терпел неудачи: он не в состоянии был взять ни Тира, ни Иерусалима. Сколько-нибудь значительных провинций он не приобрел ни на востоке от Мидии, ни на западе в Малой Азии, как раз там, где его предшественники сделали значительные завоевания. Особенно поражает нас отсутствие попыток сопротивляться опасности, угрожавшей с севера. В области Урарту и Ман индо-германцы распространялись все более и более.

Неудачи объясняют и гибель Санхериба. Он вступил на престол, как сторонник ассирийской военной партии, а когда он потерял свое войско, он пал жертвою враждебной партии – «вавилонской». В ней, однако, существовали различные течения. Ее фактическим и естественным вождем, очевидно, был Ассаргаддон, правивший Вавилонией. Однако, один из его братьев, вероятно, постарался предупредить его в Ассирии и был, вероятно, во главе восстания, в котором убит был Санхериб, «когда он молился в храме своего Бога», как гласит Библия. Ассаргаддон обратился против убийцы и разбил войско повстанцев в Мелитене куда они скрылись, расчитывая на помощь Армении – смертельного врага Ассирии. Таким образом, Ассаргаддон стал царем Ассирии и Вавилонии.

Мы знаем, что во внутренней политике он держался взглядов, совсем противоположных воззрениям отца. Самым заметным делом его царствования было восстановление Вавилона, сопровождавшееся соответствующим результатом: вавилонско-месопотамской культуре еще раз был обеспечен период расцвета и господства в передней части Азии, но для властелина настоящего момента – Ассирии, эта культура оказалась роковой. Как бы то ни было, Ассаргаддон является одною из симпатичных личностей ассирийской истории. Мы встречаем при нем меньше жестоких казней над мятежниками. И по всем вероятиям при его дворе существовало стремление к литературе, что вероятно находилось в связи с его пристрастием к Вавилонии. Ассурбанипал восхваляет литературное воспитание, выпавшее на его долю. Этому мы обязаны составлением его знаменитой библиотеки.

Ассирийское государство не получило новых значительных приобретений ни при Ассаргаддоне, ни при Санхерибе, ни позже, если не принимать в расчет маловажного завоевания Египта. Войны Ассаргаддона имели в виду сохранение и полное обеспечение уже покоренного. В попытках восстания в Вавилонии тоже не было недостатка. Однако, они всегда оставались только восстаниями и никогда не оканчивались назначением князя. В «Приморской стране» внук Меродах-Баладана, Набуцир-китти-лишир сделал попытку овладеть югом Вавилонии; он проник до Ура, но должен был бежать в Элам от ассирийского войска. Здесь же он, вопреки старой традиции не нашел убежища, а был убит. Поэтому, его брат На’ид-Мардук считал более безопасным уйти из этого убежища в пещеру льва, – и был благосклонно принят Ассаргаддоном и наделен Приморской страной.

Для выяснения последствий, которые повлекло за собой разрушение Вавилона, и для характеристики халдейцев могут послужить действия, предпринятые против Бит-Дакури. Эго племя очень скоро основалось в покинутой области Вавилона и не пренебрегло и соседней Борсиппой. Восстановление Вавилона повлекло за собой необходимость возвращения земель, неправильно отнятых у него. Не обошлось без насилия. «Царь» Шамаш-ибни был низвергнут, а Набу-узаллим, происходивший из другого рода, был возведен на престол. Как властитель государства, он участвовал в переговорах об имущественных и правовых отношениях некоторых находящихся в Бит-Дакури селениях (те же переговоры позже велись при Шамаш-шум-укине). Область Вавилона и Борсиппа, конечно, опять были отняты у халдейцев.

Хумбахалдаш эламский, как нам известно, не принял внука Meродах-Баладана. Несмотря на это, он в 674 г. устроил разбойничий набег в северную Вавилонию и дошел до Сиппара, который очень пострадал. Ассаргаддон так же, как Саргон и Санхериб, не в состоянии был настигнуть этого опасного противника в его недоступной стране. Он должен был ограничиться тем, что обеспечил покорность племени Гамбули, жившего на границе Элама у устья Тигра, и поручил главе этого племени пограничную стражу в его крепости Шапи-Бель, приспособленной с этою целью: обычный для стран востока образ действий. При преемнике Хумбахалдаша, его брате Уртаки отношения к Ассаргаддону стали дружелюбнее. Уртаки отослал забранные в Сиппар в предыдущем году статуи богов и даже нашел у Ассаргаддона помощь во время голода в Эламе, случайно сыгравшего роль примирителя.

На западе Тир с 701 г. все еще оказывал сопротивление и с 694 г. пользовался поддержкой Египта во время царствования жадного к завоеваниям кушита Тагарки. И Сидон, который в свое время (см. выше стр. 70) был отделен Санхерибом от Тира, возмутился уже в 678 г. при новом царе Абд-Милкоте, преемнике Итобала. Сидон был побежден и старый, лежавший (подобно Тиру и Арваду) на острове город был разрушен вместе с национальными святынями всех «сидонян». На материке был построен новый город, который был назван «городом Ассаргаддона» (в действительности, конечно, и за ним осталось название Сидона) и стал резиденцией ассирийского наместника. С этих пор Сидон является провинцией и только во времена персов им вновь стали управлять его собственные цари. Город Ассаргаддона положил основание позднейшему Сидону. В союзе с Абд-Милкотом были Сан-дуарри из Кунди (может быть Киинда: древнее название крепости позднейшего Анхиале) и Сицу, киликийский князь. После трехлетнего сопротивления их города перешли в руки ассирийцев, и голова Сандуарри была доставлена в Ниневию почти в одно время с головой Абд-Милкота.

Труднее было одолеть сопротивление Тира. Остров Сидон, вероятно, был очень недалеко от берега. Остров Тир труднее было осадить, и в первый раз его завоевал Александр, построив свою знаменитую насыпь, которая навсегда соединила Тир с материком (см. IV том). Когда Ассаргаддон пошел на Египет, он попробовал взять Тир, осадил его с суши, заняв лежащий здесь Ушу и закрыл особыми укреплениями островитянам доступ к воде. Но остров, имевший свободный подвоз с моря, держался до тех пор, пока не пришло из Египта известие об изгнании Тагарки (670). Тогда царь Ваал признал всякое сопротивление безнадежным и согласился платить дань. Его покорение сопровождалось обычным признанием существующих в этот момент отношений. Царь, таким образом, сохранил только город Тир, находившийся на острове, в то время как область, занятая на материке ассирийцами, стала ассирийской провинцией.

В этом году (670) была воздвигнута стэла в Сенджирли (см. центральную фигуру таблицы «Памятник царя Ассаргаддона по поводу покорения Египта» при стр. 201), на которой Тагарка и Ваал изображены подвластными Ассаргаддону. Изображение было готово, и оставалось только вырезать надписи, как вдруг Тагарка вновь возвратился в Египет, и Ваал, которому нечего было терять, вновь отпал. Поэтому конец надписи, в котором должно было быть сказано о покорении Ваала, был опущен. После того, как Тагарка во второй раз был изгнан (688) и Тир выдержал, в общем, пятилетнюю осаду (673–668), Ваал вновь покорился. Тир и на этот раз не был завоеван и сохранил свою самостоятельность, но его владения ограничивались теперь только маленьким островом; владения же на материке не были ему возвращены, а остались под властью ассирийцев.

Памятник царя Ассаргаддона о покорении Египта. – Израильский царь Ииуй приносит дань Салманассару II

Объяснение иллюстрации

Памятник Ассаргаддона изображает царя в рост, выше обыкновенного. Перед ним на коленях кушит Тахарка, которого можно узнать по толстым губам и по змее-урею, и тириец Ва’ал; обоих царь держит за кольца, продетые через их губы. Вверху направо символы зодиака. Нижняя часть передней стороны и вся задняя покрыты надписью от 670 г. до Р. X., которая содержит отчет о завоевании Египта. «Когда Ассур и великиие боги, мои владыки, приказали мне выступить, я перешел через крутые горы и большие пустыни, местности жажды, веселый и невредимый. Тахарку, царя Египта и Куша (Нубии), которого возненавидели великие боги, поражал я от Ис-хупри до Мемфиса, на расстоянии 15 дней пути, и ранил его самого пять раз опасно для жизни острием копья. Мемфис, его город, завоевал я в полдня, сделав брешь, и истребил огнем. Жен и евнухов его гарема, Усанахура, его сына и наследника престола, его остальных сыновей и дочерей, все его имущество, коней и скот в бесчисленном множестве, угнал я в Ассирию. Куш отделил я от Египта, и ни одного кушита не оставил в нем. Над всем Египтом поставил я своих чиновников и наместников. Дани и подати для Ассура и великих богов, моих владык, утвердил я навеки; дани и подати для себя, царя, возложил я на него навсегда».

(Найдена при раскопках в Сенджирли германской восточной комиссией; теперь находится в Королевских музеях в Берлине)

К изображению «дани Ииуя Салманассару II», снятой с двух сторон четырехугольного обелиска, относится следующая надпись от 842 года до Р. X.: «Дань Иавы, сына (т. е. преемника) Омри: серебро, золото, различные предметы (утварь и т. д.) из золота, свинца... дерева, царские дары, посохи получил я от него». Соответственное содержание имеет другая надпись: «В 18-й год моего царствования (842) перешел я в 16-й раз Евфрат (победил и осадил Азаила дамасского). Потом получил я дань тирийцев, сидонян и Иавы, сына Омри».

(Лондон, Британский музей)

***

Обладание торговыми рынками на сирийском берегу, в особенности, Газой, конечным пунктом караванных путей и проходной областью Эдома, привело Ассирию в соприкосновение с арабскими племенами, которые вели эту заграничную торговлю. Уже Тиглат-Пилезеру и Саргону они принесли уверения в своей верности. Санхериб попытался покорить степных арабов и предпринял поход (см. выше стр. 70: его войско при этом погибло). Ему удалось подчинить себе существовавшее там царство Ариби, завоевать столицу и увезти в Ассирию царицу и статуи богов. А когда была принесена присяга на верность, Ассаргаддон отослал захваченное обратно. Его войска совершили потом еще утомительные походы в глубь западной Аравии (Мелуха) и на восток (Иемама), в рассказах о которых много неизбежных прикрас. Вряд ли чьи-нибудь еще войска заходили так далеко в глубь Аравии, если только этого не сделали еще раньше войска – полчища Саргона и Нарам-Сина при покорении Магана и Мелухи!

Волнения, конечно, все еще продолжались на киликийско-каппадокийской границе, Ассаргаддон говорит о походе в область Ду’а в Тавре, примыкающей к Табалу. Ассирийские надписи, конечно, ничего не говорят о том, что Мелид (Малат) был покорен одним старейшиной (вероятно, из племени Табала или ему подобного) по имени Мукаллу, и о том, что он в союзе с Ишкаллу из Табала стал грозить ассирийским владениям. Мы узнаем об этом только из вопросов, которые об этом были сделаны богу солнца Шамашу. Следовательно, в области Малой Азии ассирийские земли уменьшились в своих размерах.

Благодаря тем же самым таблицам, мы очень хорошо осведомлены о великом индо-германском движении на севере в Армении. Теперь наместники пограничных провинций уже не сообщают, как при Санхерибе, о поражениях, которые наносили Урарту киммерийцы. Теперь со страхом вопрошают бога солнца, будут ли ассирийские провинции пощажены грозными врагами, киммерийцами, сапарда, ашкуза и мидянами, уже опустошающими соседние области; спрашивают, удастся ли ассирийским войскам освободить осажденные местности или вернуть назад взятые. Это звучит совсем иначе, чем донесения Саргона о победах. И когда Ассаргаддон говорит о победах над киммерийцами и ашкуза, он не может рассказать нам о результатах этих побед. Это дает повод думать, что эти победы, если оне не состояли... в одном только отступлении врагов, в лучшем случае бывали победами только над разъезжими отрядами. Вообще, власть Ассирии здесь, очевидно, была поколеблена. Ассирийцы уже становятся с этими варварами почти на равную ногу. Против грозных киммерийцев Ассаргаддон искал и нашел союзников в их восточных соседях ашкуза, царь которых Бартатуа даже получил в жены дочь «царя мира». Этих ашкуза мы вновь увидим в качестве союзника Ассирии в ее последние дни (см. стр. 78).

Результаты походов на Мидию, где (после гибели Намри и Парсуа) все больше и больше сказывалось присутствие индо-германских элементов, были не особенно значительны. Конечно, дисциплинированному ассирийскому войску не трудно было истребить отдельные орды и области и привести домой пленных и добычу. Но походы до «Солончаковой пустыни» на юго-востоке Каспийского моря и до Демавенда не имели сколько-нибудь продолжительных успехов. Тотчас же появлялись новые племена, и где одна волна этого потока племен рассеивалась, появлялась новая. Здесь вопреки всем победам, неудержимо завершалась судьба древне-восточной культуры. Нельзя, конечно, обвинять ассирийского царя за то, что он не соразмерил опасности и стремился к приобретению новых доходов посредством покорения чужих стран.

Ассаргаддон может гордиться успехом, до тех пор еще не выпадавшим на долю ассирийца (хотя, может-быть, выпадавшим на долю вавилонянина до 2000 года, но об этом могут дать сведения лишь будущие исследования): он завоевал Египет. Конечно он сделал это, уступая существовавшей в Ассирии потребности в завоеваниях: нужно было доставлять занятия и добычу наемным войскам, копья которых были опорой ассирийского трона. Кроме этого, его еще побуждали к завоеваниям политические соображения.

Египет, как и страны в области Евфрата, имел притязание на Палестину. Если последние нуждались в гаванях на Средиземном море, то для целей расширения владений Египта это была ближайшая и наиболее выгодная страна. Поэтому, насколько мы можем проследить историю этих стран, Египет то владеет Палестиной, то стремится вновь завоевать ее. Так, во всех восстаниях против Ассирии он принимает участие, в большинстве случаев впрочем не оказывая обещанной помощи. «Сломанная трость, которая ранит того, кто на нее опирается», так уже Исаия комментировал лживые обещания Египта. Непрерывные волнения в Палестине заставляли, однако, подумать о том, чтобы наконец обезвредить подстрекателей. Это пытался сделать уже Санхериб во время своего последнего похода, когда он потерял свое войско.

Ассаргаддон тем охотнее возобновил эту попытку, что эфиоп Тагарка, против которого был направлен также поход Санхериба, вновь объединил Египет и оказался более предприимчивым, чем последние фараоны. Мы уже видели, что он участвовал в восстании Тира, вспыхнувшем в 673 году. Согласно вавилонской хронике, в этом же году ассирийцы потерпели поражение в Египте. Первая попытка настигнуть Тагарку в его стране была, стало быть, неудачна. Но уже в 671 году новое войско подошло к Египту, и против него Тагарка не мог устоять. От Исхупри, где произошло первое сражение, до Мемфиса ассирийское войско проникло в 15 дней. Пять раз пытался Тагарка оказать сопротивление, но сам был ранен в сражении; потом он бежал в Фивы. В пол дня Мемфис был взят. Семья Тагарки и богатые сокровища попали в руки ассирийцев. 55 царских статуй были привезены в Ниневию. Тагарка, по-видимому, не мог основаться и в Фивах. Его войско было рассеяно, а в Египте он, как иноземец, не нашел поддержки. Он бежал в Куш, т. е. в Нубию, и оставил Фивы.

Царь ассирийский назначил в отдельные области Египта 22 царя, которые все перечисляются его сыном Ассурбанипалом. Но к каждому из них приставлен был ассирийский чиновник в роли контролера, а к нему в качестве помощников была назначена еще целая масса ассирийских чиновников. Самая южная из названных областей – Фивы. Из этого можно заключить, на каком недалеком расстоянии признавалось ассирийское господство. Ассаргаддон сгущает краски, называя себя после этого завоевания «царем царей Муссура (нижнего Египта), Патуриси (верхнего Египта) и Куша». И Сенджирлийская стэла, как и памятник, высеченный при Нар-эль-Келбе у Бейрута и прославляющий эту же победу, скорее говорят о желанном, чем достигнутом, изображая Тагарку пленным с кольцом в губах и на коленях, молящим о милости Ассаргаддона (см. таблицу «Памятник царя Ассаргаддона в честь покорения Египта» при стр. 201). Но это торжество длилось всего лишь несколько месяцев: Тагарка вновь появился на сцене. Этот эфиоп был не то, что египтяне; очевидно, он «бежал» лишь с целью собрать новое войско. Тем временем Ассаргаддон находился снова в Ассирии, чтобы подавить восстание, поднятое его сыном Ассурбанипалом; о чем Тагарка знал конечно. Прибывший в Ниневию гонец известил, что Тагарка снова занял всю страну и опять правит, как царь, в Мемфисе, что он изгнал или истребил ассирийцев, находившихся в стране. Египтяне, вероятно, отнеслись к этому «восстановлению порядка» так же равнодушно, как относились вообще к смене властителей, привыкнув в течение тысячелетий к тому, что их всегда и все обирают.

Когда улажены были внутренние усобицы в Ассирии, и Ассурбанипал и его брат Шамаш-шум-укин были коронованы (668 г.), войско можно было опять употребить для Египта. Ассаргаддон сам отправился туда; дома он был теперь лишним, так как хорошо понимал, что при свойствах восточного деспотизма ему остается одно – умереть. Впрочем, он так и поступил (668 г.). Война была доведена до конца уже в царствование Ассурбанипала, и он выдал ее за свою: восток, с его культом предков и рода, относится без всякого почтения к памяти умершего, как только он похоронен «в своем дому».

Мы говорили уже о мотивах возведения на престол Ассурбанипала (см. выше, стр. 31). Когда Ассаргаддон захотел завершить свое дело и заставить провозгласить себя или своего сына Шамаш-шум-укина, сына вавилонянки, царем в восстановленном Вавилоне, пришло время для деятельности ассирийской партии. В 669 году «царь приказал казнить многих знатных людей», повествует вавилонская (!) хроника, но Ассурбанипал говорит, что, когда он в начале 668 года был провозглашен наследником и соправителем, он «ходатайствовал» за знать. Очевидно, Ассаргаддон намеревался короновать Шамаш-шум-укина царем Вавилонии, чтобы обеспечить ему власть после своей смерти. Однако, это не удалось; вместе с Ассурбанипалом ассирийская военная и аристократическая партия одержала верх над вавилонским духовенством и буржуазией. Во время продолжительного правления Ассурбанипала (668–626) ассирийская военная партия с своими наемными войсками, собранными из всех стран, праздновала свой последний триумф.

Результаты египетской кампании, в которой умер Ассаргаддон, получились скоро и были благоприятны. У Карпанита было разбито войско, с которым Тагарка намерен был защищать Нижний Египет. Он оставил Мемфис и пошел назад в Фивы. Ассирийское войско добралось сюда в один месяц и десять дней. Тагарка, не доверявший населению столицы, предпочел оставить город и укрепился вверх по течению реки по обеим сторонам Нила, имея в виду запереть речную долину. Ассирийское войско не проникло далее Фив, и Ассурбанипал, как и его отец, до этой только области мог восстановить областных царей.

В том же году или вскоре после этого умер Тагарка. Его преемником в Напате был Танут-Аммон, сын его сестры; он тотчас же начал наступательное движение. Ассирийское войско, вероятно, уже оставило Фивы, и остальной Египет без затруднений подчинился племяннику Тагарки. Только в Мемфисе ассирийский гарнизон оказал сопротивление; осаждая его, Танут-Аммон утвердился в Оне (Гелиополь), находившемся на севере от Мемфиса. Опять пришел в Ниневию гонец с известием, и ассирийское войско форсированным маршем отправилось освобождать осажденных. После этого Танут-Аммон прекратил осаду и очистил страну вплоть до самых Фив, где он пытался утвердиться. Но город был покорен (после 667 или 666 года), и эфиопы вынуждены были оставить Египет. Ассурбанипал мог вновь рассадить по областям своих царей. Но и это положение дел продолжалось недолго. Ассирийское господство, конечно, могло быть для египетских князей только средством избавиться от кушитов. Когда они достигли этого, они начали думать об избавлении от не менее тягостных союзников. Уже спустя два – три года, Псамметих, сын Нехо, которому Ассурбанипал дал области Мемфиса и Саиса, провозгласил себя независимым. Ассирийское войско было занято в другом месте. Египетской дипломатии удался ее план: она при помощи Ассирии изгнала кушитов из своей страны и подыскала подходящий момент, когда она могла лишить награды помощника.

На такую же черную неблагодарность пришлось жаловаться бескорыстному Ассурбанипалу со стороны Гигеса Лидийского (см. в IV томе). Как раз во время воцарения Гигеса киммерийцы начали наступательные действия против Лидии и перешли Галис. Так как ассирийцы были в союзе с ашкуза против киммерийцев, то Гигес запросил помощи у Ассурбанипала, киликийским и каппадокийским владениям которого в виду их близости к лидийской области также грозила опасность. И Ассурбанипал помог,... вознеся молитву к Ассуру, которая оказалась настолько сильной, что Гигес действительно победил страшных врагов. Он послал двух пленных вождей в кандалах в Ниневию, где на чужеземных варваров, «речи которых не понимал ни один переводчик», смотрели с удивлением. И неблагодарный лидиец думал, что он уже выполнил свой долг благодарности. Он не посылал больше посольства (и подарков) и помог даже отпадению Псамметиха не молитвами, но вспомогательными войсками. За эту дерзость, по молитве Ассурбанипала, последовало вскоре наказание: нового нападения киммерийцев Гигес не в состоянии был отразить. Он пал в битве, и Лидия была наводнена киммерийцами. Сын Гигеса (Ассурбанипал не называет его; по Геродоту Ардис) предложил подчиниться. Но об энергичной помощи Ассурбанипал и теперь не упоминает: лидийцы сами должны были помочь себе. Лишь в Киликии, следовательно, на границе Ассирии, прекратился натиск киммерийцев, хотя вряд ли, благодаря усилиям ассирийцев. Все это происходило в 668 и следующих годах.

В том же 668 году, после того как Татарка очистил Фивы, Ваал тирский окончательно покорился. Он должен был удовольствоваться теперь оставленным ему городом, расположенным на острове (ср. выше, стр. 72). И царь Арвада Якинлу, вероятно, возлагавший надежды на Тагарку, опять уплатил дань и послал своих сыновей в качестве заложников и пажей ко двору. В первые годы царствования Ассурбанипал совершил также поход на мятежный Ман у озера Урмия, в области которого распространялись союзники Ассирии ашкуза. Причины, заставившие царя Ахшери уплату дани, легко понять. Присутствие племени ашкуза, находившегося в союзе с сюзереном, должно было плохо отзываться на доходах страны. Но когда приблизилось ассирийское войско, Ахшери пал жертвою восстания, и его сын Уалли покорился ассирийцам.

Приблизительно в это же время были совершены походы на некоторых мидийских вождей. Но Ассурбанипал не проник так далеко, как Ассаргаддон и Саргон, – эта область была уже залита потоком великого переселения.

Около 660 года или несколько позже опять началась война с Эламом и опять последний был наступающей стороной. Последнее время (с Ассаргаддона) был установлен мир с Уртаки (стр. 72). Теперь, войдя в соглашение с вождями вавилонских племен, особенно племени Гамбули, Элам опять пытался укрепиться в Вавилонии и с этою целью отправил сюда войско. Ассурбанипал, по-видимому, не имел наготове войска. И лишь тогда, когда эламиты приблизились к самому Вавилону, он выступил и прогнал их чрез границу. Дальше он не пошел. Ассирия по отношению к Эламу все еще играла роль страны обороняющейся, со времени неудачного похода Санхериба (см. выше. стр. 30 и 70). Вскоре после этого умер Уртаки. Неурядицы, явившиеся следствием дворцового переворота, повели к войне с Теумманом, который выступил против северной Вавилонии, но у Дур-илу был принужден возвратиться (см. табл. «Битва Ассурбанипала с Теумманом Эламским», стр. 102). На этот раз ассирийское войско впервые направилось на Элам, а потом до стен Сузы чрез ущелье Загроса. Успехи (о них см. стр. 22, 23) Куригальцу и Небукаднесара I вернулись. Эта война (655) заканчивает предприятия первой половины царствования Ассурбанипала.

Все следующие войны Ассурбанипала находятся в связи с большим восстанием Шамаш-шум-укина, которое вспыхнуло в 652 году (см. выше, стр. 32). Ассирийское войско обнаружило свое превосходство при подавлении этого восстания. Но сочувствие, которое встретил Шамаш-шум-укин, надежды, которые возлагались на его предприятия. во всех концах страны, показали также, что это государство держалось только принуждением и что без своего наемного войска оно наверное бы пало. С Вавилоном Ассурбанипал обошелся не так, как Санхериб. Но, как представитель «ассирийской» политики, он, по всей вероятности, поступал подобно Тиглат-Пилезеру и Салманассару (см. стр. 28). С чисто внешней стороны это выражается в том, что он, как и те, сам принял царскую корону и правил там под именем Каидалану (647–626).

Во время восстания Вавилон нашел сильнейшую поддержку в Эламе. Следствием этого был целый ряд войн, которые повели к покорению Сузы и к окончательному уничтожению Элама. Но Ассирия, не делавшая никакой попытки удержать завоеванную область, не достигла этим ничего, кроме того, что отдала соседнюю страну в руки вторгавшихся индо-германцев. Точно так, как и в Урарту, Ассирия и здесь лишь устранила тот буфер, который мог защитить ее от этого врага. Процесс постепенного падения, к которому шел Элам посреди беспрерывных неурядиц, лучше всего уяснится в истории Элама. В Вавилонии, естественно, некоторые племена стояли тоже на стороне Шамаш-шум-укина. Гамбули и Пукуду, как и некоторые халдейские государства, получили за это возмездие. И в Приморской стране завершило войну покорение правнука Меродах-Баладана, что отразилось в известной степени в неурядицах Элама (см. стр. 106).

Вавилонское восстание вызвало также разбойничий набег в Аравию. Бедуины, всегда алчущие добычи, послали в Вавилон вспомогательное войско, которое там было, правда, совершенно истреблено. Но так как государство «Ариби» все же находилось под верховною властью Ассирии, то за отпадение нужно было отомстить. Ассирийское войско грабя прошло Сирийскую пустыню, идя полукругом от Ассирии к Дамаску (вскоре после 648 года). Но мир недолго длился, так как вошедший на престол царь страны Ариби, Абийяте, вскоре опять восстал и должен был снова получить возмездие. Известия Ассурбанипала повествуют напыщенно, но не ясно, о походах в Аравию.

В Финикии в это время подверглись каре город Ушу, лежавший на материке против Тира, и город Акко. «Провинция Тир» (см. выше, стр. 71) попыталась восстать: это был, по-видимому, единственный практический результат всех призывов Шамаш-шум-укина на западе.

Царь страны Урарту, Сардури III теперь добровольно искал ассирийского верховенства: его вынуждали к этому притеснения со стороны индо-германцев. Этими сведениями об Урарту кончается рассказ самого Ассурбанипала о времени своего правления.

О последних годах царствования Ассурбанипала у нас нет сведений. Промежуток довольно продолжителен – приблизительно 10–15 лет. В общем, судя по его победам, можно думать, что он утвердил значение Ассирии. Это видно из того, что до самой своей смерти он оставался царем вавилонским. Быстрая катастрофа, последовавшая затем, свидетельствует, что это господство держалось только одним человеком и его войсками. Для нас Ассурбанипал важнее своими литературными вкусами, чем победами, которыми прославился в классической легенде под неверным именем «Сарданапала». В своем дворце в Ниневии он составил библиотеку из клинообразно исписанных таблиц, представлявших копии всех древних надписей и литературных произведений Вавилонии, которые можно было достать. Незначительному остатку этой библиотеки, найденному при раскопках, обязаны мы почти всем, что знаем о вавилонской литературе, и другими важными документами, оригиналы которых утеряны. Не один Ассурбанипал прославил себя победами в Ассирии. Зато он один приказывал переписывать такие документы и сам читал их, и за это можно простить ему его ассирийское происхождение.

После Ассурбанипала в Ассирии было еще два царя: два брата Ассур-итил-или и Син-шар-ишкун. Из их правления нам немного известно. Со смертью Ассурбанипала был потерян Вавилон, но не Вавилония, отдельные части которой были сохранены до последнего времени. Сколько времени царствовал каждый из них, нам неизвестно.

Только относительно гибели государства у нас имеются некоторые сведения. Халдеец Набополассар не мог, подобно своим халдейским предшественникам на вавилонском троне, опираться на Элам: Элам уже не существовал. Зато он нашел могущественного союзника в преемнике Элама: в мидийцах. Ассирия с своей стороны со времени Ассаргаддона была в союзе с племенем ашкуза, соседним с мидийцами, естественным врагом этих последних. В 609 году мы видим, что Набополассар владеет Месопотамией. Он именует себя «царем мира», хвалится своей победой над Шубари – древнее название Месопотамии (см. выше, стр. 51). Таким образом, могущество Ассирии было уже сломлено. Вскоре мы видим мидийца Киаксара у Ниневии. Против него выступило войско племени ашкуза под предводительством Мадьи, сына Бартатуи, женатого на дочери Ассаргаддона (см. выше, стр. 73); но оно было разбито. Это поражение решило судьбу Ниневии. Она пала в 607 году. Последний царь Син-шар-ишкун, как полагают, сам сжег себя, – судьба, которая по легенде постигла Сарданапала. Мидийские орды принялись за грабеж и разрушение гораздо основательней, чем было это удобно их союзнику. Не только Ниневия, но и все города Ассирии и Вавилонии, бывшие еще на стороне Ассирии, были окончательно разграблены. Ниневия больше не восставала из своих развалин, к счастью для нас, так как мусор хорошо сохранили обломки, послужившие памятниками для изучения тех времен.

Поведение союзников не вызвало большой радости у Набополассара, так как страны, которые они грабили, теперь принадлежали ему. Но удивительно! Варвары, по-видимому, выполнили свой договор. Они действительно очистили завоеванную страну и соблюдали договор, по которому Тигр должен был быть границей тех и других владений (см. карту «Ассирия с 745 года», при стр. 88). Было ли это следствием недостаточного развития дипломатии, или такое поведение мидийцев являлось результатом какого-либо насилия, остается невыясненным: ни одно данное не говорит до сих пор в пользу возможности последнего. Таким образом было создано новое положение вещей: Мидии принадлежала вся страна на севере речной области от Элама до Малой Азии. Опять существовали цари «Анцана и Сура», о которых упоминают древние вавилонские предания (стр. 12). Вавилон получил Вавилонию, Месопотамию (Ассирии осталась во власти Мидии), Сирию и Палестину.

Таким образом «Ассирийское государство» исчезло со страниц истории. Почему попытки восстановить его были невозможны, мы указывали уже неоднократно: опорой «государства» были только наемное войско и чиновничество. Ассирийского народа давно уже не существовало. В провинциях относились совершенно равнодушно к тому, чьим именем вымогали наместники подати, именем царя Ассирийского, или Вавилонского. Единственное, что жило там – это желание другого господина, порожденное обманчивой надеждой на улучшение своего положения. Провинции (Сирия и Палестина) давно потеряли способность к активному дествию. Только в отдельных местностях, как в Иудее, вспыхивали восстания, которые, конечно, не могли устоять против большого войска.

Страны, лежащие по верхнему течению реки, – Месопотамия и Ассирия, существенно отличаются характером от Вавилонии с ее жарким климатом. Близость гор смягчает зной больших равнин. Обильный дождь, зимой – снег ставят ее на одну ступень с самыми теплыми европейскими странами. Обе большие реки находятся на далеком расстоянии друг от друга; текут они большею частью в гористых берегах, и проведение каналов, подобных Вавилонским, является немыслимым. Меньшие реки, особенно Хабур и Балих в Месопотамии, прорезывая равнины, проходят по обширным плодородным местностям; между ними расстилаются обширные степи, служившие во всякое время хорошим местопребыванием для кочевников; отсюда они пробирались в культурную страну, усеянную цветущими местечками.

Пока не будут произведены обширные исследования до-ассирийского времени в почве Месопотамии (ср. стр. 32), мы, конечно, должны отказаться установить своеобразие месопотамской культуры сравнительно с вавилонской. Мы можем себе представить только культуру того, сравнительно короткого времени, когда главную роль играла Ассирия. Но, как мы видели, древнейшая история Ассирии окутана мраком для нас и особенно история внутренняя. Подробности мы знаем лишь с тех пор, как Ассирия начинает свои завоевания и расширение своих владений насчет передней Азии. При этом она выступает во всем своем своеобразии, которое и сделало ее властительницей западно-азиатского культурного мира. Историю развития ее с начала и до этого времени еще нельзя установить на основании сохранившихся свидетельств. Все, что мы можем сделать, – это характеризовать культуру Ассирии в эпоху ее владычества.

Область левого берега Евфрата, выше нижнего Цаба, не развила самостоятельной культуры: во всех отношениях она является только придатком месопотамско-вавилонской. Господство Ассирии в последние эпохи существования этой последней культуры было чисто политическим, доставленным ей силою оружия. Главный интерес для нас представляет определение сущности этого господства.

Можно полагать, что в начале своего развития в 14 или 13 веке до Р. X. (см. карту при стр. 10) Ассирия еще имела свежее жизнеспособное население; это предполагает наличность многочисленного крестьянского сословия. Как оно сложилось, мы не знаем, но его существование доказывается тем, что Ассирия могла основывать колонии: а колонизация возможна при наличности крепкого крестьянского сословия. С другой стороны, появление колоний указывает на неудовлетворительность поземельных отношений, на возникновение перенаселения и на такую неравномерность распределения земли, при которой становится невозможным дальнейшее мирное развитие.

Позднейшая Ассирия Ассурназирпала и Салманассара II имеет уже совсем иное население, отчасти благодаря иммиграции арамеев. Ассурназирпал, правда, тоже еще основывал колонии во вновь завоеванных и возвращенных землях. Но сомнительно, чтобы переселенцы действительно представляли излишек народных масс; скорее это была часть обезземелившегося населения. Только один раз, как мы видели (стр. 49), и то при особых обстоятельствах, упоминается, что Салманассар собрал земледельцев; вообще же завоевания свои Ассирия совершает в это время с помощью наемного войска, а это указывает на коренную перемену в основах ассирийского могущества. С этих пор нет больше Ассирийского народа, распространяющегося в своих завоеваниях; есть только военное хищническое государство, которое, опираясь на войско, набранное изо всех стран, грабит народы. Ассирийский народ, поскольку он вообще еще существует с одной стороны, отступает перед духовенством, и здесь достигшим господства, с другой стороны, пред монархией с ее феодализмом. В политике Тиглат-Пилезера III мы видим попытку поставить жизнь государства на более широкие основания, но эта попытка не удалась. Мощная реакция Саргона восстановила прежний характер Ассирии, чем и решила ее гибель.

Итак могущество Ассирии основывалось на ее войске, составленном из сбежавшихся с разных сторон наемников; о плате и содержании их должен заботиться царь, и это давало повод к постоянным завоевательным и разбойничьим походам. С одной стороны, наемное войско требует всегда дела и добычи; с другой, как известно, в восточном государстве нет в наличности достаточных средств для содержания войска, если только они не выжимаются из других стран. Земля по большей части находится во владении феодалов и духовенства, большие города освобождены от налогов, а незначительное угнетенное крестьянское сословие, конечно, не может доставить требуемых средств. Таким образом самый государственный строй носит в себе побуждение к новым завоевательным походам; он сам по себе уже толкал бы Ассирию по раз выбранному пути, если бы даже и не было у нее той приманки, которую представляло соседство более богатых и менее сильных народов.

В царствование Ассурназирпала и в начале царствования Салманассара II покорены были вновь возникшие арамейские государства Месопотамии. Таким образом эта древняя культурная область подпадает под ассирийское владычество. Она становится составной частью государства. Арамейское население, т. е. духовенство и феодалы, уравнивается с ассирийцами. Ассирия, в широком значении слова, заключает таким образом страны до Евфрата, послужившего ей западной границей (см. карту при стр. 56). Завершение этого процесса относится ко второй эпохе ассирийской истории. Такое положение сохранялось вплоть до падения всего государства.

Переход чрез Евфрат составляет новую ступень развития. Процесс развития, начавшись в царствование Салманассара II и его наследников, к прочным результатам приводит лишь в новоассирийском государстве со времени Тиглат-Пилезера III. Лишь в его царствование большая часть областей на западном берегу Евфрата потеряла свою самостоятельность и сделалась ассирийскою провинцией. Здесь, однако, не добились таких прочных результатов; здесь пришлось иметь дело с государствами, которые по своему населению и культуре, несмотря на все, чем они были обязаны своей общей матери – древней культуре, были своеобразны. Ассимилироваться с Ассирией им никогда не удалось. Здесь оказывала свое влияние другая малоазиатская культура: она создала, несмотря на все политические усилия, стену между культурой правого и левого берега Евфрата, которая никогда не была опрокинута окончательно.

Образ действий по отношению к покоряемым государствам обычный для подобных государств, самым последним образцом которых является турецкое государство. Беспрерывные волнения в культурной стране, вызванные ищущими добычи и земель номадами, порождают стремление привести в зависимость кочевников, и таким образом защититься от их нападений. Первая ступень этой зависимости – обязанность платить дань, так как полное покорение таких племен и введение своего управления у них невозможно. Такой способ действий применяется прежде всего и к соседним культурным государствам. Царя вынуждают платить дань; если он соглашается, он становится вассалом Ассирии, сохраняя полную свободу в управлении своей страной. Кроме дани, его обязывают поставлять войско. Но сюзерен обыкновенно не вмешивается во внутреннее управление страны.

Это, в сущности (особенно в тех случаях, когда повинности велики, а страна не в состоянии выполнить их), означает не много более того, что князь исполняет просто должность сборщика дани, и на нем лежит ответственность за точное выполнение повинностей. Однако царь не считает себя обязанным гарантировать вассалу безусловную защиту от врагов и этим дать возможность ему выполнить обязательства. Если же притеснения соседнего народа доводят его до отпадения от Ассирии и до признания своей ленной зависимости от притеснителя, – является ассирийское войско, привлекая к ответственности «отпадшего», который, быть может, только уступил насилию. Вообще вассальные князья находились между двух, а часто и между трех огней. С одной стороны они отвечали пред царем, с другой им приходилось считаться с недовольством народа, принужденного платить большие подати. Таким образом создавались партии, которые соответственно своим интересам стояли за присоединение либо к Ассирии, либо к какому-нибудь другому крупному государству. В словах израильских пророков мы видели одновременные свидетельства этих партийных стремлений. Мы видели, как во времена Амоса в Иудее или Израиле стоял вопрос: присоединиться ли к Ассирии, как советовал Ахаз, или к Дамаску и аравийскому Муцри, от чего предостерегает Амос. После падения Дамаска Осия, как и Исаия, может указать только Ассирию и Муцри, пока с появлением Тахарки против ассирийской партии не выступает египетская. Между ними стоит царь, положение которого по большей части незавидно, так как его может спасти только присоединение к действительно сильнейшей державе. Так мы знаем о колебании Езекии; из деятельности Иеремии можно узнать мучительное положение последних царей Иудеи, которые, стоя пред выбором между Навуходоносором и фараонами, наконец были застигнуты своей судьбой.

По самой природе вещей положение, не дававшее вассалу ничего, кроме гнетущей зависимости, уничтожалось, как только являлась надежда на успех отпадения, т. е. тогда, когда не нужно было опасаться немедленного вступления ассирийского войска. Но если оно являлось, то при военном превосходстве ассирийцев судьба отпавших государств была решена. Если ассирийской партии не удавалось победить своих противников и купить милость царя принятием на себя еще больших повинностей, и дело доходило до отчаянной борьбы осажденных, то жребием побежденных было разрушение города, смерть предводителей, рабство населения. Надо однако признать, что даже в таких случаях не было зверств, имевших место в средневековых войнах, напр. в германо-славянской пограничной борьбе. Кара постигала только вожаков враждебной партии и ответственного князя, как бунтовщика; при взятии Иepyсалима Навуходоносором, например, сторонникам халдеев были оставлены их владения.

Государство, вполне завоеванное силою оружия, подлежало конфискации: оно теряло свою самостоятельность и делалось ассирийской провинцией.

В областях Месопотамии подобные конфискации, как мы уже видели (стр. 48), в силу однородности населения и естественной связи стран, представляли мало затруднений. Другое дело – чуждые страны, в которые стала проникать Ассирия. Навязывать ассирийское управление чужой народности, только что своим восстанием доказавшей жизнеспособность своей самобытности и своих учреждений, вряд ли было возможно. Это значило обречь на верную смерть немногих ассирийских чиновников при первой же вспышке недовольства. А обращением в рабство большей части населения был бы нанесен значительный ущерб платежной способности новой провинции.

Со времени Тиглат-Палассара III, когда сама Ассирия уже более не могла высылать колонистов, это зло старались предотвратить перетасовкой населения завоеванных провинций, лежавших на противоположных концах государства. Из Библии известны уведение населения Самарии в Месопотамию и Мидию, иудеев в Вавилонию, пополнение Самарии во времена Ассурбанипала после поражения Шамаш-шум-укина жителями вавилонских городов. Сообщения о таких перетасовках и переселениях становятся стереотипными в надписях Тиглат-Палассара III и Саргона. Этим способом достигали во-первых нового заселения областей, во-вторых покорности от новых колонистов ассирийскому управлению. У них, оторванных от родной почвы, составленных из различных народностей, еще не слившихся с остатком чуждого им туземного населения, не было иной прочной опоры, кроме ассирийских чиновников. Племенная и сословная организация, связывавшая их на родине и поставившая их во враждебное отношение к притесняющей власти, была уничтожена, и они были лишены возможности сопротивляться новой власти.

Управление, действительно отвечающее требованиям культуры и прогресса, могло бы найти в этих учреждениях двух великих организаторов Ассирии достаточно материала для создания нового населения, интересы которого были бы неразрывно связаны с основным ядром ассирийского государства. Но административные приемы военно-жреческого хищнического государства не приспособлены к созиданию прочной культуры. Ассирия хотела только брать у новых провинций и ничего не могла им дать. Главная цель ассирийского управления – обогащение административных чиновников от незначительного сборщика податей до наместника; один состоит данником другого, и наместник, наконец, должен платить двору. Если провинция что-либо «получала» (если, вообще, это когда-либо случалось), то, конечно, эта получка не могла идти в сравнение с тем, что она отдавала. Результатом такого порядка вещей всюду могло быть только обеднение и опустение. После того, как метрополия потеряла свою жизнеспособность, благодаря неравномерному распределению земли и имущества, и стала жить, выжимая средства из подчиненных государств, перенесение приемов ее правительственной политики на них должно было и здесь вести к тем же результатам.

Если Ассирия не вознаграждала уже свои вассальные государства за налагаемые на них тяготы, то с точки зрения do ut des она также мало исполняла свои обязанности по отношению ко вновь приобретенным провинциям. Наместник (Shaknu), управлявший провинцией, мало отличался от прежнего князя; вся разница в том, что управление, бывшее прежде в руках соотечественников побежденных, теперь находилось в руках ассирийских чиновников. Едва ли это существенно отражалось на материальном положении народа: не следует думать, что ассирийские властелины выжимали из подданных больше, нежели туземные; по крайней мере там, где речь идет о древне-культурных государствах, вряд ли это было возможно. Наместник, занявший место феодального князя, взял на себя все его права и обязанности. Его управление больше обеспечивало царя, так как, находясь в чужой стране, он нуждался еще в покровительстве, которое предлагала ему Ассирия, туземный же князь, напротив, чуждался ее в силу традиций и национального чувства. Вообще же положение обоих было одинаково. Shaknu должен был удовлетворять потребности провинции из ее собственных доходов, и в то же время исполнять обязательства по отношению ко двору. Для походов он должен был поставлять отряд, который содержался на средства провинции. Для защиты своей области, если только ее потеря серьезно не угрожала государству, он должен был сам прежде всего изыскивать средства и войска. Царь имеет собственное войско, «царское войско», о содержании которого он должен заботиться, но эту обязанность он старается взвалить на своих чиновников. У наместников существует также свое войско, которое должно ограждать безопасность провинции и из которого в случае войны они должны поставлять свою часть к царскому войску. Следовательно, положение наместника очень самостоятельно. Понятно, что он был недалек от соблазна искать сообственной выгоды, не держась Ассирии, а завоеванием незавимости во время ее упадка или переходом к другому завоевателю.

Неудивительно, что ассирийское «государство», населенное разнородными элементами, и управление которого не могло привести ко взаимной сплоченности отдельные части, исчезло и что не было даже попыток его восстановления после падения Ниневии. Его объединяло наемное войско и чиновничество; с их падением погибло государство. Понятно, почему никто не пытался вызвать к жизни эти два института, не дававшие подданным ничего, кроме гнета.

Войско, с которым Ассирия подчинила переднюю часть Востока, было наемное. Как во всех наемных войсках – при наборе не выбирают, а берут предложенное. Вероятно, солдат поставляли, главным образом, пограничные варварские страны, подобно тому, как германцы для позднейшего Рима, норманны и англичане для Византии и т. д. В случае покорения государства, царь обыкновенно пополняет свой отряд частью побежденного войска. Это мы наблюдали, главным образом, там, где, как в сирийских государствах, существовал уже институт наемных войск.

Из военных орудий боевая колесница является самым тяжелым, страшным и почетным (царь на войне всегда изображается в боевой колеснице). Она хорошо известна по изображениям (см. таблицу при стр. 102), запряжена двумя лошадьми с одним возницей и одним воином. Откуда берет начало этот военный прием, до сих пор еще неясно; о военном устройстве Вавилонии древнейших времен мы знаем только из изображения на «плите коршунов»; оно, по-видимому, представляет во времена царей Лагаша замкнутую фалангу со щитом и копьем, как главным оружием (см. таблицу при стр. 12). В тесной связи с вопросом о начале знакомства с лошадью стоит вопрос о ее происхождении. Существование ее в Вавилонии за 3000 лет до Р. X. не обнаружено, что при незначительности наших источников не может считаться незыблемым; но во времена касситов, как и в современном им Египте, лошади и боевые колесницы играют главную роль. Введены ли они «ханаанской» иммиграцией или появились под влиянием севера, благодаря хеттским и другим завоеваниям? Во всяком случае, в греческом эпосе мы встречаем указания, что боевая колесница являлась главным орудием Малой Азии в эпоху, приблизительно совпадающую с последним периодом ассирийского государства.

За то конница там лишена значения. Если на боевой колеснице выступает в поход аристократия, то кавалерия, малочисленная в более известные нам времена, считается низшим родом службы и употребляется только для перестрелки и преследования. Без хорошего седла и стремени, кавалерия не могла составить отряда, способного к борьбе. Главная сила войска заключалась в тяжеловооруженных, снабженных копьем и коротким мечем, покрытых щитом, броней и шлемом. Рядом с ними находятся стрелки из лука в качестве легковооруженных.

Техника осады развита благодаря многочисленным войнам превосходно. Обычные укрепления вообще не могут долго противостоять натиску ассирийцев. К самым стенам города подводится дамба (римский agger); на нее вводятся тяжелые тараны, против ударов которых не может долго устоять кирпичное здание. Для более крепких сооружений этот способ, конечно, не годится.

Салманассар не мог взять Дамаска с его каменными стенами; штурмовал ли его Тиглат-Палассар III – нам неизвестно. Тир, взятый (в первый раз) Александром, пытались блокировать сооружением шанцев, но в силу недостаточности морских сил, попытка кончилась неудачей.

Вооружение войска лежит, конечно, на том, кто обязался содержать его, т. е на царе или наместнике. К сооружению дворца, составляющего венец каждого царствования в Ассирии, принадлежит и возведение цейхгауза, наполненного оружием. По-видимому содержание производилось не выдачей жалованья деньгами, путем покрытия этого расхода из определенного налога или общей суммы царских доходов; ход исторического развития его мы в состоянии еще проследить. Первоначально воинская повинность связывалась с поземельной собственностью. Если эта повинность и сохранилась для феодала-аристократа, то с исчезновением крестьянского сословия при его неспособности нести военную службу, она стала заменяться налогом – выкупом или militare, которым мелкий собственник заменял теперь свою службу. Этот налог предоставлялся в пользование наемникам и каждый из них (по Колеру и Пейзеру) получал в удел одного крестьянина, который должен платить ему подать. Более крупные земельные единицы должны были соответственно нести бо́льшие повинности. Позже, вероятно, кроме земли, нашлись новые другие источники доходов и, следовательно, налогов. Если у царя не хватало средств содержать войско, он старался навязать отдельные отряды высшим чиновникам, которые конечно очень неохотно платили царским войскам, как своим. Вследствие этого и возникали забавные волнения янычар. И во времена расцвета уже можно отметить характерный черты – незначительные явления, которым в будущем предстояло развиться в крупном масштабе, когда замкнутый кругом и заключенный в своей прежней области, Ассур не мог уже грабить и высасывать провинций.

В Ассирии предприняты самые солидные и богатые результатами раскопки. Поэтому у нас имеется о ней во многих отношениях больше сведений, чем о Вавилонии. В первом ряду нужно поставить памятники архитектуры и изобразительных искусств. Самые замечательные из них нашли во дворцах Нимруда (Калах) и Куюнджика (Ниневия). Они знакомят нас с архитектурой и скульптурой IX столетия до Р. X. (Ассурназирпал в Калахе) и VIII столетия (Тиглат-Палассар III в Калахе, Саргон в Дур-Саррукине, Синахериб и Ассурбанипал в Ниневии, Ассаргаддон в Калахе).

По обычаю Востока, могущественный, богатый властелин сооружает для удовлетворения своей гордости великолепные здания, преимущественно дворцы, предназначенные для него самого. Кроме простого желания иметь великолепное жилище, которое указывало бы и внешним образом на его могущество, в этом была доля кесарского тщеславия. При перенесении резиденции очевидно играли еще роль и политические соображения. Вполне понятным было желание иметь место погребения для себя и своей семьи, так как, по верованиям, необходимо покоиться, как и жить, под защитою пенатов – иначе тень после смерти, не имея крова, будет вечно блуждать.

Мы уже знаем, что об ассирийской культуре говорить нечего, что на все встречаемые в ней уклонения от вавилонской нужно скорее смотреть, как на явления месопотамской культуры. Иных месопотамских памятников искусства из до-ассирийских времен, кроме скульптур из Арбана, у нас нет, а эти с первого взгляда кажутся предшественниками ассирийского искусства. До сих пор не предприняли исследования даже Харрана, где по некоторым найденным обломкам можно определить местность и положение старых развалин. Остается неясным, при чем тут статуя львов, которую многие видели здесь; – по всей вероятности она принадлежит к ассирийской эпохе. Салманассар II и Ассурбанипал (потом еще Набунаид) отстроили заново древнее святилище Сина, и нельзя думать, чтобы памятники древнейших времен могли быть находимы в верхних слоях земли. Так как история Месопотамии совершается на правом берегу Евфрата, в Сирии и Месопотамии и так как объединение этих стран вавилонянами под именем Сури (ср. выше стр. 12) указывает на их единство в различные периоды, то и месопотамскую культуру в будущем придется рассматривать при свете культур, примкнувших к ней с запада от Евфрата. И здесь опять область неизвестного. В лучшем случае древнейшие скульптурные произведения Сенджирли могут быть отнесены к эпохе, допускающей сравнение между Месопотамией и Сирией древнейших времен; но и варварские произведения по меньшей мере появлялись во времена, следовавшие за полным уничтожением древнейшей культуры.

Известные нам памятники искусства Месопотамии и Ассирии не стары, и это известное нам идет от конца больше, нежели тысячелетнего развития с периодами упадка и расцвета. Но и здесь все еще можно распознать вавилонское происхождение: материалом для этих исполинских сооружений служил кирпич, употреблявшиеся уже в древней Вавилонии. Огромных плит и каменных колонн Ассирия не знает, хотя близость гор предлагала ей достаточно материала. И здесь строят по вавилонскому образцу из кирпича; на поперечные брусья употребляют привезенные из Амана и Ливана кедры. По части материала для скульптурных произведений, здесь конечно условия были более благоприятны, чем в Вавилонии, где Гудеа для своих статуй привозил камень из Аравии и Палестины. Горы, лежавшие севернее Ниневии, были известны породами мрамора и алебастра, пригодными для облицовки кирпичных сооружений, а что до-ассирийскому времени известны были колоссальные фигуры животных, воздвигавшиеся у дверей и ворот дворцов и городов, указывают колоссы Арбана. Подобных произведений искусства Вавилония еще не доставляла. Впрочем argumentum ex silentio – при состоянии наших сведений доказательство сомнительное.

Доступность материала для облицовки и легкость, с которой обрабатывается мягкий алебастр, наложили на ассирийские сооружения свой отпечаток. В то время, как в Вавилонии мы видим кирпич, покрытый глазурью, узорчатый и с изображениями, здесь стены дворцов покрыты алебастровыми плитами с изображениями в письме и картинах деяний строителей. По стенам обыкновенно тянутся один-два ряда картин и летописные записи деяний царя. Эти-то надписи и составляют главную часть наших источников. Скульптуры являются до сих пор единственными столь необходимыми иллюстрациями того, что едва ли можно было извлечь из одних надписей. В противоположность памятникам египтян, любивших картины домашней жизни (до нас впрочем не дошли здесь гробницы и постройки не-царей), памятники Ассирии останавливаются на предметах, достойных царя Ассура. Девять десятых из них заняты прославлением походов, и только одна десятая говорит о сооружениях царя. Кроме этого вряд ли что-либо знает царь Ассура. Только хорошо развитая техника самого последнего времени при Ассурбанипале впервые прилагается к другим сюжетам: но изображения вроде пирующего со своей супругой в саду властелина составляют исключения, теряющиеся среди многочисленных изображений войн: царя, выступающего на боевой колеснице, лагерной жизни, битв, преследования врагов, взятия городов. Каждый поход изображется отдельно, и отдельные сцены поясняются подписями (см. таблицу «Битва Ассурбанипала с Теумманом, царем Элама» при стр. 102). Рядом с этими сюжетами вступает в свои права прославление строительства царя; встречается в картинах выполненное только благодаря усилиям громадной массы людей возведение террас, на которых покоятся дворцы; поднятие с помощью рычагов на блоках и канатах каменных колоссов. О домашнем же быте по этим памятникам мы ничего не узнаем. В Ассирии предметами, достойными внимания царя, являются только войско и его подвиги: даже боги отступают на второй план, особенно в более ранний период. Если мы знаем какие-либо мелочи из быта не-военного человека, то лишь постольку, поскольку они связаны с военной жизнью или архитектурой. До нас сохранилось несколько жанровых картинок из лагерной жизни и некоторые указания относительно техники и быта рабов-строителей, которые можно найти в изображениях строительства. Как передвигались большие тяжести, мы видели: ряды рабов носили землю на спине в корзинах; к каждым 6, 7 рабам был приставлен погонщик, всегда готовый подогнать палкой отставшего.

В искусстве мы видим несомненный прогресс, выражающийся в исполнении деталей. Иллюстрацией его может служить сравнение скульптурных работ во дворце Ассурназирпала с произведениями ново-ассирийского государства. Первые неспособны еще изобразить большие массы в сражении; фигуры их относительно неподвижны. Во вторых замечается большая свобода и разнообразие в понимании и выполнении. Картины войн Ассурбанипала (см. только-что упомянутую таблицу «Битва Ассурбанипала» при стр. 102) отмечают высшую ступень ассирийского искусства. Эпоха искусства, отмечаемая нами, представляет верное отражение соответствующего периода ассирийской истории. Вместе с могуществом и накоплением награбленных богатств растет и царское искусство. Существовало ли иное для более широких слоев населения и принимало ли последнее какое-либо участие в его развитии, остается невыясненным. Если чужие наемники вели ассирийские войны, финикийские плотники строили корабли, то вероятно и художники были набираемы из всех стран. Потому-то выражение «ассирийское искусство» можно понимать лишь в том ограниченном смысле, в каком можно вообще говорить об «ассирийском народе» (ср. выше, стр. 67).

Восстановить историю развития искусства в течение двух тысячелетий с памятников Телло до ассирийского искусства за неимением источников невозможно (см. выше, 9 и 13). Без сомнения первое стоит выше, если не по выполнению, то по замыслу. Если стремление к идеалу свойственно искусству, то в статуях Гудеи (см. стр. 11) мы встречаем глубину понимания, способную дать произведения, равные греческому искусству. Было ли это искусство остатком исчезающего сумерийского наследства, или «вавилонские семиты», созданиями которых мы должны их признать, были столь непохожи на своих братьев, позже выступивших, для нас остается совершенно неизвестным. A priori первое соображение более вероятно; но для окончательного решения у нас нет никаких данных. Здесь мы наблюдаем почти то же явление, что и в Египте после древнего царства. Не является ли неподвижное, приведшее к «стереотипности» искусство позднейшего времени результатом влияния семитского духа, который проявился здесь, благодаря «ханаанейскому переселению, и уничтожил в обеих странах зародыши искусства, унаследованного от коренного населения? Несомненно одно; предчувствие, стремление к идеалу красоты, которое замечается в произведениях искусства Лагаша, как остаток, или как начало развития, было брошено для сухого искусства, стремящегося только к точному воспроизведению внешнего мира. Произведения эти с уверенностью можно приписать семитам, так как только-что указанная черта является характерной для всего семитского. Полное отсутствие фантазии, грезящей о лучшем мире. Семитическая поэзия заключается только в увеличении и усилении реального мира: довести до гигантских размеров все чудеса окружающего – вот все, о чем семит может мечтать. Он остался ребенком, который видит высшее наслаждение в безмерном накоплении материальных благ и ничего не подозревает о духовном удовлетворении и благах жизни в ином лучшем мире.

Причину того, что ассирийско-вавилонское искусство, несмотря на всю тонкость своей техники, никак не могло дойти до идеализации, – видели в том, что его объектом не была нагая человеческая фигура. Это прежде всего не совсем верно, так как у нас имеются небольшие вавилонские статуэтки Истар (Венеры) и торс большой женской статуи (вероятно тоже Истар) из эпохи ассирийского царя Ассур-бел-кала (стр. 53). Напротив, семитический дух проявился в том, что стали видеть в нагом человеческом теле нечто низменное. И здесь мы видим незрелый, детский ум, над которым никогда семиту не удалось возвыситься даже в теории. Величие этого мира находит себе внешнее выражение в облачениях из драгоценных материй. Выше этого мира его фантазия не может подняться. Потому он и изображает свои идеалы красоты в бесконечно тонкой передаче драгоценности материй. Это дитя, которое не знает ничего лучшего, как стать «царем», которому двойная порция сахару кажется более желательной, чем истина.

Это тот же детский ум, который в своем боязливом уважении к старому и унаследованному держится за него, и не отдает должного требованиям настоящего. Искусство, в особенности когда оно творит изображения богов (т. е. отражает сущность религиозных воззрений), должно представлять почтенные образы по унаследованным приемам. Поэтому и развившееся искусство ассирийских времен создает статуи богов, в коих сказывается их происхождение от древних грубых каменных столбов, почитавшихся номадами. Очевидно, и бог семитов, несмотря на все утончение идей, принесенное утонченной культурой жизни, все же остается древним богом номадов, созданием бедуинского духа с его идеалами добродетели.

По смерти Ассурбанипала мы находим на вавилонском престоле халдея, Набополассара (срв. выше, стр. 32). Мы не знаем, какое маленькое халдейское княжество было страной его племени. Очень вероятно, что сначала Ассирия дозволила или не препятствовала ему носить корону Бела. В первые годы он избегает открыто разорвать с Ассур-итиль-или и признает его верховную власть. Вначале он владеет только Вавилоном, а остальные части Вавилонии остаются за Ассирией. Мы ничего не знаем о прогрессе его власти. Достоверно то, что Вавилон ничего не предпринимал против Ассирии только своими силами и привел в исполнение свои планы только тогда, когда заключил союз с Мидией. Если царский дом Ассирии породнился с властителем Ашкуза (ср. 78 стр.), то сын Набополассара должен был жениться на мидийской царевне.

Мы уже видели, что с 609 года Набополассар владел Месопотамией, и уничтожение Ассирии было главным образом делом мидян (стр. 78). Когда дело зашло так далеко, Набополассар уже был или стар или болен; во главе правления находился его сын Навуходоносор (II). Ему выпало на долю покорение западных провинций – задача, которая сама по себе вряд ли представляла какие-нибудь затруднения, так как после падения Ниневии ассирийские наместники не могли удержаться в провинциях, ненавидевших ассирийское владычество. От них наперед можно было ждать, что они подчинятся новому господину, и наперед можно было считать безнадежными все попытки объявления независимости со стороны отдельных государств.

Но эти владения пришлось отбивать не у ниспровергнутых ассирийцев, а у другого владыки, Нехао (II), правильно оценив положение вещей, признал настоящий момент очень подходящим для того, чтобы вновь вернуть области, потерянные для Египта со времен Тутмоса и Аменготепа. В то время, как мидяне стояли передъ Ниневией, а Набополассар занимал Месопотамию, фараон вторгнулся в Палестину, встретил здесь только отдельные попытки сопротивления (напр., Иосии при Мигдоле, 609 или 608), и без больших затруднений занял почти всю Палестину и Сирию. В Рибле, на севере Бека’а, он стоял лагерем в течение некоторого времени и отсюда устраивал Иерусалимские дела. В 605 году он дошел до Кархемиша и следовательно намеревался перейти Евфрат, и таким образом шагнуть за границу области, занятой уже Вавилонией после совершившегося в это время падения Ниневии. Навуходоносор в качестве начальника вавилонского войска выступил против него и нанес ему такое поражение, что Нехао отказался от всякой попытки утвердиться в Сирии или Палестине и отступил в Египет, преследуемый по пятам вавилонским войском. Не встречая сильного сопротивления, Навуходоносор принял вновь присягу на верность от наместников и князей и завладел областью, простиравшейся до Египетской границы (см. приложенную к этой стр. карту «Ассирия с 745 г., Нововавилонское царство и Мидия»). Таким образом этому царю, последнему победоносному вавилонскому властителю, в самом начале царствования удалось то, к чему бесплодно стремились в течение многих столетий. Запад снова находился под властью Вавилона, как это было в века расцвета вавилонского могущества и культуры.

Но не возрождение национальной, вавилонской мощи играло роль в этом расширении владений. И теперь так же, как в течение столетий, Вавилон находился в руках завоевателей, которые хотели опереться на вековую славу старого культурного центра для исторического оправдания своей власти. В вековой борьбе Ассирии и халдеев за корону Бела последнее слово пришлось сказать этим пришельцам, вечно прогоняемым, но неустанным. Навуходоносор, перед которым дрожала Палестина, был халдей. Представители этой последней вавилонской династии и в современных известиях Библии носят поэтому имя халдеев.

В конце 605 года, когда Навуходоносор был занят в Палестине, он получил известие о смерти Набополассара и о волнениях, целью которых было возвести на престол вавилонянина. Форсированным маршем кратчайшим путем через пустыню поспешил он в Вавилон и поспел как раз во-время чтобы руководить, как это было предписано (см. выше стр. 28), процессией Бэла на новый год и объявить себя вавилонским царем (604–562). Его имя, благодаря простому случаю, что он положил конец самостоятельности Иудеи, сделалось знаменитым, и не даром: его продолжительное царствование для Вавилонии было действительно периодом последнего расцвета и силы.

Ассирия с 745 года до Р. Х. До падения Ниневии. Ново-Вавилонское царство и Мидия

Этот расцвет сказывается уже внешним образом в напряженной строительной деятельности, о которой сообщают многие из его многочисленных надписей. Он, продолжая отчасти начатое его отцом Набополассаром, обстроил весь Вавилон и соорудил укрепления, вызывавшие удивление современников. Он воздвигнул «мидийскую стену», сооружение, тянувшееся от Ефрата и Сиппара до Тигра почти у Описа и задерживавшее воду на тот случай, чтобы всю страну выше превратить, когда будет нужно, в болото и сделать невозможным поход войска в области между двух рек. Ниже Вавилона этому сооружению соответствовало другое, подобное, так что и с этой стороны невозможно было напасть на Вавилон. Навуходоносор выстроил прославленные террасы, «висячие сады Семирамиды»; и во всех больших городах он заново отстроил знаменитые храмы.

В противоположность ассирийским царям, которые пространно рассказывают о своих походах в виде введения к каждому сообщению о постройке, в Вавилоне и особенно в Вавилоне Навуходоносора ничего не говорится в таких случаях о военных делах. Мы почти совсем не имеем собственных отчетов Навуходоносора о своих военных действиях. Помимо палестинских походов, нам известно еще только о тринадцатилетней безуспешной осаде Тира (подробнее об этом ниже, см. стр. 163) и об одной или нескольких войнах с Египтом. Небольшой отрывок гимна содержит известие о такой войне в 568 году с Амазисом. Мы до сих пор не знаем, вторгался ли Навуходоносор в Египет, как об этом предсказывал Иезекииль. Во всяком случае подчинение Египта продолжалось очень недолго, хотя вполне возможно, что были такие победы, как победа Ассаргадона и Ассурбанипала.

Вавилон мог теперь расширять свои владения только на запад: север и восток, где, как мы видели, могли еще вести борьбу ассирийские цари, были отрезаны; Элам и Урарту не существовали больше. Здесь властвует большое мидийское царство от Элама до Галиса, пограничной реки Лидии. Существование Вавилонии зависит теперь от ее отношений к этому варварскому индогерманскому царству, определявшему в сущности с этих пор судьбы передней Азии. Вавилон находился к нему в таких же отношениях, как Италия к Германской империи в средние века. При жизни Навуходоносора отношения, по-видимому, были хороши. Ведь мидяне, уничтожив Ассирию, сделали господином этой страны представителей династии Набополассара. И то, что они отдали ей эту страну, это скорее всего зависело от доброй воли Киаксара. И по-видимому родственные отношения Набополассара к этому варварскому царскому дому имели реальное значение, несравненно большее, чем обыкновенно в таких случаях при более высоком развитии государственности. О роли Навуходоносора в мидийских делах сообщает Геродот: когда между Мидией и третьей великой державой, Лидией, началась война (та самая, во время которой случилось предсказанное Фалесом затмение), то Навуходоносор вместе с Синнезием Киликийским выступил примирителем.

Но молодая династия, которая с Навуходоносором достигла вершины славы, с его смертью увидала и закат своей славы. После Навуходоносора царем стал его сын Авиль-Мардук (Эвиль-Меродах Библии); он продержался только два года (561 и 560)и был свергнут за то, что «правил несправедливо и жестоко». Так как об этой причине падения Авиль-Мардука сообщают одно и то же писавший в эпоху Селевкидов историк Бероз, жрец Бэла, и Набунаид, то мы можем усматривать причину низвержения в жречестве, притязаний которого не удовлетворил и Навуходоносор, несмотря на все построенные им храмы. Об Авиль-Мардуке мы знаем еще только то, что он хорошо обходился с Иоакимом Иудейским, которого привел в Вавилон Навуходоносор. Он был убит, и на его место стал его зять Нергаль-шар-уссур (Нериглиссар, 559–554): все еще не хватало смелости порвать окончательно с халдейской династией. Но был ли халдеем сам Нериглиссар, неясно. О нем мы тоже немного знаем: Набунаид приписывает ему некоторые услуги по защите страны. Не начали ли уже теперь мидяне вступаться за сверженный царский дом? Его преемником был несовершеннолетний сын Лабаши-Мардук; через девять месяцев он был низложен, так как, опять по единогласному сообщению упомянутых выше источников, он «обнаружил дурнын наклонности». Истинные причины обнаруживаются в избрании на царство вавилонянина, человека, бывшего по сердцу жрецам: он неустанно строил храмы и обеспечивал их доходы.

Набунаид, этот последний вавилонский царь (555–538), – замечательное явление. Сложа руки, он наблюдает, как занимают страну сначала мидяне, а потом персы, и занимается только раскопками развалин старых храмов и хронологией их создателей. Для нас очень ценны его отчеты о находках старых памятников; но ни это, ни постоянные постройки новых храмов не могли обеспечить устойчивости его шаткого престола. Мидяне по-видимому далеко не безучастно отнеслись к свержению родственной и дружественной им династии. Кажется, уже Нериглиссар должен был обороняться от них, но теперь, когда разрыв с Вавилоном был очевиден, они вторгнулись в Месопотамию. Уже тогда, в начале своего царствования, Набунаид вполне обнаружил свой характер. В то время, как мидяне осаждали Харран, древний город Сина, центр Месопотамии, он только грезил о том, что боги освободят Харран. И действительно они оказали ему эту милость. Кир низверг Астиага, и Месопотамия на некоторое время успокоилась. Но по-видимому боги не сообщили благочестивому царю, что враг мидян может быть еще более опасным врагом и для него. Он в радости сердца поспешил отстроить храм Сина в Харране, и для этого обязал данями и тяглом всех своих подданных «от Газы, границы Египта, Средиземного моря, Сирии до Персидского моря».

Тем временем перс Кир укрепил свою власть: к занятым еще прежде мидянами областям он присоединил еще Лидию, последнюю великую державу, в которой Вавилон мог бы еще найти поддержку. Потом Кир выступил против припертой со всех сторон Вавилонии. Набунаид не тронулся с места и жил в своем дворце, устраненный, а может-быть, даже плененный враждебной ему партией. Правителем и высшим начальником стал его сын Бель-сар-уссур (Валтасар): Библия сделала его последним царем Вавилона.

Кир прежде всего завладел Месопотамией, перейдя Тигр у Арбел, т. е к югу от развалин Калаха. В следующем году (546) он из Элама вторгнулся в южную Вавилонию. Набунаид приказал перевезти в Вавилон богов великих городов Ура, Урука и т. д. и чувствовал себя в безопасности под их защитой. О событиях следующих пяти лет у нас нет известий; мы знаем, что в 539 году Вавилония была окружена со всех сторон. Отсрочку можно объяснить тем, что в это время план защиты страны водой, для чего послужила мидийская стена Навуходоносора и другие сооружения ниже Вавилона, исполнил свою задачу. Таким образом Киру не удалось проникнуть в область Вавилона ни из Месопотамии, ни из южной Вавилонии. Вокруг страны кольцом вся местность превратилась в болото (как позже Голландия); в центре находилось «государство Вавилон», достаточно большое, чтобы содержать себя (см. стр. 36) до переправы войска. В рассказе Геродота сохранилось воспоминание об этом; там говорится о том, что Кир в течение двух лет трудился, отводя Диалу, чтобы приучить свое войско к отведениям каналов; это ему оказало услугу при осаде Вавилона, где он выпустил воду из Евфрата. В действительности он имел в виду не это, а только восстановление перехода в защищенную наводнением страну; потому что Диала впадает у Описа, конечного пункта мидийской страны (см. карту при стр. 88). С этим согласуется и то обстоятельство, что здесь между Описом и Сиппаром, после совершения перехода, вавилонское войско под предводительством Валтасара выступило против войска Кира и было разбито (539). Теперь Кир не встречал сопротивления. Вавилон сдался персидскому войску под предводительством Угбару (Гобрий), а большие оборонительные сооружения Навуходоносора не были обороняемы; персов, как некогда ассирийцев (стр. 27), приняли, как спасителей. Когда через 4 месяца явился Кир, его провозгласили царем. И одним из первых действий его управления было то, что для привлечения к себе сердец вавилонского жречества, он приказал развезти богов из Вавилона по их городам.

Вавилонской истории пришел конец. Вавилон стал персидской провинцией. Правда, древнее величие, неожиданно пробудившееся на столь короткое время еще раз пред своим закатом, еще не было навсегда забыто: было сделано еще две попытки вернуть независимость, но эти подъемы не были продолжительны. К персам провинции относились так же, как к Навуходоносору. Набунаида, который пальцем не шевельнул для их защиты, заменил Кир; для южной Вавилонии, которую Набунаид бросил на произвол судьбы и из которой он увез даже богов, Кир явился чем-то в роде освободителя. Он был достаточно благоразумен и несколько ослабил узду в провинциях. Он не только возвратил вавилонским городам их богов, он вместе с богами вернул и самоуправление некоторым из старых провинций, напр. Иудее, быть может, Сидону. Таким образом эти провинции, которым его правление действительно дозволяло большую свободу движения внутри и кажется меньше обременяло повинностями, должны были видеть в Кире освободителя от вавилонского ига.

Здесь начинается новая эпоха в истории нашей культуры. Персы уже до завоевания Вавилона владели Малой Азией и благодаря этому пришли в соприкосновение с греческой культурой. С этой поры завязывается борьба, имевшая решающее значение для развития западного человечества, уже не на азиатской почве. Правда, персидское царство, как наследовавшее Вавилону, в противоположность грекам, владеет до известной степени высшей культурой, но она дряхлеет, потому что не имеет носителем свежего народа. Жизненная сила греческого духа легко одержит над нею верх.

На всем протяжении вавилонской истории можно проследить борьбу с восточным соседним государством Эламом, борьбу, которая часто отдавала эламитам власть над Вавилонией, а иногда увенчивалась покорением и более далеких областей. Так продолжалось до тех пор, пока сила Элама не была окончательно сломлена Ассурбанипалом. Однако подобно тому, как охалдеившаяся Вавилония в конце концов восторжествовала над Ассирией и Элам стал в заключение резиденцией державы, господствовавшей над всем передним Востоком. Но в это время Элам уже не был эламитским: он был завоеван индо-германцами – персами. Как Навуходоносор еще раз восстановил прежние пределы вавилонского царства, по крайней мере по направлению к западу, так точно Элам при персах стал резиденцией властителей всех стран, которые когда-либо подчинялись наиболее счастливым из эламитских завоевателей.

Страна собственно Элама – область с центральным пунктом Суза: на севере отделяют ее от Мидии цепи Загроса, а реки Керха и Карун пересекают ее. На юге естественную границу составляет Персидский залив; к нему в древности на севере примыкала большая лагуна, в которую впадали поодиночке Евфрат, Тигр и Карун. Теперь она заполнена речными отложениями и представляет болотистое пространство, на краю которого лежит Басра (см. карты к стр. 10 и 88). По-ассирийски она зовется Нар-Маррати – «горькая вода». На северном конце лежал Дур-Якин, столица Меродах-Баладана, «князя» приморской страны, охватывавшей берег этой лагуны. Мы уже не раз упоминали о постоянных сношениях этого князя с Эламом (см. выше, стр. 21, 22 и др.). Следующей естественной границей со стороны Вавилонии является замыкающая речную долину мидийская пограничная горная провинция Джебль-Амрин со своими западными продолжениями. Мы не можем установить восточной границы интересующего нас до-персидского Элама, так как пока никаких эламитских источников у нас нет, а ассиро-вавилонские интересуются только западными отношениями Элама. Область Сузиана в персидскую эпоху доходила до Шапура; линия, проведенная на севере отсюда к Загросу, обозначит приблизительные размеры этой персидской провинции. Быть может, цари Элама смотрели на нее, как на свою собственную страну. Но по аналогии с Вавилонией, смотревшей на Месопотамию, как на свою собственность, расширялась область, находившаяся с Эламом в тесной связи, т. е. политически тяготевшая к его собственному (а не только покоренному) округу; поэтому-то в портовом городе Бушире строили цари Элама и оставили здесь свои надписи. У нас нет данных для суждения о том, как далеко распространили свои владения в этом направлении цари Элама. Можно конечно заключить, что цари, войска которых проникали до Средиземного моря, и на востоке не остановились на границе своих родовых земель. Войска Элама во времена расцвета империи проходили вероятно через те страны, которые позже соответствовали в этом направлении пределам персидской державы.

Всем сказанным a priori определяется характер отношений Элама к странам вавилонской культуры. Подвергаясь сам их влияниям, Элам должен был стать ее проводником на восток, в Индию. С другой стороны первое организованное государство, которое встречали в своем потоке орды, шедшие с востока, с великих внутренних и восточных азиатских степей, являлось буфером для культурной страны по Евфрату. Это буферное государство удерживало от него варваров; если оно подпадало под их власть, то оно растворяло их и цивилизовало их прежде, чем варвары пойдут с своими завоеваниями дальше на запад. Об этой роли мы могли бы заключить по различным следам различных эламитских завоеваний, но здесь, как вообще для всех восточных войн Элама, чувствуется полное отсутствие источников. В какой мере он со своей стороны дальше передал вавилонскую культуру, поддерживал ли он сношения с Индией, где также можно распознать вавилонские культурные влияния, об этом у нас нет пока никаких данных, т. к. остатки эламитской культуры теперь для нас столь же неизвестны, как 60–70 лет тому назад ассиро-вавилонские до раскопок Леярда и Ботты.

Все, что имеем от эламских надписей – кирпичи некоторых царей Сузы и несколько высеченных на камне надписей с скудным содержанием также из Сузы (раскопки Лофтуса), несколько кирпичей с такими же надписями из Буширы (раскопки Андреаса) и две более значительных царских надписи, отрытых при Маль-Амире и Куль-Фирауне в Загросе при верхнем течении Каруна Лэйардом. В Сузе производили раскопки Лофтус и в самое недавнее время Дьелафуа; обильные результатами работы последнего не проникли до слоев, современных периоду Элама, дав материал главным образом только для персидской эпохи. Надписи подтверждают сказанное нами на основании заключений по ходу исторического процесса: в Эламе мы имеем дело с культурой, развившейся под вавилонским влиянием и заимствованной из Вавилонии, но сумевшей отпечатать и на заимствованном, собственные характерные черты. Надписи составлены на заимствованном из Вавилонии алфавите, который приспособлен здесь однако местным целям, и чтобы сказать больше, они написаны на языке Элама. Если мы не будем принимать во внимание языка второго перевода ахеменидских надписей, то этот язык, структуру которого мы получаем таким путем возможность разглядеть, не находится в близком родстве ни с одним из доселе известных нам языков. По немногим, имеющимся у нас текстам, из смысла надписей мы можем понять только ясно распознаваемые собственные имена, понятное само собою содержание текста и то, что дает сравнение его со вторым ахеменидским языком. Но для исторических исследований такое же значение имело бы простое утверждение существования надписей. И этот факт приводит к следующим заключениям: страна, которая отдала нам эти памятники, должна скрывать еще неведомые источники, как свидетельства своего трехтысячелетнего существования, приобретение которых прольет нам свет на ее историю и дает нашим сведениям мосты к еще совершенно недоступному и туманному востоку.

До сих пор были произведены раскопки в Сузе Лофтусом и в бо̀льших размерах Дьелафуа; кроме упомянутых плит и двух-трех находившихся на поверхности надписей, никаких других памятников эламской эпохи они не доставили. Обильные результаты новейших исследований французского правительства еще недоступны. В равнинах в Дораке, Араме и уже упомянутом Бушире нашлись подобные же обломки. К ним нужно добавить только что упомянутые надписи Маль-Амира, повелители которого именуют себя царями Хапирти, одного эламитского народа. Вот и все, что найдено в Эламе действительно от эламской эпохи. Относительно развалин многих городов нет еще никаких данных – так напр. о лежащем несколько к с. от Маль-Амира Шушане (прежде несправедливо считавшемся Сузой); мало поддается определению положение многочисленных «царских городов», как их звали ассирийцы. Некоторыми сведениями о них и о политическом делении Элама мы обязаны сообщениям Ассурбанипала о его войнах (см. стр. 76). Можно различать три или четыре части Элама с их столицами: Мадакту на западе, потом Сузу, дальше Бубилу на востоке и наконец Кидалу, примыкающую к Персидскому морю горную область.

Главный город страны за все то время, пока мы знаем ее, – Суза (Шушан, см. выше, стр. 21). На него можно смотреть, как на срединный пункт собственно Элама, ядра государства. Здесь находилось святилище «сузской богини» Шушинак в священной роще, в которой не ступала нога непосвященного. Здесь был общий центр различных стран и племен. В Сузе имели свою резиденцию цари Элама. Суза была таким образом для интересующего нас государства тем же, чем были Ассур и Ниневия для ассирийского. И Элам мог стать государством только благодаря покорению многих городов и племен, из которых одно, Хапирти, как мы знаем, имело своих особых владык. Однако это покорение, совершенное царями общего для всех племен святилища Сузы, произошло задолго до той эпохи, с которой начинаются наши скудные знания; цари «Элама», которые подчинили своей власти Вавилонию, были уже владыками объединенного царства.

Хотя мы и не в состоянии точно определить время немногих, известных нам, сузских надписей (см. ниже; стр. 108), ясно вот что: на том языке, на котором они написаны, говорили уже первые завоеватели Вавилона в третьем тысячелетии и вероятно еще раньше. Имена этих надписей – те же и написаны на том же языке, как и первых завоевателей третьего тысячелетия и последних царей Элама. Это доказывает, что эти «эламиты» для Элама имели такое же значение, как вавилонские семиты имели для Вавилона. Само собой разумеется, на протяжении двух тысячелетий, в течение которых фигурируют эти имена, Элам, подобно Вавилону, наводнялся различнейшими племенами различных рас. И то обстоятельство, что несмотря на это здесь утвердился язык Элама, указывает на те же следствия, которые имело за собой аналогичное обстоятельство в Вавилоне. Народ, живший здесь, наложил печать своего духа на существовавшую здесь до него культуру, быть может, заимствованную из Вавилона, и создал эламскую культуру. Она сказывается и в писанных остатках языка и в созданной великой государственной единице, которая грозила даже самому Вавилону. Если мы подумаем, как далеко в глубину веков мы должны были отнести сумерийскую культуру, если мы обратим далее внимание на то, что для нас государство Элам появляется уже до исторически известных эламских завоеваний, то начала эламской культуры мы должны отнести в тысячелетия, для ближайшего определения которых мы не имеем возможности.

В таком же положении мы окажемся, если обратимся к вопросу, к какой расе принадлежал этот народ или к какой группе языков нужно причислить этот язык. Мы знаем, правда, язык немногих сузских надписей, имеем в распоряжении стоящий в близком родстве к нему язык второго ряда ахеменидских надписей, который, быть может, представляет наречие с запада и севера (со стороны Мидии) примыкающей страны Анцана, и наконец наречие Хапирти Маль-Амира. Из собственных имен мы видим дальше, что народности той же лингвистической группы² находились в мидийских городах и в Мидии. Но утверждать родство с одной из других известных нам лингвистических и этнографических групп не представляется никакой возможности, по крайней мере, до тех пор, пока не будет других, более содержательных отрывков этого языка. Остается также невыясненным вопрос об отношении эламского языка к касситскому; в конце концов возможно, пожалуй, предполагать и более отдаленные родственные связи. Однако с парой слов вряд ли можно предпринимать филологические сравнения, простирающиеся дальше диалектов одного и того же языка. Мы позволим себе удовлетвориться пока этой эламо-(прото-) мидийской группой языков до тех пор, пока почва Элама не отдаст нам сокровищ, таящихся в ней.

Почти всем, что мы знаем из эламской истории, мы обязаны известиям вавилонян и ассирийцев, а они касаются только сношений Элама с этими государствами. Так как местность вокруг Нар-Маррати была совершенно непроходима благодаря болотам, образованным течением реки, то для нападений на Вавилон оставался только один путь, через проход мидийско-эламской горной цепи, который через Дур-илу вел в равнину. Мы уже не раз видели (см. выше, стр. 9, 29 и др.), что Дур-илу был городом, где эламиты вступали в область Вавилона, а также и то, что они нападали прежде всего на северные части Вавилонии. Из других больших городов выдерживали их нападения обыкновенно Ниппур, и если они проникали дальше на юг, Урук (см. карту «Вавилон, Ассирия и соседние страны до 1100 г. до Р. Х.» при стр. 10).

Урук, известный в эпоху «царств-городов» (стр. 11), как резиденция особого царства, остается центральным пунктом отдельного государства вплоть до времени «царства Сумера и Аккада». До нас дошли надписи «царей Урука и Амнану», их можно считать современными первой династии Ура или немного более поздними; во всяком случае они принадлежат той же эпохе. Позднейшие гимны рассказывают нам о тяжести эламского ярма и для Ниппура и для Урука. Одно из первых исторических известий передает о завоевании Урука эламитами. Эти события – Урук, один из влиятельных городов Вавилонии, столица царства, подвергается нападениям и подчиняется власти Элама – предполагаются и вавилонским героическим эпосом. Гилгамеш (см. выше, стр. 42), герой великого эпоса, который благодаря эпизоду вавилонского потопа имеет общий интерес – герой Урука, созидатель города и его освободитель от ига эламского царя Хумбабы.

Если уже в представлении вавилонян в древнейшие времена существовали те же отношения, которые мы уже отчасти констатировали для ассирийской эпохи, то разрозненные исторические сообщения позволяют нам констатировать эти приливы и отливы завоевательных и оборонительных войн уже для древнейшей эпохи. Царь Киша, Урумуш, жертвует храмам в Сиппаре и Ниппуре из той добычи, которую он набрал в своих походах на Элам и на племя Бара’ше, жившее в стороне Мидии; письмо и язык его надписей соответствуют эпохе Саргона и Нарам-сина (см. выше, стр. 13). Гудеа, патеси Лагаша, прославляет свои победоносные войны с Аншаном, западным пограничным государством Элама: и от наместника Дур-илу, Муттабиля, дошла до нас небольшая надпись, рассказывающая о победах над ордами (!) Аншана и только-что упомянутым племенем Бара’ше. Это все отрывочные данные, но их достаточно для того, чтобы и для эпохи этой глубокой древности нарисовать ту же картину взаимных отношений, которую мы строим на основании данных последующего периода. Эта великая вавилонская культурная жизнь не могла просуществовать, не приходя в соприкосновение с своими соседями.

Первое достоверное известие следующей эпохи относится к завоеванию Вавилонии – делу рук царя Элама Кутур-нахунди. Ассурбанипал, которому мы обязаны этим сообщением, рассказывает, что в 1635 году до его времени, т. е. в 2280 году, этот царь перевез изображение Наны, богини Урука, из ее храма в Элам. Кутур-нахунди разграбил и разорил Вавилонию; мы имеем здесь дело с той эпохой, которая послужила первообразом для условий, как их передает эпос о Гильгамеше, хотя не нужно забывать, что это время не впервые увидало подобные события. Мы уже из вавилонской истории (стр. 21) знаем о плитке, похищенной из Урука и вновь обретенной Куригальцу в Сузе; она могла быть отобранной и Кутур-нахунди. Время, в которое нас вводит сообщение Ассурбанипала, – эпоха первых властителей «первой вавилонской династии» в Северной Вавилонии (стр. 15) и династии Ларсы на юге. Относить его к эпохе после Хаммураби (ум. в 2213 году; см. стр. 17) нельзя; а до этого на юге царствовал Рим-син, сам эламит (см. стр. 14). Таким образом мы должны идти еще дальше в глубь времен и иметь в виду, что тут нужно мириться только с приблизительными определениями. Должно поэтому остановиться на начале династии Ларсы или конце династии Исина (около 2400 г. до Р. X.). Быть может, эти события имели влияние на перемену династии.

Можно считать достоверным, что Элам в то время был сюзереном южной Вавилонии, а затем, очень вероятно, Северной Вавилонии и вместе с этим владыкой всего переднего Востока до Средиземного моря, который в свою очередь был покорен Вавилоном. Очень резко и определенно выяснилось такое положение дел немного позже, в правление последнего царя Ларсы и Сумера-Аккада, Рим-Сина. Его поставил на царство его отец Кутур-Мабук; а этому ясно приписывается власть над западом. Рим-Син правит от имени своего отца; его вассалом является царь Вавилона Хаммураби: одновременно Элам оказывается в роли сюзерена всех стран до Средиземного моря, который в то время был населен «хананеянами». Мы не знаем, какие установились отношения в период между Кутур-нахунди и Рим-Сином. Возможно, что в это время и «цари Сумера и Аккада» платили дань Эламу. В сущности отношения зависимости не простирались дальше платежа дани, за исключением тех случаев, когда сюзерен стремился упрочить свою власть, посадив на престоле своего сына. Основание «провинций» не входило в задачи такого полу-варварского государства, как Элам.

За неимением ничего лучшего, мы должны обратиться для этого промежутка к известию, которое станет понятным только в этой связи. Это 14 глава Бытия с ее замечательным рассказом о походе царей Элама, Вавилона и других государств в Палестину и о чудесном спасении Лота Авраамом. Мы можем теперь считать установленным, что здесь в сущности повторяются сведения, извлеченные из вавилонских хроник и легенд. В них стояло, что во время царя вавилонского Хаммураби, царя Ларсы – Ери-Аку (т. е. Рим-Сина) и Тидеала, «царя мира» (Месопотамии), царь Элама Кутур-Лагамар (Кедор-Лаомер; в первоначальной редакции он один был вождем похода) предпринял поход на Запад. Связь этого известия с преданиями о гибели Содома и об Аврааме – результат соображений иудея, пожелавшего привести во взаимные отношения свои данные и известия вавилонской хроники. Но положение вещей в общем можно принять. Кутур-Лагамар был, должно-быть, царем Элама; ведь Кутур-Мабук, отец Рим-Сина, по-видимому был только царем прилегавшей к Вавилонии Эламской области Ямутбал и таким образом царем, подчиненным эламитам (см. напр. положение Хидалу при Ассурбанипале).

Вот и все немногое, что мы до сих пор знаем о расширении власти Элама. Ясно, что почти за два тысячелетия Элам был предшественником песидской державы, правившей из Сузы всем Востоком. И цари Элама, которые спорили с Ассирией из-за обладания Вавилонией, не предпринимали чего-нибудь неслыханного, а могли опираться на предание о былом могуществе.

Имена этого периода, как уже указано, те же, что носили последние цари Элама, и принадлежат тому народу, который мы должны считать господствующим в Эламе. Если теперь мы обратимся к заключениям по аналогии, то мы найдем, что варварские народы сохраняют способность к распространению и жизнедеятельность до той поры, пока, осев в определенных местностях, не начнут платить ослаблением военного духа за блага культуры. Можно в этих завоеваниях видеть следствие вторжения, совершенного именно народом эламитян, по аналогии с тем явлением, что самая высокая волна хананейского переселения донесла свои народы до Вавилона. Это было бы по меньшей мере слабой точкой опоры для установления народных наслоений в Эламе. По крайней мере можно принять, что сидевшие там эламиты были или усилены или застигнуты вторжением новых масс, которые эламизировались, а теперь выступают, как «эламиты», подобно тому, как халдеи являлись повелителями Вавилона и носителями вавилонских имен.

Следующая эпоха – эпоха второй вавилонской династии и зачинающегося владычества касситов – покрыта мраком неизвестности и для Вавилона и тем более для Элама. Этим промежутком мы воспользуемся для того, чтобы перечислить известных по эламским надписям царей, отчасти принадлежащих этой эпохе, так как они царствовали один за другим. Но этим не сказано, что их в действительности надо поместить в эту эпоху; у нас до сих пор нет определенных оснований для их хронологии. Мы только можем утверждать, что эти цари во всяком случае не из последнего периода эламской истории (с 747 года и дальше), так как для этого времени мы можем установить ряд эламских царей по ассирийским и вавилонским надписям. Попытка определить время надписей по характеру письма крайне рискована, в особенности по той причине, что в качестве критерия мы можем пользоваться только вавилонским письмом, письмом чуждого народа. С оговорками, конечно, можно было бы приурочить их ко времени позже династии Хаммураби, но пожалуй не слишком далеко от нее. Имена этих царей: Хумбан-нумена и его сын Унташ-гал, следуют один за другим. Другая группа их преемников: Халлудуш-Иншушинак, его сын Шутрук-Наххунте и сыновья последнего Кутир-Наххунте и Шилхак-Иншушинак. Надписи рассказывают, главным образом, о постройках. Вот, например, надпись: «Я, Кутир-Наххунте, сын Шутрук-Наххунте, сильный, царь Анцана Шушунка. Хумбан-нумена построил в старину храм божеству Киририша; до основания я разрушил его и построил заново. Имена моей жены (или матери) Наххунте-Упир и ее детей были начертаны, и по нашему желанию я посвящаю храм божеству Кириша.»

Ближайший вопрос об отношении касситов к Эламу. Так как касситы вторгались в Вавилонию через мидийские пограничные горы и таким образом пользовались тем самым проходом, через который совершали свои набеги сами эламиты, то, очень возможно, некоторые касситские группы оседали в Эламе. Ближе всего было бы даже и остановиться на том, что они были позднейшей группой той народности, к которой принадлежали и сами эламиты. Нет никаких данных, противоречащих родству их языка с эламским; но с нашим материалом в руках нельзя дать доказательств родства. Остатки кашшу оставались в горах, где им наносили поражения и Навуходоносор I (стр. 22) и еще Синахериб (стр. 69); во времена Александра они упоминаются под именем коссайев (см. в IV томе). В Эламе у Сузы упоминается племя киссиев; возможно и в них видеть остатки касситов, но доказать этого, конечно, нельзя. Трудно представить себе, что Элам не видел совсем касситского завоевания (которое, конечно, отдельно от вавилонского должно было бы идти своим собственным путем); однако, до сих пор мы не имеем никаких следов его. Их труднее обнаружить еще и потому, что касситское название легко отличить от вавилонского, а эламские прозвища носят отпечаток, сближающий их с касситскими; это в конце концов означает только этнографическое родство.

Можно представлять себе дело двояко. Если Ташшигурумаш, отец Какримэ (стр. 17), был действительно царем Элама, то его сын при нем находился в том же положении, в каком был Рим-Син при Кутур-Мабуке (см. выше, стр. 15). Таким образом можно предположить колоссальное касситское государство в pendant к монгольскому, как результат целого переселения (см. выше. стр. 17).

Или другой вывод: если эламиты были способнее к сопротивлению, то касситское завоевание Элама могло и не вести к касситскому господству. Во всяком случае дело не дошло до присоединения к Вавилонии при касситских царях. Агум-Какримэ не называет Элама; и позднее при касситской династии мы находили Элам в войне с Вавилоном. Куригальцу, правнук Ассур-убаллита, вел войну с Эламом. Из известий с очевидностью можно заключать, что Элам играл даже роль нападающей стороны. Сначала Элам теснит Вавилонию, а потом на вавилонской земле терпит поражение, и война завершается даже взятием Сузы (см. сказанное на стр. 21 о надписи, возвращенной назад Куригальцу). Царем Элама по рассказу вавилонской хроники, которой мы обязаны известиями об этой войне, был Хурбатила. Возможно наконец, что Вавилон до этой победы находился в том же положении, как позже Навуходоносор I (см. стр. 22): и Куригальцу называет себя в своих надписях не царем, а только наместником Вавилона. Не находилась ли статуя Мардука в начале его царствования в Эламе и не он ли перевез ее отсюда назад, причем была взята упомянутая надпись?

Дальнейшими сведениями мы обязаны той же вавилонской хронике. Во время царствования Бель-Надин-шума I (стр. 21) Кидин-хутруташ, эламский царь, вторгнулся в Вавилонию, завоевал Ниппур и Дур-илу, опустошил страну и увел население в плен; это было в то время, когда Тукульти-Ниниб завоевал Вавилонию (стр. 52). Мы присутствуем здесь при том зрелище, которое нам пригляделось в позднейшую ассирийскую эпоху: Вавилония – добыча Элама или Ассура. И Кидин-хутруташ, подобно Тукульти-Нинибу, считал себя патроном Вавилона. Вскоре нападение повторилось, «после того, как вернулся Рамман- шум-иддин», как говорит хроника. Мы должны понимать это таким образом, что Рамман-шум-иддин, который держал сторону Ассирии и царствовал под верховенством Тукульти-Ниниба, подвергся нападению Кидин-хутруташа, был лишен трона, а ассирийцы не могли ему помочь, потому что как раз в это время в Ассирии вспыхнуло восстание (стр. 52): то же самое положение, как позже при Синахерибе с Ассур-надин-шумом (стр. 30 и 70). При нем снова Вавилонии пришлось много вынести от этого нападения; вновь была опустошена страна, и на этот раз в особенности был разорен Исин (см. стр. 21): старый царский город, опустошенный Эламом, именуется охотно рядом с Ниппуром в жалобных гимнах и покаянных псалмах. Рассказ Навуходоносора I из первого периода его войны с Эламом касается тех же событий. Здесь передается так: царь Элама, имя которого не названо, положил конец царствованию Рамман-шум-иддина и поставил на вавилонское царство своего сына Кутур-нахунди (он должен был стать таким образом сюзереном Рамман-шум-уссура, который управлял страной под верховной властью Элама); Кутур-нахунди разорил и замучил страну. Один из его преемников предпринял новый поход на Вавилонию, которая при Меродах-Баладане I была вновь возвращена, равно как и Месопотамия, и освободилась из-под власти Элама, и свергнул с престола Бел-надин-ахи, последнего царя касситской династии (см. стр. 21). Так как последний был преемником павшего в войне с Ассирией (около 1200 г.) Цамама-шум-иддина (стр. 52), то можно думать, что он держал сторону Ассирии против Элама. Таким образом Элам снова одержал верх над Ассирией в этом полном колебаний споре.

Затем следует династия Паше в Вавилоне, и вместе с Навуходоносором I начинается новый период самостоятельности Вавилона, который еще раз берет верх над Ассирией: – последний расцвет вавилонства. При одном из предшественников Навуходоносора, вероятно при называемом им Бель-надин-ахи, статуя Мардука была увезена в Элам (ср. стр. 22). В Вавилоне благодаря этому не стало владыки, который мог бы жаловать свой венец царю. После своих успехов на западе Навуходоносор решает сломить преобладание Элама и, если можно, возвратить своего бога. Мы имеем отрывки многочисленных песен, которые говорят об этих войнах, и два известия о посвящении в ленники, рассказывающие о заслугах мужей, отличавшихся в этих войнах. Одна из песен (о ней была речь выше) сообщает о низвержении с престола Рамман-шум-иддина и Бель-надин-ахи и о том горе, которое постигло страну (ср. выше, стр. 21). Она рассказывает в стиле героической песни о первой войне с Эламом, которая, по-видимому, была несчастлива. Две другие песни заняты походом, завершившимся возвращением статуи. Из двух известий о пожаловании лена одно прямо упоминает о возвращении Мардука из Сузы; другое касается войны с Эламом и прибавляет, что в это время умер царь Элама, имени которого не называет. Возвращение статуи предполагает прежде всего взятие Сузы. Можно однако думать, что при дворцовом перевороте новый царь поспешил заключить мир и выдал статую; да так, пожалуй, и было: в победных песнях (см. стр. 22) ни слова нет о завоевании Сузы. Во всяком случае Навуходоносор показал себя относительно Элама независимым и равноправным противником, и после возвращения своего бога устранил все выражения ленной зависимости. Теперь он с полным правом может называть себя царем Вавилона.

Успех Ассирии после Навуходоносора при Тиглат-Палассаре I был непродолжителен (ср. стр. 23 и 54): Вавилония в течение известного периода владела Месопотамией и была таким образом достаточно сильна, чтобы обороняться от опеки Элама. Сообщений из этой эпохи у нас нет. Мы видели, что при преемниках династии Паше упоминается эламит, как представитель особой династии (стр. 23); таким образом мы можем констатировать новое наступление Элама в эту пору (около 1000 г.), когда Вавилон и Месопотамия были добычей всевозможных нашествий, и даже Ассирия не могла оборониться против все опустошавших орд армеев и Сути (см. стр. 55).

Если мы станем судить по более позднему времени, то мы недалеки от предположения, что в последующую эпоху, когда на вавилонском престоле по большей части сидели халдейские князья (Набу-шум-ишкун и другие, ср. стр. 55), влияние Элама было довольно значительно. В начале, конечно, он не был в состоянии вмешиваться. Мы не можем сказать, по какой причине, из-за внутренних ли волнений или благодаря потрясениям с востока, но во всяком случае Салманассар II, появившись в Вавилонии (стр. 26), не встретил никакого сопротивления со стороны Элама. Его преемника Шамши-раммана (ср. стр. 62) называют союзником халдеев, но так, что это не соответствует ни более раннему, ни позднейшему положению его великой державы. После мы ничего не слышим о нем. За бессилие Элама в эту эпоху говорит и то обстоятельство, что Салманассар, как патрон Вавилона, получил дары из Бактрии и Индии – двугорбых верблюдов и индийских слонов. Отсюда можно заключить, что древняя культурная страна, которую могущественный Элам отрезал надолго от Вавилонии, пыталась войти в некоторые сношения с властителем Вавилонии (снова, как это, может-быть, было в древнейшие времена). Новое усиление Элама подрезывает в корне эти попытки, и этот далекий восток остается вне круга исторической жизни западных народов (см. стр. 43) до той поры, когда он в персидскую эпоху является опорой персов в борьбе с западом, и Александр восстановляет старые связи. Когда на горизонте появился Тиглат-Палассар, Элам снова находился в цвете сил, Бактрия была еще под его властью, и халдеи находили отныне поддержку у эламитских царей Сузы, которые снова, чередуясь с Ассирией, становятся патронами и сюзеренами Вавилонии. Вот какой луч света бросает во мрак восточных отношений факт индийского или бактрийского посольства. Он позволяет заключить, что Элам в действительности (это было результатом его положения и его культуры) был посредником культурных стран переднего востока и внутренней Азии и предшественником восточной половины персидской державы.

До Тиглат-Палассара III среднее ассирийское царство не касалось эламской земли; ближе всего подошел к нему Рамман-нирари III, который в числе ленных государств называет и Эллипи (стр. 62). Во всяком случае можно заключать, что Элам в IX в. и первой половине VIII века до Р. X. не распространялся на запад. Со времени восшествия на престол Набонассара (747) и Тиглат-Палассара III (745) мы имеем непрерывный ряд сведений по истории Элама. Вавилонская хроника, которая начинается с этого времени (ср. стр. 27 и 62), при всей своей краткости излагает очень ясно фактические данные о Вавилонии и постоянно перечисляет царей Элама и Ассирии, рассказывая об их отношениях к Вавилонии. Она касается только фактов и не делает никаких обобщений. Но выводы, к которым приводит большинство этих фактов, уже даны нам ассирийскими известиями: последующая эпоха – эпоха борьбы Элама и Ассура за Вавилонию. Существуют две партии, – ассирийская и халдейско-эламская; первая видит покровителей Вавилона в царях Ассирии, вторая – в царях Элама; хроника считается с обеими, рассказывая о царях той и другой.

В 743 году, рассказывает она, царем Элама был Умманигаш или Хумбанигаш; его отец, по сообщению у Ассурбанипала, зовется Умбадара и был, очевидно, его предшественником. Он царствовал до 717 года, под которым сообщается о его смерти. Тиглат-Палассар, который с 745 года стал верховным покровителем Вавилона, не упоминает о нем и в это время и позже, когда в 729 он прогнал халдея Укин-цира (стр. 28). Есть возможность предположить, что Хумбанигаш, по крайней мере, был расположен к нему, если только он сам не был в состоянии активно вмешаться в его пользу. О нем ничего не говорится и при Салманассаре, который бесспорно в это время правил в Вавилоне. После его смерти он выступил за своего клиента Меродах-Баладана, который под его покровительством был царем Вавилона, и когда Саргон попытался прогнать его, Хумбанигаш вторгнулся в Вавилонию и при Дур-илу заставил Саргона сдать область Вавилона и южную Вавилонию (см. выше, стр. 29).

От 717 до 699 года царствовал Иштар-хунду, как хроника зовет его, или Хутур-нахунди, как правильнее называет его Саргон. Когда Саргон в 710 году снова двинулся против Меродах-Баладана, то он начал с разъединения двух союзников. Он отправился сначала против Элама, покорил земли по нижнему Укну (Керха) и завоевал воздвигнутые Хутур-нахунди укрепления и захватил области Лихири, Пиллату и др. Меродах-Баладан поспешно отправил дары в Элам и двинулся со своим войском в провинцию Ятбур на Укну, соседившую с занятыми Саргоном областями. Царь Элама «принял его дары, но запретил ему подвигаться дальше» и вступать в область Элама. В высшей степени замечательный образ действий: – действительно ли он предал вассала, чтобы не навести войну, на свою землю, или, быть может, Меродах-Баладан раньше пытался освободиться от него? Во всяком случае он не отважился больше врываться в Вавилонию и избежал войны с Ассирией; Саргон имел возможность укрепить взятые пограничные области и поставить их под ассирийское управление. И вскоре после этого, во время неурядицы из-за престола в Эллипи, когда Нибе, один из двух братьев, обратился за помощью к Хутур-нахунди, последний возвел его в Эламе, но не осмелился ничего предпринять для своего клиента после того, как Саргон посадил на царство своего человека Испабара. Битва при Дур-илу должна была быть таким образом достаточно суровым уроком, и с войском Саргона так же, как и с войском Тиглат-Палассара, не осмеливались более вступать в борьбу.

Меродах-Баладан после своего изгнания из Бит-Якина бежал и нашел убежище в Эламе (стр. 29): его не хотели принимать здесь только тогда, когда он был с войском. Когда Саргон умер, эламское войско отвело Меродах-Баладана в Вавилон (703), но он снова был изгнан оттуда Синахерибом; в битве при Кише боролись за него эламские войска. Снова нашел он в Эламе убежище и помощь, когда двинулся из Бит-Якина на Вавилон и заставил Бел-Ибни присоединиться к себе и тем признать покровительство Элама. Но Санхериб снова выгнал их (700). Быть может, эти неудачи Хутур-нахунди играли роль в переходе престола в руки его брата Халлудуша: он организовал в следующем году (699) восстание, захватил в плен своего брата и взошел на престол (699–693). И его царствование характеризуется энергичным наступлением на Ассирию и успехами в Вавилонии, которые могут быть сравниваемы с успехами Синахериба. В 694 году Синахериб предпринял поход на эламские провинции, лежащие в большой евфратской лагуне и заселенные беглыми халдеями из «Приморской страны». В то же самое время Халлудуш вторгнулся в северную Вавилонию, завоевал и разграбил Сиппар (стр. 30). Сын Синахериба Ассур-надин-шум был взят в плен и отведен в Элам (стр. 70) и вместо него на вавилонском троне появился Нергаль-ушециб. Этот поход сделал таким образом Элам сюзереном северной Вавилонии, между тем как юг находился еще в руках Ассирии.

Нергаль-ушециб держался в Вавилоне до тех пор, пока правил его покровитель. А он в течение следующих полутора лет должно быть встречал препятствия к тому, чтобы снова начать действовать в его пользу: ассирийцы из южной Вавилонии проникли в его страну и забрали его в плен до появления эламского вспомогательного войска. Объяснение дает тут, быть может, вавилонская хроника, сообщающая, что почти в это же время в Эламе вспыхнуло возмущение и с Халлу-душем произошло то же, что он сделал со своим братом. Глава восстания Кутур-нахунди – третий царь с этим именем – взошел на престол, но мог продержаться только 10 месяцев (692). Он совсем еще недолго царствовал, когда ассирийцы вторгнулись в Элам с суши, значит через северную Вавилонию. Кутур-нахунди был в Мадакту, городе, господствовавшем над западной частью Элама; он не отважился на сопротивление и направился в Хидалу (провинция и город в Загросе). Так как он не задумываясь оставил на произвол судьбы Сузу, то является предположение, что он не был там признан. Быть может, он был князем в Мадакту в том же роде, в каком были особые князья в Хидалу, и должен был отказаться от мысли завладеть столицей государства. Таким образом, объясняется, почему он, возведенный на престол восстанием, не мог выставить против ассирийцев никакого войска. Ассирийцы опустошили западные провинции и взяли несколько пограничных областей, которые еще раньше были взяты Саргоном, но снова (при Халлудуше) возвращены Эламом.

Неудача конечно не могла послужить новому царю для усиления власти. Уже через три месяца после своего бегства из Мадакту он пал жертвой восстания, которое возвело на трон Умман-менану. Правление последнего снова является эпохой успехов Элама и непрочного положения ассирийской власти в Вавилонии. Еще в то время, как ассирийское войско находилось в Эламе, в Вавилоне забрал власть Мушециб-Мардук (стр. 30), поспешивший упрочить за собой помощь Элама. Опять северная Вавилония была потеряна для Ассирии, как при Халлудуше. В 691 году Синахериб попытался вернуть ее, но Умман-менану был достаточно силен для того, чтобы выполнить свои обещания по отношению к Вавилонии. Он появился в северной Вавилонии, и в битве при Халуле исход так был для него благоприятен, что Синахериб должен был вернуться в Ассирию. Для оценки положения нужно отметить, что Вавилон пал в третий раз только тогда (689), когда Умман-менану поразил удар, и ему нельзя было поэтому выступить на защиту Вавилонии. Вавилонская хроника своим лаконическим тоном ясно говорит об этом, помещая между известиями о болезни и о смерти Умман-менану сообщение о завоевании Вавилона: «15 нисана (689), Умман-менану, – царя Элама, поразил удар, сковал ему уста, и он не владел языком. 1 кислева был завоеван город (Вавилон). 17 адара умер Умман-менану».

Его преемником был Хумбахалдаш I (689–681). Он царствовал в течение последних восьми лет правления Синахериба, когда в Вавилоне, по выражению хроники, «не было никакого царя» (стр. 31). Мы не имеем никаких известий о деятельности Синахериба в этот период, и хроника только сообщает, что спустя несколько месяцев после убиения Синахериба (683) Хумбахалдаш умер от лихорадки.

За ним идет Хумбахалдаш II (681–676); его царствование приходится на первые шесть лет правления Ассаргаддона. Сначала нет никаких сообщений о столкновениях с Ассирией; в образе действий по отношению к царю «Приморской страны» Набу-цир-китти-лиширу (стр. 71) можно видеть стремление сохранить хорошие отношения с Ассирией и решительный отказ от всяких притязаний на Вавилонию. Быть может, таким же образом можно объяснить сообщение вавилонской хроники о том, что в 680 году боги Дур-илу и Дур-Саррукина вавилонского (не смешивать с резиденцией Саргона, стр. 69) пришли в свои города. Здесь речь идет едва ли о чем-нибудь другом (именно в виду того, что речь о Дур-илу), а не о статуях богов, которые были привезены в Элам (предположительно Халлудушем) и теперь отосланы обратно Хумбахалдашем. Но хорошие отношения продолжались недолго; уже спустя шесть лет (674) хроника лаконично, как всегда, сообщает: «Царь Элама вступил в Сиппар и устроил резню». Более подробных сведений нет (ср. стр. 72); Ассаргаддон замалчивает это событие точно так же, как 18-ю годами раньше Синахериб постигшее его несчастье. Нельзя извлечь никаких данных о сношениях с вавилонскими повстанцами. Вскоре после этого Хумбахалдаш умер, «не будучи болен, в своем дворце»; с его смертью Ассирия снова освобождается от врага, ставшего опасным.

Уртаки, брат и преемник умершего царя, сначала старается, по-видимому, завязать хорошие отношения с Ассаргаддоном, который конечно также был рад приобрести мирного соседа. Под ближайшим годом вавилонская хроника уже сообщает о статуях богов из Агадэ, родственного Сиппару города. Речь идет, очевидно, о тех статуях, которые были годом раньше отвезены в Элам Хумбахалдашем и теперь в ознаменование дружбы возвращены. Сообщение Ассурбанипала о голоде, во время которого Ассирия пустила жителей Элама искать убежища в своей области, чтобы потом отослать назад это «достояние», – вот и все наши сведения из этого времени. Впрочем Ассаргаддон не очень полагался на хорошие отношения с Эламом, а заботился о действительном упрочении мира, выставив пограничные отряды в приобретенный им Гамбули. Мир продолжался до смерти Ассаргаддона; при восстановлении вавилонского царства эламитам представился очень удобный случай снова осуществить свои старые намерения относительно Вавилонии. Уртаки вторгнулся в Вавилонию, имея в виду идти на Вавилон, соединившись с шейхом Гамбули, которому уже оказалась не по душе навязанная роль, и с одним из вавилонских князей. Ни слова не говорится о сопротивлении со стороны Шамаш-шум-укина; Ассурбанипал, как покровитель Вавилона, по примеру эламитов Хумбанигаша и Умман-менану, выступил против Уртаки и заставил его очистить Вавилонию. В Элам он не пошел; из этого можно заключить, что взятые в свое время Саргоном и Синахерибом пограничные области снова были оставлены (стр. 77).

Уртаки вскоре умер (пожалуй, еще до 655 г.). Его смерть дала Ассирии повод вмешаться в эламские дела. Отсюда начинается ряд войн, которые должны были довести Элам до гибели. Уртаки погиб насильственной смертью; надписи Ассурбанипала, состоя из одних фраз о его бедственной кончине, не называют рода ее. Он был свергнут своим братом Теумманом (об остальном мы можем легко догадаться); последний должен был действовать в своем положении так же, как многие восточные властители. Он должен был погубить всех сыновей своих братьев, чтобы не погибнуть в один прекрасный день от их руки. «Он, как дьявол, сел на престол» – пишет Ассурбанипал. Но сыновьям двух его предшественников и братьев Хумбахалдаша и Уртаки удалось вместе с 16 другими членами царского дома в сопровождении своих сторонников укрыться в Ассирии. Здесь они просили Ассурбанипала помочь им и отвести их на родину. Теумман потребовал выдачи беглецов и после отказа стал еще настойчивее. Отправляя ежемесячно письма, становившиеся все резче и резче (тяжелое преступление против дипломатической вежливости в сношениях двух равных дворов), он не переставал готовиться к нападению. По-видимому, в это время с ним случился эпилептический припадок, который явился божеским знамением в глазах Ассурбанипала, но не помешал эламиту приводить в исполнение свои угрозы и двинуться на ассирийские владения. Как далеко он смел зайти, для нас неясно. Ассурбанипал должен был серьезно взглянуть на дело. По длинному описанию его негодования, предзнаменований и молитв можно думать, что ему как будто было очень трудно выставить войско против Элама. Но ему ничего больше не оставалось, и он занял Дур-илу, чтобы преградить путь в Вавилонию.

Теумман, по-видимому, совсем не расчитывал на сопротивление; теперь он не отважился на защиту своей границы и отступил перед ассирийским войском в Сузу, Ассурбанипал дошел до Улаи (так ассирийцы называли Карун и его притоки; здесь идет речь о Шавуре, на восточном берегу которого лежала Суза) и при Туллисе перед стенами Сузы разбил эламское воинство, которое вышло здесь против него на открытое поле (см. приложенную здесь таблицу: «Битвы Ассурбанипала с Теумманом Эламским»). Теумман пал в бегстве.

Теперь Ассурбанипал мог посадить в Сузе одного из бежавших к нему князей, одного из сыновей Уртаки Умманигаша (ассирийская транскрипция имени Хумбанигаша II). В битве погиб и Иштар-нахунди, т. е. Шутрук-нахунди, который правил в Хидалу, как самостоятельный царь; он по всей вероятности был сыном Теуммана. На его место Ассурбанипал поставил другого сына Уртаки Таммариту. Ассирийскому царю только и могла нравиться политика divide et impera. Положение, напоминающее отношения между ним и его братом в Вавилоне.

Таким образом Элам оказался под ассирийским влиянием. До таких успехов Ассирия никогда не доходила, но без сомнения новый царь стремился разрушить такое положение вещей. Когда отпавший от своего брата Шамаш-шум-укин начал набирать союзников и отправил Хумбанигашу «дары», другими словами, просил и признавал его верховную власть, он очень быстро сумел стать из покровительствуемого покровителем и вернуть влияние Элама в Вавилонии. Тщетно Ассурбанипал требовал выдачи послов Шамаш-шум-укина: эламит сделал то, о чем его просили, и направился в Вавилонию. Но в это время, на счастье Ассурбанипала, позади войска вспыхнул мятеж Таммариту, сына Хумбанигаша, четвертого брата Хумбахалдаша II, Уртаки и Теуммана, был провозглашен царем³. Хумбанигаш разделил участь своих предшественников; он вместе с своим домом был убит. Дальнейшей пользы Ассурбанипал однако не извлек из этого, так как по эламским традициям и Таммариту считал господство над Вавилонией более желательным, чем подчинение Ассирии. Он также отправил на помощь Шамаш-шум-укину войско и начал, как мы сейчасъ увидим, завязывать сношения в южной Вавилонии. Его войско грозило уже Ниппуру, и племя Пукуду (стр. 77) расчитывало присоединиться к Таммариту, когда его постигла судьба его предшественников. Он также пал жертвой восстания. Своевременность этого восстания наводит на мысль, что Ассурбанипал участвовал в нем не только обращенными к богам молитвами, но немного более деятельным образом. Но Таммариту оказался счастливее своих предшественников; он бежал к Ассурбанипалу и действительно нашел у него прием.

Царем стал теперь Индабигаш, совершенно чуждый царскому дому (648–647). Он прежде всего позаботился о хороших отношениях с Ассирией и воздержался от всякого вмешательства в дела Вавилонии. Он был свидетелем гибели Шамаш-шум-укина (648 г.; см стр. 32). Но избежать столкновения с Ассирией в течение продолжительного периода было нельзя: и повод к ним дала, как уже не раз прежде, «Приморская страна». Ассурбанипал отправил сюда войско, которое должно было предупредить вторжение эламского войска, в свое время посланного сюда Хумбанигашем: «ради защиты страны», как выражается царь. Бывший в то время царем Набу-эль-шумате, внук Меродах-Баладана, вынужден был искать защиты у этого «покровителя» и присоединить к его войскам свои. Но ему удалось таким путем фактически забрать высшую власть в свои руки. Он заставил наместника Ура примкнуть к нему, и отдал ассирийские войска в руки эламитам еще под начальством Таммариту. Все это случилось в период 651–649 гг. Когда ассирийцы по взятии Вавилона снова начали овладевать югом, Набу-эль-шумате, следуя традиции своего дома, спасся в Элам в то время, как царем там стал Индабигаш. Индабигаш отослал в Ассирию войска, выданные его предшественнику, но отказался выдать теперь Набу-эль-шумате. За это Ассурбанипал грозил ему войной; произошло восстание и престол Индабигаша занял Умманалдаш или Хумбахалдаш III, сын совсем неизвестного Аттамету. Но он отказался выдать Набу-эль-шумате и положить конец притязаниям Элама на Приморскую страну. Опять вспыхнуло восстание, под предводительством Умманигаша или Хумбанигаша, сына неизвестного Амедирры. На этот раз молитвы Ассурбанипала не были так действительны, как в прошлых трех случаях. Умманалдаш удержался. Когда Ассурбанипал пожелал умиротворить южную Вавилонию, ему пришлось от молитв и интриг перейти к действиям. Он вторгнулся в Элам и занял пограничную крепость Бит-Имби. Умманалдаш в это время не мог еще привести в порядок своих дел, и потому был не в состоянии защищать запад и Мадакту. Он удалился в «горы», т. е. в Хидалу.

Сражение Ассурбанипала с Теумманом, царем Элама

Объяснение рельефа

Слева: эламиты бегут с горы, вверху преследующие их ассирийцы. Нижний ряд: бегущая эламская боевая колесница; сидящий в ней простер вверх руки, умоляя о пощаде; справа от нее – сражающиеся стрелки из лука, дальше эламский всадник, лошадь которого падает. Средний ряд: эламские боевые колесницы, обращенные в бегство и преследуемые ассирийцами. Верхний ряд справа: головы пораженных собраны в кучу и пересчитываются писцами. В левой стороне – боевая колесница, уезжающая на полном ходу влево и занятая ассирийцами, из которых один держит в руках голову. Над изображением четырехстрочная, не совсем ясная надпись: «Голову Теум[мана, царя Элама], которую в битве один из моих солдатъ [отрубил], приказал я как (радостную весть] поспешно в [Ассирию] отнести». – Из сообщений Ассурбанипала о походе в Элам: В свой седьмой поход направился я против Теуммана, царя Элама, который из-за Умманигаша, Умманаппа, Таммариту, сыновей царя Элама Уртаку, и из-за Кудуру и Пару, сыновей Умманалдаша, брата Уртаку, царя Элама, отправил свои войска с целью добиться их выдачи. И когда я отказался выдать этих людей, которые бежали ко мне и припали к моим ногам, он всякий месяц через Умбадара и Набу-Мудамика посылал ко мне дерзновенные слова, чванясь внутри Элама своими войсками. Я возложил упования на Иштар, которая дала мне мужество, я не удовлетворил его дерзкого желания, не выдал ему этих беглецов. Теумман возымел злые помышления, но Син (Бог Луны) наслал на него дурные предзнаменования. [Следует рассказ о предзнаменовании.] Это определило конец царства Теуммана и падение его страны... В это же время его постигло несчастье. Его губы сжались, глаза вывернулись, совершилось при этом кровоизлияние (?). Несмотря на эту болезнь, которую наслали на него Ассур и Иштар, он не одумался, но созвал свои войска. В месяц Аб, месяц появления «звезды лука», в праздник великой царицы, дочери Бэла (т. е. Иштар в Арбеле), когда я находился в Арбеле для служения великому божеству, принесли ко мне следующие известия о выступлении эламитов, которое устроил Теумман вопреки воле богов: «Теумман, когда Иштар отняла у него рассудок, сказал: «не перестану идти до тех пор, пока я не сражусь с ним». Из-за этих наглых слов Теуммана обратился я к своей повелительнице Иштар, пришел к ней, бросился перед ней ниц, молил божество между тем как текли мои слезы: «О госпожа Арбелы, Я – Ассурбанипал, царь Ассура, создание твоих рук. [Когда] твой отец призвал меня для возобновления ассирийского храма и для окончания вавилонских городов, я приложил свои заботы к постройке твоего храма, я пришел почтить твое божество. Но тот Теумман, царь Элама... (пропуск). Но теперь, о повелительница всех цариц, богиня поля битвы, богиня сражений, ты, которая, приносишь ходатайства перед Ассуром твоим отцом... (пропуск). [Теумман] созвал свои войска, приготовился к бою, снарядил свое оружие, чтобы идти на Ассирию. Ради этого, о повелительница, воительница богов, как... разбей его в сражении, нашли на него злой вихрь». Мои жалобные моления услышала Иштар: «не бойся» сказала она, ободрила меня. «Я снизошла к твоим рукам, которые ты обратил ко мне, твоим глазам, которые наполнены слезами». Среди той ночи, когда я молился перед ней, тогда заснул ясновидец и видел сон. Иштар послала ему ночное видение, и он рассказал мне: Иштар, которая живет в Арбеле, вошла, справа и слева висели у нее колчаны, она держала лук в руке, сжимала острый меч. Ты стоял перед ней, и она говорила с тобой, как мать. Говорила тебе Иштар, великая из богинь, возвестила она тебе: «Если ты готовишься к бою, я буду вести тебя, куда направишь ты свой взор». Но ты сказал ей: «О повелительница цариц, я пойду с тобой туда, куда ты пойдешь». После этого она сказала тебе: «Ты должен остаться здесь. У Небо ешь пищу, пей вино, веселись музыкальной игрой, почти мое божество, а я в это время пойду, решу дело и исполню желание твоего сердца. Твои взоры не должны бледнеть, ноги пусть не дрожат, и твоя мощь пусть не иссякает в битве». Она склонилась к твоей груди, обняла твое лицо, воспламенила твои взоры искрами гнева для победы над врагами и вышла, против Теуммана, царя Элама, на которого она гневалась, обратилась она». В Элуль, месяц богинь, в праздник Ассура, великого, в месяц Сина, светила неба и земли, возложил я упование на оракул блестящего Наннар и на решение Иштар, моей повелительницы, непорочной, и вывел моих жаждущих боя воинов, которые по велению Ассура, Сина и Иштар кинулись в битву. Против Теуммана, царя Элама, вышел я, он раскинул против меня укрепленный лагерь. Но когда он услышал, что я вышел в Дур-илу (город в Северной Вавилонии, открывающий путь в Элам), объял его страх. Он испугался и отправился назад в Сузу. (Пропуск)... Улай он сделал оборонительной линией... Уповая на Ассура и Мардука, великих богов, которые подкрепили меня, по предзнаменованиям, разбил я его при городе Туллисе, течение Улая преградил я пораженными, трупами их, как кустарниками и травой, наполнил я окопы Сузы. Голову Теуммана, царя Элама, я отрезал в присутствии его войска. Гнев Ассура и Иштар низвергнул Элам, подчинился он моему игу. Умманигаша, который бежал, припал к моим стопам, посадил я на его трон.

***

Как будто из «Приморской же страны» выступил против Элама царь Бубилу, восточной части Элама, Умбахабуа, который во время предшествовавших волнений стал здесь самостоятельным (точь-в-точь так же, как мы видели уже в Хидалу): он также оставил страну и столицу и скрылся на острове, где он во всяком случае находился в безопасности от ассирийцев.

Таким образом, страна оказалась под властью ассирийцев, и Ассурбанипал поставил здесь опять своего человека, Таммариту, некогда бежавшего к нему. Лишь только это случилось, и ассирийское войско отправилось обратно, как Таммариту, видя неуверенное положение своего трона, вынужден был поднять оружие на «своего благодетеля». Правда, Ассурбанипал говорит о втором покорении Таммариту, грабеже и опустошении Элама, но если принять во внимание обычный способ выражения ассирийских сообщений о войнах, то от рассказа ничего не останется, кроме фраз, маскирующих вынужденное отступление. Ассирийская дипломатия в первый раз должна была стушеваться перед эламской.

Известия Ассурбанипала о последовавших событиях неясны. Он говорит, что Таммариту свержен; ясно, что это случилось после ухода ассирийцев, не раньше. Новый царь не был поставлен Ассурбанипалом. Это был Умманалдаш или Хумбахалдаш III; он во второй раз вернулся из Хидалу, и или сам, или при помощи своих приверженцев изгнал Таммариту, который и на этот раз бежал в Ассирию. Здесь он, находясь под не особенно почетным арестом, должен был позже вместе с своим врагом, разделившим его судьбу, Умманалдашем, украшать выходы Ассурбанипала.

Когда Умманалдаш взошел на престол, он выгнал ассирийский гарнизон из Бит-Имби. Ассурбанипал должен был снова взяться за оружие. Он взял Бит-Имби и пограничную провинцию Раши. Умманалдаш оставил запад с Мадакту и укрепился за Идидэ у Аб-и-Диз под Сузой. Ассирийское войско долго не решалось аттаковать эту твердыню и сначала ограничилось тем, что прошло через сданную страну и завладело всеми крепостями. Наконец, после многочисленных вопрошений снотолкователей, осмелились сделать нападение и... не встретили сопротивления. О причинах хроника умалчивает. Умманалдаш снова направился в Хидалу, и бросил Сузу. Древняя столица была разграблена и разрушена, священная роща осквернена, храм и царский дворец расхищены и разорены. 20 статуй богов и 36 царских изображений (см. Ассаргаддон в Мемфисе; стр. 74) были отвезены в Ассирию и гробницы эламских царей были опустошены. Статуя Наны, которая 1635 лет тому назад была вывезена Кутур-нахунди из Урука (мы не раз останавливались на этом событии; см. стр. 21 и 95), была теперь возвращена Уруку. Нашли теперь об этой статуе предсказание, данное якобы некогда Наной: «Ассурбанипал возвратит меня из враждебного Элама». Таким образом, Нана за 1635 лет предсказала царствование своего освободителя: материал для истории оракулов. Если когда-нибудь раскопки в Сузе будут произведены на большей глубине, нам, быть может, прийдется сетовать на эти разрушения Ассурбанипала, потому что благодаря им (точно также, как в Вавилоне вследствие разрушения его Синахерибом) уменьшилось число памятников древнего мира. Но этому завоеванию мы обязаны описанием древнего культурного центра, который так часто царил над востоком, подобно самому Вавилону; благодаря своему значению он позже стал резиденцией мировой державы, раскинувшейся и к востоку.

Ассирийское войско исполнило свою задачу. Не было попыток основать здесь ассирийскую провинцию; это вызвало бы бесконечные восстания. Войско снова ушло. Умманалдаш мог снова вступить во владение своей опустошенной страной и возвратиться в Мадакту. Но сила сопротивления была сломлена. Когда теперь снова ассирийцы потребовали выдачи Набу-эль-шумате, Умманалдаш согласился; до нас дошло относящееся сюда послание. Но преемник Меродах-Баладана освободил его от этой необходимости: он лишил себя жизни в одно время со своим оруженосцем. Умманалдаш мог отправить в Ниневию только его соленый труп; Ассурбанипал надругался над своим мертвым врагом так же, как он делал это над живыми. Умманалдаш принес уверение в своей покорности. Поэтому он получил от Ассирии помощь в борьбе против врага, которого выставила, очевидно, враждебная Ассирии партия. Это был Па’э. Он держался некоторое время, но не мог оказать противодействия ассирийским угрозам и нападениям Умманалдаша и подобно Таммариту отправился в Ниневию.

Сам Умманалдаш не мог слишком долго оставаться ленником Ассирии. На его долю выпало то же, что обыкновенно выпадало на долю царей, находившихся в его положении (ср. Палестину; стр. 81). Он находился среди двух партий, из которых одна вынуждала к отпадению от Ассирии, а другая с помощью ассирийского войска давила всякие попытки подобного отпадения. Лишь только он начал нерадеть в своем послушании Ассурбанипалу, по соизволению ассирийских богов, т. е. по ассирийским проискам, вспыхнуло восстание ассирийской партии, Умманалдаш должен был бежать на гору, неподалеку от ассирийской границы; ассирийские войска добрались до него и отвели в Ниневию. Здесь три соперника, Тамариту, Па’э и Умманалдаш, собрались воедино и употреблялись Ассурбанипалом в качестве слуг для блеска выходов.

Это случилось около 635 г. Об Эламе мы с этих пор не имеем известий. Ассурбанипал не говорит, кто был тем преемником, которого выбрали царем возмутившиеся подданные; из этого можно заключить, что Элам, благодаря восстанию, выскользнул из рук Ассирии. Впрочем, мы уже подошли к той эпохе, когда Элам снова выступил, как противник: с 626 года Вавилон был снова в руках халдеев.

Вероятно, снова разыгралось бы старое зрелище, если бы мы не встретили здесь нечто новое. Уже не Элам, а мидяне помогают Набополассару утвердиться в Вавилоне и выступить против Ассирии. Такому положению предшествовали крупные перемены, но сущность политики осталась старой: эти мидяне просто заняли место Элама. Не больше 20 лет отделяет время, когда Умманалдаш был отведен в Ниневию, от той эпохи, когда Набополассар заключает договоры с мидянами, если только он и с самого начала не прибегал к их помощи. Если обратить внимание на это обстоятельство, то сам собой является вопрос, не был ли Умманигаш, вообще, последним царем Элама и не объясняется ли удивительное молчание Ассурбанипала о дальнейших сношениях с Эламом тем, что страна уже находилась во власти индо-германцев? Если вспомнить, с каким трудом выдерживал уже Ассаргаддон борьбу с ними, как он не пренебрегал союзом с одним из новых народов, ашкуза, для борьбы с двумя другими – киммерийцами и мидянами, то отсюда недалеко до предположения, что Ассурбанипал очень скоро понял положение вещей и отдал этим опасным противникам страну, подчинение которой требовало столько усилий. Результатом устранения Умманигаша было то, что Ассурбанипал вдруг получил в качестве соседей свежих врагов, которые скоро приняли политику своих предшественников, помогая своему протежэ в Вавилонии против Ассирии. Точно так же, как и в Урарту, Ассирия сама уничтожила здесь естественный «буфер».

Итак, Элам вскоре после последних известий Ассурбанипала попал в руки мидян и был занят индо-германским населением. При непродолжительном мидийском господстве Элам не играл какой-либо выдающейся роли. Только с эпохи Кира он снова делается резиденцией властителей, и Суза становится столицей Востока, к которой обращаются все взоры. Об этом подробнее см. в мидийско-персидской истории (стр. 136).

Если мы по отношению к политической истории Элама должны были опираться исключительно на немногочисленные данные, которые мы могли извлечь из истории столкновений с Вавилонией и Ассирией, то еще меньше данных у нас для внутренней истории Элама. Пока эламские источники не станут для нас обильнее, не будет возможности составить даже неполное представление о жизненных условиях этой страны, находившейся под влиянием вавилонской культуры. Одна, другая из указываемых Ассурбанипалом частностей отмечают известные явления, ему современные. Но как относятся они к ранним эпохам, когда были уничтожены там высшие приобретения культуры новыми переселениями, как из старых остатков развились новые ростки, каким образом новые слои населения пошли по пути старых, чтобы затем снова уступить место новым, и особенно в какой мере следует здесь отводить место культурным условиям – все эти вопросы нельзя решить на основании немногочисленных царских имен и сообщений о войнах.

Вообще мы можем считать приобретения эламской культуры подражаниями или заимствованиями из вавилонской. К этим заключениям приводит и письмо и немногочисленные памятники искусства, стиль и техника которых во всех деталях примыкают к вавилонским; и если бы не некоторые особенности в позе, то скульптуры Маль-Амира напр. можно было бы принять за вавилонские. И архитектура, по своему материалу и формам, вавилонского происхождения: эламская крепость строится по тем же принципам, как и вавилонская. Мы ничего не знаем об архитектуре храмов, от которой мы в праве были бы ожидать известного приспособления к местным условиям и нуждам. Ассурбанипал сообщает нам об эламском святилище в Сузе (см. стр. 77). В отличие от вавилонских храмов оно представляет священную рощу, где не могла ступать нога непосвященного; в ее мраке богиня дает предсказания. Это без сомнения характерная особенность эламитов, которая вызывает в воспоминании условия уходящих в древнейший период народов, проявляющих свой дух иначе, чем семиты – сыны сожженной солнцем и лишенной тени Аравии; но это ведь только примечательная, отдельная черточка. Ничто не может указать нам, в чем проявляется особенность эламского народа; мы еще не можем знать, какому из многочисленных и разнообразных слоев населения принадлежит это свойство.

Ассурбанипал и эламские надписи дают нам целый ряд названий эламских божеств, но они остаются для нас пустыми звуками. Исключение нужно сделать для «сузийской богини», о святилище которой мы только-что упоминали; и эламит, и вавилонянин отождествляют ее с Нана или Истар Урукской. При многочисленных завоеваниях и сношениях Элама, распространявшихся и на Урук, не было недостатка в перенесении сказаний от одной святыни на другую, в спорах о сравнительной старине обеих, спорах, которые решались просто перевозом статуй во время завоеваний (стр. 17, 21). Но все наши знания о сущности в отношении сузийской богини к своему народу ничуть не больше тех, который были бы у нас, если бы из всей греческой теологии у нас осталось только отождествление Афродиты с Венерой.

Дальнейшие указания об особенностях эламского государственного устройства, которые мы находим у Ассурбанипала, были понятны в его время, но для нас и они непонятны. Ассурбанипал называет все значительные местности и почти все укрепленные города царскими, вопреки обычаю других стран, где этим названием обозначается лишь столица. Но мы не знаем, что подразумевать под этим названием. Были ли все укрепленные города, в противоположность принципам ассирийско-вавилонского права, собственностью царя? И если да, то очевидно не существовало и городового права, обоснованного на факте принадлежности земли богу и храму, столь характерного для семитского миросозерцания (стр. 34). Это должно было бы, в противоположность обычаю семитских культурных стран, означать сильный упадок влияния жречества, которое вместе со своей крупной собственностью является одним из первых факторов внутреннего развития семитских народов и государств. Мы не имеем никаких указаний на существование жреческого сословия, старого, противостоящего царям и знати и сидящего по городам. Вряд ли возможно иначе объяснить то, что под выражением «царский город» подразумевается чуждый ассирийско-вавилонскому духу институт; доказать этого нельзя.

Само собой разумеется, народ или народы, которые подобно эламитам подвигаются вперед, постоянно воюя, имели знать; по естественному порядку вещей, знать дает предводителей в войне. Само собой понятно также и то, что в совершенно ином положении должна находиться царская власть, имеющая дело не с различными, опирающимися на различные слои населения силами, а только с одной этой. И если мы вынуждены принять, что в Эламе не было городского и жреческого сословия, как в Вавилоне, то таким образом из народной жизни вычеркивается целый класс: сильное, самостоятельное, развивающее торговлю и промышленность гражданство. Элам был населен племенем, главным занятием которого было земледелие; оно и имело соответственное устройство по округам с своими окружными и родовыми союзами под управлением знатных. Избыток своих сил подобный народ должен был расточать в переселениях; такому представлению не противоречит история Элама, поскольку мы ее знаем. С другой стороны, отсюда объясняется, почему войскам Ассурбанипала было оказано такое упорное сопротивление, бывшее бесплодным вследствие недостатка единения.

Из особенностей мы можем упомянуть еще об одной, указывающей, как и священная роща в Сузе, на иной мир, а не на переднеазиатский восток. Когда ассирийцы говорят об эламской добыче, то выдающуюся роль играет вещь, которую передний восток не знал очень долго и которой до нового времени там не пользовались: – телеги для перевозки тяжестей. Ассириец знает только колесницы, как военное оружие, тяжести он возит на ослах или верблюдах, – эламит, подобно кочующим индо-германцам, возит свои тяжести в повозках, запряженных мулами. Добавим сюда еще то, что знаем об особенностях эламского вооружения. Главным оружием эламита были не копье и меч, а лук, как об этом говорят и ассирийские надписи и Библия. Само собой понятно, что вавилонская тактика повлияла и на эламскую; но лук, должно-быть, был искони оружием эламита, и для знатного он являлся тем же, чем меч для рыцаря – отличием воина.

Если географическое положение Элама указывает нам на страны и племена, непохожие на те, что находим на переднем востоке, то можно было бы ожидать отсюда некоторых выводов о передвижениях и распространении вавилонской культуры. При персах, Александре и халифах история указывает нам события, отражения которыхъ мы должны искать во времена действительного расцвета востока. Если торговля с Индией и восточной Азией является одним из важнейших моментов всемирной истории, то и Элам в эпоху его могущества должен был вмешаться в решение соответствующих вопросов, если не содействуя, то стесняя, но всегда принимая участие своим веским словом. Если в исторический период Персии арамейское письмо переходит в Индию и дальше на восток, и дает начало тамошнему алфавиту, то подобные же события могли иметь место и в предшествующих тысячелетиях. Менее ясно, но все же достаточно очевидно говорит за себя появление у индусов вавилонского сказания о потопе: со временем с ним окажется возможным сопоставить еще кое-что общее.

Область, находящаяся между Евфратом, горами Армении, Тавром и простирающаяся на юге до конца Ливана и до Ермона, и есть приблизительно та страна, которую называют Сирией. Само название имело историческое развитие, а потому применяется здесь с некоторой свободой, сообразно словоупотреблению одного из различных тысячелетий. Происхождение его теперь известно. В первое время вавилоняне называли словом «Сури» местность, на севере идущую от Месопотамии в горы, на западе простиравшуюся до Каппадокии. В классический период это название присвоялось еще стране левко сирийцев (ср. выше, стр. 12) в Каппадокии. С постепенной арамеизацией Ассирии и южной части Сирии, это название распространялось на южные области, так как арамеи и сирийцы стали до некоторой степени однозначущими терминами (ср. стр. 56).

Сирия (в нашем смысла слова) не имеет никакой цельной истории. Стоя на перепутьи двух культур, вавилонской и египетской, она подвергалась их влияниям, и ее история складывается из этих влияний. Значительно было влияние культуры еще одного народа на Сирию, сказавшееся в том периоде ее истории, в котором для нас меньше всего неясностей. В этом отношении Сирия до сих пор остается страной, по истории которой мы лучше всего осведомлены об этой культуре, которая иначе была бы неразрешимой загадкой востока. Мы зовем эту культуру хеттской, по имени народа «Хатты», который является самым характерным и известным ее представителем. Хатты – ассирийское название этого народа (египетское – хеты). Условимся обозначать в дальнейшем изложении этим именем только этот народ, название же хетты дадим целой племенной группе, к которой принадлежали хатты. По тем немногим сведениям, какие у нас есть до сих пор, хатты представляются нам значительнейшим народом группы. Ничто не доказывает, что в действительности так и было; напротив a priori вероятнее противоположное. Обыкновенно, прежде чем обращаться к изложению развития евфратской культуры, останавливаются на ассирийской культуре; это неверно, но нам придется допустить подобную же ошибку, производя имя для этой группы народов от имени Хатты. Едва ли эти хатты были первым народом хеттской расы, проникнувшим в Сирию.

Мы ничего не знаем о той Сирии, которая существовала одновременно с древне-вавилонскими государствами. Но так как Финикия испытала их влияния, то и Сирия должна была принять в себя часть вавилонско-семитского и хананейского нашествия. Какие племена в это же время проникли или пытались проникнуть с севера, оттуда же, откуда пришли хетты, об этом мы ничего не знаем. Несколько яснее становится дело только в эпоху 18-й египетской династии: тут проливают свет на отношения египетские известия и письма из Тель-Амарнского архива (ср. стр. 18). Из них мы заключаем, что в это время вторгнулось не-семитское население и напирали другие ветви той же расы. И с этого времени мы получаем возможность хоть в общих чертах набрасывать ход сирийской истории. Это население мы и будем в дальнейшем изложении называть хеттским. Его оригинальность для нас яснее всего до сих пор выступает в некотором числе памятников, которые дают или изображения хеттов или надписи хеттским шрифтом. Хеттский тип резко отличается от семитского: и раса, и одежда, наконец техника указывают на то, что мы имеем дело с представителями своеобразной культуры, отличной от обеих великих восточных культур. Характерны косы на головах хеттов, а в одежде, – сапоги, по большей части с загнутыми вверх носками (см. 2 и 3 фиг. на таблице «Хеттские древности» при стр. 115); характерно также письмо иероглифическое, резко отчеканенное, пускающее в ход изображения, не стоящее ни в какой связи ни с вавилонским, ни с египетским письмом (см. 1 фиг. таблицы). До нас дошел ряд надписей, но до сих пор не удалось дешифрировать их и заставить язык или языки хеттов говорить по их собственным записям. Но так как население Митани и Урарту очевидно принадлежит к подобной группе (ср. ниже, стр. 127), то мы имеем два языка хеттских племен, хотя и не из того слоя, который пользовался фигурным письмом.

Хеттская культура была принесена в Сирию извне завоевателями, главным образом, хаттами. Является вопрос: откуда? До своего вторжения хатты обитают в Каппадокии, т. е. северо-восточной части Малой Азии; здесь в скалах Богаз-кой мы находим выдающиеся памятники их искусства (ср. в IV томе). Подобные памятники встречаются на всей поверхности Малой Азии вплоть до западного берега, где неподалеку от Смирны находятся известнейшие скульптуры «Сезостриса». По этим соображениям заключают, что Малая Азия была родиной этой хеттской культуры. Быть может, будущие раскопки дадут некоторые сведения об отношении интересующих нас хеттов к до-индо-германскому населению Запада и позволят установить некоторые отношения между этрусками, иберами и другими теряющимися во мраке первобытной истории явлениями. Мимоходом мы можем только высказать догадку, что население Малой Азии второго тысячелетия (и ранних тысячелетий) было хеттским и здесь нужно искать центрального пункта этой культуры, которая интересует нас здесь постольку, поскольку она распространилась за Тавр (ср. сказанное ниже по поводу Муски и Фригии). Невозможно найти и здесь указания на взаимную связь и родство отдельных племен; но едва ли допустимо, что в однородном, твердо установленном движении народов смешались различные расы. Мы наблюдаем подобное явление в индо-германском переселении и должны по его образцу представлять себе хеттское, предшествовавшее ему. Если мы и говорим о хеттских племенах, то последние могли (и должны были) обнаруживать между собой столь же большие различия, как и индо-германские племена, которые мы находим на той же почве; кельты, греки, армяне. Если когда-нибудь мы найдем разгадку хеттского письма, то мы смело можем надеяться на то, что откроем различные языки в надписях различных стран (до сих пор надписи встречались в Сирии, в особенности в Гамате, Алеппо, Кархемише, Мараше, и в Киликии).

Возникает дальнейший вопрос об отношениях хеттов к тем народным соединениям, которые на востоке примыкают к области, до сих пор числящейся за ними, – к народам «Анцана», как говорили вавилоняне (ср. стр. 12) – племенам древне-мидийским и эламитским. Возможно, что здесь существовало некоторое родство, но никаких доказательств этого положения не найти. Чисто географические соображения и явления в роде тюркского и монгольского переселения позволяют скорее сделать догадку, что тут мы имеем дело с другой, с востока проникшей сюда расой, тогда как область, из которой распространились хетты, находится на западе. В восточной Армении должны были бы столкнуться два течения; впрочем все эти соображения имеют цену и значение лишь выводов, которые диктует предположение естественного развития вещей; сведений, которые могли бы быть доказаны, мы не можем получить при современном положении научных средств.

Хетты в ту эпоху, с которой начинаются наши сведения, уже проникли в Сирию и даже в Месопотамию. В XV веке Митани приобpeтают власть над Месопотамией и северной Сирией, именно – над Ханигальбатом (Мелитене) и Муцри –областью, раскинувшейся к югу от нее по Тавру и Антитавру (ср. стр. 46). Митани – древнейшее из известных нам хеттских племен; во всяком случае вполне возможно предположение, что оно не было первым племенем, пробравшимся в Сирию и за Евфрат. В данных Тель-Амарнского архива мы находим некоторый указания на хеттское население даже в южной части Сирии. Имя князя города, которое мы должны искать в области Финикии, – Сура-сарь, без сомнения хеттское. В какой мере мы можем искать хеттского элемента в названиях, в особенности сирийских городов, звучащих не по-хананейски, положительно сказать нельзя; но ясно, что хетты уже в это время далеко разошлись по Сирии. Судьбы митани занимали нас в первоначальной истории Ассирии; там (см. выше, стр. 51) мы проследили также дальнейшее проникновение этих или более ранних рядов переселенцев до Вавилонии.

Со времени Тутмоса III возникает уже государство хаттов или хеттов. По первым упоминаниям о нем и по письмам Тушратты мы можем установить, что оно имело резиденцию еще в Каппадокии (Понте) и не перешло еще через Тавр. Мы ничего не знаем о его распространении на запад (см. стр. 114). Но по Тель-Амарнской переписке мы можем точно установить, как оно начинает двигаться по направлению к Сирии. Сам Тушратта подвергся нападению хаттов и устоял. В Финикии умели пугать фараона их набегами так же сильно, как и планами вавилонян. Особенно Азири, аморей, основывает свои нападения на Нухаше (местность близ Алеппо; см. карту при стр. 10) на вторжении царя хаттов, от которого он якобы пытается защитить страну для фараона. На деле Сапалул уже в то время проник в Нухаше и стоял тогда к югу от области Митани. Так как он еще не завоевал ее, то мы должны принять, что он перебрался за Тавр через Киликию (ср. стр. 46). Несколько отрывков из его переписки с фараоном, по-видимому, лежат пред нами. Они указывают на натянутые отношения; дело доходит даже до чудовищности – до отказа от выражения известного почтения. Царь хаттов, вопреки установившемуся обычаю, ставит свое имя впереди имени фараона, и его письмо является поводом для особого письма египтянина!

Указанное здесь поступательное шествие хаттов в последующее время находило себе опору в слабости Египта, тогда как его противник, Митани, был устранен Ассирией. Таким образом Ассирия и хатты оказались естественными противниками в Сирии. Пока Рамманирари I, Салманассар I и Тукульти-Ниниб удерживали свою власть над Митани, их шествие еще задерживалось; Ассирия при Салманассаре даже распространилась до границ хаттского царства (стр. 51). Но после внезапного падения ассирийского могущества со смертью Тукульти-Ниниба (ок. 1270; стр. 51) хатты получили в Сирии свободу действия. Уже теперь при новом нашествии Египта в XII веке до Р. Х. хатты владеют почти всей Сирией. При Рамсесе II упоминается, что с царями хеттов Сапалулом и Маутенером существовала дружба: значит, Египет терпел их движение вперед. Сети I рассказывает о войнах с хаттскими царями в ту эпоху, когда он начинает возвращать азиатские провинции; однако он едва ли одержал над ними победу. Рамсес II, при своем дальнейшем походе в Палестину, имел несколько сражений с хаттами; он прославляет себя в особености за одну большую победу при Кадеше у Оронта. Это один из тех городов, которые уже по данным Тель-Амарнского архива имеют князей с именами, вряд ли семитическими. Битва замечательна скорее по ее описанию, нежели по ее результатам: 16 лет спустя оба государства (царем хаттов теперь был Хетасар) заключили торжественный договор, по которому они признавали границы своих владений и обязывались защищать одно другое. И тогда как Египет по этому договору называл своей Палестину, едва доходившую до Кармила, Сирия вся была передана хаттам и находилась в их неограниченной власти, точно так же, например во власти Ассирии с VIII на VII столетие. С этих пор ассирийцы присваивают Сирии название «страны хаттов», название, прежде относившееся ими и вавилонянами к северной части Малой Азии. Оно остается и после и даже двигается все дальше на юг в те времена, когда хатты исчезли, или по крайней мере остался небольшой остаток их прежнего могущества в государстве Кархемиша.

Могущество хаттов было непродолжительно. И не Ассирия сокрушила их силу: ассирийцы никогда не стояли поперек дороги хаттам. Когда Тиглат-Палассар I снова проходил черезъ Сирию, государство хаттов уже было поколеблено в своей силе. Сломили ее народы хаттской расы, те самые, которые шли той же дорогой, как когда-то митани. Уже в 1100 г. мы находим их на крайнем севере Месопотамии и Малой Азии в битве с Тиглат-Палассаром. Они-то, должно быть, уничтожили государство хаттов на севере Малой Азии и завладели теперь северной Сирией и пограничными областями Малой Азии с севера. Остаток хаттского государства находится теперь в Кархемише на Евфрате, который первое время еще мог сохранить в своем владении часть Сирии. Это государство с этих пор ассирийцы зовут хаттским: это обстоятельство и вызвало перенесение названия «страна хаттов» на Сирию в собственном смысле слова. Очень скоро, теснимое с юга арамеями, это государство лишается всякого значения, и со времени Салманассара II встречается, как лишенная всякого значения и платящая подать провинция Ассирии или державы, господствующей в Сирии (до 745 г. Урарту), и впоследствии при своем последнем царе Пизирисе попадает во власть Саргона (стр. 68).

Новые племена, вторгнувшиеся после хаттов и занявшие их место, звались куммух (куманы). Когда Тиглат-Палассар I в первый раз упоминает о них, они жили уже некоторое время в местности к югу от Армении по обоим берегам Евфрата (см. стр. 53). Они и потом оставались там, и их имя усвоилось в эллинистическую эпоху области на правом берегу (Коммагена). В ассирийскую эпоху они имели своих царей, но подобно Кархемишу должны были признавать иго ассирийского господства или власть другого владыки Сирии. В войнах Ассирии и Урарту князья Куммуха, живя между этими державами, естественно колебались на две стороны. Отсюда, точно так же, как и во всей области Армении, хеттское население было вытеснено обратно только вторжением индо-германцев.

Наряду с этим древним слоем переселения упоминаются каски, которые занимали самую дальнюю область северной Малой Азии (приблизительно Малую Армению) и быстро исчезли с горизонта ассирийской истории; возможно, что их имя и имя колхов – одно и то же. Вместе с касками Тиглат-Палассар упоминает в первый раз народ муски; некоторые орды этого племени пытались в его время отвоевать уже раньше занятую куммухами область на левом берегу Евфрата. Они были вытеснены обратно и точно также исчезли с горизонта. 400 лет спустя встречается опять их имя. Мита, царь Муски, как властелин малоазийской великой державы, ведет войну с Саргоном на Галисе и в Киликии и призывается на помощь Кархемишем против ассирийцев (см. стр. 68). То обстоятельство, что это делает последний представитель хеттской державы в Сирии, указывает на то, что в то время в мусках видели наследииков хаттов, прежних властелинов Малой Азии. Они, должно быть, обменяли ее на власть на Галисе и дальше на западе, так как Мита из Муски никто другой, как Мидас фригийский, который вскоре после 700 г. нашел свою смерть в войне с киммерийцами.

Мелитена составляла тоже особое государство со своим князем. Население находится в тесном родстве с табалами, которые с юга примыкают к ним и ютятся преимущественно в Каппадокии до Тавра, отделяющего их и от Киликии. Они распадаются на ряд отдельных округов, которые имеют своих князей (ср. о походах Тиглат-Палассара III, стр. 64). Мелитенские соседи случайно иногда причислялись к ним; но, несмотря на это, по временам происходило объединение под властью верховного владыки, и таким образом возникало настоящее царство Табала. Саргон даже выдал свою дочь замуж за «царя» Табала Амбариди и уступил ему часть Каппадокии, как приданое. Он очевидно старался таким путем привлечь на свою сторону Табал, как нечто в роде «буферного» государства против Мита-Мидаса, и подчинить непокоренных и в качестве соседей неудобных табалов, если не ассирийскому игу, то туземному. Здесь мы имием дело с более значительными племенами, которые оставались верны национальному единству и могли лучше сохранить свои особенности и организацию своего родового быта в горных областях, подвергавшихся менее сильному влиянию вавилонской культуры. И в сирийских городах эти вторжения оставляли за собой некоторые следы: вплоть до ассирийской эпохи мы можем здесь явственно различать от арамейского населения несемитское. Но как в Кархемише, мы можем в этом населении видеть в общем не столько элементы этого нового слоя, сколько остатки хаттского завоевания или предшествовавших ему хеттских переселений. По крайней мере, ассирийцы не дают указаний здесь на какой-либо определенный народ; известия говорят о князьях, в течение долгого времени владевших страной, князьях с именами семитскими и несемитскими, следовательно, хеттскими.

Точно также мы можем относить к хеттам население Киликии (Куэ по-ассирийски): именно здесь найдены рассеянные до самого Тавра хеттские надписи. Мы должны видеть в населении Киликии одну из волн великого потока, который донесся сюда с Табала. По сообщениям из Тель-Амарны мы можем утверждать, что лукки, упоминающиеся также в египетских надписях, занимались по малоазийскому берегу морскими разбоями, заходя даже на Кипр. Эти лукки дали название Ликии; впоследствии по их имени будет названа и Ликаония. Если мы здесь же вспомним еще левко-сирийцев, которые на самом деле вовсе не были белыми сирийцами, как это выходит по греческой народной этимологии, а были только лукки из Сури (Каппадокия), то мы найдем еще другую ветвь хеттского переселения, которая приводит нас к хаттам. К этой ветви мы можем отнести хеттских обитателей Киликии. Они, по всей вероятности, образовали более широкий слой, чем куммух, муски и табал, и вторгнулись приблизительно в одно и то же время с хаттами.

Если мы западную группу, представленную лукками и табал, противопоставим восточной с ее представителями Митани и Урарту, о которых еще будет речь (Куммух также скорее относится к ним), то мы найдем подтверждение для такого деления в одном обстоятельстве, которое при скудости прочих сведений резко бросается в глаза. Верховное божество восточной группы – Теисб или Тешуб (молниеносный Зевс), божество, которое сопоставляют с семитским Хададом или Рамманом; в классический период мы находим его, как Юпитера Долихи в Коммагене с грозовыми стрелами или молнией и хеттским двойным топориком. Западная группа чтит Тарху; это имя встречается в сложении с многими личными именами.

Хеттские надписи из Сирии и Киликии относятся все без исключения к той эпохе, когда Ассирия уже господствует здесь или хоть появилась, т. е. к эпохе между Тиглат-Палассаром I и Саргоном (около 1100–700 гг.); надписи из Киликии мы, пожалуй, можем отнести еще к несколько более позднему времени. Мы не знаем, пользовалось ли уже при случае население Митани хеттским письмом. То обстоятельство, что для писем употреблялась клинопись, не исключает возможности этого: и хатты в своих сношениях с Египтом пользовались клинописью, да и сами египтяне прибегали к ней (стр. 18). Этим нельзя опровергать возможность употребления собственного письма для туземных потребностей. Древнейшие хеттские скульптуры на сирийской почве были открыты раскопками в Сенджирли (Сам’ал) в Амке. Они относятся к до-ассирийской эпохе, но самые древние из них – все-таки уже второго тысячелетия; здесь, в Сенджирли, как мы предполагаем, пребывало только старое хеттское население, происходящее, самое позднее, от хаттов; еще позже сюда вторгнулись арамеи.

Хеттские древности

Объяснение изображенных на таблице древностей

1. Кусок хеттской надписи (Найдена в Джерабисе, древнем Кархемише, и хранится в Британском музее в Лондоне; по Wright, Empire of the Hittites)

2. Хеттский воин из до-ассирийской эпохи (Найдено в Сенджирли [Сам’ал]; теперь находится в переднеазиатском отделении Королевских музеев в Берлине)

3. Хеттский царь (или бог?) из позднейшей эпохи (Оригинал в Британском музее в Лондоне)

***

Процесс исторического развития привел к тому, что понятия «сирийцы» и «арамеи» в нашем представлении равнозначущи, хотя это верно только для более позднего времени (ср. стр. 56). В действительности арамеи вторгнулись не прямо в Сирию, но приняли здесь на себя руководящую роль лишь после того, как они уже наводнили Вавилонию и Месопотамию. Причина на лицо: хеттские выселения сопровождались таким значительным результатом только потому, что в долине Евфрата не существовало в то время никакого сильного, способного к сопротивлению государства. Митани и касситы (см. выше стр. 44, 46) наступали с обеих сторон на культурное государство; слабосилие Вавилонии и Ассирии не могло положить преграды следующим волнам хеттского нашествия – хаттам и куммухам. В это же самое время с юга разливаются волны арамейского переселения по долине Евфрата и по Сирии; арамеи не встретили никакого сопротивления в долине со стороны сходивших со сцены касситов (стр. 55) и, наоборот, в Сирии они натолкнулись на хаттов и позднее на их преемников при нашествии последних. Таким образом те области, которые в нашем представлении являются собственно арамейскими, сравнительно поздно оказались под властью арамеев. Наконец, арамейскими стали Дамаск, Алеппо и города северной Сирии; в это время Месопотамия и Вавилония уже давно были наводнены арамеями. Город Петор на Евфрате, остававшийся до сих пор, подобно Кархемишу, во власти хеттов, только при Ассур-ирби (стр. 56) перешел во владение арамеев. Кархемиш оказывал им сопротивление и простирающиеся к северу страны «Сури», как напр. Коммагена, никогда не были в руках арамеев и, как мы видели, вплоть до завоевания их Ассирией оставались под властью хеттских князей и племен. Впрочем, это обстоятельство не исключало, конечно, проникновения отдельных частиц арамейского населения.

Сирия в эпоху около 1500 года, принимая в соображение арамейское нашествие, представляет следующую картину. Старое хананейское население было вытеснено или покорено хеттским. Теперь арамеи начинают теснить хеттов. Так как хетты (хатты) еще в XII столетии владеют Келесирией до Кадеша, то нашествие арамеев в Сирию отличается от арабского, совершавшегося и, следовательно, сопровождавшегося непосредственно во внутренней части Сирии подчинением области Дамаска, Гамата, Алеппо; арамеи подвигались вперед восточнее, по Евфрату и, завладев Месопотамией, переправляются через Евфрат на запад и таким образом появляются в средней Сирии. Тиглат-Палассар I гонит арамеев на высоте Кархемиша через реку, и они находят убежище на правом берегу. А потом уже захватывают они хеттские города Сирии за исключением Дамаска (см. дальше, стр. 117 и след.). Только в ассирийскую эпоху арамейский язык вытесняет старый хананейский. В надписях Сенджирли от времени Тиглат-Палассара III мы имеем, по всей вероятности, первые попытки писать по-арамейски в этих странах. Дальше на севере арамейское переселение встречает последнюю волну хеттского, – куммухов и т. д., и поэтому их движению вперед кладется здесь предел; в свою очередь они задерживают хеттов в страны, занятые некогда хаттами, вплоть до Келесирии. Только вторжение Ассирии со времен Ассурназирпала помешало арамеям захватить большие города наводненных ими стран и довершить таким образом их покорение (стр. 57). После этого была, конечно, сломлена сила сопротивления хеттов; на это указывает упомянутое выше завоевание Петора арамеями. Но когда все оказалось под властью Ассирии, господство осталось за хеттами там, где оставалось что-либо вне ассирийского влияния. Конечно, политическое верховенство нисколько не говорит против арамеизации населения: этот процесс происходит беспрепятственно мирным путем.

Таким образом ассирийское завоевание объясняет нам, почему в старых культурных областях средней Сирии мы совсем не встречаем арамейских государств, т. е. таких, где арамеи господствовали (что в нашем историческом предании яснее всего сказывается в именах князей); мы можем не уделять своего внимания племенам, гнездившимся в открытой местности, так как они не имели никакого влияния в истории. Единственное большое арамейское государство, которое развилось в одном из старых культурных центров средней Сирии – Дамаск; находясь дальше всех интересующих нас сейчас пунктов от Ассирии он позже их подвергся нападению ассирийцев (см. ниже, стр. 119)

Когда Ассурназирпал предпринял свой финикийский поход (877), Амк, плоскогорье, простиравшееся к северу от Антиохийского озера до отрогов Тавра, был объединен в государстве Патинеев. В Библии эта местность обозначается Паддан-Арам, следовательно, считается арамейской, но источник, сохранивший это название – позднейший священнический кодекс. Этим выражено только то, что население здесь позже стало арамейским. Что уже во времена Ассурназирпала здесь владычествовали арамейские князья, и государство было таким образом арамейским, это кажется мало вероятным: имена князей – не семитские, пожалуй хеттские, так что в этом государстве мы должны видеть плод хеттского завоевания. Из ассирийских надписей мы можем восстановить имена многих царей: Лубарна (или Либурна), во время Ассурназирпала, потом Сапалулме, Калпарунда, Лубарна II (умер в 833 году, при Салманассаре II), Сурри (832), Сази (с 832 года). Центром государства был Амк с главным городом Киналия. Все государство, как и все эти пережитки хеттского времени, сохранило феодальную систему управления, основанную на областном и племенном устройстве; отдельные князья, сообразно могуществу верховного царя, или были независимы, или подчинялись ему. Когда позже здесь появляется Тиглат-Палассар III, князья отдельных округов выступают самостоятельно, и государство Патин, очевидно, прекращает свое существование. Вместо него появляются Маркаси (теперешний Мараш), Гургум, Унки (=Амк, прежний центр государства), Сам’ал, Яа’уди. Все они постепенно подчиняются Ассирии (стр. 64–68).

По своим размерам эти области напоминают самые незначительные немецкие княжества; «цари» их в сравнении с ассирийским являлись просто крупными собственниками, стоящими к государству в непосредственных отношениях. Население их, мало-помалу, сильно арамеизировалось, хотя это еще не доказывает господства арамеев. Наоборот, имена князей вряд ли семитские (Панамму, Карал; единственное семитское имя Азрияу из Яа’уди вряд ли арамейское; оно хананейское, следовательно принадлежащее к до-хеттской эпохе); они даже находят аналогии в киликийских собственных именах и таким образом все еще являются хеттскими. С другой стороны распространение арамейского языка делает значительный успех. Здесь перестают писать по-хеттски и начинают прибегать к арамейскому языку и алфавиту. Для состава населения и дальнейшей судьбы древнего хананейского слоя любопытно то, что здесь также еще пишут по-ханаанейски, «финикийски», как это видно на небольшом обломке, найденном в двух милях к западу от Сенджирли.

Свидетельства в пользу арамейского языка и письма этой эпохи добыты во время раскопок германской восточной комиссии в Сенджирли в Амке, главном городе маленькой области Сам’ал. Надписи составлены вассалом Тиглат-Палассара III – Баррекабом, сыном упоминаемого Тиглат-Палассаром в 738–733 гг. Панамму (умер, по надписи своего сына, в 732 или 731 году, в лагере перед Дамаском, куда он поставлял войско, см. объяснение таблицы при этой стр.) Надпись, немногим древнее этой, добыта в 9 километрах к в. от Сенджирли в Герджине и принадлежит Панамму-старшему, царю соседнего округа Яа’уди. Эти надписи дают тексты на арамейском языке, древнейшие из всех, которыми мы теперь владеем. И то обстоятельство, что авторы их теперь плохо справляются с языком и не знают установившегося правописания, дает основание думать, что мы имеем дело с первыми попытками в этой стране писать по-арамейски. Но из этого ясно, что здесь уже говорили по-арамейски, что арамейский мир мирным путем достиг того, чего он не сумел сделать силой.

К востоку от этой области лежит Алеппо. В ассирийских надписях нигде не упоминают о нем, как о столичном городе особого государства. Когда Салманассар II, во время своего первого похода на Дамаск (854 г.; см. стр. 59), явился сюда, он приносит жертвы Хададу (Рамману), но ничего не говорит о политической зависимости города; можно было бы предположить, что Алеппо в то время имел свое управление и являлся таким образом остатком хананейско-хеттского государства. В эпоху сообщений из Тель-Амарны мы находим в этой местности государство Нухаше, которое управляется так же, как и Патин. Его властелин пишет Аменготепу III, что его дед был поставлен на царство Тутмосом III, а сам он подвергается нападению хаттов (стр. 111). Азири, аморей, говорит о царях Нухаше; страна таким образом находится во власти нескольких начальников округов.

К югу отсюда господствующее положение занимает Гамат – область между Алеппо и Дамаском. В сообщениях из Тель-Амарны на ее месте перечисляются города Ни, Катна, Кадеш; в двух первых мы должны видеть значительнейшие города страны, Апамею и Хёмс (Эмэса) или их предшественников. Они находятся во власти хананейского и хеттского (до-хаттского; см. стр. 110) населения. О Кадеше мы уже знаем, что он в XII столетии был столицей хаттов (стр. 111). Арамеи не могли и здесь сделать никаких завоеваний. Поэтому в государстве Гамат, вскоре после этого собравшем под своею властью всю эту страну, мы видим державу, опирающуюся на смешанный хананейско-хеттский слой населения. Когда Саламанассар в 854 году шел на Дамаск, среди «союзников» (на самом деле вассалов) Бир-Идри находился и Ирхулини, царь Гамата (см. выше, стр. 59). Последний точно так же, как и остальные вассалы, вместе с переменой на троне при Азаиле отложился от Дамаска и примкнул к Ассирии. С этого времени слухи о Гамате исчезают. Еще при Тиглат-Палассаре III встречается Гамат, как ассирийское вассальное государство (стр. 65), и при Саргоне во время восстания Яу’биди (см. выше, стр. 67) окончательно теряет свою самостоятельность.

На юге область Гамата граничит с областью последнего большого города до пустыни. В эпоху сообщений из Тель-Амарны Дамаск, на ряду с Гаматом, играет незначительную роль, хотя все еще упоминается, как верный Египту (см. карту при стр. 10). В одно время с царствованием Давида Дамаск неожиданно для нас появляется в роли столицы государства, возникшего тоже в период бессилия больших держав, но с самого начала находившегося в руках арамеев. И цари Дамаска были арамеями, и этот город всегда называется арамейским. Это был единственный случай, когда арамеи были господами большого, опирающегося на древний культурный центр, государства. Тут является возможным говорить о чисто политической роли арамеев во всемирной истории.

Этой ролью Дамаск обязан своему положению, охранявшему его в течение долгого времени от нападений Ассирии. С другой стороны, из всех культурных центров он ближе других лежит к пустыне. Его значение и в то время и теперь основалось на том, что он являлся исходным пунктом караванных дорог через сирийскую пустыню. Поэтому, Дамаск – складочное место арабской и вавилонской торговли с Сирией и Палестиной. Он был таким образом большим сирийским городом, который первый подвергся нападению шедших из пустыни арамеев и вследствие этого стал их первой добычей. Уже среди сообщений Тель-Амарны есть коротенькое донесение египетскому двору о грозном нашествии арамейских орд; неясно, откуда оно идет; но, по всей вероятности, его авторы находились где-нибудь в области Сирии. О наплыве арамеев и их успехах свидетельствует нам то обстоятельство, что к югу от Дамаска в эпоху Саула и Давида существует маленькое арамейское государство в Собе (Арам-Соба) и Гешуре; последнее заходит даже в область израильскую: здесь, между прочим, жил в изгнании Аввесалом. Но они не имели значения и были недолговечны. Отсюда недалеко до причинного сопоставления двух явлений – процветания Дамаска и занятия его арамеями. Таким образом с самого своего возникновения и до своей гибели Дамаск был созданием арамеев, и с точки зрения его политического значения в нем можно видеть фокус арамейской истории.

Библия дает нам первые сведения об этом государстве. По ним, во времена Соломона Рецон, сын Элиада (это имя перевод с арамейского на еврейский язык, вероятно первоначально звучало Таб-ел), приобрел независимость от своего господина Хадад-Эзера, царя Собы, завладел Дамаском и отсюда распространил свою власть, как Давид из Хеврона. До сих пор таким образом центр арамейского движения на Сирию находился в Собе; завоевание Дамаска стало следующей ступенью их шествия и вместе с тем было их самым крупным успехом в этих странах. Этот Рецон должен был находиться с Соломоном в постоянной войне; Галилея и восточно-иорданская область становятся с этого времени предметом спора между Дамаском и Израилем (см. израильскую историю). Библия упоминает и о ближайших царях Дамаска; но традиция довольно неясна и имена испорчены. Вероятнее всего, мы имеем двух ближайших князей: первого Библия зовет Гезион: должно быть, он звался Азаил; за ним следует Таб-Риммон (или Таб-ел). От них нам остались одни имена.

Со времени преемника их Бир-идри (Бен-хадад в библейской передаче) известия становятся обильнее. При нем (около 885–844 гг.) Дамаск является господствующим государством Сирии. В 854 Салманассар II напал на Бир-идри. При рассказах об этом он перечисляет государства, зависевшие от Дамаска и обязанные подать ему помощь в войне. Это – Гамат, Израиль (при Ахаве; сюда присоединяются Моав и Иудея, как подчиненные Израилю страны, и Эдом, как государство, подчиненное Иудее), северно-финикийские государства к северу от Гебала (последний не включен в список; Арвад – включен), Аммон, арабские орды (упоминаются здесь в первый раз), подвластные своему вождю Гиндибу (Гундуб), Куэ (Киликия) – таким образом целая свита, представлявшая государство, о подобном которому раньше здесь и не слыхивали. Сражение при Каркаре прошло без всякого успеха для Салманассара (стр. 60). Точно также тщетно пытался он и в последующее время низвергнуть этот передовой редут Сирии. Но до тех пор пока Дамаск не был покорен, Ассирия не могла стать здесь твердой ногой; но в то же время для всех государств страны не представлялось никакой возможности присоединиться к Ассирии, даже если бы они желали этого, так как они всегда были доступны нападению со стороны Дамаска, коль скоро вблизи не находилось ни одного ассирийского отряда. Мы можем проследить такой ход вещей на истории Израиля (кроме ассирийских известий, мы не имеем других данных); здесь всегда все приурочивалось к вопросу (см. стр. 81), чью сторону держать, Ассирии или Дамаска. И лишь только Дамаск сдается Тиглат-Палассару, этот вопрос перестает быть руководящим в политике.

В крупных размерах Дамасского государства, в которых оно появляется впервые в это время, мы должны видеть плоды усилий Бир-Идри; еще в позднейшее время у израильтян он и его наследник Азаил считались представителями дамасской силы: для Амоса (1:4) «дворцы Венадада» знаменуют расцвет силы государства, тогда уже в последний раз вмешавшегося в израильскую историю. До Салманассара о Дамаске нет упоминаний. Пожалуй, из красноречивого молчания о нем Ассур-назирпала в рассказах о своем походе на Патин и дальше, мы можем заключить, что тогда существовала держава Бир-идри, и ассирийский царь избег поводов к столкновению с нею. Поэтому назад он возвращается не через Патин, и не идет дальше к югу в Финикию. Платящими дань он называет только те финикийские государства (за исключением Арвада), которые Салманассар не занес в число вассалов Дамаска. Если здесь могли существовать неустойчивые отношения, то во всяком случае Ассурназирпал избегал нападений на внутренную часть страны или даже только требований дани. Этим объясняется молчание об Израиле, который платил дань Дамаску (тогда по всей вероятности под властью Амрия), тогда как Тир напр. платил Ассирии.

Библия рассказывает (4Цар. 7) о смерти Бир-идри в одном из сказаний о пророке Елисее, но из этого рассказа неясно, какую роль играл в этом событии преемник Бир-идри Азаил. Восшествие его на трон (ср. стр. 60) сказание ясно связывает с падением Омридов, следовательно, с большим иеговистическим движением в Израиле и Иудее, которое возвело на трон Ииуя. Так как Ииуй моментально подчинился Ассирии, то отсюда можно заключить, что Ассирия приняла участие в этой большой революции и попыталась, подняв восстание, подчинить в собственной стране противника, которого нельзя было победить с оружием в руках (можно вспомнить при этом Элам в эпоху Ассурбанипала; стр. 75, 106). Но если Азаил, пожалуй, мог заигрывать с Ассирией в мыслях обеспечить за собой престол, то лишь только он стал царем Дамаска, его интересы заставили его восстать против Ассирии и попытаться снова вернуть прежнее могущество. И мы видим, что он сейчас же начинает борьбу с Салманассаром (842 г.). Но теперь существует громадная разница в их отношениях, указывающая на то, как проводила свою политику ассирийская дипломатия; в то время, как при имени Бир-идри перечислялись всегда вассальные князья, теперь Азаил пишется один; и в то время, как до сих пор ассирийцы всегда терпели поражение, на этот раз они вторгнулись в область самого Дамаска, и Азаил с трудом мог отбиться от них только в столице. И остальные укрепленные города конечно не были взяты. Салманассар ограничился тем, что чисто по-ассирийски опустошил всю доступную ему страну. И поход 839 г. принес столь же незначительные результаты.

После этого Ассирия отказалась от дальнейших попыток достигнуть здесь своей цели. Для государств, которые за это время мало-помалу примкнули к Ассирии, и между ними для Израиля, пришли теперь плохие времена, потому что Азаил начал снова подчинять их своей власти. Они оказались в неудобном положении, тем более неудобном, что возвращение под власть старого властелина означало отпадение от нового и поэтому нужно было ожидать и бояться его мести. Положение между двух огней! (ср. стр. 81). Израильская история указывает нам на беду, которой подверглось, благодаря этому, государство. Сказание хранит об этом воспоминание, заставив Елисея горько оплакивать то несчастье, которое принесет Азаил Израилю.

Преемником Азаила был Мари; надписи Рамман-Нирари III сообщают нам о нем. Кажется, о нем же упоминает Библия (4Цар.13:25) под именем Бенхадада II. Он снова подвергся нападению ассирийцев (806 или 805 (!); ср. стр. 62) и должен был после осады Дамаска сдаться. Тогда же успокоились остальные вассалы Ассирии, и среди них Израиль (о «Спасителе», 4Цар.13:5; ср. главу об «Израиле» стр. 200). Падение ассирийского могущества снова доставило освобождение Дамаску. Мы еще раз встречаем свидетельство о походе (773 г.) при Салманассаре III. Потом все известия о Дамаске смолкают до самого появления Тиглат-Палассара III: он начинает новую войну и полагает конец политической самостоятельности Дамаска.

Преемника Мари мы можем видеть в Таб-еле; Библия (Ис.7:6) называет его отцом Расона. Больше о нем ничего неизвестно. Наши сведения становятся обильнее с его сына и наследника Расона. Нам известно, что в 738 г., при первом появлении Тиглат-Палассара III, Расон еще числится платящим дань. Но очень скоро он отказывается от уплаты дани и возводит в Самарии на трон своего сторонника Факея (ср. стр. 65), воспользовавшись восстанием, которое сломило силы Факии, сына верного Ассирии Менахема. Их двух мы находим потом под стенами Иерусалима (Ис.7). Они здесь затем, чтобы покорить Ахаза, который держался Ассирии, и с ее помощью надеялся подчинить себе израильтян (735 г.). Но в следующем году царь появляется в Палестине, покоряет землю филистимлян, вынуждает свергнуть в Самарии Факея в 733 г., осаждает и берет в 732 г. Дамаск. Расон теряет и престол и жизнь, а Дамаск становится ассирийской провинцией.

Собственно на этом и кончилось покорение Сирии, так как серьезное сопротивление более было невозможно. Восстание Яа’убиди в И’амате, державшемся до сих пор за Ассирию, было без всякого труда подавлено Саргоном. С этих пор Сирия находится под управлением ассирийских наместников или ленных князей, которые не могут проводить никакой самостоятельной политики.

Сирийской культуры в том смысле, какой мы имеем в виду, говоря о вавилонской и египетской культурах, не существовало. История свидетельствует нам о том, что Сирия почти все время находилась между влияниями двух великих культурных стран востока. Явно большое значение для Сирии имела еще одна культура, малоазийско-хеттская; здесь ее влияние стало ощутительным и обнаружилось как раз в то время, когда впервые проясняется мрак, окутывавший первоначальную историю. На хеттский период влияния падает бо̀льшая часть известных нам до сих пор памятников. Но ясное представление о ходе внутренней эволюции или отношениях трех культур в их взаимодействии – задача, которую должно решить лишь весьма далекое будущее. Обстоятельства этой истории, как и политической, здесь еще труднее для исследования, чем в области государств Евфрата, так как в Сирии всегда господствовало мелкодержавье. Историку трудно составить общее представление, если бы даже он был в состоянии удовлетворительно изучить необходимые частности. И здесь мы пока должны удовлетвориться (и пожалуй еще на долго) установлением двух, трех отдельных фактов, случайно дошедших до нас. Мы имеем (не так, как в долине Евфрата) в хеттских памятниках в Сирии свидетельства о такой культуре, с которой на ее родине в Малой Азии еще меньше возможно познакомиться, чем здесь. И то, что здесь мы можем считать хеттским, есть плод дальнейшего развития на чуждой почве, и притом развития такой культуры, сущность которой для нас доступна еще менее, чем особенности ее сирийской ветви.

Исследователь тоскливо взирает на хеттские иероглифы, в которых все больше проступают надписи; но все старания и все остроумие оставались до сих пор без вознаграждения. Материал сравнительно еще слишком незначителен, чтобы дать ключ к разгадке, которую даст более обильный материал будущего. Можно пожалуй утверждать, что в основе этой системы письма лежат те же принципы, что и в клинописи и в иероглифах: – главным образом употребление особых знаков для слогов и чаще встречающихся понятий. К такому выводу приводит априорное заключение уже просто по количеству знаков. До сих пор для нас ясны только их внешние очертания. И они (оставляем в стороне их форму) указывают на основное различие от египетского и вавилонского письма (см. выше, стр. 109). Египтяне или вавилоняне выдалбливали или высекали на материале буквы, а хеттские надписи, известные нам до сих пор, в подавляющем большинстве сработаны из камней в форме горельефов (см. 1 фиг. табл. при стр. 115). Не стоит выводить заключений о происхождении этого обычая из сравнительно поздних и найденных на чуждой почве свидетельств. Но если насеченная клинопись есть верная передача первоначально вдавленного в глине, то противоположный обычай указывает на другое происхождение. Нужно конечно обратить внимание на то, что мы имеем дело до сих пор только с памятниками, и у нас нет простых документов, соответствующих вавилонским глиняным таблицам и нашим бумагам, от которых все-таки исходит письмо. Достойно внимания и то, что этот прием более древних арамейских надписей на сирийской почве (Сенджирли; см. стр. 116) наблюдается в надписях восьмого столетия, тогда как древнейшая открытая на хананейской почве надпись – камень царя Меши моавитянина, современника Амрия – вырезана. Если в последнем случае мы можем констатировать вавилонско-ассирийское влияние, то ясно что в Сенджирли, на занятой когда-то хеттами земле, продолжает действовать хеттский обычай.

Если таким образом хеттская культура без сомнения оказывала влияние, которое по временам равнялось влияниям с того берега Евфрата, то оно должно было быть значительным и в различных неизвестных еще нам отраслях культурной жизни. Самое важное свидетельство этого влияния мы имеем, пожалуй, в кархемишской мине, которая отличалась у ассирийцев от туземной. Конечно не установлено, заимствованы ли этот вес именно у хеттов. Но если это так, то значит глубоко шедшее хеттское влияние проникало и в торговлю, и в деловую жизнь, и поземельные отношения. Но уже отсюда видно, что хетты представляли не только господствующий слой населения, но что здесь в действительности жило население, сохранившее свои национальные особенности и в условиях жизни нового отечества самостоятельно развившее их дальше. Если искусство, которое в то время существовало только для богатых и знатных и служило им, и мало касается покоренных слоев, то хеттские мера и вес, раз они были повсюду приняты и даже впоследствии признаны ассирийскими владыками, должны показать, что население Сирии во всех своих слоях было или хеттским или хеттизированным. Такой вывод вполне совпадает с тем, что мы можем установить относительно религиозных условий (стр. 123).

Мы не считаем хеттским завоеванием первое появление «хеттских» племен в Сирии, но мы должны принять, что вместе с ними и вслед за ними в Сирии оседали и другие родственные народы. Завоевание Сирии, о начале которого мы знаем по сообщениям из Тель-Амарны, совершило большое государство, которое имело и удерживало местопребывание и поддержку в центральном пункте своей культуры и могущества – в Малой Азии. Это завоевание аналогично ассирийскому, совершившемуся двумя столетиями позже; столь же мало, как последнее дало Сирии ассирийское население, первое – «хетто-хаттское» превратило местность до равнины Оронта в «хаттскую» страну; здесь речь идет только о военной оккупации и чиновничьей эксплуатации. Если мы при этом в населении еще девятого и позднейших столетий можем констатировать присутствие хеттских (не только хаттских) элементов, то мы должны считать это в такой же или еще большей степени результатом явлений, предшествовавших и последовавших за этим завоеванием. Толчек, данный хеттами, был лишь одним из толчков, сообщенных этим великим переселением; возможно, что он был ощутительнее других, но именно поэтому, его действие не было продолжительным. Точно такие же вторжения племен, однородных с теми, которые наводнили государство хеттов в местах их прежнего жительства и оставили там новый слой населения, должны были коснуться и хеттских завоеваний в Сирии (стр. 113). Лишь только отдельные страны, управлявшиеся туземными князьями или наместниками, становились независимыми от какой-либо чужеземной власти, сейчас же оказывалось, что находившиеся до сих пор в зависимости области образовывали многочисленные мелкие «царства», враждовавшие между собой. Хеттское завоевание открыло страну шедшим за ними племенам; поэтому его результатом было то, что страна подверглась влиянию хеттов.

В таком же положении находились дела, когда арамеи немного позднее начали напирать с юга. Результатом борьбы этих двух народных переселений, здесь столкнувшихся, было то, что на юге мы встречаем больше арамейское население, в центре – смешанное и на севере хеттское по преимуществу. Оно организуется в отдельные небольшие государства, которые сохраняют свою независимость до той поры, пока их не подчиняет себе сильнейшая держава – Ассирия.

При таких отношениях не могла развиться особая сирийско-хеттская культура. Условия были слишком непостоянны, перевороты совершались слишком быстро для того, чтобы на сирийской почве могло возникнуть что-нибудь особенное, что могло бы быть сопоставлено с вавилонской культурой. То, что мы имеем в памятниках «хеттского» искусства, сообразно этому довольно грубо. Конечно искусство такого незначительного провинциального города, как Сам’ал-Сенджирли, которому мы обязаны древнейшими скульптурами, не может быть критерием для оценки высшей ступени хеттского искусства на сирийской почве. Эти в высшей степени примитивные памятники скульптуры, которыми позднейшая эпоха пользовалась просто как материалом для своего тоже недалеко ушедшего художества – памятники провинциального искусства, располагавшего незначительными денежными средствами. И по нему было бы ошибочно судить о положении хеттского искусства на его родине и в сирийских государствах, находившихся в более благоприятных условиях. При этом не нужно забывать и того обстоятельства, что эти древнейшие памятники, которые возвратила нам сирийская почва, хеттские, правда, но могут относиться еще к эпохе, предшествующей хеттскому завоеванию.

Итак, мы не имеем права произносить приговор всему хеттскому искусству, опираясь на эти грубые памятники. Едва ли можно согласиться с тем, что оно могло бы на сирийской почве оказать такое большое влияние, если бы раньше на своей родине не было более развитым. Эти попытки не могли бы устоять против месопотамско-вавилонских влияний, если бы хеттские народы в высоко развитой мало-азиатской культуре не имели защитницы и учительницы. Если хеттская культура существует в Сирии до этого ново-ассирийского царства и кончается только с прекращением всякой самостоятельности мелких сирийских государств и с переменой в составе населения – этим результатом ассирийского нашествия, то и это доказывает развитие отечественной культуры, которая могла выдерживать сравнение с месопотамско-вавилонской.

Если после всего сказанного мы не можем видеть в сирийско-хеттской культуре масштаб для суждения о хеттской вообще, то она конечно в течение 5–8-сотлетнего периода своего существования не оставалась на одном месте, а развивалась и прогрессировала: остается нерешенным вопрос, в какой мере она обязана этим своей родине. Даже почва Сенджирли дала свидетельства более высокого искусства; позднейшая эпоха переработала старые, грубые каменные колоссы. Мы можем смотреть еще на памятники этой эпохи, как на чисто хеттские (конечно после-xаттскиe; см. 2 рис. таблицы «Хеттские древности» при стр. 115). Что потом появляется в Сенджирли, это уже более не хеттское; оно относится к арамейскому периоду; ведь Амк как раз был тем местом, где слились хетты и арамеи.

Настоящего сирийско-хеттского искусства нужно было бы искать в Кархемише, который очень долго сохранял за собой положение самого значительного центра хеттской культуры. На самом деле тут нашлись кое-какие памятники. Но их все-таки слишком недостаточно для того, чтобы по ним судить о хеттском искусстве. По большей части, это обломки, на которых сохранились только надписи (см. 1 рис. таблицы при стр. 115). От одной статуи (конечно, бога) сохранилась только нижняя часть. Спереди она представляет изображение в рельефе, а задняя сторона, в форме полуцилиндра, сохранила надпись. Выполнение сухо; но здесь в сущности то же самое, что и в ассирийских подобных памятниках. Плита с изображением царя или бога (см. 3 рис. таблицы при стр. 115) – единственный вполне сохранившийся памятник этого искусства, но место его находки неизвестно, а отсутствие надписи затрудняет сравнение с остальными памятниками.

Мы можем быть кратки, говоря о произведениях арамейского искусства. Покров незнания оказывает им услугу. В расчет могут быть приняты только скульптуры последнего периода Сам’ал-Сенджирли – статуя бога Хадада, статуя Панамму и рельефы дворца, воздвигнутого его сыном, Бар-Цуром (см. объяснение к прилагаемой таблице). В выполнении письмен в горельефе арамеи подражают хеттам. Тут нечего искать чего-нибудь самостоятельного, и если бы не арамейские надписи, то эти памятники вполне сошли бы за хеттские. Больше ничего арамейского у нас нет, не нашлось даже в почве страны, которая была более арамейской, чем Сам’ал VIII столетия. И ничто не доказывает нам, что у арамеев был дар внести в культуру и духовную жизнь нечто самостоятельное. Подобно арабам, жившим за счет византийского и персидского развития, арамеи жили вавилонской, ассирийской и «хеттской» культурой.

Единственные открытые до сих пор раскопками Сирийские руины, развалины Сенджирли, дают возможность сделать кое-какие заключения об архитектуре. Они дают картину одного Мигдола, городской крепости, которая была центром и местом убежища жившего вблизи незащищенного населения, а позднее стала ядром обнесенного стенами города (см. таблицу «Город Сенджирли в северной Сирии»). В выборе материала, кирпича, можно узнать вавилонское влияние (ср. стр. 39). Дальнейшие сопоставления на основании наших материалов приводят к тем же выводам, к каким мы пришли бы, если бы пожелали сравнить маленький средневековый германский город на восточной Эльбе с древне-римской крепостью. Как единственный до сих пор известный нам в подробности город, он имеет для нас значение, какого никогда не имел город Сам’ал в государстве Ассура. Было бы преждевременно судить о расположении других богатых и сильных сирийских городов, очагов различных ступеней культуры: Кархемиша, Иераполя (Маббог, Мембидж), Алеппо, Гамата, Дамаска и др.

Без дальнейших разъяснений очевидно, что при таком положении дела не может быть никакой речи о том, чтобы дать картину духовной жизни, какая могла быть в старой Сирии. Само собой понятно, что и в этом отношении Сирия, может быть, находилась под влиянием господствовавших в то или другое время культурных стран и народных течений. Мы могли бы надеяться получить некоторые выводы о религии во времена хеттского влияния; но хеттские надписи немы для нас: они не открывают нам даже имен чтимых в Сирии хеттских божеств.

Мы имеем при таких условиях только один сравнительно крупный источник, проливающий свет на сирийский культ; это – приписанное Лукиану, но очевидно составленное каким-то сирийцем небольшое сочинение о культе «сирийской богини» Деркето (так он транскрибирует это имя; в греческой передаче употребляется точно также Атаргате) в городе Иераполе, современном Мембидж (быть может, Папух египетских надписей). Понятно, по такому позднему источнику немыслимо составлять представление о сирийском культе хеттской или ранней эпохи. Не если мы могли утверждать, что хеттская культура оказывала продолжительное влияние в северной и средней Сирии, то в культе храма Деркето мы можем узнать ее переживания позднейших времен. Господствовавший здесь, как и в мало-азиатских обрядах, обычай галльства (скопчества), по-видимому, имеет свое начало в Малой Азии, и был введен в Сирию хеттами или, по меньшей мере, получил от них свою форму. Если дальше на севере Тешуба восточной хеттской группы мы отождествили с Юпитером Долихеном, богом с двойным топором (стр. 113), то этим конечно еще не сказано, что мы имеем дело с явлением искони хеттским. Тешуб сопоставляется с Хададом семитов. Таким образом это божество почиталось различными завоевателями в различные века под различными именами.

Еще большей смелостью было бы говорить о верованиях и религиозных представлениях арамеев. Несколько названий божеств в позднейшей передаче, вот почти все, что может служить материалом для выводов. Резче всего арамейство проявилось в южной Сирии, а причины этого явления лежат в сравнительно слабом влиянии хеттов, которому противодействовало хананейство второго семитского переселения. Если представления хананеев и арамеев искони тождественны и если все сводится главным образом к различным названиям одних и тех же понятий о божестве, то мы вряд ли можем выделять что-либо специфически арамейское, опираясь на предание той эпохи, которая уже давно не имела никакого понятия о народных наслоениях и их различии. Если еще в VIII веке в местности Сенджирли можно констатировать присутствие хананейских элементов в языке (стр. 115), то в этих названиях двух-трех божеств тамошних надписей мы должны видеть достояние хананейское, до-арамейское, которое осталось нетронутым и в период хеттского влияния; при этом вообще нужно иметь в виду, что чуждое влияние должно было сказываться в больших культурных центрах раньше, чем в отдаленных провинциальных городах. Таким образом имя божества Эл является достоянием хананеев и арамеев: Рекаб – первоначально хананейское имя (хабирское), оно встречается на юге Иудеи (племя рекабитов, ср. ниже, стр. 201). То же самое нужно сказать об Яа’у: нам оно любопытно, как название иудейское и первообраз имени Иеговы. Арамейским мог быть только Хадад, культ которого засвидетельствован, как самый важный в Дамаске. Его хананейская транскрипция – Рамман или Риммон, божество погоды и плодородия, ложно считающееся арамейским.

Крепость Сенджирли в северной Сирии

Объяснение иллюстрации

Содержащий развалины крепости холм в Сенджирли, теперь незначительной курдской деревне около восточного подножья северного Амана (Гяур-даг) в северной Сирии, окружает теперь почти плоская, отчасти вспаханная область города в форме круга 720 м. в диаметре. Укрепление состоит из двойного кольца, стены которого отделяются одна от другой пространством в 7,3 м. Трое ворот самостоятельной постройки служат для доступа с юга, запада и северо-востока, будучи обращены: вверх на долину, на горный проход, вниз на долину. Каждая из двух стен защищена сотней башен, из которых 77 находятся на внешнем кольце. Внутренняя крепостная стена построена в 13-м, внешняя в 8-м столетии до Р. X. Из южных главных ворот дорога идет сначала в прямом направлении, но потом, круто поднимаясь, сворачивает влево к воротам поперечной стены. Между находящейся рядом с крепостной стеной восточной частью этой поперечной стены и внутренней крепостной стеной лежат казематы. На самой высокой части поместился, по перестройке группы более древних зданий, верхний дворец. Западную часть склона холма занимает нижний дворец. Он распадается на два главных здания, восточное и западное, и лежащую между ними в северной стороне двора залу, которая на всем своем протяжении выходит на юг открытой колоннадой. Он построен в эпоху Тиглат-Палассара III (745–727). Стены зданий сложены главным образом из глиняных кирпичей на фундаменте из каменных плит. В нижнем дворце жили князья Сам’ала, слуги великого ассирийского царя. Здесь нашли надпись, в которой Баррекуб Бар Панамму, царь Сам’ала, тщеславно рассказывает о возведении им заново великолепного дворца. Его деятельность падает на 731–730 годы. Верхний дворец представляет мощь старого времени около 900 г.; напротив, нижний – блеск позднейшей эпохи, близкий к падению. При Ассаргадоне все крепостное сооружение постигла опустошительная катастрофа, после которой оно мало-помалу могло снова возникнуть лишь в жалком виде только 3 1/2 столетия спустя. Итак на помещенной на обороте реконструкции мы сразу обозрели главные результаты древнего северно-сирийского строительства, обнимающего период в целое тысячелетие (1300–300).

(По «Ausgrabungen in Sendschirli, ausgeführt und herausgegeben im Auftrage des Orient-Komites zu Berlin»; Berlin, 1895/98)

***

Горная местность, дающая начало истокам Евфрата и Тигра и возвышающаяся к северу от Месопотамии и прилежащих гор, звалась у древних вавилонян Гутиум или Кути. До нас не дошло никаких сведений об этой стране из той эпохи, когда Вавилон еще был властелином всей области Евфрата и не существовало Ассирии. Но если в позднейшую пору Гутиум получил свою культуру от Ассирии, а последняя должна была покорить эти горные племена, если не пожелала стать их добычей, то точно такие же отношения должны были быть и в предшествующее тысячелетие. И раз мы из постоянного объединения Анцан и Сури должны заключать, что область позднейшего мидийского царства уже в древне-вавилонский период дала место государству, то появление «царя Кути» в тех же таблицах предзнаменований (стр. 44) может доказывать то, что Армения уже в то время была объединена до известной степени и потеряла уже несложную родовую организацию под влиянием вавилонской культуры. Этот вывод подкрепляется еще надписью «царя Кути» (стр. 12) с письменами и на языке эпохи Саргона и Нарам-Сина; она относится к посвящению храма богу солнца в Сиппаре. Таким образом уже тогда Армения находилась в более тесных сношениях с вавилонской культурной областью, чем позднее Урарту с Ассирией, и очевидно стояла на более высокой ступени культурного развития, чем двумя тысячелетиями позже.

Мы не знаем, что за племена, и какой расы жили в то время на горах, на которых вавилонянин остановил ковчег своего Ноя (Хасисатры). Мы заключаем отсюда, что расцвет месопотамской культуры и ее распространение относятся к незапамятным временам, а в последнем тысячелетии с которым мы ближе знакомы, обнаруживается значительный упадок этой культуры по сравнению с прежней высотой.

Более точные сведения об этих странах мы находим впервые в надписях ассирийских царей, начиная с Тиглат-Палассара I. Уже Салманассар I в области между Тигром и Евфратом дошел до горной страны и, положив здесь основание ассирийских колоний (стр. 51), создал надежную границу для Месопотамии. В тех народах, которых он подчинил своей власти, мы можем видеть «хеттов»: ведь все это нашествие означало только продолжавшийся процесс изгнания митани (стр. 47).

Таким образом здесь идет борьба между Ассирией и хеттскими племенами. С этим выводом совпадают и наши сведения о том, что в период слабости Ассирии после Тукульти-Ниниба сюда, в область, находящуюся под властью Ассирии, направляется ближайший по времени натиск хеттов (стр. 53); его делают куммухи; против них и должен был обратиться Тиглат-Палассар I.

Ассирийцы обозначали именем «страны Наири» местность, лежащую на восток отсюда, т. е. страну к югу от озера Ван. Тиглат-Палассар, двигаясь из Месопотамии, предпринял туда три похода и дошел до истоков Тигра, где он у истока теперешней Себене-Су приказал соорудить статую и надпись (стр. 53). Южная часть страны Наири, с юга ограниченная отчасти Тигром, называется Кирхи. На востоке к ним примыкает Хубушкья; ее население мы можем отнести к восточной, мидийско-эламской группе; следовательно хетты не заходили в местности, лежащие к югу от озера Урмия. С предположением, что их переселение идет в массе с севера, т. е. из Европы, совпадает и то обстоятельство, что они находятся на западе и на юге от озера Ван. Одна группа проникла на восток от Вана: по-видимому небольшое государство Муссасир (упоминания о нем встречаются в периоде IX–VIII столетий) было населено народом, принадлежавшим к «урартейской» хеттской группе. К этой же группе склонны относить еще государство Ман к юго-западу от озера Урмия. Таким образом Хубушкья и область на юге от Урмия были пограничной линией, где сходилась восточно-хеттская группа племени с мидийско-эламской.

Насколько глубоко мы можем заглянуть в прошлое этих стран, они находятся в том обычном состоянии, которое наступает всегда за совершившимся переселением некультурных племен. Нет никаких больших государств; если раньше они и существовали, то эти или еще более paнние набеги народов уничтожили их. Поэтому то ассирийские цари больше всего имеют дело с отдельными племенами, особенно в Кирхи и Наири. Никогда не говорится здесь о каком-либо объединенном государстве.

В эпоху после Тиглат-Палассара наступавшие на эти местности с севера племена получили конечно свободу действия и свели на нет и без того незначительные успехи ассирийцев. Эти надвигающиеся варвары вновь овладевают областями, которые колонизовал Салманассар I. Поэтому Ассурназирпал III должен был снова обеспечить для Ассирии эту область (ее приблизительной южной границей была линия от Амида до Малатии) и вновь укрепить старые ассирийские колонии (стр. 58). Когда в IX в. Салманассар II идет вновь против Армении и подвигается из подчиненных Ассурназирпалом «стран Наири» к северу, он направляется на область царя Арама из Урарту. Его царство охватывало главным образом местность к северу от озера Ван. Ассирийцы напали на него с западной и юго-западной стороны озера, на южной границе его страны, около реки Арсании (в 857 году, см. стр. 61).

Потом в течение некоторого времени мало слышно об Урарту, но к концу царствования Салманассара (833) упоминается о новом походе на Урарту, в котором царь Урарту Сидури, должно быть, был разбит после перехода реки Арсании (стр. 61). От этого Сидури остались у подножья Ванской крепости две надписи, рассказывающие о произведенных им постройках. Он называет себя тут «Сардури, сын Лутиири, царь Наири». Надписи составлены еще по-ассирийски, и даже ряд царских титулов копирует современные ассирийские титулы. Царем Урарту не называет себя ни он, ни кто-либо из его преемников, скорее всего это принятое ассирийцами обозначение по стране народа. Из этого обстоятельства мы должны заключить, что господство этого Сардури (I) указывает на переворот в Урарту: так как его отцу не придается царский титул, а с другой стороны ранее указывался другой царь в Урарту, то его царствование знаменует рост одного племени насчет многих других, живших в Урарту еще в родовой организации не так давно переселившихся. Сардури – родоначальник царской династии; во время ее правления развилось могущественное государство, младшее из всех «хеттских» царств. В нем хетты в последний раз успешно боролись против Ассирии.

Территория этого царства Урарту – область по озеру Ван (за исключением южного берега). На востоке оно простирается до Муссассира, маленького государства на юго-западе от озера Урмии, на северо-востоке оно доходит до озера Гокча. Река Аракс пересекает Урарту. Начиная с Сардури, мы имеем сведения о ряде последующих царей, по большей части, из их же собственных надписей, вплоть до индо-германского вторжения. Урарту, естественный противник Ассирии, вступает поэтому в соприкосновение с вавилонской культурой. Факт ассирийского посредничества немедленно выступает перед нами в письменах, на которых составляли свои надписи урартийские цари. В то время, как Сардури I еще приказывал писать по-ассирийски, его преемники прибегают к туземному языку; но шрифт, послуживший образцом, был не вавилонский, a ассирийский. И в титулах они следуют ассирийцам. Само собой разумеется, что эти цари брали из Ассирии ученых, в которых была нужда. Язык надписей поэтому ясен нам; несмотря на это, до сих пор не удалось еще проникнуть в их суть. Правда, в них (точно также, как и в эламских) можно понять часть содержания, но этого слишком мало для уразумения строя языка. Можно ли думать, как это склонны делать, что в некоторых кавказских языках сохранились остатки этой лингвистической группы и след. хеттской, решение этого вопроса приходится предоставить исследователям будущего.

Мы не знаем, из какого родового округа происходила новая царская династия. Позднее столицей государства считалась Туспа (по-ассирийски Туруспа) в округе Биайна (современный Ван). По-видимому, она не была первоначально резиденцией царской фамилии. Одна надпись (в общем, испорченная), кажется, сообщает, что Биайна еще при Испуинисе имела особого царя; во всяком случае мы должны видеть в нем вассального царя или ленного князя округа. Вообще мы должны представлять себе, что государство возникло путем подчинения отдельных глав округов и князей, причем цари опирались на сильную власть в своем же округе. Овладев округом Биайна, они завладели и городом Туспа. Этот округ не мог быть покоренным только при Испуинисе, так как уже Сардури I воздвигал у озера Ван свои постройки.

Преемник Сардури – Испуинис, современник Шамши-Раммана (см. выше стр. 63), полководец которого Мутаррисс-Ассур в походе на Наири имел столкновение с Испуинисом. С этих пор новое государство распространяется по направлению к югу, следовательно в той области, через которую прошли или которой завладели ассирийцы. Испуинис принял в соправители своего сына Менуаса. Поэтому в большинстве надписей этой эпохи идет речь о них обоих; такова напр. надпись в Келишинском проходе, нечто в роде межевого знака на границе отнятой у Ассирии области; в этой надписи находится упомянутое только что сообщение о приобретении округа Биайна и Туспы, являющейся с этих пор столицей.

Преемник Менуаса – Аргистис I, который больше всех других сделал в целях расширения пределов своего государства. Он – современник Салманассара III и Ассурдана в Ассирии. Многочисленные походы первого на Урарту (стр. 63), и то состояние страны, о котором мы узнаем позже, указывают на то, что Ассирия должна была вести оборонительную войну против нападений Аргистиса. На скалах Ванской крепости в восьми больших надписях высечены известия о победах Аргистиса: это самая длинная из всех имеющихся в нашем распоряжении урартейских надписей. В ней сообщается об успехах в борьбе с Ассирией, о завоевании тех областей, который ассирийцы называли странами Наири, и стран дальше до Мелитены, следовательно тех местностей, которые уже находились в тесной вассальной зависимости от Ассирии.

Во время Тиглат-Палассара III сын Аргистиса, Сардури (II), который проникает дальше по направлению к Сирии, является опорой всех западных и восточных государств, которые пытались отпасть от Ассирии. Хотя он расширил сферу своего влияния до Арпада, но еще при нем Урарту было вновь вытеснено из Сирии и даже подвергалось нападению в собственной стране (ср. стр. 65). Но если это обстоятельство указывает на уменьшение сферы политического могущества Урарту и всех примыкающих к нему родственных народов, то, рассматривая его с этнологической точки зрения, следует отметить распространение родственных племен и убыль семитского населения в этих северных странах, как результат урартейского движения вперед. Области между верхним Тигром и Евфратом, которые Салманассар I заселил ассирийскими колонистами, были снова потеряны, а их ассирийское население разбежалось, так что во время Ассаргаддона мы узнаем о новой и последней попытке колонизировать эти страны.

Следующий царь Руса I при Саргоне пытается снова произвести нападение на Ассирию, где революция и династический переворот 722 г. (стр. 67), казалось, благоприятствовали этой попытке. Но вскоре он должен был в собственной своей стране испытать все значение превосходства ассирийского оружия, и в отчаянии он лишил себя жизни в 714 году. С его поражением сила Урарту была сломлена. В то же время Урарту при Аргистисе II подверглось нападениям индогерманцев с севера; донесения ассирийских наместников, сидевших на северной границе, в период 710–705 гг. сообщают о тяжелых поражениях, которые нанесли этому государству индо-германские племена (стр. 68). Эти дикие пришельцы в течение некоторого времени жили на границе и в областях Урарту до тех пор, пока, теснимые своими восточными соседями, ашкуза и другими наступающими вслед им племенами, они не подвигаются дальше на Запад и не наводняют всю Малую Азию. Это случилось между 670 и 660 годами, следовательно, надо думать, при одном из преемников Аргистиса II: при Русе II, Эримене или Русе III (стр. 76).

Из времени Русы III, современника Ассаргаддона и Ассурбанипала, передается довольно отчетливо только один эпизод, проливающий свет на отношения Урарту и ассирийцев в той области, где сталкивались их интересы, и открывающий просвет в еще очень темной истории этих стран. Это – не раз упоминаемая область между верхним Тигром и Евфратом, которую Салманассар I заселил некогда ассирийскими колонистами, а Ассурназирпал вновь пытался закрепить за собою; но при нашествии урарту эта область, понятно, вновь попала в руки урартейского или им родственного племени. Под 674 годом Ассаргаддон рассказывает об одном походе, который он предпринял против страны Хуприя с целью покорить одного князя, несомненно урартейского происхождения. Этот князь в эпоху всеобщего замешательства, войдя в сношения с киммерийцами, попытался основать независимое государство и получил подкрепление со стороны беглецов из Ассирии и Урарту, которых он, конечно, с умыслом привлекал в свою страну. На все требования Ассаргаддона и Русы выдать им их подданных он ответил отказом, так что Ассаргаддон, наконец, увидел себя вынужденным начать против него войну. Снова крепости страны были заняты ассирийскими колонистами (в это время уже нельзя было и думать о действительном ассирийском населении; речь идет о колонистах, которые переселялись сюда из других завоеванных областей, ср. стр. 67), чтобы организовать ассирийскую провинцию. Уже несколько лет спустя, в 668–667 году, этот князь (или другой той же самой страны), опираясь на поддержку киммерийцев, сделал попытку к набегу на новую провинцию, но в этой борьбе нашел свои конец. Достойно внимания то обстоятельство, что Ассирия и Урарту, связанные общей опасностью, на этот раз соединились: Ассаргаддон приказал выдать Русе всех урартейских беглецов, которые нашли убежище в Хуприи и попали в его руки.

Последним царем Урарту по всей вероятности был Сардури III; он добровольно подчинился Ассурбанипалу в расчете найти в нем поддержку против индо-германских племен (стр. 77). Но в нем вряд ли можно видеть что-либо больше призрачного царька, запертого в своем городе и в открытом поле совсем бессильного. Мы не знаем, раньше ли урартейский престол занял индо-германский вождь или первые мидяне положили конец этому царству. Если мы обратим внимание на рост силы ашкуза в этом промежутке времени, то вряд ли можно будет думать, чтобы эти союзники Ассирии не укрепились здесь уже раньше (стр. 73). С этих пор начинается смешение старого населения с индо-германскими пришельцами, и отсюда образуется армянский народ.

Из древне-вавилонских надписей мы пока так же ничего не узнаем о древнейшем периоде Мидии, как и об Армении. Область между Эламом и Сури обозначается здесь Анцан; повелители Лагаша рассказывают о войнах с Анцаном; наместник Дур-илу также сообщает о победе над ордами Анцана. Если мы поместим Анцан на севере за Эламом, то восточной его границы нельзя установить; в древних предсказаниях Анцан называют всегда вместе с Сури (стр. 12). Надписи в старо-вавилонском стиле из Загроса указывают на то, что здесь в стране лулумеев уже в древнейшую эпоху господствовало вавилонское влияние, а случайные заметки ассирийских царей говорят о том, что Вавилон в течение некоторого времени пользовался здесь гораздо большим политическим влиянием, чем позже Ассирия. Иногда упоминаются города, как основанные еще в древности вавилонянами. В области притоков Адхема ассирийцы владели провинцией Арпах. Возможно, что одно-два египетских и вавилонских известия из ранней эпохи (2 тысячелетие) должны относиться к находившемуся здесь одноименному государству; однако ничего более определенного сказать нельзя.

Население, очевидно, находится в родстве с населением Элама. Эта эламско-мидийская группа, восточные родичи которой теряются для нас во мраке срединной Азии, на юге от озера Урмия примыкает к хеттско-урартейской группе; западных представителей последней мы находим в Хубушкья. В ассирийский период, о котором мы имеем кое-какие известия, в этой области не возникли большие государственные образования; повсюду мы встречаем только маленькие государства: на восточном берегу озера Урмия – Парсуа, на границе против вавилонской низменности Намри и другие меньшие (все находятся сначала под вавилонским, а потом под ассирийским влиянием). Мы знаем об Эллипи на эламской границе (стр. 94 пр.). Ассирийские пограничные провинции, примыкающие к пути, соединяющему два пункта: Арбэлу в Ассирии и Дур-илу в Вавилонии, окружают собственную Мидию, в которую ассирийцы никогда не проникали на более или менее продолжительное время (см. карты при стр. 10, 55 и 88). На северо-востоке страна ограничена «солончаковой пустыней». Отсюда текли орды внутренней Азии, для которых у вавилонян нашлось общее название «Умман-манда» (орды Манда). Они, понятно, обозначали этим названием не принадлежность к известной расе, а дикость естественного состояния. Таким образом среди этих умман-манда, о которых говорится в течение трех тысячелетий вавилонской культуры, находились представители различнейших рас, а также те народы, которые, как мы знаем, владели Мидией. И позже этим же именем называются и индо-германцы, мидяне и персы. И если бы вавилонская культура подверглась еще нашествию тюрков и монголов, подобных которому она видала достаточно, так и эти народы тоже были бы названы «ордами Манда».

Пока здесь не развились большие государства, или пока мы не можем говорить о них с достоверностью, мы можем оставить без внимания эту сумятицу народных передвижений с скудными известиями о столкновениях с древними вавилонянами. Самая важная из всех ассирийских попыток покорения рассказывалась в истории Ассирии. Мидия интересует нас прежде всего как страна, где развилось государство, которое признано в качестве подготовителя и предшественника персидской мировой державы.

Мидяне были первыми индо-германцами, появление которых мы можем констатировать в области занимающего нас переднего Востока. Они были также первыми, кто сделался здесь господствующим племенем громадного государства, которое при персах владычествовало над всем Востоком, находившимся в сфере вавилонской культуры (а быть может, и несколько дальше). История мидян таким образом – пролог персидской. Поэтому можно говорить о появлении индогерманцев в области переднего Востока в связи с нею, тем более, что появление персов стоит в непосредственной связи с появлением мидян.

Мы оставляем здесь в стороне вопрос о родине и переселениях индо-германцев, поскольку эти события относятся к доисторическому времени; нас занимает только появление известных индо-германских племен в течение исторически приуроченного периода времени в интересующей нас области. В каких пространственных и временных отношениях стоит появление определенных племен к великой индо-германской семье народов, – вопрос, который еще не может быть разрешен при помощи наличных исторических данных. Ясно только то, что название мидян самое раннее название для тех племен, которые в области переднего Востока можно считать индо-германскими. Через недолгий промежуток после их появления, в области озер Урмии и Вана, делаются известными идущие в направлении с севера к югу выше неоднократно упоминавшиеся индо-германские племена; из них известнее киммерийцы. Спустя немного времени мы находим всю Азию с Элама на востоке до Армении занятой индо-германцами. Откуда явились эти племена, которые, составляя в великой индо-германской семье ясно распознаваемую более тесную группу, могут быть по главным их представителям в истории названы все вместе иранскими, с востока-ли, и следует ли поэтому установить их связь с индийской ветвью, или их переселeние скорее вышло из Европы, а если так, то каковы их исторические отношения к индусам – все это еще не ясно.

Впервые название мидян «madai» встречается в ассирийских надписях Салманассара II, который называет их «amadai» в рассказе о своем походе 836 года в Мидию между Намри и Парсуа (стр. 62), скорее во внутрь Мидии, как раз туда, где и позже было средоточие их местопребываний. С этого времени мидяне упоминаются при Тиглат-Палассаре, Саргоне, Синахерибе и Ассаргаддоне, из которых каждый прославляет себя за то, что получает дань со старейшин мидян; при этом каждый обычно уверяет, что никто из его предшественников не проникал в страну этих опасных врагов – «опасные» прилагается к мидянам, как epitheton ornans. Ассирийцам ни разу не удалось овладеть Мидией настоящим образом, но очень скоро Ассирия задрожала перед мидянами. Из данных мы видим, что речь всегда идет об отдельных областях (Саргон перечисляет их множество), которые находились под управлением старейшин (и никогда царей) и должны были даже уплачивать дань, если ассирийское войско оказывалось поблизости, но во всем остальном не обращали на ассирийцев никакого внимания. О Мидийском царстве пока совершенно нет речи.

Прежде, чем констатировать возникновение у мидян сложившейся государственной власти, мы должны проследить, как появлялись одно за другим у озер Вана и Урмии остальные индо-германские племена. Уже в конце царствования Саргона киммерийцы нападают на Урарту и наводняют государство, наполовину сломленное в своем могуществе Ассирией. Мы высказали предположение (на стр. 69), что насильственная смерть Саргона, быть может, является результатом поражения, нанесенного киммерийцами ассирийским войскам. Это поражение отозвалось эхом на всем востоке и засвидетельствовано радостной песнью, связанной с именем Исаии (14:4–21). В эпоху народных движений в Армении совершенно переносят нас вопросы Ассаргаддона Солнечному божеству, из которых можно заключить, что Ассирия боялась пришельцев и с трудом обороняла от них свои границы. Киммерийцы назывались в области Урарту – сапарда, в области Мана при Урмии – ашкуза и дальше просто мидянами; это – покоряющие все племена, которые разбойничают везде, где могут, и готовы идти со всяким, кто обещает им выгоды. Настоящая картина переселения народов.

Мы видим, как уже при Ассаргаддоне ассирийские дипломаты стараются извлечь пользу из бесцельного передвижения отдельных племен, натравливая их одно на другое. Мы не знаем, в какой мере киммерийцы стали в конце концов одно с Урарту. Во всяком случае из этой страны они переняли враждебное отношение к Ассирии, в то время как ашкуза, в большею частью дружественном в прежний период ассирийцам Мане, дали себя Ассирии склонить к союзу и пошли против киммерийцев, своих западных соседей. В вышеупомянутых вопросах оракула спрашивают между прочим о том, нужно ли отдать в жены царю ашкуза Бартатуе требуемую им дочь Ассаргаддона. Политика следующего времени показывает, что его желание должно было быть исполнено (стр. 73); Ассаргаддон, как некогда Саргон в Табале, теперь старается привязать к себе дом варварского князя и таким образом образовать пограничную стражу из самих же своих врагов. Сын Бартатуи Мадья (стр. 78) у Геродота именуется царем «скифов», которые пришли на выручку осажденной Киаксаром Ниневии. С тех пор Ассирия находится в союзе с ашкуза. А люди, которых Геродот или его источник называет скифами, врагами киммерийцев (см. в IV томе), – наши ашкуза. Они прогнали на запад враждебных Ассирии киммерийцев. Ассаргаддон якобы сам побил киммерийцев; тут идет речь конечно о незначительном успехе, так как киммерийцы вообще напирали на Ассирию менее, чем на Малую Азию.

Вместе с этим началось великое передвижение киммерийцев, которые отчасти уничтожили малоазиатские государства (Фригия), отчасти совершенно их наводнили; Лидия была опустошена, и удержались только Сарды. Теперь мы понимаем, почему Гигес, на которого киммерийцы напали (недалеко от Галиса), искал помощи в Ассирии: ее провинции здесь и в Киликии лежали недалеко от его границ (стр. 76). Потом киммерийцы в течение некоторого времени опустошали Малую Азию до тех пор, пока их могущество не было сломлено и они не подчинились собравшимся вновь силам культурных народов. Один из князей (быть может, царей), Дигдамис⁴ известен из классического предания; ионийские города должны были страдать от набегов диких орд, и разрушение Магнезии нашло отголосок в стихах Архилоха. Этот Дигдамис, упоминаемый в надписи Ассурбанипала, по классическому преданию, нашел свой конец в Киликии (быть может, в гомеровской Киликии в области Трои); его преемником был его сын Сандакшатра. Судьба киммерийского нашествия – судьба первых волн переселения народов. Оно разлилось постепенно по далеким областям, и остатки его были уничтожены лидянами. Ардис, сын Гигеса, был в состоянии восстановить лидийское царство. Если дело не дошло до образования одного государства под властью индо-германцев, то все-таки старое хеттское население Малой Азии, точно так же, как и Армения, благодаря этому вторжению, были сильно затронуты индо-германскими элементами и подверглись их влиянию.

Классическое предание знает еще об одном народе, из надписей до сих пор неизвестном, – «трерах», которые шли вместе с киммерийцами. Таким же образом, в союзе с киммерийцами или шествуя по их следам, вторглись в Малую Азию сапарда, которые названы рядом с ними еще при озере Ван. С этих пор и в Библии (Сефарад) и в надписях персидско-селевкидского времени Сапарда употребляется для означения населения внутренней Малой Азии (Фригия и прилежащие страны). Можно принять, что за громадным киммерийским авангардом последовали дальнейшие толпы.

Благодаря уходу киммерийцев и своему союзу с Ассирией, ашкуза сделались господами положения в Армении: у Геродота они являются, как «скифы» которые прогоняют киммерийцев. Геродот сообщает о них, что после победы над мидянами, о которой у него сейчас же следует упоминание, они в течение 28 лет господствовали над «Верхней Азией», доходили в своих походах до египетских границ, где Псамметих откупался от них золотом. Возвращаясь затем, они разрушили по пути Аскалон. Мы имеем здесь дело с повторением киммерийского шествия, совершенным союзниками ассирийцев через ассирийские области (от Киликии до Палестины). Это «господство скифов» по Геродоту было сломлено мидянами, когда последние осадили Ниневию, и Мадья, сын Бартатуи, поспешил на выручку своего союзника Син-шар-ишкуна (ср. стр. 78). Потом Киаксар рассеял эти полчища и стал властелином завоеванной скифами области, т. е. стран от озера Урмии до пограничной лидийской реки Галиса. Таким образом это царство ашкуза было предшественником владычества мидян, и послужило к тому, чтобы подготовить их власть над «верхней Азией».

До сих пор мидяне жили отдельными областями и родами на мидийском плоскогорье и областях к востоку от озера Урмии, никогда не подчиняясь Ассирии настоящим образом. Вопросы, заданные Ассаргаддоном оракулу, рисуют нам этот народ точь-в-точь в таком же положении, как киммерийцев и ашкуза: они угрожают ассирийским границам и по временам даже овладевают отдельными провинциями. Они ясно выступают на ряду с двумя первыми, как третья группа. Привлекши на свою сторону ашкуза, ассирийцы нашли у них защиту не только против сидевших на западе киммерийцев, но и на востоке против мидян. Понятно, что мидяне стали естественными врагами ашкуза. Непрерывная борьба с этим государством, окрепшим при поддержке от Ассирии, навела мидян на мысль объединиться, чтобы не подвергнуться одинаковой с киммерийцами судьбе. Мы должны принять еще во внимание, что союз с Ассирией и свойство с ассирийским царским домом возвышали Бартатую до положения настоящего царя. Эта объединяющая организация давала ответ на вопрос, почему ашкуза, первым из индо-германцев – пришельцев, удалось образовать государство в то время, как киммерийцы на своем опустошительном пути нигде не могли стать твердой ногой.

До сих пор мы еще не имеем из надписей никаких сообщений об этих событиях; известно, что Геродот связывает первое объединение мидян с именем Дейока. Один из тех источников, которыми пользовался Геродот при составлении истории мидян, недавно оказался вполне достоверным, и поэтому можно было думать, что действительно мидийский царский дом считает своим родоначальником Дейока; но все, что можно утверждать о нем, носит печать наивных представлений о возникновении царской власти и совершенно недостоверно. То обстоятельство, что в более поздние времена Экбатана была столицей мидийского царства, дает возможность думать, что объединение отдельных родов вышло отсюда. Все, что рассказывается о продолжительности царствования Дейока и о его преемнике, очевидно, не достоверно.

По этим рассказам, его преемником был Фраорт. Ему приписывается покорение персов. После этого новое мидийское царство должно было бы простираться от Персиды (включая Элам и Сузу) до границ ашкуза. С такими силами Фраорт предпринял нападение против Ассирии, которое, по предположению, падает на время правления двух преемников Ассурбанипала. Геродот говорит (I, 102), что Ассирию в то время покинули ее «союзники»: подразумеваются ли под ними ашкуза, которые уже в то время начали разграблять и ассирийские провинции? Фраорт, должно-быть, пал, во время этого похода.

Сыном и наследником Фраорта был Киаксар. С ним мы вступаем на достоверную историческую почву. Он разрушил Ниневию и, разгромив акшуза стал действительным основателем мидийского царства. Его борьба с Ассирией указывает на то, что и Мидия (если мы можем принять предание о Фраорте, то уже при нем) вместе с ростом единообразного управления, ищет союза с культурным государством, следуя примеру ашкуза. Мидия заключила союз с Вавилоном, вернувшим свою самостоятельность при Набополассаре, и поддержала его в восстании против Ассирии. Поэтому мы видим оба эти государства в союзе. Подобно правящим домам Ассирии и ашкуза, роднятся между собой мидийский и вавилонский путем женитьбы Навуходоносора на дочери Киаксара.

Заключив союз, Набополассар и Киаксар в 608 или 607 г. напали на Ассирию. Вавилония овладела Месопотамией, но Ниневия была осаждена только Киаксаром, который, по выражению Геродота, «хотел отомстить за своего отца». Мадья, царь ашкуза, поспешил на помощь, но был уничтожен со своим войском. Киаксар стал властелином стран, простирающихся до реки Галиса, a Ассирия лишилась своих последних вспомогательных отрядов. Войны при Евфрате решаются отныне индо-германскими варварами точно так же, как и позднее войны Рима. Победа мидийско-вавилонского союза была полная. Об установлении границ обоих союзников сказано в главе об Ассирии (стр. 78); Киаксар занял страну к северу от Тигра, и его государство (см. карту «Ассирия с 745 г., Нововавилонское царство и Мидия», при стр. 88) простиралось теперь от Элама до Галиса – возрожденное государство «Анцана и Сури».

Государства, подобные мидийскому, все время несут вперед войну, пока они жизнедеятельны. Дружественного отношения к новому соседу при Галисе, Лидии при царе Алиатте, поэтому не могло быть. По Геродоту (I, 74), война продолжалась пять лет с переменным счастьем до тех пор, пока не было заключено nepeмирие после той самой битвы, когда произошло известное предсказанное Фалесом затмение (597). Благодаря предстательству Навуходоносора и царя Киликии Синнезия было заключено nepeмирие, а затем мир. И в этом случае дружественные отношения были закреплены брачным союзом: Астиаг женился на дочери Алиатта.

Итак, передняя Азия была поделена между тремя господами. По обычному ходу вещей возникал вопрос, кто из трех положит конец существованию двух других. Но тут вышло иначе. Все три царя или, лучше сказать, мидяне, которые, как завоеватели, выдвигались на первый план, с двумя другими сохраняли мирные отношения до тех пор, пока не пришел тот, кто забрал их всех вместе. Любопытно отметить, что варвары мидяне действительно соблюдали свои договоры с Вавилонией и Лидией и оставались верными дружбе, закрепленной брачными союзами. Изменились отношения к Вавилонии только тогда, когда дом Набополассара лишился престола, а на трон вступил вавилонянин (см. выше, стр. 89). Астиаг, который наследовал в это время Киаксару, сейчас по восшествии на трон Набунаида (555) вторгнулся в Месопотамию и осадил Харран. Полусонный Набунаид едва ли мог спасти Вавилонию; но переворот в Мидии дал ему небольшую отсрочку. Астиаг подвергся нападению у себя дома и низложен своим «вассалом» Киром; верховная власть над мидийским царством перешла в руки персов.

Не нужно считать странным такой неожиданный переворот, совершившийся в недрах государства, охватывающего жизнедеятельные, но не цивилизованные племена; его нужно ждать всякий раз, когда в этом непрерывном расширении наступает период покоя, как это было с Мидией со времени мира с Лидией. Подобные государственные союзы могут только покорять, но не существовать, и если персидское царство было более устойчивым, то это случилось только потому, что оно приняло соответствующие культурные формы, подчинив себе даже древние культурные государства.

Насколько легко мы можем нарисовать перед собой общие причины такого переворота, настолько темно и неясно говорит имеющееся в нашем распоряжении предание об отдельных деяниях лиц и народов. Предание Геродота принимает, что Фраорт подчинил персов, и они при Кире низложили мидийский царский дом. Мы знаем, что мидяне и персы – племенные родичи; и их равноправность в персидской монархии доказывается тем обстоятельством что новые завоеватели признавали мидийское владычество; был отстранен только царский дом, и знать обоих народов находилась во взаимном общении. Дарий несомненно был персом, т. е. отпрыском благородного сословия того индо-германского племени, которое во времена возникновения мидийского царства селилось в Персиде, к востоку от Элама. Затруднения сосредоточиваются в выяснении вопроса о личности Кира. Очевидно, что ахеменидская традиция и исходящая из нее геродотовская версия заведомо утверждают неверно, когда выставляют Кира родичем ахеменидов. Цель подобного вымысла ясна: он должен был доказать законное право на престол; Кир и Камбиз делались таким образом вполне законными царями персов. В своей большой бехистанской надписи Дарий дает соответствующую генеалогию, перечисляя своих предков: Гистасп, Арсам, Арьямин, Теисп, Аиарам, Теиспа и Кир называет своим предшественником в той надписи, которая была после завоевания Вавилона составлена там. В этой надписи он называет в числе предков Камбиза и Теиспа, но пропускает Ахемена. По всей вероятности, не было никакого родства между этими двумя династиями: его измыслили придворные генеалоги, чтобы выставить Дария законным преемником Камбиза. Построенный позже памятник с надписью «Я – Царь Кир. Ахеменид» имеет конечно ту же цель. Кир очевидно ровно ничего не знал о своем предке Ахемене.

Теперь перед нами вопрос: кто же был Кир? В упомянутой выше надписи Кир называет себя царем Анцана, и также точно своего отца и деда. Мы должны критически сопоставить его надпись с надписью, составленной немного раньше при Набунаиде, так как последняя даже писалась одними и теми же авторами. В ней Анцан – вавилонское название; кроме того во всяком случае Анцан есть также название одной мидийской провинции при Синахерибе. Во всяком случае этим термином указывается, что Кир был князем мидийской области и, как таковой, считался вассалом Астиага, как выразительно именует его Набунаид. Без сомнения, мы не станем искать в Кире какого-нибудь князя из старого населения, нет, мы будем считать его принадлежащим к знати новых арийских поселенцев: можно оставить без ответа вопрос, перс он или мидянин; он теряет значение, раз он стал князем. Неразрешенным остается также, какая область принадлежала ему и каковы были размеры его владений. Набунаид называет его «маленьким» вассалом великого мидянина, быть может, только для обозначения противоположения великому царю. Можно было бы принять, что Кир владел самыми далекими восточными частями стран, примыкающих к Анцану, и если только принять во внимaние более позднее значение Сузианы, то ею, или областями, которые находились в ее непосредственном соседстве.

При всем том остается вопрос, каким образом восстание Кира является тождественным победе персов, местопребывание которых было гораздо дальше к востоку; что это было так, кроме известных сказаний Геродота говорят также позднейшие условия и замечательное изложение в вавилонской хронике, занимающейся событиями этой эпохи. Хроника называет Кира до завоевания Экбатаны и до низложения Астиага только «царем Анцана», но после «царем Персии (Парсу)». Если Кир на самом деле (как этого хочет хроника) воспользовался персами для своих целей, то они признавали его своим князем. Подчинились ли персы мидийским царям еще раньше, как говорит Геродот, или они в то время только впервые появились на фоне истории этих стран, Кир должен был понять, что для достижения своих целей ему нужно было воспользоваться в борьбе против своего властителя силами народа, еще не втянувшегося в область мидийского господства. Хроника сообщает, что Киаксар был свергнут во время возмущения своих людей и выдан Киру. Это сообщение согласуется до некоторой степени с известием, по которому Астиаг погиб во время заговора. Набунаид в своей надписи говорит еще о победоносных войнах Кира с Астиагом. Хотя многое во всей этой истории остается неясным, однако мы можем считать твердо установленным, что Кир – все равно, перс он или нет – только при помощи персидской силы мог низложить мидийский царский дом. Вот и весь смысл этой революции. Так как сами мидяне тоже принимали участие в заговоре, то их положение осталось неизменившимся, и они на ряду с персами в последующее время явились господствующим народом. Разницы между персидской и мидийской знатью не существовало; разница между обоими народами существовала приблизительно в такой же степени, как между двумя немецкими племенами. Этой перемене династий можно было отыскать аналогии в переходе власти над немецкой империей от саксонцев к салийцам. Нет ничего удивительного в том, что Кир называет себя только царем персов, так как он должен же был дать предпочтение тому народу, на чьи силы он опирался. Не в далеком будущем он сделается чем-то большим и доставит и персам и мидянам положение господствующего на всем востоке народа.

После того, как в 550 г. Кир взял Астиага в плен, его царство дошло до лидийской границы. Является вопрос, какой город стал считаться столицей нового царства, вместо Экбатаны. Если обратить внимание на то, что старались выставить Ахеменидов, как законных наследников Кира, то нужно принять, что вначале столицей были Сузы. Кир становился, таким образом, наследником древних эламитских притязаний на господство над востоком.

Повелитель нового персидско-мидийского государства во внешней политике уже нашел те же отношения, которые были установлены по миру между Алиаттом и Мидией; таким образом, Персия вместе с Лидией и Вавилонией должна была делить господство над передним востоком. Но в то время, как Набунаид докапывался до древних документов и строил храмы, лидиец Крез узнал об изменившемся положении дел и угрожавшей ему опасности и попытался поднять восток против нового врага. Он получил порядочно обещаний и никакой значительной поддержки и был разбит раньше, чем его союзники, именно египтяне, могли подняться в поход (в 547 или 546 г., см. в IV томе). Малоазийские греки разделили участь своих господ. Кир стал властителем Малой Азии и мог теперь обратиться против нового противника, который ждал помощи скорее от своих грандиозных укреплений, чем от своей энергии. В 539 г. вавилонское царство перестало существовать. Теперь Кир становился властителем всего переднего востока, ибо отдельные провинции думали теперь столь же мало о сопротивлении, как при гибели Ассирии.

Мы не знаем, как далеко на востоке простиралась власть Кира и можно без рассуждений принять, что она имела те же размеры, как при Ахеменидах, так что племена, жившие до Яксарта и до Гедрозии, подчинялись ему.

Известен рассказ о смерти Кира в 530 г., в битве с диким народом на восточной границе своей страны, по ту сторону Яксарта (в поясе «тюркских племен», где бродили другие, не индо-германские толпы).

Преемником Кира был его сын Камбиз, который по занятии Вавилона управлял им, как вице-король. О нем мы немного лучше осведомлены, чем об его отце: греческие сведения о нем всецело находятся под влиянием искажающей истину ахеменидской легенды, как она сложилась уже в Бехистанской надписи Дария (см. стр. 133).

Из отдельных событий его царствования только Геродот передает о занятии Египта в 525 г., которое было повторением ассаргаддонова завоевания (стр. 74). Сообщение конечно восходит к египетской точке зрения. Камбиз, благодаря своему характеру, совершенно не поладил с тамошним жречеством, часто насмехаясь над религиозными убеждениями египтян, и далее убил новоявленного Аписа, возвращаясь с безрезультатного похода в Нубию. По всем данным можно думать, что он был просто легко возбуждающийся человек, который вместо важной серьезности восточного деспота проявил наивную нетерпимость невоспитанного дикаря по отношению к нравам покоренных им культурных народов и часто проявлял свои капризы над тем, что ему казалось глупостью. Нам известно еще, что Поликрат, самосский тиран и властитель на этом острове греческого архипелага, подчинился Камбизу.

В Египте Камбиз получил известия о восстании лже-Бардии, по-видимому «мага», некоего Гауматы. За событиями этого периода мы можем следить пока только по ахеменидским надписям. Был ли он только Ти’ле Колуп или он был родным братом Камбиза? Во всяком случае Персия, Мидия и все остальные страны признали его власть. Мы в состоянии определить время его царствования (522) на основании некоторых датированных документов из Вавилонии. У Камбиза против него было только войско. Он поспешно собрался в путь, но на дороге лишил себя жизни собственной рукой, как сообщает об этом Дарий. Нам не ясны основания и поводы; поступок мог быть результатом чисто личного душевного состояния.

Мы не знаем, кого собственно нужно понимать под «магами», и в не поддающихся проверке ахеменидских надписях не можем найти твердой отправной точки для суждения об отношениях нового властителя к народу и к прекратившемуся дому Кира. Очевидно, что его власть была признана повсюду (у персов и у мидян – тоже) и находила сильную поддержку в народе. Это указывает на противодействие народных масс обусловленной покорением великих культурных стран эволюции в ходе вещей, благодаря которой племена, бывшие до сих пор свободными, оказывались под властью царя и знати. Кроме того, это обстоятельство подтверждается тем, что Бардия облегчил податную повинность и пошел против притязаний жречества, находивших благосклонный прием у Кира.

Теперь мы должны высказаться по поводу возвышения Ахеменидов. Предание выставляет его делом знати; при этом не нужно думать, что вся знать должна была в нем принимать участие: нет, бывшая во власти знать просто могла стать в мирные отношения к новому царю.

Дарий с шестью своими помощниками напал на Бардия-Гаумата в одном замке, неподалеку от Экбатаны, и убил его. Царем провозглашен теперь Дарий. Ему удалось упрочить свою власть, значит его предприятие должно было уже с самого начала иметь известную поддержку. На его сторону стала Атосса, сестра и супруга Камбиза, пытавшаяся устранить Бардию. Она стала женой Дария и была первой персидской царицей, которая играла влиятельную роль в политических делах.

Мы уже выяснили, что Дарий не находился ни в каких родственных отношениях к Киру и его потомству и, следовательно, последний ни в каком смысле не был Ахеменидом (см. выше, стр. 133). Ясно, почему утверждает истину противоположного мнения о Дарии связанная с его именем легенда: он желает считаться законным наследником старого царского дома. В этом нет ничего удивительного, если принять во внимание, что Кир был действительным создателем громадной персидской державы. Его личность представляет все данные для того, чтобы стать героем саги, в особенности на Востоке, который всегда готов обоготворить за успех. Выскочка Дарий, кроме поддержки, которую он находил, в связанной с ним интересами знати, нуждался еще в предании, которое приобрело бы ему уважение народа. Кир должен был быть для персидской легенды тем же, что был Давид для израильской; и подобно тому, как первая попытка восстановления Иудеи после изгнания не могла обойтись без отпрыска дома Давида, так точно владыка персидского государства должен был оправдать свои притязания ссылкой на происхождение от Кира, дом которого считался носителем власти в новом мировом царстве.

Был ли Кир персом или нет, во всяком случае он чувствовал себя царем восточных культурных стран и проявлял себя им. Точно также Камбиз по своему положению вице-царя Вавилона должен был приспособляться, хотя это, быть может, и противоречило его темпераменту. Господство Кира и Камбиза оказывалось, таким образом, благоприятствующим тому, чтобы новые завоеватели пошли по проторенной дороге, по которой прошло столько племен и на которой они потеряли свою национальность, растворяя ее в вавилонстве или других культурах. Кир в большинстве случаев сохранял старые отношения и наделял только своих людей свободными землями. Таким образом, возникло преданное ему сословие знати, которое очень скоро должно было пойти по тому же пути дальнейшего развития, что и завоеватели прежних веков.

Поэтому должно было возникнуть противоположное течение в тех частях государства, которые, находясь вдали от цивилизации, все же были хранилищем военной мощи: в восточных провинциях и прежде всего в Персиде. Дворянству этих стран грозила участь потерять свою долю в громадной добыче. Благодаря тому перевесу, который был на стороне их товарищей по сословию в западных провинциях, владевших благами культуры, для них возникала опасность стать в подчиненное положение, которое должно было очень скоро низвести их из ранга членов господствующего сословия на степень подчиненных. Это была та знать, которая воспользовалась случаем, предоставленным ей интермедией мнимого владычества магов, чтобы обеспечить свое господство. Этот переворот дал ей предлог обратить свои стрелы не против царства Кира (в сущности, их предприятия и были направлены против его политики), но против незаконного правительства. Их предприятия имели в виду возвышение нецивилизованного востока за счет запада и господствующего класса, уже подпавшего влиянию древне-восточной культуры.

Если персы со времени Кира были включены в состав государства и их знать, подчиняясь условиям получала свою долю в добыче на ряду с знатью других народов, то теперь она получает первенствующее место. Только благодаря предприятию Семи новое государство оказалось во власти действительно индо-германской. Кир прежде приспособлялся к существовавшим отношениям, теперь выступает на первый план индивидуальность завоевателей. Этот протест индо-германского или персидского духа, как мы можем определить его после этой победы, против политики Кира выразился уже чисто внешним образом в употреблении персидского языка в официальных надписях; он нашел дальнейшее выражение в возвышении Персеполя на степень резиденции на ряду с Сузой, которую Кир выбрал столицей своего государства, примыкавшего по традициям к старым преданиям (стр. 134). Наконец, он выражается в значении арийского культа Ормузда, считающегося религией господствующего народа, государственной религией, в противоположность политике Кира, который давал перевес религиозным воззрениям и установлениям западной половины царства.

Тот восток, который одержал теперь победу над западом, в наших представлениях окутан мраком неизвестности: все, что мы знаем о нем, идет из эпохи конца персидской державы, эпохи походов Александра. Этот восток собственно и есть родина арийцев, т. е. область, где интересующие нас в настоящее время племена нашли себе широкое распространение и развили стремления своего народного духа. Естественными границами служат на востоке долина Инда, а дальше на севере горы, отделяющие ее от внутренней Азии.

Об особенностях духовного склада этих индо-германских племен мы лучше всего можем судить по Авесте. Книга, которая обращается теперь под этим названием, в настоящем виде составлена только при Сассанидах и только тогда возведена в кодекс остановившейся в развитии государственной религии. По своей форме, содержащей старые составные части (именно, Гаты, древнейшие песни) и благодаря своему возведению в канон, Авеста может быть сопоставлена с Библией и ея значением для иудейства. То, что дошло до нас, это только часть одного потерянного грандиозного труда, который в своей совокупности для арийских народов был приблизительно тем же, чем Веды для индийских племен.

Авеста – священная книга религии Ормузда, официальной религии персидских царей, которая конечно еще не подверглась тому развитию, результаты которого на лицо в кодексе Сассанидов. Ахемениды являются представителями востока против принимающего старые культы запада, заявляя, что они остаются при религии своих отцов и ей отводят первое место. Они и персы поклонялись Ормузду, и надписи Дария и его преемников ничего не знают о других богах. В этом проявляется сознание единства с арийскими народами востока и контраст с господствующим западом.

Если Авеста в том виде, в каком она дошла до нас, к своей эпохе находится в тех же отношениях, в каких книга Левит к иеговистам или Малахия к Амосу, то представляется необходимым различать родину этой Авесты и старую Персию, исповедывавшую ту же религию, которая была исходным пунктом развития, имеющегося на лицо в Авесте. Авеста написана на диалекте, правда, близком к диалекту древне-персидских надписей, но принадлежащем другой области. Поэтому родину Авесты мы должны отодвинуть дальше на восток. Исторические события, объясняющие ее авторитет, для нас крайне темны; на ее складе отразился и блеск персидской державы, господствующим народом которой были арийцы. Иранская сага говорит как раз об этом, повествуя о старом бактрийском царстве, которое просуществовало целые столетия, ведя борьбу с восточными племенами, туранцами; здесь при одном из царей «Вистаспе» появился пророк Заратустра. Имя этого царя едва ли случайно является и именем отца Дария. Здесь довольно ярко подчеркивается значение и отблеск славы персидской державы для далекого востока, если сага там заставляет царствовать отца главы персидской династии. Так выражается восточная сага, если она хочет сказать: тот восток, где родилась религия и возник ее кодекс, есть родина народа, владычествующего над востоком. Если сага дает такое объяснение и, быть может, дает намеки для определения духовной и культурной жизни, создавшей Авесту, то все-таки, несмотря на это, детали этого процесса, и именно самый факт, что Авеста при Сассанидах была сделана высшим религиозным сводом, для нас очень неясны. Быть может, старая арийская религия, входя на западе в соприкосновение с его культурой, подпала влиянию последней, и вражда к господству парфян, которые давали простор этому влиянию, должна была почерпать силы также с востока?

Кир создал персидскую державу; персидскую власть, т. е. владычество еще не тронутой культурой знати востока, в этом государстве обосновал Дарий (по лат. Darius, по перс. Dârayavausch), но новое правительство не могло быть упрочено сразу. Во всех больших провинциях вспыхнули восстания, которые должны были быть подавлены прежде, чем новый властелин со своими товарищами мог насладиться своим успехом. Повсюду повстанцы ссылались на древние царства, некогда существовавшие в провинциях, и старались выставить себя истинными наследниками прежних династий. Дарий в своей громадной Бехистанской надписи рассказывает об этих мятежах и их подавлении. В Сузе некий Атрина пытался найти поддержку в старом эламском населении и стремился вызвать к жизни старое Эламское царство. Персидское войско очень скоро положило конец его предприятиям. Дольше продержался Нидинту-Бел, который в Вавилоне был признан за Навуходоносора (III); из эпохи его правления до нас дошли датированные документы. В самом зародыше было подавлено второе восстание в Сузиане под предводительством Мария, который назвался Уммани, царем Сузы. Опаснее других было восстание в Мидии. Здесь Фраорт, в действительности, быть может, отпрыск старой царской династии, объявил себя царем и был признан им восточными соседями Мидии, гирканцами и парфянами. После неоднократных неудачных нападений на него персидского войска, сам Дарий, наконец, взял его в плен. Почти одновременно с этим началось восстание в Вавилоне при втором лже-Навуходоносоре, в Армении, Маргиане (Мерв), Персиде, на далеком востоке, где появился новый лже-Бардия, и среди племени сагартиев. В этих последних мятежах мы имеем дело с противодействием арийского народа вновь созданной власти персидской знати. Повстанцы находились приблизительно в тех же отношениях к владычеству Дария, в каких был не задолго перед тем он и его сторонники к дому Кира.

На Западе во время потрясений государства у наместников провинций всегда было очень сильно желание отказаться от признания нового правительства и объявить себя независимыми. Так сделал Ороет, сатрап Сард; Дарий устранил его путем убийства. Вскоре после этого был устранен столь же подозрительный Арианд, поставленный еще Камбизом сатрапом Египта. Требования подчинения по-видимому были предъявлены Карфагену, (см. ниже в истории Карфагена), однако без всякого успеха, хотя интересы Карфагена, во время проявившейся вскоре вражды к эллинству, заставляли его следовать политике, до известной степени аналогичной персидской.

Геродот, в рассказах которого несомненно и здесь нашли выражение официальные сообщения персидского правительства, представляет Дария создателем совершенно новой, упорядоченной системы правления для нового царства, вместо существовавшего до него своевластия, подобно Карлу Великому – законодателем по собственной своей инициативе. До Дария царю предлагались дары, с этих пор – раз определенная подать. Само собою разумеется, что персы переняли систему управления у вавилонян, а те – у ассирийцев; подать, конечно, твердо устанавливалась во все времена, в этой главнейшей сфере отношений подданства Дарий не делал изменений. Единственная разница между персидскими сатрапами и ассирийскими наместниками заключается в более значительном размере сатрапий: это было результатом отчасти расширения пределов державы, отчасти наличного числа участвовавших в управлении знатных родов. Вполне естественно, что по восточному представлeнию Дарий, доставивший власть персам, считается создателем и формы правления. А что касается до его роли в реформе своего управления, то она в общем сводится к тому, что он заместил все важные должности своими «благородными» сторонниками, имея в виду доставить им таким образом выговоренную долю в добыче с общих предприятий. Разница против прежних порядков заключалась теперь в том, что теперь были устроены большие сатрапии, в то время, как Кир еще имел дело с маленькими ассирийскими округами. В этом и в проведении здесь необходимых мероприятий и состояла организация Дария.

Точно также нельзя утверждать, что положение населения государства изменилось в чем-либо против прежнего. Народ изнуряли поборами все еще при непосредственном участии местных властей, на которые была возложена забота о собирании податей. Персидское управление существовало только для надобностей сатрапий точно так же, как при ассирийцах⁵, и даже еще более исключительным образом, а в управлении общин и в важных хозяйственных вопросах все оставалось при прежних местных организациях.

С этой поры мы уже не имеем под руками туземных исторических свидетельств и должны опираться только на греческое предание; поэтому мы имеем данные только о событиях на Средиземном море, т. е. о войнах с греками и Египтом или о тех, которые их посредственно касались. Явления общего характера, обусловившие историю Персии, поэтому не могут быть определены. Мы можем себе представлять события только так, как представлялись они греческому наблюдателю, но совсем не так, как рисовались они перед глазами обывателя Сузы.

Нам кажется несколько чудесным то обстоятельство, что Греция оказала успешное противодействие завоевательным попыткам Персии; но мы не знаем того, что в это же самое время делалось на других концах страны и могло воспрепятствовать Персии развернуть на западе все свои силы. Можно представить себе, что борьба ни на один момент не велась при наличности всех военных сил персидской державы: всю борьбу выносили на своих плечах ее западные подданные; в большинстве случаев война ведется между Грецией и одним или несколькими малоазиатскими сатрапами, и по соотношениям борющихся сил никак нельзя судить об отношениях действительных сил Греции и персидской державы. Это относится отчасти и к походу Ксеркса 480 года, так как дело было решено при Саламине. На море персидская держава имела в своем распоряжении очень незначительную часть своих сил, потому что, подобно Ассирии, Персия совсем почти не была морской державой и опиралась на Финикию и на малоазиатские прибрежные государства. Без сомнения, Греция была бы богатой добычей и составила бы для Персии доходную провинцию. Можно также представить себе и то, что в Сузе греческое восстание не казалось чем-либо иным, отличным напр. от восстания в Армении; в Сузе в борьбе греков видели ни более, ни менее, как одно из вечно повторяющихся волнений, «беспорядков». В Сузе никак не могли придавать Греции того значения, которое позднее она приобрела в истории человечества.

В нашем представлении царство Дария отличается от правления его предшественников почти только тем, что правили теперь персы. Пока государство было жизнеспособно, оно стремилось к завоеваниям, и раз оно не в состоянии было следовать завоевательной политике, оно приближалось к своей гибели. Оно существовало в течение двух столетий, таким образом не дольше, и даже не столь долго, как и другие подобные ему царства, о которых мы говорили раньше. Едва Дарий укрепился в старом владении, как он, дух которого соответствовал природе его государства, начал думать о новых завоеваниях. Сначала он двинулся на восток. В Бехистанской надписи «Индия» еще не зовется провинцией, но в позднейшей надписи из Персеполя и на надгробной надписи Дария из Ракш-и-Рустема ей присвояется название провинции. По всей вероятности, здесь речь идет, самое большее, о долине Инда.

Ближайшим военным предприятием Дария были скифский поход (около 515 г.). Как все походы против кочевников, и этот должен был окончиться без всяких результатов; все-таки Дарий, не запасшись сведениями об ожидающих его особенностях предприятия, едва ли решился бы пускаться в «приключения». Правда, тогда были неизвестны точные размеры области от устьев Дуная до Кавказа; но с другой стороны мы должны составлять иное представление о знакомстве переднего Востока с варварскими странами, чем мы привыкли, имея в виду греческое миросозерцание. Дарий в русских степях видел родину тех народных толп, которые грозили в конце концов его странам, и считал нападение на них лучшим способом защиты. Об исходе предприятия сообщает нам Геродот. Азиатские греки выставили флот. Босфор, как рассказывали, перешли по мосту; Дунай – тоже. Но нельзя было добиться победы над врагом, которого нельзя было настичь в открытом поле. В конце концов Дарий понес сильные потери в своем войске от голода, жажды, болезней и должен был вернуться. Известно, что своим спасением он обязан Гистиею и другим греческим тиранам, которые не согласились с предложением Мильтиада сломать мост.

Если поход в области к северу от Дуная и кончился без осязательных успехов, то все-таки он достигнул одной цели: укрепления и расширения границ. Области к югу от Дуная и Фракия остались подчиненными. Покорился в это время македонский царь, были завоеваны острова Лемнос и Имброс. Вместе с этим ярко означилась ближайшая цель персидских завоеваний – борьба с европейскими греками, которые оказывались окруженными со всех сторон. События, которые повели к началу враждебных действий, носили точно такой же характер, какой они обыкновенно носят на востоке, при столкиовениях с соседями. Обычно, внутренние неурядицы и просьбы о помощи со стороны выгнанных царей дают хороший повод «подать помощь»; процессы вспоможения оканчивается захватом соответственной страны (стоит сравнить примеры из греческой истории в Азии, начиная с Гистиея и других включительно до Фемистокла и Кимона в Европе). Более тесные сношения имели место всегда; в Персии по большей части из лучших источников всегда были осведомлены о греческих делах. Восточная дипломатия по меньшей мере стоила греческой изворотливости.

Повод к нападению на Грецию дала в 500 г. поддержка ионийского восстания Афинами; афинские воины принимали участие в походе, во время которого были разрушены Сарды. После подавления восстания (около 495 г.) и разрушения Милета, Мардоний попытался было двинуться против самой Греции, и действительно покорил северо-западный Архипелаг, но в шествии вперед задержало кораблекрушение при Афоне. Второй еще больший флот через два года был послан под начальством Датиса и Артаферна. Этот флот завоевал Наксос, разрушил Эретрию Эвбейскую, которая также поддерживала ионийское восстание, и пристал в Аттике; здесь при Марафоне афиняне под предводительством Мильтиада (490) разбили персидское войско; попытка восстановить в Афинах тирана Гиппия кончилась неудачно.

При Дарии Египет оставался спокойным, так как Дарий по-видимому лучше Камбиза умел ладить с жречеством. Он кое-что сделал и для процветания страны. Его надпись, найденная при сооружении Суэцкого канала, свидетельствует о том, что он приказал прорыть или восстановить канал, соединяющий Нил с Красным морем. В 486 г. в Египте вспыхнуло восстание: некий Хаббаш провозгласил себя царем Египта. Дарий умер во время восстания (485 г.), усмиренного в 484 г. По Геродоту, Египет подвергся еще большему угнетению, что вполне соответствует привычкам восточной политики. Ахемен, брат нового царя, был назначен сатрапом.

При Ксерксе (485–465) произошло восстание Вавилона, который еще не утешился в потере своей древней самостоятельности. Шамаш-ирба, провозглашенный тогда «царем Вавилона» засвидетельствован надписями. Город наверное был взят силой, и в связь с этим можно привести продолжительную осаду, к которой Геродот приурочивает обошедшую весь восток легенду о Зопире. Завоевание совершилось после возвращения Ксеркса из Греции: ясно сообщается, что он тогда разрушил большую башню с уступами храма Мардука. До сих пор персидские цари признавали привилегированное положение Вавилона. Киру он сдался добровольно. Дарий после различных восстаний оставил ему его старое управление. Он желал (говорит Геродот I, 183) увести статую Мардука, но не отважился на это. Только Ксеркс сделал это. Это обозначает, как нам известно, устранение притязаний на отдельное царство: на самом деле Ксеркс и его преемники уже не носят с этих пор титула «царь Вавилона», а Дарий еще носил его.

Греческий поход привел в исполнение предприятие, задуманное еще Дарием в отместку за Марафон. Мы не в состоянии на основании наших источников стать на точку зрения персов. То, что сообщает греческое предание, под впечатлением громадного, неожиданного успеха, ясно обнаруживает во многих пунктах слишком большую чрезмерность восхваления, чтобы служить основанием для более трезвого рассмотрения. Если, откинув все преувеличения, мы должны по-видимому исчислять персидское войско, по меньшей мере, в миллион, то все-таки остается в полной силе указание на то, что продовольствование такой массы войска, с которым и по железным дорогам едва ли возможно справиться, в диких странах представляется мало вероятным. И состав войска описан в источнике очевидно неверно; он мог быть достаточно пестрым, но Ксеркс конечно не был на столько неразумен, чтобы посылать солдат, плохо вооруженных. За отсутствием персидских источников мы не имеем более точных сведений; но неужели наемники Ассирии и Вавилонии не оставили бы по себе памяти? С кем же тогда одерживали победы над азиатскими греками и мидийцами? Победа греков на суше объясняется превосходнейшим по своим результатам натиском греческих тяжеловооруженных воинов на восточных, способом вооружения и тактикой боя, значительно уклоняющейся от рукопашной. На море персидский флот по своей численности несомненно превосходил греческий, хотя соотношение между морскими силами персов и греков совсем не было таким, каким оно представлялось грекам. К тому же, у персов не хватало опытных адмиралов. Здесь были суда платящих дань государств, финикиян и малоазиатских прибрежных государств, которым нельзя было раздавать со знанием дела приказаний из главного лагеря; а появление пехотинцев в составе экипажа судов с самого начала должно было доставить перевес привыкшим к морю грекам.

Итак за греками остается и их слава. У человечества всегда были причины радоваться обороту дела при Саламине и Платеях. Однако деяния и успехи греков вовсе не являются исключительными даже в истории востока: а маленький островок Тир ни разу не был взят силой великими ассирийскими и вавилонскими государствами. Праздный труд – попытаться сделать оценку личности Ксеркса и его значения на основании греческих известий, для этого прежде должны заговорить персидские документы. Нельзя конечно относиться с излишним осуждением к греческой легенде, когда она хочет из ненавистного угнетателя сделать обезумевшего деспота; но какие заблуждения и искажения истины могут встретиться в ней, ярко показывает анекдот о принесении в жертву при Стримоне девяти мальчиков и девочек. На это Ксеркс был способен не более и не менее любого из представителей современного культурного государства.

Исход греческого похода означает поворотный пункт в персидской истории. Если государства, опирающиеся на завоевания, не идут вперед, они идут назад. С 479 г. начинается регрессивное движение персидской державы. Нужно при этом никогда не упускать из вида, что мы ничего не знаем о происшествиях на остальных концах государства. Но мы можем, во всяком случае, согласиться с тем, что персидское владычество на далеком востоке было гораздо прочнее при Кире и Дарии, чем во времена Александра. Победоносная Греция перешла сейчас же к нападению. Правда, европейские греки в своих преследованиях персов должны были первое время прибегать к помощи греков-островитян, но потом при Микале они уничтожили персидский флот. Теперь острова и фракийский берег в большей части опять были отторгнуты от персов. С этих пор Персия никогда более или менее серьезно не выступала в роли нападающей стороны на Грецию. Напротив, она должна была обороняться от нападений до тех пор, пока не пала окончательно под напором эллинизма.

Телохранители персидских царей

(Фриз на стенах трех веранд приемной залы [Apadana] Дария Гистаспа в крепости Сузы)

Картина на фризе высотой 1,90 метра изображает сузийский отряд гвардии Дария «Десяти тысяч бессмертных». Смуглые гвардейцы идут в ряд один за другим. На них установленный парадный костюм: золотые кольца в ушах и браслеты, штиблеты со шнурами на голых ногах, на головах не персидские кидары, a сузийские сплетенные из травы тюрбаны. Одеты они в рубашку, плащ и куртку; рубаха с длинными рукавами, которые свешиваются через рукава плаща, разрезанного до изгиба локтя. Богато отделанные плащи, отороченные вышитой каймой, попеременно желтого и белого цвета; рубахи – темно-пурпурного и желтого. Вооружение состоит из лука, колчана, копья с серебряным гранатовым яблоком на нижнем конце (тысяча гвардейцев носила копья с золотым гранатовым яблоком)

Фриз, как и все поверхности с изображениями в постройке Apadana, сложен из цветных глазированных кирпичей, на длинных сторонах которых выполнены фигуры очень плоским и чистым рельефом. Так как кирпичи приготовлялись фабричным путем, то рисунок всех фигур совершенно одинаков, только глазурь различных цветов. На фризе находятся остатки надписей, сохранившие имена Дария и Отана (Utâna Thukhraja-putra).

Г-жа Жанна Дьелафуа нашла в январе 1886 г. тысячи подобных маиолик, которые были превращены в мусор для фундамента нового дворца, воздвигнутого Артаксерксом Мнемоном. Он приказал возвести дворец на месте сгоревшей в 440 году Apadana Дария. Воспроизведенная здесь часть фриза была в 1891 году восстановлена из лучше сохранившихся кирпичей и находится ныне в Лувре, в Париже.

***

Завоевательные войны греков сначала велись под руководительством Спарты, сперва на Кипре, потом перед Византией. После сдачи Византии и увода в плен многих знатных персов Ксеркс попытался применить в греческих делах тот образ действия, который так обычно практиковался на востоке по отношению к непокоренным государствам: он завязал сношения с человеком, который мог казаться ему представителем греческого мира, потому что ему принадлежала власть над войском: с Павзанием. Но последний так неосмотрительно держал себя, что из дела ничего, кроме опасности для него самого, не вышло. Спарта, как сухопутная держава, должна была отказаться от своей роли в войне, которая неминуемо должна была быть морской; предводительство перешло к Афинам (476). Европейский берег был постепенно отвоеван у персов. Кимон освободил греческие города по карийскому и ликийскому берегам. В сражении при Эвримедонте в Памфилии греки уничтожили персидский флот и одержали победу на суше. После этого еще при Кипре захватили 80 персидских судов, так что теперь персы должны были уступить грекам в своих собственных водах.

В это время (465) был убит Ксеркс. Здесь мы имеем дело с одним из внутренних дворцовых переворотов, более глубокие причины которого, по обыкновению, не выясняются нашими источниками. Младший из сыновей Ксеркса, Артаксеркс был возведен на трон после устранения своего старшего брата Дария. Возводил на трон Артабан, начальник телохранителей (см. приложенную здесь таблицу «Телохранители персидских царей»): вскоре его устранил сам Артаксеркс.

Артаксеркс Макрохейр («Долгорукий») царствовал от 465 до 424 г. С этих пор мы не имеем связного изложения персидской истории даже с греческой точки зрения и должны ограничиваться перечислением отдельных известий. В царствование Артаксеркса пришел к персидскому двору Фемистокл: он сумел показаться царю человеком, с помощью которого могла бы быть покорена Греция.

Вскоре после восшествия на трон вспыхнуло второе египетское восстание под предводительством сына Псамметиха, Инара, ливийского князя, который обратился за помощью к афинянам (460). Они в это время предприняли новое нападение на Кипр, перевели отсюда войско в Египет, загнали персов с их союзниками в Мемфисскую крепость и осадили их здесь. Персы попытались вначале путем дипломатических переговоров со Спартой принудить афинян к отступлению; но когда это не помогло, в Египет было послано сильное войско под предводительством Мегабиза, и Египет был подчинен. Афинские вспомогательные войска были уничтожены; та же участь постигла и флотилию в 50 судов. Инаръ попал персам в руки и был распят; его сына пощадили и оставили ему область отца. В болотах Дельты укрепился Амитрей, который точно также (в 450 г.) обратился за помощью к афинянам и получил с Кипра от Кимона подмогу – 60 судов, которые без всякого успеха вернулись вскоре обратно. Кимон умер на Кипре при осаде Кития, главного опорного пункта финикиян на острове. Осада поэтому была снята, но были одержаны победы на суше и на море (449).

Вскоре после этих событий между Персией и Афинами уладился мир. Шел спор о том, был ли этот «кимонов мир» действительно торжественно заключенным миром, или мало-помалу война прекратилась, и обе стороны взаимно признали наличный объем владений друг друга. Афины отказывались по этому миру от Египта и Кипра, но вместо этого становились свободными малоазийский берег и греческие города на Черном море. Несмотря на мир, незначительные столкновения и недоразумения не прекращались. Самос вышел (440) из аттического союза, так как часть знати с помощью персов захватила в свои руки остров; впрочем он был вновь покорен. Точно так же Колофон был предан персидской партией в руки персам, но потом снова взят афинянами. В начале пелопонесской войны как афиняне, так и спартанцы тщетно искали денежной поддержки у персов.

В самом государстве против Артаксеркса поднялся в Сирии Мегабиз, победитель в Египте; в конце концов с этим восстанием управились без кровопролития. Греческие известия сообщают о политическом влиянии придворных женщин; однако не стоит давать большей цены болтовне Ктесия, греческого врача при дворе Артаксеркса Мнемона. Сын Артаксеркса Ксеркс II (424) уже через 1 1/2 месяца был умерщвлен своим сводным братом; а этот спустя полгода был низложен своим братом Охом, гирканским сатрапом. Ох принял имя Дария II и, как побочный сын Артаксеркса, назывался Нотом; он царствовал от 424 до 405 г. Ктесий с самого начала указывает на его сестру и жену Парисатиду, как на руководительницу всех этих дворцовых событий; о том, что она при восстании Кира против его брата держала его сторону, засвидетельствовано достоверно. Против Дария возмутились его брат Арсит и сын Мегабиза в Сирии. Благодаря подкупности греческих наемников, Арсит был взят в плен и по требованию Парисатиды предан смерти. В 410 г. началось третье египетское восстание, освободившее Египет больше, чем на 60 лет, от персидского владычества. В Сардах взбунтовался сатрап Писсуфн, но был устранен Тиссаферном. Его сын Аморгес при поддержке афинян утвердился в Карии.

После неудачи афинян в Сицилии (413) для Тиссаферна пришли очень удобные времена отвоевать ионийские города. Он, подобно своему сопернику Фарнабазу, сатрапу северной части Малой Азии (Фригии), обратился за помощью к спартанцам, имея в виду отнять у афинян прибрежные города. Но интересы персов и спартанцев были все-таки различны и поэтому энергичный совместный образ действий вряд ли был возможен. В конце концов афиняне были в таком выигрыше, что Фарнабаз должен был согласиться препроводить афинских послов ко двору, чтобы там вести с ними переговоры о мире.

Как раз в это время обстоятельства переменились. Тиссаферн был лишен своей сатрапии и удержал только приморские города. Вместо него Кир, младший сын Дария Нота, стал сатрапом Лидии, Великой Фригии и Каппадокии. Он проводил очень энергично политику, враждебную Афинам, и деятельно поддерживал спартанцев. В это же время Лизандр получил верховное начальство и очень скоро в союзе с золотом своего союзника решил войну.

В недрах государства в 410 г. имело место восстание мидян. Ктезий сообщает о возмущении Теритуха, сестра которого, Статира, была замужем за старшим сыном царя, Арсикой. Его подавление породило враждебные отношения между царицей-матерью Парисатидой и Статирой. В 405 г. умер Дарий Нот, и его сын Арсика взошел на трон с именем Артаксеркса II Мнемона. Кир, которого вызвала благоволившая ему мать, явился слишком поздно. По совету Тиссаферна он был задержан, но по настоянию Парисатиды освобожден и отослан в свою сатрапию, чтобы здесь начать приготовления к тому, что можно было предвидеть.

Прежде всего Кир начал забирать города своего врага Тиссаферна; это была война двух сатрапов между собой. Потом он собрал греческих наемников, составил отряд, и при поддержке спартанцев предпринял с ним в 401 г. поход внутрь государства с целью низложить своего брата: известный, описанный Ксенофонтом в «Анабазисе» поход. Теперь очень ярко, при дневном освещении, обнаружилась неспособность государства оказать сопротивление греческому войску. 13000 греческих наемников разбили при Кунаксе, в области Вавилона, громадное войско царя. Но Кир пал в битве, и Артаксеркс спас свой престол. Случись иначе, греки, бывшие на персидской службе, дали бы новые силы беспомощному колоссу, теперь же они могли «заглянуть во внутренняя» противника, которого они боялись, и при этом должно было исчезнуть всякое обаяние. Теперь стало известно, что персидская власть внутри самого государства не признавалась во многих провинциях и племенах, особенно в горах. В открытых усобицах сатрапов достаточно ясно сказалось начинающееся разложение, представляющее неутомимому эллинству полнейшую возможность проникновения вперед.

При дворе благодаря смерти Кира дворцовые интриги только обострились, так как Парисатида не могла утешиться в гибели своего любимца и постаралась мало-помалу уничтожить всех ей содействовавших, и среди них прежде всего ликовавшую Статиру, при помощи яда. Артаксеркс II изгнал после этого свою мать, но очень скоро призвал ее обратно. Сатрапию получил на место Кира его враг Тиссаферн, который в продолжение всего мятежа руководил обороной. Спарта, поддерживавшая Кира, становилась этим самым во враждебные отношения к нему. Когда он потребовал выполнения условий за оказанную Персией помощь, т. е. сдачу греческих городов Малой Азии, началась война (401), которую Спарта в Малой Азии вела с помощью остатка «10000». В общем происходили взаимные поддразниванья с обеих сторон, причем оба персидских сатрапа Тиссаферн и Фарнабаз старались навязать войну друг другу. Обстоятельства стали больше походить на настоящую войну с 396 г., когда главное начальство перешло к спартанскому царю Агезилаю, который в 394 г. одержал большую победу при Сардах, не имевшую, впрочем, решительного значения. Тем временем Парисатиде удалось повергнуть Тиссаферна в немилость при дворе; он был замещен Тифраустом и казнен. Сатрапы измышляли хитрости, вели переговоры и таким образом тянулась война в Малой Азии до тех пор, пока Агезилай не был отозван в Европу.

В это время счастье отвернулось от Спарты. Афинянин Конон после поражения при Эгос-Потамах бежал на Кипр к Эвагору и склонил Фарнабаза снарядить для него флот, чтобы вести войну против Спарты на море. Удерживаемый вначале неисправным поступлением вспомогательных денег, он отправился сам ко двору и устроил так, что главное начальство над флотом было поручено Фарнабазу, т. е. в действительности ему самому, и разбил спартанцев при Книде (394). Результатом победы было уничтожение спартанского владычества на море и замена его афинским под покровительством Фарнабаза. Афины держались с помощью Персии, и Персия только под афинским руководительством могла играть известную роль на море. В войне на суше Спарта еще долго имела перевес. Среди продолжавшихся без перерыва интриг при персидском дворе Тирибазу, сатрапу Сард, принявшему политику Тиссаферна, удалось еще раз возвыситься и вовлечь Конона в немилость. Конон бежал на Кипр к Эвагору и вскоре затем умер. Но в Сардах был поставлен в конце концов сатрап Струф, державший опять сторону Афин. Так нерешительно среди постоянных колебаний и хитростей шли события до заключения «Анталкидова мира» (387), по которому азиатские города должны были принадлежать Персии, а острова и все другие греческие государства должны были быть свободными. Мир был объявлен в форме приказания великого царя, который считался и назывался его исполнителем и поручителем за его хранение.

Хотя Кипр по этому миру весьма решительно признавался персидским владением, в действительности он был почти самостоятельным, так как Эвагор в борьбе с финикиянами на всем острове сумел собрать воедино греческие его элементы и был царем острова. Очень скоро его верность своему верховному сюзерену показалась подозрительной. Поэтому в 390 году против него было отправлено войско. Он держался довольно долго, открыто получая помощь со стороны афинян до тех пор, пока после Анталкидова мира Персия не стала действовать решительнее с целью сделать безвредным царя, который становился все опаснее и опаснее, господствовал над морем до берегов Египта и даже успел основаться в самом Тире (см. ниже, стр. 165). Эвагор был побежден, но ему удалось добиться довольно выгодного мира. Спустя немного времени он был убит. Кипр при его преемниках распался опять на различные мелкие государства.

Когда Артаксеркс предпринял поход против горного народа кадусийцев (к ю.-з. от Каспийского моря), его большое войско испытало поражение в роде саламинского: он был окружен со всех сторон и должен был откупаться. Египет, в действительности независимый, все еще противился персидским попыткам подчинения. Более сильный натиск оказался удачнее, когда Фарнабаз (376) был поставлен во главе более значительного войска. Афинский полководец Хабрий, который до сих пор командовал греческими наемниками в Египте, был, по настоянию Фарнабаза, отозван; сам он с войском из наемников, стоявшим под начальством Ификрата, вторгнулся в Египет, но решительных результатов это вторжение не имело, так как постоянные смены настроений при дворе отвлекали внимание и делали невозможным энергичное ведение войны. Следы нерешительности Артаксеркса сказались в конце его царствования в ряде восстаний, из которых значительнейшими были возмущение Ариобарзана в геллеспонтской сатрапии и мятеж Датама в Каппадокии. И Мавзол, князь Карии, кажется, не совсем безукоризненно блюл свою верность. Наконец даже Тах, египетский царь, перешел к нападению, вернувшись к старой политике фараонов, направленной на завоевание Сирии. С греческим наемным войском под начальством Хабрия и спартанцами под предводительством старого Агезилая прошел он до Финикии. Но когда его племянник Нектанеб приказал в Египте провозгласить себя царем, он должен был бежать к персам; несмотря на это, персы не нашли повода энергичнее наступить на Египет.

С приближением конца Артаксеркса, сын его Ох, пользуясь расположением своей сестры Атоссы⁶, на которой, по настоянию Парисатиды, женился Артаксеркс, сумел устранить со своей дороги своих братьев и обеспечил за собой трон (359). Правление этого энергичного Артаксеркса III Оха (358–338) знаменует последний расцвет Персии. Его деяния свидетельствуют о том, что он, как настоящий восточный царь, умел действовать решительно, проливая без сожаления потоки крови и ведя беспошадные войны.

Прежде всего он должен был разделаться с восстаниями в самом государстве. Известия тут очень скудны и неясны; но несомненно все же, что он был удачливее своего предшественника. Артабаз, сатрап геллеспонтской провинции, и Оронт на малоазийском берегу не могли устоять, хотя по временам и получали поддержку от греков. В Греции, по-видимому, с самого начала стали беспокоиться по поводу энергии нового великого царя и взвешивали, не следует ли предупредить его. В 354 году Демосфен (de symmoriis) должен был предостерегать греков от разрыва с ним без основательных поводов.

В Египте сначала и его царствование не принесло никаких результатов, и восстание, как и при Тахе, перешло еще раз в Палестину. Мы очень мало осведомлены о причинах; все же возмущение Сидона, девяти кипрских царей и намеки на кару Иерусалима дают указания на то, что здесь мы имеем дело с повторением тех самых явлений, с которыми мы встречались, говоря о постоянных, возникавших по настояниям и при помощи Египта восстаниях Палестины против Ассирии (ср. стр. 74). В особенности теперь выдвинулся Сидон. Наконец Ох сам принял команду и с большим войском (в том числе 10000 греческих наемников) вступил в Сирию. Сидон получил с Родоса вспомогательный отряд под начальством Ментора, но, когда подступили персы, Ментор и Тенн, сидонский царь, вступили в переговоры. Дальнейшие события неясны. Сидон был предан и понес жестокое возмездие (стр. 165); остальные финикияне после этого подчинились. В Иудее тоже, кажется, дело дошло до войны (стр. 218). И Египет в конце концов, так долго державшийся, был точно также покорен и стал снова персидской провинцией (344 г.). Ох обошелся с ним очень сурово и своим отношением к египетским представлениям напомнил Камбиза. И Кипр был вновь подчинен войсками, находившимися под начальством карийского князя Идриея.

Уже обозначилась та сила, которая должна была принести Персии гибель. В Сузе поняли, что Филипп Македонский будет очень опасен, если он достигнет своей цели и покорит всю Грецию. Поэтому вошли в сношение с афинянами, чтобы помешать его планам. Афины и Персия вместе помешали Филиппу захватить Перинф. Как раз во время смерти Артаксеркса была битва при Херонее (338). Победа сделала Филиппа господином Греции и создала условия, при которых греческий мир мог и должен был в форме эллинизма напасть на Персию в Азии.

Артаксеркс, по всей вероятности, был убит некиим Багоем. Последний посадил на престол Арзеса, младшего из сыновей царя, но убил и его, когда тот подал повод думать, что он хочет выступить против своего царедворца (336 г.); тем временем македонское войско вторглось в Малую Азию, но убийство Филиппа задержало на некоторое время его шествие.

Убив Арзеса, Багой поставил царем далекого родственника убитого – Кодоманна, правнука Дария Нота. Он царствовал, как Дарий III Кодоманн (336–330 г.). На этот раз создатель царей не избег своей участи, и он был очень скоро устранен Дарием. Дарий был последним персидским царем. По нашим сведениям мы не можем сделать его характеристики; во всяком случае он не оказался в состоянии сделать что-нибудь, чтобы задержать падение своего царства. Быть может, энергичный человек и мог бы, набрав хорошее наемное войско, оказать сопротивление Александру; Дарий этого не сделал, и великая держава стала добычей эллинизма. Уже скоро вслед за поражением при Саламине, как мы видели, началось разложение: еще одно свидетельство пригодности столь восхваляемой «организации» Дария. Уже тогда Персия была бы не в состоянии оказать какое-либо сопротивление серьезному нападению. Десяти тысяч Ксенофонта было бы уже достаточно, чтобы свергнуть персидскую монархию, если бы только они имели вождя. Теперь, когда наконец появился сильный и ставящий цели противник, добыча без особых усилий попала ему в руки. На долю Александра выпал большой успех, – важной заслуги нет в том, что он низвергнул само собой падавшее царство. История древнего Востока дала нам многочисленные примеры подобных завоеваний. Все эти великие перевороты, которые приносили Востоку различные племена, стоят на одной ступени с эллинистическим завоеванием, хотя о славе вождей этих народов не так прокричали, как о славе представителя первого цивилизованного народа Запада. Результаты завоевания тоже не дают оснований для подобной оценки: Восток действительно покорился силе греческого оружия, но он оказал противодействие греческой культуре: и в конце концов он снова вытеснил завоевателей.

Ход завоеваний Александра Великого не относится к истории Персии (см. IV том). О нем мы осведомлены только из греческих источников и поэтому совершенно не в состоянии составить верного представления, какой вид имеет ход событий с персидской точки зрения. В сражении при Гранике (334) Александр не встретил никакого сопротивления; надежды Персии покоились собственно только на родоссце Мемноне, который, как начальник персидского флота, грозил стать опасным Александру. После его смерти (ср. IV т.), когда перс Фарнабаз занял его место, флот перестал быть опасным для Александра. Поражение при Иссе (333 г.) едва ли изумительно: это обычная картина битвы между громадными восточными войсками, высшее военное искусство которых – в умении бежать с поля битвы, и сомкнутыми нападающими греками. За бессилие Персии достаточно говорит то обстоятельство, что Александр мог в самом начале подчинить Сирию и Египет и, заняв большую часть культурного востока, создать могущественный базис для своих операций, прежде чем обратиться на восток. При Гавгамеле, в древней Ассирии, произошло (331 г.) разрешение борьбы. Дарий бежал в Мидию, а Александр занял Вавилон и Сузу, две главных столицы культурных стран. Когда он погнался за Дарием в Мидию, тот бежал к востоку все еще в сопровождении сильного войска, на которое впрочем вряд ли можно было положиться, если не считать греческих наемников (см. IV т.) Дарий III был захвачен Бессом, сатрапом Бактрии, очевидно имевшим в виду воспользоваться пленником для своих целей (быть может, для основания «бактрийского» царства?) и убит им в то время, как Александр почти настигал беглецов (в половине 330 г.). Как после смерти Камбиза, так и теперь в отдельных областях поднялись «цари». Первым был сам Бесс, который мог держаться в Бактрии, пока Александр не покорил востока; другим – Бариакс, который возмутился в Мидии, когда Александр был в Индии, но был захвачен сатрапом Мидии.

Персидское царство, благодаря своим войнамъ с греческим миром, с самого начала находилось при свете истории. Чем скуднее источники, тем более история выступает в их освещении; и держава Ахеменидов еще до сих пор окружена в наших представлениях тем блеском, в котором она являлась греческим историкам. Но если пойти с востока вместо того, чтобы идти с запада, то персидское царство предстанет перед нами в значительно ином виде. Мы теперь можем проследить и ясно представить себе развитие того явления, которое грекам казалось безмерно могущественным наследием культурного мира, скрывающегося в таинственном сумраке, безмерно богатого. Мы знаем, что оно не было нн первым, ни самым продолжительным, ни самым могущественным хотя, быть может, оно было наиболее обширным в территориальном смысле. Старый культурный мир Востока видел и переварил несколько аналогичных завоеваний. И персидский мир не мог радикально изменить силы вещей и оказал не больше влияния, чем любое из великих известных завоеваний.

Расслоение, которое мы можем отчасти наблюдать, распадение персидского мира на восточный и западный, как результат подчинения местностей с высшей культурой народами, стоящими еще только у зачатков культуры; далее сделки находившихся у власти персидских семей с мидянами и представителями правительственных классов подчиненных провинций, – все это дает очень ясные указания на то, что правящая сила ограничилась только чисто политическим завоеванием побежденных стран и отказалась от всякого другого. На место непокорных владык старого населения стало несколько знатных персов и во главе провинциального управления два-три персидских чиновника. Во всем остальном все осталось по-старому. Персидское или вообще индо-германское вторжение, которое привело в старые культурные страны новое население, остановилось после того, как великий поток племен нашел преграду в организации персидского царства Киром. То обстоятельство, что Дарий, хотя вначале он и служил проявившимся в этом направлении стремлениям, как царь не мог уже уступать им, есть одно из бесчисленных явлений истории, в которой обстоятельства могущественнее людей даже в том случае, если последние относятся к делу честно.

Персидской или индо-германской стала таким образом только та часть государства, которая подверглась нашествиям арийских орд, пока они еще не объединились в прочный союз, т. е. пока они еще не почувствовали на себе влияния той культуры, которую они шли воевать. Эти страны были как раз те, которые не владели собственной, высшей культурой: восточные. А когда арийцы вошли в круг стран, находившихся под влиянием вавилонской культуры, в Мидию и Элам, они подчинились этой культуре. Мидия давно ушла от вавилонско-ассирийского влияния, сила Элама была сломлена Ассурбанипалом, поэтому обе страны представляли благоприятные условия к тому, чтобы принять арийское население. Население обех стран получило арийский характер. Но это население подпало тотчас законам развития стран, все еще находящихся под очарованием культуры; они этим самым привлекли к себе и очаги именно этой культуры.

После подчинения западных культурных стран в новом государстве тотчас же остановилось развитие, в силу которого могла бы благодаря вторжению кочующих орд расцвесть культура без постороннего влияния. Теперь речь шла только о процессе политического подчинения, которое должно было окончиться быстрым падением новых владык и могло держаться только до появления извне нового завоевателя во главе свежих сил. Арийство вместе с этим отказывалось от самостоятельного дальнешего развития своего народного духа. Вместо персидского народа, который мог бы со ступени на ступень идти к высшей культуре и к господству над всем востоком, осталось теперь персидское управление, подобное ассирийскому, которое истощало культурные страны и тем самым становилось в зависимость от них. Не персидский народ и не персидское государство, а персидское царство, представлявшееся войском и чиновничеством, руководило теперь делами передней Азии.

Это новое царство, в своих основах являющееся повторением ассирийского в VIII и VII столетиях, во всех своих проявлениях обнаруживает тот же характер. В правительственной системе – персидский сатрап – ничто иное, как ассирийский шакну (см. стр. 82); только область первого по своим размерам обыкновенно значительно больше владений второго. Подобно ассирийскому шакну, и персидский сатрап собственно не что иное, как персидский вице-король, который занял место старых туземных владык. В своей провинции он имел все царские привилегии. Он держал на свой счет собственное войско, держался отчасти самостоятельной политики; причем обычно у него являлась мысль об отпадении, лишь только придворные интриги становились для него опасными. Позднейшее устройство сатрапий восходит ко временам Дария; Кир на западе просто оставил прежнее устройство. Известия о нем и его сыне говорят о 127 провинциях, простирающихся от Индии до Эфиопии. Судя по этому, восток был устроен по образцу запада. Дарий, который держал сторону восточной знати, устроил большие сатрапии; управлявшие ими персидские благородные семьи становились повелителями больших земель.

После того, как схлынули потоки переселения, и завоеватели превратились в собственников, которые должны были со своей стороны обороняться от наступающих орд, войны нужно было вести, пользуясь населением культурных государств. Но оно, по большей части, было неспособно для этого; та часть переселенцев, которая благодаря обладанию землей, сделалась знатью и следовательно ядром всякого войска, могла быть только основным элементом царского войска, не больше. Лежавшая перед сатрапами задача защиты и охраны не могла быть выполнена только при его помощи. Поэтому сатрап должен был держать собственное войско, которое очень скоро стало пополняться наемниками, главным образом чужестранцами. В персидском войске находил себе радушный прием тот избыток годных для войны людей, который давал энергично развивавшийся греческий народ. Поэтому сатрапы западных провинций очень скоро оказались стоящими во главе военных сил, которые могли угрожать самому великому царю.

Персидское царское войско, наоборот, было устроено, по-видимому, на началах ленного государства в той мере, в какой оно соответствовало организации только что переселившегося на новое место жительства народа. Кто получил во владение земельную собственность, тот был обязан нести военную службу соответственно размерам своего владения. Такое положение скоро должно было создать в войске очень большое смешение народностей, в особенности, если эта же система распространялась на провинции, культура которых давно перешагнула за эту ступень, именно на западные. Как здесь обстояли дела, неясно; но «варварское войско», которое Кир Младший вместе с 10000 греческих наемников вел на Артаксеркса, вряд ли было устроено на каких-либо других началах. Такие войска должны были отличаться вооружением и жизненными привычками, если даже Геродотово описание войска Ксеркса в деталях можно и не принимать за вполне точное (см. стр. 144).

Если оставить в стороне сатрапов и высших чиновников, то во всем остальном управление в провинциях оставалось старым туземным. Даже не прибегали к ассирийскому суррогату сделавшейся невозможной колонизации областей: основанию новых городов с искусственно обращенным в ассирийцев населением и выселению военнопленных в другие части государства; увод милетцев Дарием – исключение; политика ассирийцев и халдеев уступила свое место другой. Образ действий по отношению к Сидону, сделанному ассирийским при Ассаргадоне, и данное иудеям разрешение вернуться на родину – вот два значительных примера. Насколько в первом из них играла роль связь Кира с сильным в Вавилоне иудейством, неизвестно, но первый пример и цель этого приема говорит за то, что с ассирийской политикой сознательно порвали. Созданные насилием организации как мы не раз уже видели, не могут достигать расцвета подобно тем, которые выросли на почве собственной культуры. Поэтому персидское царство делало еще меньше попыток, чем ассирийское, вторгаться в старых провинциях в древние установления. Несмотря на персидское господство, в Вавилонии все оставалось вавилонским и в Ионии – греческим.

Иначе рисуется картина действия персидского владычества на восточные провинции. Здесь с самого начала дело обстояло иначе: центральные пункты державы, Сузиана и Персида, получая культуру с запада, должны были передавать ее дальше, на восток; поэтому они получили особое знамение, как позже иллюстрируют его парфянское и бактрийское царства. Многое по этой дороге перешло в Индию; и в конце концов Сассанидская империя получила руководящее значение для культуры ислама.

При таком положении вещей мы не можем говорить о персидской культуре на западе. То, что явилось результатом развития в самой родине племени, то имеет незначительную цену для развития человечества. Если уже Элам в течение стольких тысячелетий, сколько столетий существовало персидское царство, брал из Вавилона все принципы своего искусства, то то же делало и наследовавшее ему государство, хотя пока еще невозможно определить вавилонское и эламское искусства в их сущности. С первого взгляда обнаруживается духовное родство с ассирийским искусством в изображениях в персидских дворцах, в прославлении побед Дария на Бехистанской скале: тот же предмет прославления, то же понимание, та же техника. Прекрасная отделка глазированных кирпичей,употреблявшихся для облицовки стен, – вавилонская.

Без сомнения, живой и даровитый греческий народ, который с VIII столетия входит в более близкие отношения с азиатскими государствами и часть которого была подчинена Киром, народ, поставлявший наемников в ассирийские и халдейские войска и целые войска персидскому государству, направил ко двору в Сузах не одного художника. Если бы у нас было побольше материала для сравнения, все-таки трудно было бы определить влияния греческого искусства в персидских памятниках в главных пунктах. Персидский царь был наследником древних восточных царей. Подобно тому как он с достоинством отправлял все их обязанности в своем парике и окаймленном платье, и для прославлявшего его искусства не было других путей, кроме тех, что предначертали славные тысячелетия. От известных нам ассирийских построек персидские отличаются только обильным употреблением колонн. Можно было бы предположить здесь греческое влияние. Но мы слишком мало знаем Вавилонию в этом отношении да и кроме того можно предположить и то, что чрез посредство финикиян египетское влияние по неизвестным путям перебралось через Евфратскую долину до Сузы и Персеполя. Но если бы и был установлен тот факт, что эллинские строители принимали участие в работах во дворцах хотя бы Ксеркса, то ведь свой эллинский дух они могли выразить, самое большее, во второстепенном. То, что они творили, должно было быть всегда восточным, созданным по старым образцам. Этого требовала восточная приверженность к переданному.

Это царское искусство, пожертвовавшее национальным духом, и персидское клинообразное письмо – явления аналогичные. Клинопись приспособлена из вавилонской или скорее эламской к языку нового властвующего народа, чтобы дать ему алфавит. Язык этот не соответствовал грамматическому схематизму древних культурных языков и поэтому не мог пользоваться старым, знаковым и слоговым письмом, так приспособленным к строю семитских языков. Поэтому, как дальнейшее развитие по принципу, уже сказавшемуся в эламской письменности, было изобретено, да, по приказу царя было изобретено крайне упрощенное письмо для того, чтобы можно было высекать надписи и на персидском языке. Письменный язык в смысле вавилонского из него не развился. Восток никогда не писал по-персидски. Сами персы пользовались в государственных сношениях и арамейским языком, насколько вавилонский и клинопись не сохраняли прав гражданства. Персидская клинопись, введенная Дарием, с целью дать выражение своей национальной политике, противоположной политике Кира и Камбиза (стр. 137), не имела истории и не выполнила никакой культурной миссии; Авеста написана азбукой, производной от арамейской.

В стране, ограниченной на востоке сирийской степью и анти-ливанской горной цепью, а на западе – Средиземным морем, никогда не существовало большого культурного государства. Горная область, прорезанная двумя неважными для сношений, идущими из центра реками, – Оронтом с юга на север и Иорданом с севера на юг, должна была остаться группой обычных в горных странах мелких областей. Здесь всегда существовало мелко-державье. Море, конечно, являлось естественным путем сношений для прибрежных городов, но у последних не было континента, который бы мог дать необходимую территорию для более многочисленного населения, созидающего культуру. Поэтому им оставалось одно – распространяться все дальше и дальше за море, тем более, что шедшие за ними не цивилизованые толпы теснили их.

Задолго до того времени, о котором у нас есть известия, страна, вследcтвие своего положения между двумя великими культурными государствами на Евфрате и Ниле, являлась для обоих естественной целью их стремлений к расширению. Поэтому и история этих областей – вся определяется тем, под чьим владычеством они находятся, – вавилонско-ассирийским или египетским. Вечно повторяющаяся игра, которая от эллинистической эпохи через средние века тянется вплоть до нашего времени, находит основания в географическом положении страны и ее природе, затрудняющей образование большого государства. По всей вероятности, точно такой же процесс происходил и в темные еще для нас тысячелетия древнейшей вавилонской (сумерийской) и египетской культуры. Тутмос и Тиглат-Палассар, Птолемей и Антиох, Саладин и Мехмед-али имели в третьем и четвертом тысячелетии до Р. X. предшественников, имена которых нам еще неизвестны.

В эпоху развития и расцвета сумерийской культуры и современной ей египетской в этих местностях сидело население, которое, находясь в родстве с господствовавшим в Вавилоне племенем, подчинялось его культурному влиянию и поочередно было или под его властью или же под властью Египта. И подобно всем последующим семитским переселениям, приводившим и в Палестину новый этнографический слой, и первое, «вавилонско-семитское», осадило здесь часть своих народных масс. Если этот этнографический слой для нас уже потому осязательнее, что он, по крайней мере в Вавилонии, – исторический и мы, пожалуй, можем усматривать его следы кое в чем, что позднее в Финикии оказывается вавилонским, то мы ровно ничего не знаем о тех народных массах, которые и в то время, как и позже, проникали в Финикию с севера: о современной этому периоду культуре Малой Азии у нас еще нет достоверных сведений.

Следующее семитическое переселение наложило свою печать на страну и ее население. Мы даем ему название по стране. Но можно было бы принять, что не только существовавшие тогда тесные отношения к Вавилонии дали стране вавилонскую культуру, перевес и господство (яркая иллюстрация – употребление клинообразного письма и вавилонского языка в переписке), но также и то, что из «вавилонско-семитской» первобытной древности цепь традиций тянулась в стране даже до этого периода. Переселенцы, которые захватили теперь власть над страной, уже застали в ней вавилонскую культуру или, по крайней мере, подвергшуюся ее влиянию, а не впервые принесли ее с собой из евфратской долины. Если таким образом новое население поглотило старое и передало ему свой собственный характер, то все-таки нужно иметь в виду, что тамошняя культура не была введена одним только народом. Точно так же, как вавилонско-семитское население в Вавилонии получает значение, воспринимая сумерийство и сохраняя свой характер в последующие тысячелетия в потоке новых переселeний, и в Палестине ближайшая семитская группа подчиняет сидевших там насельников, принесенных «вавилонско-семитским» вторжением, и выдвигает на первый план свои характерные черты. Но их культура, как и сумерийская, оставляет и здесь следы. Так точно Германия имеет германское население, но германская культура получила свою часть от римской, которая была представлена в стране.

С вторжения новых переселенцев для нас и начинается собственно история Ханаана и Палестины. Их народы развились именно здесь и здесь же исполнили ту роль, которую им суждено было сыграть на сцене всемирной истории. Так как в эту эпоху Ханаан в своем своеобразии был сравнительно более независим, чем когда-либо, то мы даем название ханаанейской той группе, которая одна сообщила стране известное значение. Мы, правда, приняли, (стр. 8), что это переселение повело также к занятию и более далеких стран: Вавилонии и с ней вместе всей тигро-евфратской низменности, а может быть и Египта. Но здесь завоеватели приняли существовавшую могущественную культуру и поступились чертами своего национального характера. Они здесь подверглись обычной участи варваров в культурных странах, подобно завоевателям-германцам в Италии, тогда как в местностях, только зависевших от этих культур и не переживавших процесса самостоятельного роста, они имели полную возможность сохранить свой национальный характер.

Мы можем отметить в этом переселении два слоя: древнейший, который в тот период, когда наши источники становятся щедрее, уже осел и уж давно владел городами и, главным образом, приморскими городами, и новейший, который как раз в это же время находится в движении, стремясь завоевать землю. Первый по его важнейшим представителям мы называем финикийской группой, второй, в согласии с Библией и Тель-амарнской перепиской, еврейской. И если под первой мы имеем в виду главным образом все те племена, которые переселились в самом начале и заняли, понятно, города и морской берег, то вторая группа обнимает тот слой, который при свете наших источников представляется нам находящимся в это время в движении, переселяющимся, воюющим и ведущим борьбу с первой группой. Известнейшие в этом втором слое племена – амореи, народы, входившие в израильский союз, моавитяне, аммонитяне, эдомитяне. В общем все они говорят на одном и том же языке, но в диалектических особенностях становится заметным различие между обеими большими группами.

Здесь мы будем иметь дело с древнейшею из этих двух групп, которую наши источники рисуют оседлою. Впереди всех нужно назвать жителей приморских городов, финикиян, как их называли греки. В средине третьего тысячелетия они вторгнулись в Ханаан и бродили здесь по всей стране до тех пор, пока они, под давлением идущих за ними народных масс, не удержались в прибрежных областях. Эти шедшие за ними и родственные им толпы – ханаанеи Библии, которых мы в еврейскую эпоху встречаем в городах внутренней части страны и о которых мы узнаем только из рассказов о их борьбе с «евреями».

Вторгнувшиеся «финикияне» конечно не представляли народа, управлявшегося единым правительством: это были только отдельные племена, которые (ср. переселения арамеев, халдеев и других) шли вперед просто на свой риск, подхваченные общим великим течением, толкая и сами будучи отодвигаемы до тех пор, пока то, что оставалось в этом потоке целым, не оседало в конце концов в определенном месте жительства. Там расселялись они по отдельным укрепленным пунктам и местностям, лежавшим в сфере их охраняющего влияния. Они по этому вряд ли были основателями этих городов, но по большей части находили их уже от старого населения. Затем они подвергались участи оседлых народностей. Они входили в союз друг с другом там, где их соединяли обстоятельства; они расходились, где обстоятельства их разъединяли. Собственно финикияне – оседлый народ и, как таковой, порождение условий, которые привели их к оседлому образу жизни. Отдельные группы их ко времени иммиграции не сложились еще, как таковые, и только в местах нового жительства объединились.

Идя с севера на юг, мы можем отмечать некоторые из этих групп, которые в общем соответствуют значительным городам. Самый северный из собственно финикийских городов это – Арвад; города, лежавшие к северу от него, тоже вероятно принадлежали ему. Местоположение его нам известно; до наших дней сохранилось даже имя (Руад). Город лежал на острове, подобно Тиру и Сидону. Идя дальше на юг, мы встречаем Гебал (Библ), теперешний Джебейль: лежит на материке, с культом и храмом «Ваалаты Гебальской». Дальше к югу лежит Бейрут, в тель-амарнскую эпоху особое царство, позднее по большей части был под властью Гебала; ассирийцы нигде не упоминают о нем. За ним идет Сидон, точно также в начале лежавший на острове. Культ Астарты был главнейшим в этом городе; здесь же находилось известное национальное святилище финикийских племен. В самом южном государстве Тире был храм Мелькарта. И остальные части прибрежной полосы находились первоначально во владении родственных племен; однако они не примкнули к финикийскому союзу или не могли примкнуть. Еще в тель-амарнскую эпоху мы находим здесь самостоятельных князей, которых мы должны считать в согласии с библейским названием «ханаанеями». Впоследствии эти города (если только они не принадлежали Тиру, подобно Акко, Дору и Яффе) были заняты филистимлянами, и этим у них раз навсегда была отнята возможность примкнуть к финикийскому союзу.

К этим большим по размеру государствам причисляются маленькие города; последние должны были присоединиться к первым, отчасти потому, что были заняты в самом начале отдельными частями племен, завоевавших большие города, отчасти потому что подчинились или в силу естественного хода вещей или покоряясь оружию. Некоторые и из них по временам имели своих «царей» или вообще свое управление (напр. Бейрут), но только ни один из них не пользовался значением.

Из четырех государств: Арвада, Гебала, Сидона и Тира, ни одно не распространяло своей власти дальше принадлежавшей ему прибрежной области; поэтому – очень незначительные, прямо ничтожные отношения. Значительнейшие из четырех государств – Сидон и Тир; они поэтому всегда соперничали друг с другом. Это соперничество привело на некоторое время к подчинению одного государства другим (царство «сидонян» со столицей Тиром; см. ниже, стр. 159). Но до объединения хотя бы всех финикиян или до покорения ими внутренней страны материка никогда не дошло. Единого финикийского государства никогда не существовало. Из очень тесной связи Тира с Сидоном и их объединения под одним правлением в течение нескольких столетий выросла противоположность к двум северным государствам: последние противополагались первым, как северные финикияне – южным. Эту противоположность усилило и то обстоятельство, что благодаря нашествию амореев (см. ниже, стр. 162) северные области приняли еврейское население, или получили его примесь; поэтому здесь впоследствии говорили на диалекте, обнаруживающем особенности еврейского языка позднейших переселенцев.

Всемирно-историческое значение имели только Сидон и Тир, тогда как оба северные государства мало-помалу стушевывались. Но значения и первых не следует переоценивать: их выдвинуло сравнительно с двумя другими не столько значительно большее могущество, сколько молва. А этой молвой они обязаны тому обстоятельству, что как раз в то время, когда они вступили в круг исторически известного запада, т. е. когда они вошли в сношения с греками, как раз в это время существовало сидонское царство с Тиром, которое в действительности несколько превосходило другие. Благодаря этому имя сидонян и тирян выделяется с IX и VIII столетия. За несколько столетий до этой эпохи мы не замечаем ничего подобного. В эпоху тель-амарнской переписки (XV столетия) все финикийские государства одинаково малы, Сидон и Тир, быть может немного больше, чем Гебал; и всем им угрожают амореи, занявшие уже в это время Арвад.

Но особенное положение занимал все-таки Сидон. У народов, живших по соседству, у израильтян, напр., финикияне назывались общим именем сидонян; и что они сами называли себя так, на это указывает то же название у греков древнейшей эпохи, у Гомера, равно как и титул «царь сидонян», который носил царь соединенного царства Тир-Сидона. Это название имеет в виду не только обитателей Сидона, но весь народ, поскольку он еще в то время держался вместе (северные племена благодаря аморейско-еврейскому нашествию находились, по всей вероятности, в более слабой связи). Название свидетельствует также и о том, что Сидон, по всем вероятиям, занимал выдающееся положение. Обстоятельства говорят за то, что этим положением Сидон обязан общепризнанному союзному святилищу. В дальнейшем изложении в особенности на страницах карфагенской истории, мы еще увидим, как это положение ясно проявляется в том почтении, которое окружало святыню Сидона, храм Астарты; для финикиян она была почти тем же, чем Делос или Додона были для греческих племен. Но политическое господство не развилось из религиозного; наоборот, единственный случай продолжительного владения большей частью прибрежной полосы, который мы можем констатировать, выпал на долю Тира.

Известия о древнейшей эпохе более, чем скудны. Мы имеем данные Гудеи о сношениях с западом (см. стр. 11) и современные им рассказы Саргона, царя Агадэ, о своих завоеваниях на западе в начале третьего тысячелетия (стр. 11): это – до-ханаанейский период влияния «вавилонских семитов» в этих странах. Нам не следует представлять значение этого периода менее важным, чем значение последующей эпохи: скудость источников не может быть критерием. Уже в этот период, как в тель-амарнскую эпоху в Палестине, здесь пользовались вавилонским письмом и языком; уже в это время выходили суда в открытое море из тех гаваней, что позже занимали финикияне; они были средством для сношений с западным миром, который в это время был знаком вавилонянину не меньше, чем ассирийцу VIII столетия. Уже тогда безымянные обитатели этого берега распространяли через Средиземное море вавилонскую культуру.

Наши дальнейшие известия касаются эламского владычества (стр. 96), последовавшего древне-вавилонскому. Новое положение вещей было результатом ханаанейского вторжения, которое сделало финикиян и представителей других родственных им племен господами страны. Это нашествие отдало в руки хананеев Вавилонию и, кажется, Египет, благодаря гиксосам. В это время следовательно еще теснее укрепились связи с великим культурным государством на Евфрате; с другой стороны возникли отношения к родственникам по племени в Египте. Некоторые члены первой вавилонской династии просто именуются царями Палестины (Хамму-раби, Амми-садок; см. выше стр. 15 и 16). Отсюда понятно, каким образом позже в культурных воздействиях тель-амарнской эпохи могло сказаться влияние этих связей, и каким образом Палестина, находившаяся под египетским владычеством, пришла к тому, что стала обмениваться с фараоном письмами, писанными клинообразным алфавитом.

В то время, как в Вавилонии касситы положили конец «ханаанейскому» господству (стр. 17), Египет восстал против Гиксосов; подъем сил привел фараонов в Палестину, которую касситы должны были сдать, натолкнувшись на сопротивление орд, проникавших сюда из Малой Азии. Начинается период египетского владычества, которое утвердили цари 18-й династии, в особенности Тутмос III, и которое держалось некоторое время.

От его преемников, Аменготепа III и IV, мы имеем в тель-амарнской переписке (стр. 18) наиболее надежные известия о положении Палестины под властью Египта и, основываясь на них, можем нарисовать картину страны во втором тысячелетии, том самом, на которое падает вторжение второй группы ханаанского переселения – евреев. В нашем распоряжении находится около 300 таких писем, адресованных сирийско-naлестинскими князьями фараону или его чиновникам. Здесь представлены все страны, которые находились под египетской властью. Самая северная, соответствующая округу Алеппо, область, это – Нухашше (см. карту при стр. 10), занимавшая по отношению к Египту еще довольно свободное положение. Начиная отсюда, идут письма вплоть до самой южной границы страны. Все эти письма писаны клинообразным алфавитом и составлены на языке, который можно назвать вавилонским, приспособленным к финикийскому – lingua franca. Этот язык пользуется вавилонским словарем, но очень часто обращается с ним по законам финикийского языка и особенно прибегает к финикийским формам в спряжении глагола, резко отличающимся от вавилонского. Сказанного достаточно, чтобы уяснить степень знакомства с сущностью вавилонского духа. Давно уже оказывал он влияние; возникновение подобного языка для письменных сношений предполагает долговременное влияние на страну и народ. Даже сам фараон пользуется этим языком для своих распоряжений вассалам; стоит отметить, что язык писем фараона дает ясные указания на то, что их писал египтянин, а не чужеземный писец, державшийся для этого при дворе.

В этой переписке проходят пред нами государства, которые тянутся на запад от Ливана и дальше на юг, в области позднейшего израильского царства. Удобнее начать с значительнейших, финикийских. Эти государства, как и вся страна, находятся под властью своих местных князей, утверждавшихся фараоном. Нигде не была введена египтянами система управления, в роде ассирийских провинций; мы можем думать, что и при раннем вавилонском государстве эта система не привилась. Таким образом система управления была ленной, основанной на дани.

Самый северный финикийский город Арвад как раз в это время попадает в руки одного из проникавших с континента князей Азири, который называется амореем (стр. 114 и 153). Его выступление определяет всю политику в северной Финикии. Не удовольствовавшись Арвадом, он идет дальше на юг, где ближайшим городом был Гебал (единственный, владевший, по-видимому, более значительной областью), завоевывает на континенте города Бека’а, как например Дунип (должно быть Илиополь – Баальбек), и еще дальше на севере Ни (на Оронте?). На севере он распространяет таким образом свои владения до Нухашше. Это уже указывает нам на то, что здесь мы имеем дело со всеми проявлениями жизни феодального государства, без сильной державной власти. Фараон не признает никаких обязанностей по охранению мира в стране. За вассалами остается право войны; и только тогда, когда они объявляют себя независимыми или отдаются другому крупному государству, или когда их враги сумеют убедить при дворе, что все это так, (потому что в действительности все они конечно имеют такие намерения) тогда только фараоны вмешиваются в дело. Мы наблюдаем постоянную войну соседей между собой, постоянное желание каждого в отдельности выдать своего врага при дворе за изменника (стр. 19). Инсинуации, уверения в собственной верности, оправдания против обвинений других, просьбы о помощи – вот содержание писем. Само собой понятно, у каждого из пишущих был при дворе сановник, могущий замолвить за него слово и преклонить ухо царево; понятно, этот предстатель получал за свою службу немалый бакшиш.

Аморей Азири – завоеватель, старающийся захватить в свои руки укрепленные города. Это нам указывает на антагонизм, который здесь, как и в Ветхом Завете, разделяет население страны и который мы могли (ср. стр. 34) напр. проследить до позднейших времен в Вавилонии, как резкую рознь между халдеями и вавилонянами. Азири – князь племен, которые воюют страну, следовательно принадлежат к позднее вторгнувшемуся слою великого ханаанейского переселения и вместе с этим становятся естественно во враждебное отношение к оседлому уже населению страны. Последним мы дали название финикийских по их древнейшим и важнейшим представителям; первым – еврейских. В согласии с Ветхим Заветом, употребляющим название «евреев» для обозначения вторгающихся, селящихся в открытой стране, стремящихся овладеть городами пришельцев, переписка египетского государственного архива называет их хабири (вавилонская транскрипция слова «евреи»). Амореи Азири относятся к той же группе населения, к которой причисляются израильтяне, и являются их непосредственными предшественниками и союзниками.

Подвигаясь к югу от Арвада, забирая по пути промежуточные меньшие города, управлявшиеся собственными князьями (между ними Арка), Азири теснит область Гебала, князь которого Риб-адди шлет к египетскому двору письмо за письмом с просьбами о помощи. Азири берет Сумур, город, лежавший к северу от Гебала и входивший в его область, и осаждает даже Гебал, а фараон не вмешивается. Риб-адди идет за помощью в Бейрут и из-за этого теряет свой трон в пользу своего брата, который не возвращает его ему. Азири забирается еше дальше; он виновник всех возмущений в тех местностях. Наконец, он вынимает свой жребий: после многочисленных отговорок он должен был, наконец, отправиться ко двору, чтобы дать ответ, и был заключен в тюрьму. До нас дошло посланное ему одним из близких в Египет утешительное послание, которое, по всей вероятности, было перехвачено политической полицией, так как оно «приобщено к актам» и хранилось в государственном архиве. Несмотря на это, амореи проникают еще дальше: древнейший из источников Ветхого Завета называет аборигенами израильской области амореев; когда израильские племена вскоре после этих событий проникли в эти местности, они должны были уже стать из «евреев» оседлыми жителями городов.

Направляясь к югу от Гебала, мы приходим в Бейрут, у царя которого Аммуниры Риб-адди искал помощи; Аммунира заботится, по-видимому, о том, чтобы не испортить отношений ни с Риб-адди, который, кажется, действительно опирался на Египет, ни с его опасным врагом. Немного знаем мы о Зимриде, царе Сидона. Из жалоб его соседа, а следовательно естественного его врага Абимилки (Авимелех) из Тира ясно, что он держал сторону Азири и таким путем пытался достигнуть преимущества относительно своего соседа в Тире. Последнему пришлось очень плохо. Он был осажден на своем острове и отрезан от материка Зимридой, которого поддерживал Азири; он не мог даже доставать с берега воды. Он пытается расположить фараона, сообщая ему все возможные известия из страны. Ни он, ни Зимрида не являются хозяевами более значительной области; о гегемонии того или другого не может быть и речи.

Дальше к югу лежал Акко; он имел своего князя. Этот город очень часто упоминается, как гавань для путешествующих в Египет. Дальше лежат Яффа и Газа, находившиеся под властью одного князя, и между ними Аскалон, под властью другого. Мы не в состоянии определить, были ли это уже филистимляне; имена не похожи на финикийские и ханаанейские. Из многочисленных князей континента интересен только Абд-хиба, царь Иерусалима: он не был наследственным князем, его поставил фараон. Его теснят его соседи Таги, Милки-ель и сыновья Лапайи, и он неистощим в предостережениях: если ему не помогут, твердит он, страна, которая до сих пор была верна царю, должна перейти в руки Хабири. Изложение писем в подробностях завело бы слишком далеко. В них упоминается большая часть хорошо известных по Библии местностей, являющихся предметом борьбы. Князья целого ряда городов сообщают в коротеньких, формальных письмах только о своей готовности исполнять царские повеления и поставить свои войска под начальство египетского главнокомандующего.

Замечательно одно письмо, которое было найдено в Тель-хези, в развалинах Лакиша. Очень похожее по письму и внешнему виду на тель-амарнские письма, оно адресовано египетскому военачальнику и сообщает об отпадении двух князей. Из них один назван Зимрида (как и сидонский); он действительно известен, как царь Лакиша, и по его собственному письму из тель-амарнской коллекции и по сообщениям Абд-хибы. Удивительная случайность открыла нам эту одинокую таблицу при раскопках в Тель-хези, как раз в то время, когда стало известным открытие египетского государственного архива. Находку этого письма в Тель-хези только и можно объяснить себе тем, что оно было перехвачено Зимридой. Еще удивительная судьба глиняной таблички! (см. стр. 21).

Тель-амарнская переписка охватывает только немногие годы последнего времени царствования Аменготепа III и начало правления его преемника. Из всех сообщений видно, что египетское господство было не прочно. Оно покоилось собственно скорее на бессилии и раздорах бесчисленных мелких князей, чем на силе Египта. Риб-адди пытается очернить своего врага Азири, заявляя, что он идет за одно с царями Вавилонии, Митани и хеттов (стр. 19) и, что если он овладеет страной, то от них примет ее в лен. Среди неурядиц, наступивших после смерти Аменготепа IV, египетское влияние, в особенности на севере, было потеряно и страна оказалась в зависимости от хеттов, поступательное движение которых мы можем констатировать уже по письмам из Тель-Амарны. Вавилония и Митани не могли действовать на западе; у них был враг в Ассирии, занявший все их внимание. Потом в XIII столетии египетское владычество было снова восстановлено: хетты были оттеснены и Рамсес II (см. стр. 112) заключил с ними договор. Картина, которую представляет собой страна, была в подробностях похожа на ту, которая была перед наблюдателем за два столетия до этого; только другие лица играли теперь роль Риб-адди, Азири, Абд-хибы и т. д. Как раз в это время израильские племена завоевали места их пребывания и объединились в одном союзе. На севере египетская власть испытывала все бо́льшие и бо́льшие потрясения; и даже на юге за помощью к фараону обращались только тогда, когда не могли обойтись собственными силами. XI столетие видело завоевания филистимлян, возникновение царств Саула и Давида; следующее тысячелетие видело царство Дамаска, когда ни Египет, ни возвысившаяся между тем Ассирия не властвовали в Палестине. На юге искали убежища или изгнанные князья в роде Гадада из Эдома, или неудачные претенденты в роде Иеровоама; они хотели при помощи египетского войска достичь исполнения своих желаний, как тот же Иеровоам.

Четыре финикийских государства еще менее были затронуты этими обстоятельствами, чем страны континента. Море давало им возможность быть еще самостоятельнее последних; а богатство, которое было результатом их торговли, давало им силы сопротивляться египетскому войску или было средством гарантировать самостоятельность деньгами. После аморейского вторжения Арвад принял новое «еврейское» население, благодаря аморейскому завоеванию. С Гебалом мы расстались в тот момент, когда Азири был готов захватить его в свои руки. Нашествие амореев, как свидетельствует позднейший диалект (стр. 154), очевидно, сопровождалось завоеванием этого города. Но оба города – и Арвад и Гебал – не изменили существенно своей физиономии: они по-прежнему оставались приморскими торговыми городами, но от старого союза финикиян или сидонян они, конечно, были отторгнуты. Нужно еще добавить, что власть Египта здесь на севере была не так сильна, как на юге, что эти города раньше, чем Сидон и Тир, должны были подчиниться той силе, которая шла из Сирии. Поэтому они уже платили дань хеттам в то время, как Сидон и Тир еще должны были держаться за фараона. Когда Тиглат-Палассар I был в Арваде, признавшем следовательно свою ленную зависимость от него, фараон прислал ему дары (стр. 54) и поддерживал с ним дружеские отношения, как сюзерен южной части страны. Подобные же отношения мы можем констатировать немного спустя между Египтом и Навуходоносором I, когда последний, до своего поражения Ассур-риш-иши, занял Палестину (см. стр. 22 и 53).

В XI столетии мы встречаем меньше известий о вмешательстве Ассирии и Египта: в это время большие государства Финикии могли развиваться беспрепятственно. На первом месте нужно поставить царство Давида и тиро-сидонское. В ту эпоху, о которой мы снова имеем сведения, в эпоху Давида и Соломона, очевидно, Тиру принадлежала руководящая роль. Его князья называются «царями сидонян»; они господствуют над Сидоном и всем берегом, поскольку он еще принадлежит союзу «сидонян», следовательно без северных городов. Если вообще можно говорить о «государстве финикиян», так это именно теперь.

Сверх тех незначительных сведений о сношениях Соломона с Хирамом, которые дает нам Библия, мы знаем, конечно, немного. Хирам и его отец Аби-Баал больше всех других царей сделали для распространения своего царства. Если у Иосифа правильно восстановлено чтение, то Хирам основал на Кипре Китий, т. е. он завоевал существовавший там город и посадил в нем тирского наместника. В период тель-амарнской переписки на Кипре находилось царство Алашья, царь которого обменивается письмами с Аменготепом III и IV и уже тогда поставляет им медь. И он пишет «по-вавилонски» и клинообразным шрифтом. О его национальности нет достоверных сведений. Среди немногих названных имен не встречается финикийских. Нет основания думать, что уже тогда финикийское население занимало на острове господствующее положение. Спустя три столетия завоевание Хирама должно было бы означать первое обоснование здесь финикийского влияния. Как всегда в подобных случаях, завоеванный город Китий был «вновь основан», как выражались ассирийцы, и получил новое название «Карт-хадаст» – Новгород, как раз то самое название, которое получил «Новый» город в Африке, Карфаген. Подчиненный с этих пор царству Тира-Сидона остров Кипр, отныне находится или под властью наместника, как тирская провинция, или же под властью платящих дань царей отдельных городов. Здесь были важнейшие владения тиро-сидонского царства; вряд ли можно предполагать зависимость африканских колоний. Блеск нового царства был запечатлен по восточному обычаю возведением новых грандиозных зданий на острове Тире.

Одному отрывку у Иосифа из хроники Менандра, историка финикиян, писавшего по-гречески, у которого взяты эти известия, мы обязаны сообщением важных известий об управлении следующих царей; извлеченные из тирских архивов, эти известия, несмотря на свою неясность, заслуживают передачи. По ним, после Хирама царствовал его сын Баал-азар 7 или 17 лет (около 970–953), и за ним его сын Абд-Ашторет, 9 лет. Его убили «четыре сына его кормилицы», один из которых Мету-Ашторет стал царем и правил 12 лет. Ему наследовал в течение 9 лет его брат Астерим. Последний был убит своим братом Пеллом, который продержался восемь месяцев. Ничего не говорится о том, что было причиной восстания братьев и какие перемены знаменует их владычество. Пелла свергнул Итобал, «жрец Астарты», который царствовал 32 года (около 900 г.). Мы не знаем, и того, в каком отношении стояли к этим переворотам внутренния условия, и на сколько влияло на них напр. соперничество двух главных городов: Тира и Сидона. Итобал упоминается и в Библии; его дочь Иезавель была за Ахавом. После него царствовали его потомки: Баал-азар 6 лет, Метт 9 лет и Пигмалион 47 лет (почти до 800 г.). Иосиф доводит свой список по Менандру только до этих времен, так как при Пигмалионе был «основан» Карфаген, и ему в данном месте было важно определить эту дату. Во всяком случае можно считать доказанным более продолжительное царствование династии Итобала. К той революции, в которой Пигмалион убил мужа своей сестры, жреца Астарты (как и Итобал), привязывается сказание о Дидоне и основание Карфагена. Так как не следует сомневаться в историческом ядре рассказа, то можно принять за достоверное: породнившийся с царем и, может быть, вообще родственный ему верховный жрец попытался захватить власть в свои руки и был убит. Существовала следовательно борьба жречества с царской властью, которая происходила повсюду на востоке и как раз в это время у израильтян и иудеев.

Мы немного можем извлечь из сообщений Иосифа-Менандра об отношениях Тира и Сидона. После возвышения Аби-Баала Тир стал главным городом, хотя в действительности первенствовал Сидон, центр общепризнанных культов. Можно предполагать, что в обеих только-что упомянутых революциях и это отношение не осталось без некоторого влияния. Оставалось ли при этом объединенное «государство» или уже произошло разделение обоих царств, этого по нашим данным выяснить нельзя. Ассирийские сообщения из эпохи после Итобала повсюду называют оба города отдельно: и в 842 и в 839 году Салманассар II называет в числе платящих дань государств отдельно сидонян и тирян (при Пигмалионе). Так как Итобал в Библии еще называется «царем сидонян», то разделение произошло, вероятно в промежуточный период (900–800 г.). И Рамман-Нирари III говорит о Тире и Сидоне, как об отдельных государствах. Его поход на запад имел место вскоре после смерти Пигмалиона. Быть может, Ассирия сочувствовала распадению царств по принципу divide et impera и помогала ему. Предание относит «основание Карфагена» приблизительно к 845 г., как раз к тому времени, когда Салманассар (с 854 г.) вел на западе войну с Дамаском; в 842 году ему уплатили дань Ииуй израильский, Сидон и Тир (см. таблицу при стр. 201). По таким отношениям можно сделать предположение, что интриги в Тире между Пигмалионом и его зятем велись при ассирийской поддержке. Таким образом Сидон, лишь только получал поддержку со стороны Ассирии, укреплял самостоятельное по отношению к Тиру положение; лишь только терял ее, терял и самостоятельность. В 701 году по крайней мере наблюдается опять такое положение (см. ниже). В то время, когда Ассирия не могла двинуться на запад, были восстановлены старые отношения: когда Тиглат-Палассар появился здесь в 738 году, он имел дело только с царем Тира; нет и помина о царе Сидона, который следовательно снова должен был подчиниться тирскому господству.

Но теперь область государства была стеснена основанной в 732 году Тиглат-Палассаром Ассирийской провинцией, которая охватывала большую часть северно-финикийских городов (Симирра, Арка) и область Ливана. Тиглат-Палассар передал эту провинцию своему сыну Салманассару, объявленному наследником (стр. 55). Царем в это время был Хирам II, который всегда платил свою дань и избегал ссоры с Ассирией. В 730 году ему, должно быть, наследовал Меттен (II). Он было задумал войну с Ассирией, но в 729 году ассирийское войско очень скоро образумило его; и он должен был порыться в своей толстой мошне, чтобы купить мир.

Кажется, Меттен царствовал недолго (быть может, его подчинение Ассирии было причиной его падения): в 727 году, стало-быть, очень скоро по смерти Тиглат-Палассара, Элулай, как его зовет переданный Иосифом отрывок Менандра, или Лули, как позже называет его Синахериб, прекратил уплату дани. Салманассар, как передает известие, выступил против Тира, но дал себя склонить к заключению мира: это значит, что Лули сделал заявление о своей готовности платить дань. Следующее не совсем ясное известие мы имеем от Саргона, который однажды кратко замечает, что он «водворил порядок в Тире и Куэ (Киликии)». Остается неясным, означает ли это вмешательство во внутренние неурядицы или упорядочение условий владений на Кипре. За последнее предположение говорят и обстоятельства, которые обнаруживаются теперь, и сообщение Менандра. О Лули-Элулае Менандр сообщает дальше, что он вновь покорил Китий, а Саргон о себе говорит, что он собрал дань с семи царей Кипра (см. стр. 70). Это были греки, как свидетельствуют позднейшие события, и их политика ясна. Они искали помощи у ассирийцев, чтобы вытеснить финикиян с Кипра. В постоянных колебаниях, обычных спутниках подобных отношений, Саргон должен был признать относительно обладания Китием право Тира, и последний снова занял потерянный город.

Когда после смерти Саргона запад заволновался, Лули в Финикии и Езекия на континенте стали группировать вокруг себя повстанцев. Но, как всегда, восстание не вылилось в определенные формы, и все города, за исключением Тира, сдались без сопротивления Ассирии. При рассказе об этом событии Синахериб перечисляет финикийских царей и дает нам возможность составить представление о положении вещей в это время. Это были Менахем из Шамс-марона, незначительного финикийского города, до сих пор еще неизвестного, Абд-ле’ат из Арвада и Уру-мелек из Гебала (ср. стр. 70). Все города царства Тира-Сидона были взяты без затруднений; Синахериб называет Большой и Малый Сидон, Вифзаиту, Сарепту, Махаллибу, Экдиппу, Ушу (против острова Тира) и Акко. Тир Синахериб осаждал без всякого успеха; поэтому он умалчивает о нем. Но мы знаем об этом из сообщения Менандра: даже финикийские суда Синахериба были уничтожены тирянами. Лули сам бежал на Кипр, т. е. в Китий, чтобы здесь ждать удобного случая для возвращения в Тир, который все еще держался. Скоро он, должно-быть, умер; где, в Китии или уже снова в Тире, нам неизвестно. Синахериб скуп на слова относительно этих дел. В его изложении событий 700 года нет еще известия о смерти Лули; оно встречается в следующем отчете – о 691 годе. Вероятнее всего, что Лули после отступления ассирийцев преспокойно вернулся в Тир и постарался занять потерянную им область.

Синахериб между тем воспользовался враждебными отношениями Сидона и Тира для обеспечения своего влияния. Он поставил «царем сидонян» в Сидоне Тубаала (Итобал II; ср. стр. 70), который получил весь морской берег царства Тира-Сидона, за исключением не завоеванного острова Тира. Понятно, между этими двумя городами или государствами, сейчас же была объявлена война, и Ассирия выступила в роли третейского судьи. Синахериб был занят в это время на другом конце своего царства; и он вскоре умер, так что даже не смог покарать Иерусалим. Помимо этого, нашествие Тахарки из Египта выставило нового врага, у которого Тир и Сидон могли найти опору.

Каким образом складывались в подробностях обстоятельства этой эпохи, неясно. Однако вопреки нашим ожиданиям, мы с самого начала находим Сидон в восстании против Ассирии в начале царствования Ассаргаддона (680 или 679 гг.). Абд-Милкот, вероятно, преемник поставленного в 701 году Итобала, должен был сдать город и спустя два года нашел свой конец вместе со своим союзником Сандуарри (стр. 12). Сидон был совершенно разрушен. Из сообщений Ассаргаддона видно, что Сидон до сих пор лежал точно также на острове; этим островом была выдающаяся в настоящее время в море часть города, которая в то время отделялась от материка узкой полосой воды. Ассаргаддон приказал дотла разрушить город и по заведенному порядку воздвигнуть на другом месте, т. е. как раз против, на материке, новый город, который стал стольным городом основанной провинции Сидон. Само собой разумеется, среди населения этот город никогда не носил другого названия, кроме Сидона, и стал ядром позднейшего Сидона. Для «финикиян» разрушение города было событием большой важности: вместе с ним было уничтожено национальное святилище. Сидон перестал быть религиозным центром.

По сообщению, которое вероятно имеет в виду это событие, боги были перевезены в Тир. Тир таким образом из политического центра стал теперь и религиозным центром «сидонян» в то время, как древний союзный город был уничтожен, и его имя носил теперь главный город ассирийской провинции, в котором приносили теперь жертвы Ассуру, а не Астарте и не Эшмуну. Только в эпоху персидского господства Сидон (так же, как и Иерусалим) вернул свою самостоятельность. С этих пор нет больше царей Сидона. Но еще от этого времени, как и от более позднего, до нас дошли в виде имен и другие свидетельства об ассирийских культах здесь. Новый Сидон был явлением того же порядка, как Самария – город вавилонского «куфического» населения с его местными культами. Как Самария соперничала с Иерусалимом, так Сидон позже оспаривал у Тира право на преимущество большей древности, конечно, согласно представлению об этом современной эпохи; спор шел о том, какой из двух городов имеет больше прав на честь считаться обиталищем тех богов, которым принадлежала страна «сидонян».

С тех пор, как область Сидона стала ассирийской провинцией, финикийская история ограничивается теперь только царством Тира. Самый факт существования подобного царства и то обстоятельство, что оно могло еще терять области, свидетельствуют о том, что в промежуточный период Лули (или его преемник) снова, должно быть, из Тира вернул принадлежавшую городу область. Китий в конце концов погиб окончательно для Тира: Ассаргаддон и Ассурбанипал называют в Карт-Хадасте особого царя, имя которого вряд ли можно признать за финикийское; нужно принять следовательно, что в это время весь остров перешел в руки греков.

Следующий, известный царь Тира, вероятно наследник Лули – Ва’ал. Сначала он держал сторону Ассаргаддона и поставлял ему войско в первом египетском походе. Потом он перешел на сторону Тахарки, очевидно в надежде получить область Сидона. Во время похода 673 года Ассаргаддон отправил отряд войска на Тир; отряд занял на материке Ушу и возвел окопы напротив острова, отрезав таким образом всякое сообщение с материком, и блокировал гавань. Самый остров Тир держался до тех пор, пока не пришло известие об изгнании Тахарки. Тогда Ва’ал покорился, но сохранил за собой только свой остров (стр. 72). По получении сообщения о возвращении Тахарки, он конечно тотчас же перешел на его сторону, так что ассирийская осада только на очень короткое время была снята. Когда потом в 668 году (уже при Ассурбанипале) Тахарка был снова прогнан, он снова покорился ассирийцам; но только все его «царство» было ограничено теперь одним маленьким островом. На материке, в Ушу сел ассирийский наместник «провинции Тира», охватывавшей область Тира. Таким образом от царства Хирама осталось теперь еще меньше, чем от царства Соломона. В последнем были, по меньшей мере, кроме Иерусалима еще несколько городов, здесь же «державу» можно было обойти в полчаса; да и воду-то нельзя было брать без разрешения ассирийского наместника.

Дела находились в таком положении, которое должно было постоянно поддерживать стремление к восстанию. Как в Иерусалиме, и здесь была партия, которая постоянно грезила об отпадении и превращала в суровый терновый венец корону своего царя, принимавшего волей или неволей в силу своего верноподданического отношения к Ассирии на себя всю ненависть населения. Обещания Шамаш-шум-укина (ср. стр. 77 и 31) не остались без отголоска в Тире, и в 40-м году VII столетия до Р. X., действительно началось восстание в провинции; Ассурбанипал без всякого труда подавил его и жестоко покарал Ушу и Акко (ср. стр. 77).

Таким образом стремление вернуть прежнюю силу оставалось в области желаний, пока Ассирия сохраняла свое могущество. Потом пришло время великого краха; явился фараон Нехао из Египта. В Тире, понятно, пользуются этим случаем, чтобы снова стать твердой ногой на континенте. Больших результатов отсюда не получилось; когда Нехао был отбит, оказалось, что Навуходоносор не расположен представлять покоренным условия более благоприятные, чем те, которые давали ассирийские цари. При Итобале III, этом ближайшем известном нам по имени царе, снова началось восстание. По сохранившемуся у Иосифа известию, Тир осаждали без всякого результата (см. стр. 89) в продолжение 13 лет (598–585). Надеялись при этом тиряне на помощь Египта (Априй), но надежды были так же тщетны, как и в Иерусалиме. Однако на этот раз город не был завоеван, несмотря на всеобщие ожидания, нашедшие известное выражение в песне Иезекииля (27 глава). Местоположение Тира делало его безопасным от осадного искусства ассирийцев и вавилонян. Таким образом он еще раз спасся от судьбы Иерусалима, и остров сохранил свое управление. Торговля всегда давала городу возможность пунктуально выполнять свои платежный обязательства.

О последовавших событиях мы имеем следующие известия: после Итобала царствовал Ва’ал (II), 10 лет, потом пять судей, каждый по нескольку месяцев и в их числе царь Балатор. Очевидно этот период был богат беспорядками с различными попытками претендентов захватить власть в свои руки. В конце концов у Нериглиссара выпросили в цари из Вавилона Мербаала, очевидно, члена царской семьи: он, по примеру многих других царских сыновей, жил при дворе в качестве заложника. Мербаал царствовал четыре года. После него выпросили и получили его брата Хирама (III), который процарствовал 20 лет. На 14 году его правления (539) пал Вавилон, и Тир получил нового сюзерена.

Кир отказался от ассирийской политики провинциального управления; он предоставил городам и государствам управляться своими учреждениями и поставил их только под верховный присмотр сатрапов. Он восстановлял самоуправление даже в тех случаях, когда уже произошла конфискация и не исчезла еще хоть какая-нибудь возможность восстановления национального государства. Известнейшие примеры – Иерусалим, потом Сидон. При такой политике и Тир воспользовался некоторыми выгодами, так как он мог вернуть свою область на континенте.

Эти события опять поставили лицом к лицу оба города Тир и Сидон. События промежуточного периода повлияли между прочим на то, что снова сгладилась противоположность между собственно «сидонянами» и северными финикиянами, противоположность, явившаяся результатом «еврейского» переселения и прочих политических обстоятельств (стр. 157). Северные государства, которые никогда не отваживались на восстание, пострадали меньше; Тир и Сидон, которые должны были слишком дорого заплатить за свои стремления к самостоятельности, оказались теперь в таком положении как и те: они вполне зависели от великого царя, правда, сохранив свое управление. Противоположность между составными частями населения, которая и обусловила этот контраст, в течение столетий сгладилась. Таким образом одинаковое положение всех государств могло снова вести к тому, что они представлялись одним народом. Теперь, при персидском господстве повторяется то же, что мы могли принять только для доисторической эпохи: народ от Арвада до Акко, который имеет одну физиономию, и до известной степени считает себя однородным. Теперь это – финикияне в противоположность старым «сидонянам».

Как и в старину, существуют четыре царства: Арвад, Гебал, Сидон и Тир; рядом с ними и меньшие, о которых мы знали и раньше. Гебал появляется реже. Арвад является перед нами представителем северных финикиян (их диалект все еще еврейский в противоположность сидонскому, финикийскому в узком смысле слова). Это выражается в незаслуживающем в других отношениях большой веры известии о «трех городах», где говорится о том, что существовал общий пункт для трех могущественных городов: Тира, Сидона и Арвада. Сидон и Тир, в силу своего близкого соседства и под влиянием старых воспоминаний, были старыми соперниками. Этот антагонизм нашел отражение в споре о старине, о древности этих городов, и в борьбе за честь быть первым городом. Мы знаем, какое право имело на это каждое из государств: Сидон, как исстари первый город; Тир, как позже заступивший его место. К этому нужно добавить то, что Тир один сохранил свои старые святыни и что только в его архивах еще сохранились известия о стародавних временах. Сидон был ассирийский город.

При теперешних обстоятельствах нельзя было и думать о финикийском «государстве», хотя бы только в объеме царства Хирама. Отдельные государства были теперь только тем, чем они должны были быть по соображениям персидской политики. А она не имела никакого интереса предоставлять им свободы и способности к объединению больше, чем это нужно для приобретения богатых плательщиков дани. С другой стороны, понятно, все стремления отдельных государств были направлены на достижение возможной независимости; и их самоуправление предоставляло гораздо больше простора самостоятельной политике, чем это было возможно при провинциальном управлении. И персидское владычество давало также мало верных гарантий охраны своих владений, как и ассирийское. В случаях нападений со стороны соседа нужно было действовать на два фронта: пускать в ход свои силы и устраивать свои дела при дворе. Последнее стоило очень дорого: ведь придворные покровители, с которыми мы уже познакомились из тель-амарнской переписки, и в Сузах требовали бакшиша.

В эпоху персидского господства, как и при ассирийцах, на долю финикиян пришлась особенная роль, которая также содействовала их самостоятельному положению. Они должны были поставлять флот, которым персы были так же неспособны управлять, как ассирийцы, но без которого они не могли вести свою морскую политику.

Сидон, по-видимому, очень скоро поднялся на ступень развития, напоминавшего его былой расцвет. Он особенно заботился о союзе с Афинами, с которыми у него были заключены дружественные трактаты. В Пирее обосновалась сильная сидонская колония; от нее до нас дошло несколько столь редких финикийских надписей. Тяжелый удар поразил Сидон в 351 году, когда Артаксеркс покарал его в наказание за участие в египетском восстании. После этого Тир снова получил перевес. Незадолго до этого он находился в решительном упадке; даже царю Кипра Эвагору платил дань он, тот самый Тир, который некогда управлял Кипром. 30 лет спустя Тир является единственным финикийским городом, который оказал сопротивление Александру, тогда как Сидон «из ненависти к персам» дружески принял его.

Это сопротивление Тира Александру, которое кончилось для него впервые завоеванием и разрушением, нужно считать обстоятельством особого рода. Из-за одной преданности персам вряд ли бы Тир поставил свое существование на карту. Причина лежит ближе: Сидон сразу привлек на свою сторону нового владыку и Тир должен был поступиться частью своей независимости. Александр именно желал совершить жертвоприношение в храме Мелькарта. Ему отказали в этом; ведь он был бы объявлен при этом царем Тира. Стоило ли Тиру вообще поступаться своим самоуправлением, может быть на благо Сидона? Процесс осады и ее исход известны. Она оставила по себе продолжительный след: насыпь, которую приказал возвести Александр, должна была раз навсегда соединить Тир с материком, так как море отлагало по обе стороны все больше и больше земли. Из нового положения вещей прежде всего, действительно, Сидон сумел извлечь выгоды. Несколько надписей царей Сидона из древнейшей птолемеевской эпохи позволяют заключить, что в это время у Тира было отнято его положение.

С Александром мы подходим к той эпохе, когда старая передняя Азия оказалась сыгравшей свою роль. С этой поры она находится под владычеством эллинистическо-римской культуры. Финикийские государства, никогда не бывшие политически самостоятельными, существовали, по-прежнему, занимаясь при взаимном мелком соревновании своими торговыми делами. Их история идет по прежней колее, пока вообще еще что-либо остается от древнего Востока.

Финикияне или «сидоняне» были тем семитическим народом, с которым греки вошли в самые близкие отношения в своем торговом соперничестве на Средиземном море. От них греки переняли некоторые приобретения восточной культуры. Так как обладатели и изобретатели естественно смешивались в их представлении, то хозяева гаваней, которые господствовали над путями внутрь страны, казались им народом с таким значением, которое, может быть, и льстило самолюбию финикиян, но вряд ли оправдывается историей. Мы знаем, что Финикия занимала узкую полосу морского берега, которая совершенно не могла дать народу возможность создать большое государство. Этим самым исключается возможность существованию здесь национальной культуры наряду с культурами других больших государств. Купец помогает обмену культурных приобретений; на его родине – фокусе обмена – могло быть кое-что и изобретено, что, являясь результатом различных известных здесь культур, принимает своеобразный характер. Но необходимым условием возникновения культуры, способной к дальнейшему естественному саморазвитию, в которой нашли бы себе отражение характер страны и народа, является ее туземное происхождение.

При изложении финикийской истории мы должны затянуть свою старую, плачевную песнь о том, что до сих пор немного или почти ничего неизвестно, что позволило бы нам бросить глубокий взгляд на сущность культуры именно в эпоху ее развития. Если в других подобных случаях виной этой скудости известий является только скудость раскопок, то на финикийской почве такая надежда менее сбыточна. Выходит почти так, будто эти всегда обитаемые города, где расцветало финикийское величие, сохранили менее свидетельств об интересующей нас древности, чем города других веков, где мусор курганов верно хранил свои сокровища, ожидая заступа исследователей. Нам неизвестно в современном виде ни одного грандиозного финикийского здания, ни одного плана города; нет ни одной пространной надписи или какого-либо другого памятника письменности с таким содержанием, которое могло бы дать хоть намеки на язык и на строй мысли финикиянина за 1000 лет до Р. X. Опять из многочисленных вопросов, которые напрашиваются нам относительно внутреннего развития народа и его значения в развитии человечества, мы должны выбрать только некоторые, для ответов на которые по крайней мере случай дал нам возможность опереться на положительные данные. Набросать картину Финикии, еще сохранявшей свою национальную физиономию, невозможно.

И прежде всего приходится отнять у именитых торговых людей Сидона и Тира славу заслуги, которую приписывает им греческое предание; ее одной на самом деле было бы достаточно, чтобы обеспечить им выдающееся положение в развитии человечества, с какой стороны его ни рассматривать. «Изобретение» (это должно означать приспособление) алфавита, который через посредство греческой азбуки стал отцом всех европейских алфавитов, приписывалось финикийскому духу. У финикиян греки должны были научиться удивительному искусству какими-нибудь двадцатью знаками передавать человеческую мысль совершеннее, чем это могли делать великие культуры востока, пользовавшиеся очень громоздкими средствами и сделавшие из этого особое искусство и науку.

Естественно, что греки думали так и что целые столетия, которые ничего не знали о древнем востоке, повторяли за ними. Современное представление вскрывает не раз тот факт, что великие духовные приобретения человечества создались там, где было сосредоточие знаний, т. е. в культурных мировых центрах. В глубине веков мы должны были бы искать в Вавилонии родину алфавита, звуковая система и принципы которого основываются на одном из семитских языков. В самом деле, присутствие некоторых особенностей в алфавите указывает на то, что он мог развиться только при помощи вавилонского языкознания (см. 1–8 фигуры таблицы «Финикийские, сабейские и арамейские надписи» при стр. 232). Благодаря арамейскому переселению в евфратских странах народным языком сделался арамейский: в повседневном обиходе писали на этом языке в то время, как все официальные отрывки писаны клинописью, на ассирийско-вавилонском: отношения, напоминающие положение немецкого и латинского в средние века. Но было ли развитие алфавита только результатом арамеизирования страны, представляется сомнительным (ср. стр. 56). Подобное положение вещей создало уже «ханаанейское переселение»; и a priori можно было бы предполагать, что уже в это время, т. е. за 2000 лет до Р. X., 22 буквами пользовались, чтобы писать на народном языке. Конечно, самые первые документальные известия об этом существуют только для арамейской эпохи, только с VIII столетия. Во всяком случай финикияне в такой же степени являются изобретателями шрифта, в какой торговые города нашей эпохи направляют процесс духовного и технического развития нового времени.

Невозможно выяснить, что следует понимать под производством пурпура у финикиян. Если действительно багрянка (раковина) доставляла им материал, которого не было в Вавилонии, имевшей в других отношениях решающий голос в вопросе о тканях, то нужно еще спросить, не усвоили ли финикияне просто изобретения прежних поселенцев (стр. 151). Предание не делает разницы между изобретателями и распространителями; и для нас неясно, что собственно означает пурпурное производство финикиян. У нас до сих пор еще нет древне-вавилонских известий относительно этого дорого ценившегося материала. Ассирийцы употребляют для него то же название, что и финикияне (argaman для багрянца, takelet для темного, голубого пурпура); но были ли эти названия и само понятие с самого начала финикийским, это вопрос. Те же соображения можно привести о другом, приписанном им изобретении, стекле. Об его истории нельзя сказать ничего определенного. Дворцы Ниневии доставили нам стекло: но для древнейших времен до сих пор ничего нельзя констатировать. Не нужно доказывать, что стекло не могло быть изобретено в финикийских городках.

Славные финикийские города и между ними Тир и Сидон занимали совсем, совсем ничтожное пространство, по нашим современным понятиям. Тир и Сидон на своих островах охватывали невероятно малое пространство, не больше обширного плаца или средней величины парка в центре наших больших городов. Но если южный климат, в котором дом нужен только для ночлега, облегчает большую скученность жителей, то с другой стороны укрепления, храмы и дворцы требовали такой значительной части скудной по размерам площади, что мы вряд ли можем принять значительное население для этих мнимых мировых городов. В полном соответствии городам по своему размеру были гавани этих пунктов «мировой торговли». Обыкновенный трехмачтовик не мог бы и повернуться, если только он мог войти в такую гавань; маленькие водоемы с узкими проходами были предназначены только для приема судов, которые мы могли бы назвать ботами. Поселения, напоминающие по своим размерам обыкновенные средневековые города, с гаванью, дающей место судам и пригодной в наше время во всяком случае только для каботажного плавания; поселения, которые свободно можно уместить в центре современных континентальных городов – вот что представляли из себя города – хозяева торговли на Средиземном море.

Нужно считать достаточно доказанным, что эта торговля все-таки имела для передне-азиатского культурного мира то же самое значение, как современные мировые складочные пункты торговли, охватывающей нашу вселенную. Конечно, нечего надеяться на то, что раскопки когда-нибудь откроют следы этой торговли в странах, где она процветала; те незначительные данные, которые предлагают по этому вопросу греческие известия, относятся к той эпохе, когда финикийство вышло уже из поры полного развития своих жизненных сил. Но свидетельства греков основаны на непосредственных наблюдениях и дают нам верное представление о значении этих торговых гаваней для их культурного мира. У Исаии мы находим песни о Сидоне (глава 23, где первоначально говорилось о Сидоне, и только позднее из него сделали Тир), и особенно у Иезекииля (глава 27) о Тире. Вряд ли может пробудить в нас чувство зависти перечисление тех роскошных вещей, которые предлагала тогдашняя торговля на южных берегах Средиземного моря и с Аравией. Житель внутренних стран переднего востока и варвар континента с удовольствием отдавали за эти диковины все, что имели. Достойно внимания то обстоятельство, что уже в это время финикияне были по-видимому вытеснены греками с северных берегов Средиземного моря, если только вообще они имели здесь какое-нибудь значение.

Все прочие известия об их геройских подвигах на море мало достоверны. Если финикийские суда и доходили до Касситеридов, чтобы брать отсюда олово, то, во-первых, мы никогда не в состоянии определить, что при этом нужно поставить в заслугу «западным финикиянам» – пунийцам и, во-вторых, постоянные торговые сношения никогда не заходили далеко за Гибралтарский пролив. Без сомнения, финикийские торговые люди совершали иногда отважные предприятия; они из Красного моря, например, обогнули Африку, по повелению Нехао. Но господствовал с своей торговлей финикиянин всегда только в одной части Средиземного моря, да при этом всегда нужно еще помнить о роли карфагенян, которые составляют особую нацию.

Если таким образом наше представление о финикиянах гораздо ниже того, которое образовалось под влиянием сообщений наивно удивляющихся израильтян, то незначительные точки опоры в наших знаниях о финикийской культуре дают нам уверенность, что мы идем верным путем. Для великолепных построек страна предлагала великолепнейший материал – ливанский алебастр, который ассирийцы вывозили в Ниневию (стр. 85). Но финикияне, под влиянием египетского строительного искусства, употребляли при постройках гранит и сиенит. Многочисленные, открытые на почве Финикии колонны сделаны из этих материалов, которые, очевидно, с большим трудом перевозились сюда из Египта. Почти все памятники, которые мы имеем от древнейшей эпохи (между 1500–1000 гг.) Финикии – чисто египетские; пока здесь господствовал Египет, по-видимому, здесь просто усваивали технические приемы господствующей страны. Некоторые скульптурные произведения, конечно позднейшие, обнаруживают «финикийский» стиль; остается невыясненным, отразил ли этот стиль финикийские особенности и поэтому должен быть отличаем от ханаанейского, и можно ли его с арамейским ставить на одну ступень.

Зависимость от Египта во время среднего периода царства и возникновение египетской моды в строительном искусстве сказывается, быть может, в обильном пользовании колоннами, которые в области Евфрата или совсем не встречаются или же употребляются очень скупо (ср. стр. 150). Ассирийские цари с Тиглат-Палассара III всегда упоминают, что они разукрасили свои дворцы по «образцу хаттских дворцов» (под хаттской страной разумеется и Финикия) таким сооружением, которое на финикийском языке называется Бит-Хилани, «дом Хилани». (Ср. объяснение к таблице при стр. 122). Этот Бит-Хилани – украшенное колоннами здание с воротами, предназначенное для совершения всех публичных деяний царя. На изображении храма Ваалаты гебальской на монетах римской императорской эпохи есть подобное сооружение.

По всем тем данным, которые позволили нам констатировать незначительность политического влияния финикиян, культура финикийских городов не может иметь никаких претензий на самостоятельное развитие, поскольку она не является наследием периода, еще ускользающего из сферы наших знаний и означенного вавилонским господством, и насколько она не сводится к подражанию египетским произведениям. Понятно, что континент, находившийся в менее непосредственных сношениях с двумя культурными руководителями – Вавилоном и Египтом, менее подвергся их влиянию; но и египетское влияние менее проникло в финикийские города. Яснее всего это сказывается в религии. Представления финикиян, как группы «ханаанейского» переселения (стр. 8, 155), ни в чем не отличаются от представлений остальных ханаанеев, насколько мы можем судить по Ветхому Завету и другим разбросанным свидетельствам. Сомнительным и неподдающимся пока решению является вопрос о том, что мы должны поставить здесь за счет уже найденных установлений прежнего «вавилонско-семитского» населения (стр. 10). Если мы сравним вавилонские культы до и после ханаанейского переселения, то мы найдем, что культ светил и особенное преклонение перед солнцем и луной, что мы могли констатировать в евфратской долине, в Ханаане и Финикии отступает на второй план. С большим вероятием мы можем предположить, что в Вавилонии мы имеем дело с сумерийским наследством (стр. 39). Если в местных названиях Ханаана, как напр. Бет-Шемеш («дом солнца») мы встречаем следы такого культа, то их можно возвести к вавилонскому, до-ханаанейскому периоду; во всяком случае небесные светила, как властвующие силы, не играли такой роли, которая могла бы быть сравниваема с ролью Сина или Шамаша (стр. 40) в области вавилонской культуры.

Характерной чертой ханаанейской религии является дуализм, соответствующей дуализму полов и выраженный в мужском начале Ваала и женском Ваалаты. Женское божество чаще всего встречается под именем Ашторет (Астарта, вавилонская Истар; см. стр. 39). Мужское божество принимает особые названия по племенам и народам. Одним из известнейших был Рамман или Хадад, который был божеством одной народной группы, наводнившей Месопотамию и Вавилонию и, судя по раннему его появлению, явившейся туда одной из первых. Дагон, который вовсе не был филистимским богом, а был принесен в Палестину ханаанеями, был, как и Рамман, божеством одной из групп, занявших первенствующее положение в Месопотамии и Вавилонии. Он встречается в эпоху династии Исина (стр. 13) и первой вавилонской в Вавилонии и играет роль еще в позднейшей Ассирии.

Если дело идет о названиях Ваала, как мужского физического начала, которые связывались с бо́льшими народными группами и блуждали вместе с ними, то всякое отдельное племя имело свое имя для первоначального понятия о Ваале и сохраняло его, оседая в занятых местах. Ваал странствующего племени становился вследствие этого владыкой определенного места и страны, genius loci, господином города. Такими Ваалами были Мелькарт в Тире, женское начало Ашторет в Сидоне, она же с именем женского принципа Валаат – в Гебале, и все бесчисленные Ваалы, которые почитались во всяком определенном месте, раз оно составляло центр племени. Таким Ваалом был Иегова, которого почитали кочевавшие к югу от Иудеи племена; вместе с Давидом Иегова пришел в Иерусалим, чтобы стать здесь господином новой земли (стр. 41).

Вполне естественно, что эти отдельные Ваалы, которые в различных местах и у различных племен носили различные имена и значение которых росло и падало вместе с значением своих почитателей, развивали особые стороны своей сущности, лишь только они принимали специфический характер и становились особыми божествами, представлявшими особые силы. Совокупная производительная сила природы, которая сказывается, как мужское начало, в жарких странах, больше всего проявляется в плодотворном дожде и грозе с молнией и громом. Поэтому Рамман, точно так же, как и первобытный Иегова, по преимуществу бог грозы. Очень возможно, Дагон – бог хлеба; об этом можно заключить по его имени. В городе, оставившем земледелие, сторона деятельности божества, имеющая отношение к природе, остается в пренебрежении; в Тире финикиянин называет Ваала Мелькартом, «царем города» (быть может, в начале это только собственное имя с давно забытым значением). Но эволюция различных понятий о божестве восходит всегда к двум первоначальным воплощениям полового начала. В этом яснее всего проступает специфическое содержание семитических религиозных представлений.

Эл, «бог» по-видимому, является чистой абстракцией понятия о божестве; мы находим его у ханаанейских, арамейских и арабских народов. Первоначально он лишен личного характера Ваала; никогда не носил этого имени бог какого-либо племени или большой народной группы. Если Эл и появляется случайно, как специальное божество (в южной Аравии и Сенджирли), то это очевидно позднейшая персонификация первоначально абстрактного понятия. Точно такое же объяснение даем мы, если рядом с Элом встречаем Элат. Это не что иное, как понятие о женском божестве, которое вместе с Элом может быть сопоставлено рядом с Ваалом и Ваалатой.

Более высокая культура с литературным образованием попыталась объяснить, каким образом в историческом ходе образования народов сложились из материалов, найденных на месте и принесенных племенами с собой, культы различных племенных и городских святынь, и построить из дифференциации первоначального основного понятия мир богов, дело которого – создание и управление мира объяснялось сообразно различным свойствам его членов. В различных государствах, которые обладали той или другой признанной святыней, были различны космологии и теологии, так как вполне естественно, что каждая старалась поставить в центре свою святыню. Мы должны принять во внимание то немногое, что известно нам до сих пор об этом из истории Вавилонии (см. стр. 39). И от Финикии дошел до нас отрывок из подобной системы, в сильно искаженном виде, в редакции, составленной в позднейшее время. Это – учение о богах Гебала, которое при Нероне составил некий Филон из Библа и выдал по тогдашнему обычаю за перевод работы жреца Санхуниафона древней эпохи («до-троянской»). Этот сохраненный Евсевием отрывок может служить образцом подобного учения о богах. Он может выяснить разве только некоторые частности в вопросе о сущности и возникновении финикийской религии, так как продукты ложной мудрости веков и различных культурных эпох перемешаны в нем до невозможности разобраться; кроме того эллинизированный облик дает нам возможность, при современном состоянии наших сведений о финикийском богословии, лишь восстановить несколько имен.

Великое «ханаанейское переселение народов» занесло свои волны за западные берега Средиземного моря. Из четырех великих семитских переселений (см. стр. 8) только это второе и четвертое, арабское, распространились так широко. О первом мы с этой стороны ничего не знаем, арамейское всегда держалось вдали от берегов и никогда не отваживалось перейти на море.

По общему, унаследованному от древности представлению, финикияне, как торговые люди, распространялись по прибрежным землям Средиземного моря, сначала оседая в «торговых факториях» и захватывая мало-помалу землю до тех пор, пока не становились в конце концов господами страны. Такое представление можно простить греческой древности, которая узнала финикиян, – как торговых людей, и на западных берегах моря, которые она думала покорить для себя, находила Карфаген с его союзниками и подданными, считавшими Финикию своей родиной. Но для нас ясно, что в действительности Финикия при своих мелочных условиях (стр 170) не была в состоянии произвести массу людей, которая была необходима для наводнения поселенцами всех этих стран, а также и то, что жалкие типы из тель-амарнских писем никогда не завоевали мира. Из торговых факторий (и даже о широкой торговле Тира, Сидона и Гебала ничего не говорит тель-амарнская переписка) не возникало никаких колоний, которые оставили бы продолжительные следы, удержавшие в стране отпечаток особой национальности.

Так как греки видели в финикиянах культурный народ востока, познакомившись через их посредство с этой культурой, то пытались найти следы финикиян и в Греции, на греческих островах и на дальних, занятых позже греками, берегах моря. Так как исторических подтверждений этому мы не находим, то оставалось только одно – обратиться к названиям местностей, чтобы констатировать пребывание здесь финикиян по данным языка, пережившим самые народы. Притянули сюда и мифологию, чтобы обрести следы финикиян в местах культов, которые, судя по опыту, новые поселенцы обыкновенно перенимают у старого населения. Подобный метод, уже с первого взгляда подающий мало надежд, в интересующем нас случае еще менее применим, так как семитские наименования вообще не были способны оставлять следы. Все, что приводили здесь в доказательство, не получит согласия человека, знакомого с семитскими языками. И поиски за соотношениями в различных культах не могут дать значительных результатов, так как мы вряд ли можем отличить общечеловеческое и следовательно общее от заимствованного. Наконец, о самих финикиянах мы знаем слишком мало, чтобы всюду точно отмечать своеобразные черты их духовной жизни. Они никогда не были носителями своей собственной культуры, стоящей на одном ряду с великими восточными (стр. 169). И если мы констатируем где-либо присутствие представлений, восходящих к последним, то мы всегда должны отводить известное место Вавилонии. Если явления культурной жизни востока должны были найти отражения и на греческой почве, то мы прежде всего можем ожидать этого со стороны вавилонской культуры.

В своей оценке значения финикиян во всемирной истории мы можем опираться только на достоверно засвидетельствованные факты их появления в той или другой местности и должны отказаться создать представление о восточном влиянии в остальных странах по берегам Средиземного моря до тех пор, пока история древнейшей Вавилонии не будет лучше представлена в своих источниках. Появление финикиян до сих пор можно только констатировать на западных берегах Средиземного моря. Так как там они должны были утвердиться вслед за своим вторжением в Финикию, то распространение их на западе нужно отнести еще в третье тысячелетие. История тех затруднений и препятствий, которые им пришлось преодолеть, окутана еще полнейшим мраком. С моря шли завоевательные предприятия в Азию: вторжения «морских народов» Меренпта (ок. 1280; см. IV том) и все, что сообщают греки о различных морских державах (ср. Минос на Крите), подтверждает это положение.

Нам известны важнейшие из финикийских поселений на западе. На северо-африканском берегу к западу от Сиртов лежит Лептис, Гадрумет, Карфаген, Утика и обе Гиппоны. Поселения, находившиеся на мавританском берегу, не имели особенного значения. В Сицилии финикийской была западная часть острова; но в этом случае, а равно и в тех, о которых будет речь ниже, мы никогда не будем в состоянии узнать, что было впервые карфагенским, т. е. вторично-финикийским. Мы должны отказаться от древнейших финикийских, до-греческих поселений в восточной Сицилии (Камарина, Мегара и другие), так как мы очень сомневаемся в плодотворности выводов, основанных на объяснении собственных имен. Точно также дело обстоит и с Испанией. Конечно, до появления карфагенского владычества здесь уже были финикийские колонии, и, как в Африке, так и здесь власть Карфагена сложилась и утвердилась путем подчинения и объединения колоний. Но все, что мы знаем о Картейе и Гадире (Кадиксе), уже сомнительно; и отожествление Тартесса с библейским варсисом сильно хромает. О различных финикийских поселениях в Испании до нас дошло еще меньше сведений, чем об африканских. Игравший роль центра город, известный под названием Карфагена или Нового Карфагена, который позднее при Гасдрубале стал резиденцией карфагенского владычества, кажется, существовал и раньше. Мы должны еще решительнее отказаться от всяких указаний на определенные пункты дальше на восток. Массилия, позднее фокейская колония, могла быть сначала в руках финикиян; но это не может быть доказано ни названием, ни найденной здесь карфагенской надписью, относительно которой есть сомнение, относится ли она вообще сюда. С некоторым вероятием мы можем указать лишь на карфагенское влияние в Сардинии, хотя и здесь очень возможно предположить предшествующий финикийский захват.

У нас нет исторического предания об истории этих поселений и их дальнейшего развития. Предание существует там, где западные финикияне вошли в сношения с греками, когда они начали оспаривать западные берега Средиземного моря и когда потом завязалась борьба между Римом и Карфагеном. Тогда Карфаген уже стоит во главе этих колоний. Здесь больше нет «финикиян», а есть только великое карфагенское государство, которое все подчинило своей власти. История этих западных финикиян, поскольку мы можем проследить ее, есть история Карфагена; и она все еще полна чувствительных пробелов. И то обстоятельство, что почва Карфагена возвратила нам тысячи ничего не говорящих надписей с посвящениями и не дала никаких исторически пригодных свидетельств, возбуждает у нас еще большее сожаление, потому что здесь мы как раз имеем тот пункт, где «финикияне» действительно определяли ход всемирной истории. Не в «метрополии» финикияне в действительности сыграли свою роль, давшую им силу вступить в борьбу за власть с мировыми державами, но колонии завязали с Римом спор о господстве в западной части Средиземного моря.

Мы не имеем известий о начале карфагенского поселения. Мы можем заключать о начальных временах только по некоторым учреждениям позднейшей эпохи. То, что рассказывает сага об основании Карфагена Дидоной, и приурочение этого события к царствованию Пигмалиона в Тире, это только сага (ср. стр. 163). Установление года, на который указывает легенда (по Тимею), не имеет никакой исторической цены. Дидона или Элисса – героизированная Астарта, почитавшаяся в Карфагене, как «genius loci», во всяком случае не принадлежит истории.

Карфагеняне и в позднейшее время еще признавали «родительские» права Финикии, и в знак признания ежегодно отвозили подать в Тир в храм Мелькарта. Поэтому, в Карфагене видели колонию Тира; сага о Дидоне исходит из такого же представления или по крайней мере идет ему навстречу. Но мы знаем тепер, что верховным божеством Карфагена был не Мелькарт, а Эшмун и Астарта, как раз те боги, которые почитались в Сидоне, а тогда по семитскому представлению выходит, что Карфаген был вовсе не тирской, а сидонской колонией. По всему, что мы теперь выяснили себе о финикийских делах и о процессе их распространения на море, мы не будем считать Карфаген колонией, которая вышла из города Сидона. Финикийские государства по своему состоянию никогда не могли бы основать подобную колонию. Скорее всего бродяжничеством по морю стали заниматься финикияне, еще не закончившие процесса передвижения. И если Карфаген чтит тех же богов, что и Сидон, то тут дело вовсе не в том, что они были богами родного города, а в том, что они были божествами, общими для всех финикиян. Они видели в Сидоне не свой родной город, но святыню всех «сидонян», точно так же, как Тир и другие города. Когда Ассаргаддон разрушил Сидон (стр. 72), то преимущества этого города в сфере религиозных отношений перешли к Тиру, и карфагеняне начали отправлять свою почетную дань в Тир, потому что там нашли убежище спасшиеся боги. С этих пор и только в таком смысле Карфаген стал «колонией Тира».

Дальнейший опорный пункт для заключений об условиях исторического времени дает нам само название Карфагена и в высшей степени замечательный, достоверно засвидетельствованный факт его отношений к соседнему городу Утике. Карфаген (Карт-хадаст) значит «Новгород»; он мог называться так только в противоположность старому городу; Китий на Кипре и позднейший «Новый Карфаген» в Испании получили подобные названия, когда они были «вновь основаны»; другими словами, когда подчинились финикийскому и пуническому господству и были возведены в резиденцию собственного управления; ассирийские цари в подобных случаях обыкновенно называли «вновь основанные» города по своим именам (город Ассаргаддона, крепость Синахериба и т. п.). Очень возможно, что старое название Карфагена было Бирса, которое собственно принадлежало старой части города «City» и не только крепости, и, может-быть, находилось также на монетах.

Утика, наоборот, означает Старый город. Может-быть, это название было усвоено городу вместо старого, неизвестного, только после того, как «Новгород» принял свое название и вместе с тем занял первенствующее политическое положение. Таким образом здесь существуют те же отношения, которые в родной стране выразились в споре между Сидоном и Тиром за «права метрополии» или за привилeгии большей старины. И этот, сделанный на основании только названия вывод – Утика первоначально старший город, центр (политический или религиозный, остается невыясненным) африканских финикиян – получит значительное подтверждение, если только обратить внимание на семитические представления. Во втором договоре с Римом Утика нарочно называется вместе с Карфагеном, на ряду с Тиром, в то время, как все другие являются «союзниками», т. е. подданными или платящими дань. Следовательно, «родительские» права признавались не только за Тиром, а и за Утикой; религиозное благоговение к прежней столице все еще сохранилось, хотя на стороне Карфагена уже давно было политическое преимущество, и было достаточно сильно, чтобы гарантировать Утике исключительное положение среди других городов. Отсюда заключаем о том, не освещенном никакими источниками, факте, что Утика была когда-то старшим городом, святыней африканских финикиян, и мало-помалу была выбита из этой позиции Карфагеном. Этот факт может объяснить нам, почему Утика в третьей пунической войне добровольно стала на сторону римлян и была сделана главным городом провинции: умно воспользовались не забытым еще антагонизмом, чтобы удовлетворить старые религиозные притязания и восстановить положение дел, насильственно измененное Карфагеном.

Мы уже касались отношений, существовавших между городом, который лежал на месте позднейшего Нового Карфагена в Испании, и испанскими финикиянами. Мы ровно ничего не знаем об этих колониях; но после того, как мы уяснили африканские отношения, само собой возникает следующее предположение: город, который Гасдрубал сделал резиденцией вновь завоеванной карфагенской провинции, уже раньше был центральным пунктом испанских финикиян; так как мы вряд ли можем согласиться с тем, что они до своего политического подчинения Карфагену считали себя принадлежащими к тому же союзу, что и африканские, и след. чтили в Утике старший город. Подтверждение можно найти в том, что в Новом Карфагене главным храмом был храм Эшмуна, как раз божества старого родового святилища в Сидоне. Старое название этого города было, быть может, Тарсей; и так как Фарсис означает испанских финикиян, то скорее есть основание видеть последний в этой столице, а не в Тартессе, обыкновенно приводимом вместо нее.

Первоначально, по всей вероятности, переселившиеся в Африку «сидоняне» составляли такой же родовой союз, как их соплеменники на родине; их общее союзное святилище находилось в Утике (тогда она называлась другим именем). Это было за 2000 лет до Р. X. Мало-помалу отдельные свободные и равноправные города были покорены сильнейшим (быть может, уже Карфагеном, до него Утикой). Таким образом основалось государство африканских финикиян или пунов. Мы не знаем, находилось ли оно уже под верховной властью Карфагена в ту эпоху, от которой идут наши исторические сведения, т. е. когда греки начинают распространяться в западной части Средиземного моря. По размерам греческого вторжения в Сицилии и Испании можно видеть, что в то время в западной части моря не было сильной, исходившей от одной державы власти. Из этого можно заключить, что Карфаген еще не приобрел высшей власти, что скорее благодаря предварительной борьбе с греками он приступил к объединению под своею властью других пунов; но точно так же можно представить себе, что Карфаген уже раньше занял свое положение и греки имели некоторый успех только благодаря его временной слабости. В какой мере им благоприятствовал антагонизм, существовавший между Карфагеном и другой морской державой западного Средиземного моря – этрусками – до тех пор, пока перевес греков не заставил последних пойти рука об руку с прежними «противниками», это также еще неясно. Возможны оба предположения. Но одного того обстоятельства, что борьба с греками сначала велась не эпергично до тех пор, пока руководство не перешло к карфагенянам, еще недостаточно для того, чтобы, как это обыкновенно делают под влиянием саги об «основании» Карфагена в 840 г., вести господство его только с этого времени.

Особенный характер наших известий, начинающихся только тогда, когда Греция натолкнулась на сильное сопротивление со стороны Карфагена, и не сообщающих нам ничего о завоевании действительно занятых стран, не позволяет нам внести ясность в вопрос о распространении финикиян в Сицилии и на испанско-французских берегах Средиземного моря, к западу от Нового Карфагена. В начале VII столетия Сицилия и берег Массилии находились в владении греков; предание ни слова не говорит о том, как обстояли дела раньше. Финикийский элемент удержался только в западной Сицилии, именно там, где затем его защитил Карфаген. Крепостями были здесь Панорм, Мотия, Лилибей: но что было основано здесь финикиянами, т. е. что являлось остатком старого финикийского переселения, и что было основано карфагенянами, т. е. пришло уже из Африки? В представлении греков это сливалось, и действительно, с этого времени представляло одно и то же, так как всякое сопротивление грекам управлялось из Карфагена.

В середине VI столетия фокейцы попытались утвердиться в Корсике (по преданию, в 562 году) и основали Алалию. После нового переселения их из метрополии, опасение пред ростом греческого элемента, который уже держал в руках южную Италию, большую часть Сицилии и берег Массилии, соединило обе великие державы: карфагенян и этрусков. Фокейцы были разбиты и прогнаны с острова Корсики. Приблизительно на эту же пору, по преданию, падают и продолжительные войны карфагенян под предводительством Малха в Сардинии и Сицилии. Каких-либо подробностей и точного времени мы не знаем; мы, очевидно, имеем тут дело с отпором дальнейшему распространению греков и с установлением приблизительных границ владения, каковыми потом они и остались. Греки теперь не расселяются сколько-нибудь значительно в областях, подведомственных Карфагену. Очень неясны сведения о войнах с Массилией, как старшим городом греческих колоний на испанско-французском берегу. Для рассматриваемых стран войны имели такое же значение, как войны в Сицилии и Сардинии.

Есть известия о том, что Малх, полководец, который положил конец греческому вторжению, вмешался во внутренние дела Карфагена; этот факт может отчасти осветить причины бессилия, в котором до этого находился Карфаген. Предание, конечно, темно, как и все, что мы узнаем о Карфагене из наших источников, но все-таки позволяет распознать такой же антагонизм, который позднее привел город к гибели. В городе не пожелали принять полководца, возвращавшегося с войском с похода (опасались его могущества и боялись за аристократическое правительство); поэтому он осадил город и завоевал его. Отсюда следует, что он сумел опереться на народ в борьбе с знатными фамилиями. В конце концов, когда он обнаружил намерения добиться царского достоинства, он был схвачен и казнен. Можно признать, что он пытался положить конец управлению знатных фамилий; когда он с войском вступил во владение городом, он ошибся в своих силах, отказался от войска и пал жертвой реакции аристократии. Предание указывает на то, что он вовсе не был каким-нибудь настоящим «тираном», опирающимся на войско, а просто стремился к власти при помощи перемены образа правления.

Предание называет его «преемником» Магона, влияние которого долго было очень глубоко в общественной жизни Карфагена; его потомки в течение очень долгого времени руководили делами города. Он стал нравственным вождем аристократических фамилий, и его дом очень долго правил в их духе. Он и его наследники известны, как полководцы карфагенян в войнах в Сицилии и Африке, причем дело шло об удержании карфагенских владений.

Греки между тем получили в сицилийских тиранах новых вождей, которые могли более энергично руководить борьбой с Карфагеном. Результаты их энергии сказались очень скоро, и Карфаген должен был искать поддержки в своей войне с упорными противниками там, где она сама собой представлялась ему. Предание сообщает нам о посольстве Дария в Карфаген, в своем обычном анекдотическом тоне, не понимающим обстоятельств. Требования посольства звучат немного по-детски, но очевидно оно имело в виду заставить карфагенян подчиниться персам, так как их родная страна находилась в персидских руках. В союзе с финикийским (стр. 141) карфагенский флот сделал бы Персию не имеющей соперниц повелительницей моря. Карфаген отклонил этот план. Несмотря на это, силой своих интересов он принужден был идти рука об руку с Персией: подобно тому, как Ксеркс пытался покорить греков в восточном бассейне моря, так точно карфагеняне старались подчинить их в западном. Успех или неуспех у обоих союзников был один и тот же. В то время как Ксеркс потерпел поражение при Саламине, войско карфагенян под предводительством Гамилькара, сына Ганнона, было разбито Гелоном при Гимере: подвергшиеся нападению на востоке и западе Средиземного моря греки оказали противодействие и там и здесь семитической культуре востока.

Из этого периода мы имели бы одно бесценное свидетельство, если бы было возможно установить точнее его дату. Полибий (III, 22) сообщает договор, который в 509 году (год первых консулов) заключила новая римская республика с Карфагеном и который извлекли из римских архивов только при Полибии и только с трудом могли разобрать. Целое представление о развитии древнейшей римской истории существенно зависит от того, относит ли этот договор к 509 году или же, на основании остроумнейших соображений, приурочить его к 348 г. При помощи до сих пор употреблявшихся методов решение было невозможно; историческая критика может наклонять весы то на ту, то на другую сторону, но достоверности этим не удастся достигнуть. Однако исключается возможность того, что договор возник до разложения этрусского могущества (таким образом, до 4 столетия до Р. X.). Главнейшие предписания: римляне и их союзники не должны были делать экспедиции за добычей или основывать колонии по ту сторону «Прекрасного мыса». Тут возникает сомнение, где нужно искать эту границу между сферой карфагенских и римских интересов, в Африке или Испании; очень вероятно, что под ней нужно понимать Мастию и Тарсей, т. е. позже Новый Карфаген, как крайний пункт, где еще был возможен римский патронат и торговля римских союзников. Массилия отходила к Риму. Сицилия в карфагенской ее части приравнивалась для римлян к африканским областям Карфагена. Карфагеняне обязывались не трогать латинов, находившихся под верховным владычеством Рима.

В это же самое время, в конце V столетия, шли своим чередом события в самой Африке; и предание рассказывает нам о покорении африканской области, которое было делом рук членов фамилии Магона. Под ним нужно подразумевать только покорение местных племен; их области занял Карфаген, и сами они становились крепостными карфагенян. С этих пор ведет начало крупное земельное хозяйство (латифундии) Карфагена, в котором он был предшественником и учителем Рима. До сих пор мы представляли себе африканские поселения в виде городов, с небольшой береговой полосой, теперь существует провинция. Она была непосредственно карфагенской, не пунической, так как в это время Карфаген уже был господином остальных пунических городов. Они, понятно, сохраняли свое городовое право и свою область, но находились в зависимости от Карфагена.

Дом Магона в течение нескольких поколений закрепил за собой руководительство делами. Потом его влияние показалось, должно быть, опасным аристократическим фамилиям и последние устранили его от безраздельного пользования государственной властью. Дальнейшее здесь также неясно. Переворот, по преданию, имел место после битвы при Гимере. В это время обозначается и начинает сказываться в карфагенской внутренней политике антагонизм двух больших партий. Одна, во главе которой мы скоро встретим Баркидов, стремится скорее к централизации власти, поэтому обнаруживает монархистические тенденции и опирается на войско; другая защищает интересы правящей знати. Резко обозначилась их противоположность во второй пунической войне, в которой Ганнибал пал скорее благодаря стараниям своих домашних врагов, чем благодаря Риму.

Битва при Гимере заставила карфагенян отказаться от завоевательных планов в Сицилии; они могли удержать за собой только западные крепости. С новым подъемом, наступившим позднее, появились на сцене и новые попытки завоеваний, так как расцвет Сицилии, а в особенности Сиракуз, становился все более и более опасным для карфагенской торговой гегемонии. Сравнительно в течение довольно долгого времени Карфаген оставался только зрителем роста власти Сиракуз. Эта бездеятельность может быть поставлена в зависимость от внутренних неурядиц и от изгнания руководившего политикой дома Магона. Первое нападение на Сиракузы последовало не со стороны Карфагена; восточные и западные греки предоставили ему роль tertius gaudens. Эгеста, теснимая Сиракузами, призвала на помощь афинян. Последние воспользовались случаем, чтобы привести в исполнение давно задуманные планы (их инициатором называют Фемистокла). Но только вмешательство афинян совершенно неожиданно кончилось очень скоро и неудачно (415–413). И тогда карфагеняне увидели себя вынужденными или отказаться от Сицилии или выйти из роли зрителя, и выступить против все усиливающихся Сиракуз. Когда Эгеста вновь обратилась за помощью к карфагенянам, они, хотели или не хотели, должны были решиться на войну. Возможно, что последовавшее затем энергичное вмешательство находилось в связи с переменой в правлении, когда недостаточно деятельное аристократическое правительство было низвергнуто противной партией. Во всяком случае войну с самого начала повели энергично и после первого поражения на море с большим успехом. Селинунт, Гимера, Агригент и Гела были взяты, и Сиракузы принуждены были признать верховную власть карфагенян в западной части острова (410–405).

Мир был заключен с Дионисием I, которому поражения доставили очень удобный случай сделаться господином положения. Но хорошие отношения не могли долго продержаться; еще два раза воевали и мирились (397–392, 393). Третью войну начал Дионисий и кончил миром его сын. Сбивчивое предание сообщает тут о восстании «Ганнона Великого» в Карфагене; еще раньше были восстания в Ливии и Сардинии. Сицилийские войны кончились на время миром с Тимолеоном, который, одержав победу при Криниссе (343), мог добиться по крайней мере несколько более благоприятных для греков условий мира и снова ограничить карфагенян западом (339).

Рассказывая об этих событиях, Полибий приводит два новых договора (348 и 343) с Римом; снова подтверждается старая граница обеих сфер интересов, «Прекрасный мыс», причем Сардиния и Ливия остаются за Карфагеном.

Недолго продолжались мирные отношения в Сицилии; у Карфагена всегда были поводы все к новым вмешательствам в различного рода неурядицы (318–314). В то же время грозили осложнения с востока со стороны Александра Великого. Когда он стал владыкой Тира, то, беря пример с Дария, он потребовал подчинения со стороны Карфагена; как раз в это время он захватил в Тире карфагенское посольство с податью на храм Мелькарта. С основанием Александрии опасность стала еще ближе для Карфагена. Но ни с той, ни с другой стороны не приступали однако ни к каким действиям. Если Карфаген следовал своей политике выжидания, то на этот раз она достигла цели; ибо со смертью Александра прекратилась опасность дальнейшего распространения эллинизма. На этот раз Карфаген и Рим избегли борьбы, но в Александрии нашли соперницу в торговых делах. С Птолемеями, которые завладели тем временем Киреной, по-видимому, никогда не доходило до распрей, а при начале первой пунической войны был даже заключен союз с Птолемеем II, по которому обе стороны должны были взаимно охранять права владения и торговые отношения.

Новые недоразумения в Сицилии не заставили себя долго ждать. Агафокл, в своих попытках восстановить сицилийское государство, должен был прежде всего стараться изгнать отсюда карфагенян. Тогда началась многолетняя война с удивительными переменами счастья; в это время отбитый у сиракузских стен Агафокл попытался перенести войну в Африку и здесь осадил даже Карфаген; в конце концов он был вынужден возвратиться в Сицилию, потерял свое войско и должен был заключить с Карфагеном мир с сохранением старых владений (312–306). Среди приготовлений к новым предприятиям против Карфагена он умер (289). С его смертью был устранен противник, который еще раз собрал силы западных греков на борьбу с карфагенским владычеством. С этих пор уже не было столь сильных греческих союзов, которые могли бы противиться Карфагену.

Агафокл оставил по себе наследство, которое должно было стать причиной и поводом к борьбе между двумя державами, которые выделились, оставшись после всех столкновений: между Римом и и Карфагеном. Соперниками карфагенян на море еще оставались разве только италийские греки, но их сила была сломлена в то время, как Карфаген опять оставался в выжидательном положении. От него ускользнул очень удобный случай захватить в свои руки Тарент, предложенный ему одной из враждующих партий; римляне были менее застенчивы. Однако после того, как пал Тарент и Пирр был отбит, должна была, наконец, начаться война между двумя последними державами, оспаривавшими господство в западной части Средиземного моря.

Повод к разрыву с Римом дала просьба о помощи со стороны наемников Агафокла, мамертинцев, которые утвердились в Мессане; осажденные Гиероном II Сиракузским, наемники обратились за помощью: часть – к Карфагену, часть – к Риму. Не встречая препятствий со стороны карфагенян, римское вспомогательное войско переправилось через пролив, но нашло в городе карфагенский гарнизон и в гавани карфагенский флот. Все это происходило еще при кажущемся мире; вечно медлительный Карфаген старался избежать открытого разрыва. Но когда римляне выгнали из крепости гарнизон, Карфагену не оставалось ничего, кроме объявления войны: первой пунической войны (264–241 г.); Рим вышел из нее победителем, и Карфаген должен был отказаться от Сицилии.

Если, без сомнения, уже в этом случае Рим был вызвавшей войну стороной, то его беззастенчивая политика обнаружилась вполне в его поведении при занятии Сардинии. И только благодаря энергичной защите Эрика Гамилькаром война с Римом была проведена с честью. После заключения мира, его войско должно было быть переправленным в Африку, но здесь или не хотели или не могли выплатить войску всего жалованья. В конце концов в войске началось возмущение, которое нашло поддержку в сельском населении Ливии. Утика и Гиппона (Диаррит) были взяты мятежниками, и сам Карфаген находился в осаде до тех пор, пока не обратились за помощью к Гамилькару и ему не удалось подавить восстание. Одновременно возмутились карфагенские наемники в Сардинии и захватили в свои руки остров. Но, теснимые населением, они обратились с просьбой о принятии их под римское подданство. Им отказывали в этом, пока карфагеняне были заняты войной с наемниками в Африке. Но, лишь только там был восстановлен порядок и начали помышлять о подчинении Сардинии, Рим обнаружил свои действительные намерения и отозвался на новую просьбу о помощи, обращенную к нему повстанцами. Вопреки условию договора, заключенного три года тому назад, Сардиния была взята Римом.

В эпоху между первой и второй войнами с Римом, антагонизм между двумя партиями в Карфагене выразился вполне осязательно. Та военная партия, представителями которой были Баркиды, не старалась возбуждать войну (это всегда было делом Рима); она хотела только защищать независимость государства, так как она провидела все планы Рима. Основным мотивом действий другой партии было враждебное чувство по отношению к могуществу Баркидов; это была римская партия; весьма возможно, что она была закуплена золотом или обещаниями Рима. Она говорила о безусловной уступчивости в отношении к Риму, т. е. в последнем итоге отказывалась от самостоятельности Карфагена. Пария Баркидов имела перевес не столько благодаря личным дарованиям Гамилькара и Гасдрубала, сколько благодаря действительной жизнеспособности самого государства. Пока еще было вообще возможно держаться в открытом поле, она имела за себя право, основанное на конституции. И только тогда, когда благодаря тяжелой войне, стоявшей почти у ворот города, не было другого исхода, римская партия постаралась провести конституционным путем меры для подчинения Риму. До тех пор ее влияние исключительно проявлялось в стеснении энергического способа ведения войны, и она своим образом действия действительно достигла своих целей. Победоносный в открытом поле Ганнибал испытал поражение, строго говоря, исключительно в Карфагене. Римское войско подошло к самым воротам города; оно было нужно, чтобы получить в городе в свои руки управление государственной машиной.

После потери Сардинии, Гамилькар (237) направился в Испанию, так как задумал вознаградить Карфаген за потерю Сицилии и Сардинии основанием новой карфагенской провинции в Испании. Мы ничего не знаем о том, в каком положении находились здешние финикияне. Из торговых договоров с Римом мы видим, что еще существовавшие здесь города принадлежали Карфагену. То, что происходило теперь в Испании, происходило раньше в Ливии: подчиняли континентальную область и основывали провинцию: до сих пор здесь существовали только торговые города, находившиеся под верховным управлением Карфагена. Гамилькар пал в битве (226) с иберами, и его место занял Гасдрубал. Он продолжал дело своего тестя и сделал старую Мастию (стр. 175) столицей новой провинции, дав городу название Карт-хадаст или Новый Карфаген, как его именовали римляне. После его смерти (221 г.) верховное начальство над войском перешло к сыну Гамилькара, Ганнибалу.

Приобретение провинций в Испании и вторая война с Римом представляется, по-видимому, исключительно делом Баркидов; даже получается впечатление, будто они собственно и были владыками в Карфагене и de facto пользовались монархической властью. Такое представление создалось на основании нашего предания, а оно с одной стороны касается только войн, в которых естественно больше выступают отдельные личности, а с другой стороны имеет цель оправдать отношение Рима к Карфагену. Поэтому оно должно представлять римскую партию в Карфагене жертвой насилия, тогда как не может подлежать сомнению то, что Баркиды всегда находились в согласии с правительством, действовавшим на основании законов страны. Римская партия замыслила просто измену. Не Ганнибал распоряжался правительством в Карфагене: он еще мальчиком отправился с своим отцом в Испанию и только по окончании войны вернулся в Африку; не он, а то большинство занимавших конституционные должности фамилий, к партии которых он принадлежал и приказания которых исполнял. Конечно, и Гамилькару и Ганнибалу верховное начальство над войском давало веский голос в совете их партии; и они без сомнения не мало способствовали ее перевесу, но они были только военачальниками наряду с другими, о которых сообщает предание; Магон, быть может, обладал еще бо́льшим личным влиянием, чем Ганнибал.

Повод к войне опять, по обыкновению, был притянут за волоса Римом: когда Ганнибал осаждал Сагунт, он не исполнил, как оказалось, несправедливого требования римлян не переходить за Эбро. Ход и исход второй пунической войны известны. Римская партия довела дело до того, что война наконец разразилась в Африке, и правительство было вынуждено отозвать Ганнибала в Африку; здесь непобедимый полководец был разбит при Заме (202). С этих пор Рим мог предписывать условия мира: испанская провинция уступалась Риму; платящее дань нумидийское государство – Масиниссе; Карфаген терял свою независимость. Он должен был платить дань Риму, и потерял даже право вести войну.

Судьба Карфагена была этим решена. Отныне он уже не мог играть никакой политической роли. Но его торговля сохраняла еще за ним значение, которое в конце концов могло вернуть ему политическое могущество. Это должно было озаботить Рим. Подобно тому, как ассирийцы всегда старались довести до возмущения своих союзников и плательщиков дани с тем, чтобы иметь возможность отобрать их государства, так точно, и римляне никогда не были в затруднении относительно средств, чтобы вызвать последнюю отчаянную борьбу. Для этой цели противопоставили Карфагену Масиниссу, который сыграл возложенную на него роль, согласно предписанию. «Третья пуническая война» (149–146) была отчаянной борьбой, которая была вызвана насилиями Масиниссы и которая дала повод устранить Карфаген и от участия в мирной конкуренции. Карфаген был разрушен, и Утика стала главным городом новой римской провинции Африки.

Если мы при изложении истории народов древнего востока прежде всего жалуемся на скудость источников, которые могли бы дать материал для выводов о внутреннем развитии государств, то, говоря о западных финикиянах, пунах, мы должны усугубить свои жалобы. У нас есть два отрывка с перечислениями храмовых пошлин, один из них найден в Марсели, другой в Карфагене; они восходят к двум тождественным оригиналам, и следовательно их родина в Карфагене. Далее у нас есть тысячи карфагенских плит римского времени, содержащих посвящения и повторяющих одни и те же очень краткие и бессодержательные формулы. Вот и все, что до сих пор могла возвратить нам почва северной Африки из произведений чисто пунического духа. Многолетние раскопки специально на месте Карфагена не дали никаких находок, которые относились бы ко времени до падения опасного соперника римлян. Чтобы создать картину внутренней жизни карфагенян, у нас еще меньше данных, чем в персидской истории; там у нас, по крайней мере, были хоть опорные пункты, помогающие нам правильно осветить греческие известия. Даже в политической истории наши сведения о внутренних переворотах в Карфагене не всегда вразумительны, так как они основываются или прямо на римских источниках или же на таких, какие в оценке чужеземных учреждений не были в состоянии отрешиться от сопоставления с своими, туземными. Кроме тех похвал, которые рассыпаются случайно карфагенской системе правления у Платона, Эратосфена, Полибия, Катона и Цицерона, мы обязаны более подробными сведениями Политике Аристотеля, но эти рассуждения имеют сравнительный характер; они разноречивы и предполагают знакомство с не дошедшим до нас трудом о карфагенском государственном устройстве. Но и изложение прочно установленного государством политического устройства не всегда, может-быть, пожалуй только в редких случаях, является действительным выражением сил, определяющих народную жизнь. Да, наконец, мы не можем определить ход исторического развития, которое привело к такой государственной системе; мы не можем проследить ее действие в истории. Следовательно, такая система сохраняет интерес любопытной вещи.

Пунические колонии явились результатом народного переселения. В отличие от тех толп, которые покоряли т. наз. метрополию, пришедшие сюда с войной не нашли на африканском берегу никакой культуры, приобретения которой они могли бы усвоить; вполне естественно, поэтому, что они не так скоро сроднились с землей и поддерживали связь с «метрополией»; в этих отношениях сказалась, главным образом, экономическая зависимость. Пришельцы населили морские берега с нецивилизованными обитателями в глубине страны; поэтому в своих нуждах они обращались в те старые культурные страны, откуда они пришли. Благодаря этой связи поселенцы образовали торговые государства, которые в представлении семитов признавали свою экономическую связь с родной страной тем, что ежегодно отправляли подать богам «сидонской» амфиктионии. Это означало в сущности признание ими того, что нет богов, которым первоначально принадлежала занятая ими страна, что она скорее была завоевана старыми богами племени в Сидоне. Если бы они на своей новой родине нашли старые культурные центры, то они, переняв культ старых богов, должны были бы получить землю от них. Так как ничего этого не было, то они должны были оставаться с богами родины.

Имел ли Карфаген в самом начале царское управление? С полным вероятием на этот вопрос можно ответить отрицательно, приняв во внимание семитское миросозерцание. Царь по представлению семитов поставлен милостью Божией. Он от бога получил для управления принадлежащую богу область. Где страна не имела никакого своего бога, там не могло быть и царя. Финикияне в родной стране нашли старые культурные центры, и очень скоро получили царей, так как их вожди приняли учреждения завоеванной земли. В Африке, где ничего подобного не было, очевидно нельзя было получить царского достоинства от несуществовавших богов, и поэтому переселенцы оставались в зависимости от метрополии. Конечно, можно было бы и представить себе, что, говоря по-гречески, какой-либо тирании, шалит (shalit), как сказал бы семит, забрал в свои руки высшую власть, как судья, полководец и жрец, и принял бы царское достоинство. Потом он должен был бы, подобно Давиду, подумать о том, чтобы дать своей столице особый, свой культ, и таким образом утвердить независимость своего бога от божества и культов метрополии. Этого не случилось: до самого позднего времени платили подать на родину и должны были платить, если не желали сыграть в руку жаждущему власти полководцу, дав ему удобнейший предлог достичь царского сана. Поэтому царской власти в Карфагене никогда не существовало.

Управлялся Карфаген так же, как провинциальный город, т. е. самая система возникла из родовой организации еще не осевших семитов. Был совет, по всей вероятности представлявший гражданство; были старейшины, первоначально соответствовавшие вождям и старейшинам (шейхи) отдельных родов, а, в историческую эпоху выбиравшееся из знати в качестве магистратов для ведения дел. Главами этого правительства являлись два суффета, два «судьи». Ссылаясь на их существование, следует отрицать возможность царской власти. Судья или шофет (так в Ветхом Завете) – вождь племени, которое еще не владеет никакой прочной святыней с Ваалом, владыкой страны. Он не мог быть поэтому верховным жрецом ни, тем более, вождем не существовавшего войска. Сохранение этого сана в Карфагене объясняется таким образом отсутствием божества, владеющего землей. Число суффетов (два) можно объяснить или тем, что Карфаген мог быть главным образом поселением двух племен, или тем, что после переселения, при образовании гражданства и аристократии, оба эти слоя дали своих представителей в состав правительства.

Финикияне были обладателями лучших гаваней для громадной культурной области и, благодаря постоянному давлению народных масс, должны были ограничить свои владения узкой береговой полосой, а свою сферу – морем и торговлей. Зато поселенцы в западной части Средиземного моря, окрепнув в торговле с восточным культурным миром, имели полную возможность путем покорения малокультурных обитателей материка забрать большую область. Так как торговцы-владыки Карфагена нигде не упускали выгод, которые доставляла эксплуатация почвы, то они покорили ливийских обитателей континента. Мы очень мало знаем о ходе этих событий. Завоеватели вначале забрали себе только часть земли, оставив за старыми владельцами на правах собственности, под условием определенной дани, большую часть. Введение денежного обмена, – он подразумевается в государстве, живущем торговлей, – привело к тому, что благодаря задолженности крестьян, земля все больше и больше переходила в руки карфагенских владык. Таким образом образовались крупные земельные владения, в которых рабы занимались сельским хозяйством, и которые были образцами для римских латифундий. Остается неясным, какой тактики держался Карфаген в своих заграничных провинциях. Известно, что в Испании карфагеняне занимались эксплуатацией металлов. Остается при этом невыясненным, были ли сами карфагеняне предпринимателями или же передавали обработку туземцам, и при помощи податной системы клали прибыль в карман. Последнее представляется более вероятным.

Даже о торговых отношениях у нас нет достаточных сведений. Если мы обратим внимание на сношения с восточным культурным миром, мы узнаем, что карфагеняне доставляли сюда сырые продукты стран западной части Средиземного моря. Библия важнейшей из этих стран считает Фарсис. Для нас неясно, к какой стране нужно приурочить это название (стр. 175); во всяком случае карфагеняне – господа этой торговли с Фарсисом; здесь оканчивается горизонт передне-азиатских культурных народов. Торговля, которая процветала на испанских берегах и отсюда вытесняла финикийскую метрополию, должна была перейти за Гибралтарский пролив. Известна попытка приобрести западно-африканские берега (Сьерра Леоне) путем основания здесь факторий; эту попытку предпринял еще до Геродотовских времен приблизительно около 470 года «Старший» Ганнон («Перипл» Ганнона). В своем путешествии он добрался до устья Сенегала, и отчет о нем по преданию хранился в храме «Кроноса» в Карфагене. Дошедшие до нас греческие изложения имеют претензии быть его переводом. В pendant к этому плаванию Гимилкон совершил свое, на север до самой Британии. С его очерком мы менее знакомы, так как он известен нам только благодаря тому, что Авиен им пользовался в своей «Оrа maritima».

Из всех восточных народов наиболее известными сделались племена, образующие последние составные части второй волны той группы, какая интересовала нас в десятом отделе: «еврейские» племена, самое местопребывание которых, наиболее отдаленное по направлению к степи, могло бы уже показать, что на свои места они прибыли последними из великой «хананейской» народной волны, теснимые предшественниками ближайшей иммиграции, арамейской. Это – те племена, которые образовали народ Израиль и их соседи, живущие еще далее по направлению к степи: эдомитяне, моавитяне и аммонитяне.

Согласно переписке из Тель-Амарны, уже в XV веке можно констатировать проникновение в страну «еврейских» племен; именно здесь выступает народ, который распространяется с севера, амореи (см. стр. 158). Последние рисуются евреям, в произведении, представляющем древнейшую форму предания, в качестве обитателей страны, у которых они должны были ее отнять: когда вторглись израильские племена, те сделались уже из завоевателей обладателями страны. Таким образом, израильтян следует рассматривать, как ближайшую волну после амореев, и их переселение следует приурочивать к несколько более позднему времени; в переписке из Тель-Амарны (которая, вообще, мало упоминает об именах племен) невозможно доказать ни одного упоминания об именах израильских племен. Самое раннее упоминание об Израиле, кажется, встречается в надписи фараона Меренита II (около 1200 г.). Невозможно решить, следуетъ ли под этим именем разуметь, как мы это сделали, союз племен, или же какое-либо исчезнувшее племя, о котором ничего не сохранилось в библейском предании, кроме названия всей совокупности племен, группировавшихся вокруг него и его святыни (с божеством «Иаков»).

К израильской истории каждый подходит с определенным, в существенных чертах, опирающимся на библейские представления взглядом. Поэтому, прежде чем перейти к изображению событий, необходимо сказать несколько слов об этом наиболее важном и для всякого близком источнике для нашего предмета.

В том виде, какой имеют в настоящее время «исторические» или как их в действительности следует называть, повествовательные книги Библии, они – продукт позднего времени. Своеобразный характер применявшегося в древности пользования источниками позволяет нам разложить книги на их отдельные источники, так что мы в состоянии разъединить обработанные в одно гармоническое целое свидетельства и заставить их свидетельствовать друг против друга. Результат этого разъединения источников, который наиболее ярко обнаруживается в пятикнижии следующий. Два древних письменных источника, авторы которых называются, согласно обозначению имени Бога, Элоист и Иеговист, обработаны уже в раннее время. И при этом, сочинение Элоиста более древнее, так как только оно содержит еще воспоминания о действительных условиях первобытных времен. Например, оно знает еще, что приходилось отнимать страну у амореев, тогда как Иеговист говорит в общем о хананеянах, т. е., древнейших жителей он называет общим именем, заимствованным у названия страны. Элоист в сообщаемых им легендах содержит еще воспоминания о после-израильской иммиграции эдомитян, моавитян, аммонитян; тогда как Иеговист, стоящий на точке зрения позднейших условий, считает их оседлыми на занятых ими местах уже ко времени иммиграции Израиля.

Оба сочинения рассматривались, как введение для исторических трудов, которые могли быть доводимы до какого угодно времени. Из действительно исторических составных частей этих «летописей» до нас дошли лишь незначительные обрывки, которые касаются последних времен царей, и которые легко распознать благодаря их сжатой форме. В новых обработках позднейшего времени они в существенных частях заменены пророческими легендами, характер которых лучше всего иллюстрируется рассказами об Илии и Елисее. Эти «книги пророчеств» стоят уже на точке зрения эпохи около 600 г., следовательно, приходятся на время после введения Второзакония, хотя и написаны в духе более старых воззрений.

Иосия ввел книгу закона, которая положила основание иерархическому устройству. Ее содержание лежит перед нами в виде законодательных частей пятой книги Моисея. Но свое истинное значение этот закон получил лишь во время плена в Вавилонии, где иудейство, став религиозной сектой, видело в нем руководство для своего поведения. Затем в изгнании один священник сделал попытку проследить на основании определений этого закона всю израильскую историю. Его труд лежит перед нами в виде теперешних книг, которые охватывают период от «Иисуса» до «Царей». Он воспользовался древнейшими источниками, но устранил из них в еще бо̀льшей степени летописный элемент, а в остальном об отдельных периодах, в особенности о царствованиях, он высказался кратко, в духе Второзакония. Следовательно, его труд есть разбор израильской истории с точки зрения божественного происхождения этого закона. «Второзаконие» объясняет исторические судьбы народа, как последствия нарушения или исполнения этого «Моисеева закона», следовательно, автор его резко тенденциозный писатель, и, поэтому, его собственные добавления не трудно определить. Их сущность легче всего и яснее всего можно видеть в резюмирующих суждениях о царствованиях отдельных царей: «он шел путями Иеровоама и делал то, что было неугодно Богу», или обратно. От него также исходит установление хронологической схемы Библии, которая, в историческом отношении, лишена цены, так как он дает лишь неудовлетворительный расчет событий на основании недостоверных известий, как они были установлены в изгнании.

Дальнейшее развитие религиозной секты, какой теперь является иудейство, привело к выработке иерархического строя в самой резкой форме. Это устройство письменно изложено в так называемом священническом кодексе, который возник в изгнании, или же является продуктом выработавшегося там мировоззрения. Здесь изображается все развитие израильского народа от создания мира в кратком резюме, в виде введения к синайскому законодательству, которое содержит в себе новый закон. Это произведение, которое первоначально стояло само по себе и считалось после-пленным законодательным сводом, затем вошло также в тот труд, который был создан автором Второзакония на основании более ранних произведений. Его легко узнать по языку; ему принадлежит известие о создании мира в первой главе Бытия и в особенности сухие перечни генеалогии для эпохи патриархов. Можно радоваться, что его автор остановился на синайском законодательстве. Если бы он обработал с своей точки зрения также и остальную историю, то было бы трудно воспользоваться здесь чем-либо для исторических целей; ибо он, в противоположность автору Второзакония, поступал совершенно свободно и устранил все то, что не подходило к его системе. В то время, как первый создавал компиляцию и, благодаря этому, сохранил для нас и кое-что из старинных материалов, последний свободно излагал все от себя в связном рассказе; следовательно, он совершенно не пригоден в качестве исторического или (для сказаний о первобытных временах) литературно-исторического источника. Что могло дать нам изложение в его духе, это показывают книги Паралипоменон, рассказ об иудейской истории в духе книги священнического кодекса, созданный долго спустя после плена. В качестве основного источника здесь служили книги царей, хотя и в более полном виде, чем мы их знаем в настоящее время; а в остальном мы встречаем здесь свободное творчество. За малыми исключениями, они совершенно непригодны в качестве исторического источника.

Однако, даже более древние данные, содержащиеся в труде автора Второзакония, не могли бы дать нам исторической картины, если бы в данных этнологии и других исследованиях древнего востока мы не имели масштаба для отделения более ранних воззрений от позднейшего их искажения. Кроме того, многое мы выясняем теперь благодаря надписям, в особенности, вавилонско-ассирийским.

Само собой разумеется, взгляды Израиля на свое происхождение, как и у всякого народа, облекаются в форму героической саги; позднейшая иерархическая форма предания придала ей затем свою собственную окраску. Историческое воспоминание могло, вообще, развиться лишь тогда, когда уже выработались до некоторой степени прочные условия: в царствование Саула и затем Давида. Те исторические воспоминания, которые восходили к доисторическому времени, могли быть самое большее местными преданием. Но и древнейшее историческое время скоро должно было явиться в легендарном свете; кроме того, указанное своеобразие предания предпочитало именно легендарное историческому, как это само собой понятно, так как для целей предания факты были менее удобны, чем их легендарное отражение. Таким образом, и из древнейшего времени царей до нас дошло мало отдельных известий исторического характера.

Легенда начинает свое изложение истории Израиля выселением из Египта и переселением в «Обетованную землю». Между тем, одного факта достаточно, чтобы доказать легендарный характер всего этого взгляда. Прежде всего, это – историческая невозможность. Выселение союза племен, путешествие через области родственных племен, живущих при одинаковых культурных условиях, должно было повести к немедленному распадению его, так как заключались союзы с племенами проходимых областей, и некоторые части погибали. Соединение в один народ может произойти лишь после занятия определенной территории, может быть результатом пребывания в стране. Израильский союз племен, т. е. народ Израиля, получил свою организацию лишь после того, как он уже осел в стране. Отдельные его племена до этого стояли друг к другу не в более близких отношениях, чем к своим соседям, эдомитянам, моавитянам и другим, которые в качестве племен сошли со сцены; лишь занятие определенного местожительства, которое представляло из себя нечто целое, сблизило их между собой и отделило от остальных. Это развитие совершилось в период времени между эпохой, к которой относится переписка из Тель-Амарны, и первым появлением на сцене «народа Израиля».

Но, оставляя в стороне, что с самого начала легко обнаружить не-исторический характер легенды об исходе из Египта, мы даже в состоянии доказать ее возникновение. Бог, который сделался национальным богом соединенного Израиля-Иуды, был местным божеством области к югу от Иудеи, откуда Давид совершил завоевание своего царства (ср. ниже, стр. 192). Местопребывание же Бога всегда приурочивается к тому месту, где находится действительная родина народа, т. е., где обитает его господствующая часть. Поэтому то историческое понимание, которое желало бы доказать существование одного народа Израиля-Иуды, должно было бы искать его родину там. Эта страна называлась так же, как и Египет (быть может, как принадлежащая к Египту часть Аравии), Муцри: позднее легенда считала это Египтом и так мало она скупилась⁷ на различные прикрашивания, что отсюда возникла легенда, чары которой были настолько сильны, что вплоть до нового времени она сохранила видимость исторической достоверности.

Мы же, напротив, рисуем себе картину завоевания стран по образцу известных народных переселений и принимаем, что отдельные племена, из которых позднее образовался народ Израиля, в-одиночку завоевывали свои территории, быть может, также и в союзе с другими исчезнувшими племенами, и лишь в самой стране уже, под давлением обстоятельств, они слились в больший союз. То племя, от господства которого исходит муцрийская сага, принадлежит, как мы увидим, не к ним, а оно присоединилось лишь в историческое время. Собственно израильские племена имеют свою родину «в степи». От того времени, когда племена еще не были прочно объединены, и не могло еще быть, как общее правило, общего поведения (если только оно вообще могло быть), мы имеем воспоминания, которые предание относит к рубрике «Времена судей» и которые ясно доказывают зачатки образования отдельных племенных княжеств, и следовательно и раздельное существование отдельных племен. Таков рассказ об Иеффае в Галааде и о Гедеоне в колене Манассиином; последний сильно искажен обработками. В обоих рассказах можно еще заметить, что дело идет о племенных преданиях и что единство Израиля здесь не предполагается. Лишь позднейшая обработка насильно вводит под конец всего Израиля.

Естественное развитие вещей приводит к тому, что шейх, вождь одного племени, завоевав область, получает от этого завоевания главную выгоду и более значительные средства власти, которые ставят его выше его соплеменников. Оседлость в каком-либо городе и в принадлежащей к нему округе разрушает покоющуюся на равноправности племенную организацию и ведет к господству и царской власти; добровольно признанный шейх становится царем, опирающимся на свою собственную силу.

Чаще всего это могло иметь место там, где переселенцы встречали уже подобные условия, и где завоевание царского города для победителя обозначало не что иное, как завладение имевшимися там учреждениями. В то время, как в обоих вышеупомянутых примерах «судей» мы можем, поэтому, видеть представителей сельского населения, ближайшая ступень развития, зачатки царской власти, обнаруживаются там, где «израильское» племя обладает городом. Авимелех основал в Сихеме именно племенное царство. Несмотря на то, что оно нашло скорый конец и не оказало прочного влияния, оно может служить примером некоторых подобных явлений того времени, когда израильские племена стали обладать городами и вместе с желанными сокровищами культуры познакомились с их нежелательными спутниками. Такова одна форма возникновения царской власти. Она постольку опережает естественное развитие, поскольку производит разрыв с собственным племенем и, благодаря этому, лишается тех вспомогательных средств, благодаря которым и было достигнуто величие. Подобная тирания, скорее продолжение найденной ранее, была поэтому лишена прочности. Прочный успех имела лишь та царская власть, которая выросла из условий дальнейшего развития племенной жизни и из новых потребностей, и которая могла опираться на собственных соплеменников.

О совместной деятельности союза израильских племен, каким может быть упоминаемый Меренпта, мы имеем одно лишь единственное свидетельство, так называемую песнь Деворы. Однако, пророчица Девора обязана своим существованием легенде, возникшей благодаря непониманию текста; ибо вся повествовательная четвертая глава в книге судей есть не что иное, как рассказ, созданный, благодаря ложному пониманию песни в упомянутых выше «книгах пророчеств». Пророчица Девора возникла из названия города Дабрат в Иссахаре, который в песне играет выдающуюся роль. Сама песнь, едва ли еще могущая быть разгаданной в своих деталях, вследствие ошибок предания, прославляет триумф израильских племен на войне. Упоминаются там почти все израильские племена. Но упоминание колена Вениамина едва ли первоначальное, а возникло благодаря позднее почувствованной потребности видеть упомянутыми все племена.

Движение вперед филистимлян в ХII столетии привело к господству их над израильтянами. Благодаря этому, стало возможным одно из двух: или только-что переселившиеся племена обладают достаточной силой, чтобы прогнать новых господ, или они потеряют свою народность и сделаются филистимскими подданными. Имело место первое. Именно, борьба против нового врага дала толчок к более тесному объединению и вместе с тем к усилению народа во внешних отношениях. Война может вестись успешно в течение продолжительного времени только при условии единого руководительства. Из состояния непрестанной борьбы должна, в конце концов, развиться власть победоносного вождя, который, благодаря изгнанию врагов и приобретенному таким путем почету, сперва занимает в своем племени господствующее положение, т. е. становится царем, а затем является уже освободителем и, в то же время, господином над остальными племенами.

Это объясняет нам роль Саула, вождя колена Вениаминова в борьбе против филистимлян. Принадлежность колена Вениаминова к союзу северных «десяти колен» не вполне доказана; напротив, позднейший тесный союз колена Вениаминова с Иудой, во время упадка царства Давида, свидетельствует о том, что это племя находилось в антагонизме с северными, уже ранее объединенными племенами. Здесь, в области племени, которое жило между собственно филистимской страной и израильскими племенами, воинственному человеку легко было, в результате успешной борьбы против чужеземного господства, стать господином своей племенной области и, идя отсюда, отнять у филистимлян израильскую область, которая, благодаря этому, доставалась ему, как своему естественному господину. Так приблизительно можем мы представить себе возникновение царской власти у Израиля. Это – собственно завоевание небольшим племенем, которое раньше не принадлежало к союзу, следовательно, совершенно то же самое явление, какое мы тотчас же увидим снова в основании царства Давида: завоевание, которое должно было казаться освобождением от филистимского ига.

Саул даже для легенды оставался всегда симпатичной (и единственно симпатичной) личностью; замечательно, что легенде о Давиде, которая не имела основания заботиться о памяти Саула, не удалось изгладить памяти о нем. Еще из предания можно видеть, что, пока он был жив, он держал в повиновении всех, и что даже предприимчивый Давид не решался идти против него. С его смертью, Израиль достался Давиду; однако, память о Сауле должны были пощадить сами изобретатели легенд о Давиде. Исторических сведений мы имеем о нем мало. Один основной тон лежит в основе всех рассказов о нем: борьба против филистимлян, благодаря которой он основал свое царство, которая наполняла его жизнь, и в которой он нашел смерть на поле битвы. Небольшой отрывок древнего предания сохранил нам еще краткое известие о других его войнах (1Цар.14:47; в теперешнем предании имеется искажение): «Он вел войны кругом против всех своих врагов, против моавитян, аммонитян, против Арама (Так! не Эдома; здесь разумеются арамейские мелкие государства на севере Израиля и в стране к востоку от Иордана: Гешур, Бет-Мааха, Бет-Рехоб), против царя Сувы (к югу от Дамаска) и против филистимлян». Об отношении Саула к Давиду предание молчит, поскольку оно имеет исторический характер; оно и должно было ничего не знать, как мы сейчас увидим, о первоначальном антагонизме между Иудой и Израилем.

Рядом с царством Саула, в мало затронутой цивилизацией области живущих далее к югу, на границе степи, племен, образовалось между тем другое царство подобным же образом, как и царство Саула, только среди еще менее прогрессивных условий: царство Давида, главным племенем которого является в предании Иуда.

Здесь прежде всего важно устранить опирающееся на легенду представление о Давиде и Иуде. Давид является действительным героем саги. К нему, как к некоторым другим выдающимся в истории личностям, приурочивается всевозможное: героические саги, народные анекдоты и тому подобное; все это рассказывалось о том муже, который был представителем величайшей силы Израиля-Иуды. Его время казалось поэтому потомству золотым веком, подобно тому, как немецкая народная сага сделала Фридриха Барбароссу представителем величия государства. Но, вместе с тем, мы должны еще отличать легенду с вполне определенной политической тенденцией; она имеет в виду представить Давида, как представителя первоначально единого народа Израиля, к которому принадлежит также и Иуда. Это – та легенда, которую, выражаясь на современном языке, пустили в оборот историки и агенты Давида, чтобы действовать в желательном для него духе и привлечь на сторону его дома народ. Раз она пустила корни, ее стали развивать дальше в политическом смысле, и она доказала свою жизнеспособность, так как фактически почти все, что мы имеем из израильских известий, написано в ее духе.

К этой легенде принадлежит все то, что имеет в виду доказать единство Израиля и Иуды, прежде всего то, что рассказывается о вифлеемском (иудейском) происхождении Давида, о его юности, его отношении к Саулу. Во всем этом нет ничего исторического: исторический Давид – совершенно другой; к счастью, легенда и о нем содержит несколько соответствующих фактическим отношениям воспоминаний. Сообразно этим воспоминаниям, его успех тесно связан с возникновением «колена Иудова». Как союз Вениаминова колена с Израилем и создание «царства израильского» должны быть названы делом Саула, так делом Давида являются создание «колена» и царства Иуды.

На протяжении восточной истории часто какой-либо вождь племени или вождь шайки становится царем и, в конце концов, господином большого государства. Так и Давид, даже по легенде, был таким предводителем шаек в Сиклаге, лежащей далеко к югу в степи, в эдомской области, в стране «Муцри». Чем более такая роль противоречит образу, нарисованному легендой о представителе величия Израиля, тем с бо́льшим правом можем мы видеть здесь вполне достоверное историческое воспоминание. Так, Давид в течение некоторого времени утвердился в качестве господина определенной местности и мало-помалу создал себе преданный отряд; с его помощью не трудно было подчинить себе менее подвижные племена, у которых недоставало вождя. Признавал ли он, как это передает предание, верховенство филистимского царя (Агхус из Гефа), решить этого невозможно; это могло быть.

Естественный путь завоеваний Давида указывал на север. Он подчинил себе несколько племен, которые позже являются составными частями «Иуды»; среди них Каин, Иерахмеел; князем, с силой которого приходилось уже считаться, он стал благодаря подчинению себе племени Калеб с центральным пунктом Хеврон. Легенда говорит об этом завоевании в виде рассказа о Навале (1Цар., глава 25); еще яснее оно видно из того факта, что первой резиденцией Давида был Хеврон, главный город Калеба. С этих пор он считался царем или князем. Воспоминание об этом происхождении его действительной власти сохранилось еще в одном всегда остававшемся непонятым месте (2Цар.3:8), где впоследствии Авенир говорит о нем презрительно, как о «князе Калеба»; Авенир говорит: «Разве я враг твой Давид, что ты думаешь, что я (женитьбой на одной из жен Саула) хочу приобресть право на царство?»

С севера примыкала к Калебу область «еврейского» племени Иуды. Оно до сих пор не стояло ни в каком более тесном отношении к Израилю. Теперь подчинил его себе Давид и таким образом соединил его с Калебом и другими ему подчиненными племенами. Самым важным городом этой области, почти на северной границе со стороны Вениамина и Израиля, был Иерусалим. В переписке Тель-Амарны мы уже познакомились с ним, как местопребыванием князя, владевшего теми местами. Еще израильское предание знает, что город этот, прежде чем его завоевал Давид, принадлежал не «еврейскому» Иуде, а находился во власти все еще собственных «хананейских», т. е., уже сравнительно давно осевших здесь царей. Но эти «Иевусеи» не должны еще поэтому быть гораздо старее самого Иуды. Простой факт, что они обладали городом, поставил их в антагонизм к жителям открытой страны; это служит различием между «евреями» и «хананеянами». Согласно преданию, Давид сделал Иерусалим своим главным городом лишь после подчинения всего Израиля. Это мало вероятно, и причина такого изображения дел очевидна: Иерусалим должен считаться столицей объединенного царства. Первоначально он считался лишь главным городом ново-завоеванной области, и Давид перенес сюда свою резиденцию, как в самую богатую часть своей страны, и на границу той, какая теперь должна была сделаться ближайшей целью его завоеваний: Израиль, царство Саула.

До этого времени Давид должен был находиться в согласии с филистимлянами; когда мы рассматриваем ход дел по переписке Тель-Амарны, то мы невольно склоняемся к мысли, что филистимляне и Давид должны были действовать единодушно против своего общего опасного врага. Легенда, конечно, имела все основания затушевывать эту вражду с северо-израильским незабвенным Саулом. Вместо нее она изобрела дружбу с сыном Саула. Давиду посчастливилось. Саул пал в борьбе с филистимлянами и, как говорит легенда, к великой печали Давида. Но вероятно, что и герой Давид приложил свою долю участия к этой гибели Саула.

Этим была решена участь Северного царства. Несмотря на храбрую защиту со стороны Авенира, дом Саула терял все больше и больше. Само собой разумеется, это вздор, будто израильские племена признали Давида добровольно, как это принимает легенда; напротив, даже имела место попытка спасти господство для Вениамина: восстание Савея, шейха Вениаминова округа Вохор, который под конец пытался утвердиться на севере Израиля, в Абеле Вефмаахе (2Цар., глава 20). Так как это восстание не соответствовало изображаемому легендой ходу дел о добровольном признании Давида, то она перенесла его на позднейшее время; однако, факт, что в борьбе против Савея на стороне Давида стоит только Иудея от ее южной границы до Иерусалима, говорит очень много: восстание имело место тотчас же после смерти Саула, когда Давид обнаружил намерение занять израильскую область. Он не мог этим медлить, и его предприятие, кажется, увенчалось быстрым успехом. Авениру удалось спасти для Ишбаала (Мемфивосфей), сына Саула, только восточно-иорданскую область. Следовательно, собственно Израиль попал в руки Давида без дальнейшего сопротивления, не говоря о сопротивлении со стороны Савея. Авенир, согласно преданию, еще в течение некоторого времени удерживал для Ишбаала область к востоку от Иордана. Затем он был убит, когда (по преданию, в Хевроне) хотел вести переговоры с Давидом, чтобы передать ему и восточно-иорданскую область. Поводом этого убийства легенда считает кровавую месть со стороны Иоава и усиленно старается отстранить здесь всякое соучастие Давида; во всяком случае, выгоду получил он. Ишбаал был также убит.

Благодаря этому, Давид мог без труда овладеть также и страной к западу от Иордана и сделался, таким образом, царем Иуды и Израиля. Следовательно, почти все свое царство он завоевал силой. Первоначально чужеплеменник, который повинующиеся ему народы прежде всего покорил силой, опираясь на свое войско, он поддерживал свое господство, даже согласно легенде, лишь с помощью того же войска. Его родиной, округом, из которого он вышел, является Калеб, а в более широком затем смысле Иуда; столицей избрал он Иерусалим, благодаря его выгодному для этой цели положению, как раз посреди обеих великих половин его царства.

Дальнейшая история Израиля нам известна из библейских книг и клинописных источников. В эту пору еврейский народ не имел особенного значения, и его политическая история напоминает судьбы соседних с ним сирийских стран. Мы неоднократно касались ее при изложении истории Ассирии и Сирии. Главным отличием Израиля от всех народов древности была вера во Единого Бога с центром культа в Иерусалимском храме. Очищенная от языческих влияний пророками, она поддержала народ в годину политического падения и сохранила его от участи соседей – поглощения эллинизмом. Мало того, отведение в плен было началом новой эпохи в истории Израиля: – он получил всемирно-историческое значение, выйдя из своей области и распространив свое учение по всему образованному миру. К изложению этого времени мы теперь и переходим.

Если известия о времени интенсивной деятельности нового, завершившего свое развитие иудейского духа уже неясны и недостаточны, то это еще сильнее дает себя чувствовать по отношению к последующему времени персидского господства. Однако, сожалеть об этом особенно нечего. Иерархия, какая была здесь создана, ни в каком отношении не представляет собой явления, важного для истории человечества. В пределах древнего мира она не является чем-либо своеобразным: что подобные образования были возможны также и на почве «языческих» религий, это доказывает духовное государство в Комане в Каппадокии. Иудейское государство мы можем смело приравнять прежней церковной области: отношение обоих государств к их «церкви» одно и то же, и незначительность их в сравнении со всемирным могуществом их религий была одинакова.

Во время персидского господства иерархическое развитие шло своим путем. Хотя Ездра и Неемия и обладали некоторого рода светской властью, полученной от двора, следовательно были в некотором роде наместниками, и хотя вначале и хотели сохранить признанное до этого времени царское достоинство Давидова царства, однако постепенно власть все более и более сосредоточивалась в руках первосвященика. Персидский двор спокойно взирал на это неопасное для него и покровительствуемое влиятельным иудейством развитие. Свою попытку принять участие в сирийском восстании против Артаксеркса Оха иудеи должны были искупить переселением части жителей в Гирканию; сатрап Багоас, как, говорят, показал тогда, что и Персия не терпит неповиновения. Те споры, какие при этом царили в фамилии первосвященника и закончились убийством в храме первосвященником своего собственного брата, хотя и совпадали с раздорами партий, однако в конце концов имели не больше значения, чем какая-нибудь вражда между несколькими средневековыми кардиналами.

Когда Персия пала, то иудеи, как говорят, сумели с самого начала умно и тонко приобрести благорасположение Александра. Между тем известия, какие имеются у нас с этого времени, еще более проникнуты чувством иудейского самодовольства, чем известия персидской эпохи; Иосиф Флавий – недостоверный и в своем самодовольстве неприятный свидетель.

Борьба диадохов оторвала Египет от Вавилонии. Сирия является яблоком раздора, а затем прежде всего попадает под египетское влияние (ср. в т. IV). Во время расцвета Египта, при Птолемеях, мы видим, что и иудеи становятся там могущественными и процветают, являясь желанной помощью для правительства во всех делах торговли и управления.

Несомненно, что иудеи в Египте не впервые в этот раз стали процветать. Подобно тому, как одна часть иерархической партии была уведена Навохудоносором в Вавилонию, так другая спаслась в Египет: при одной позднейшей попытке к восстанию, среди прочих был насильно уведен туда и Иеремия (как друг халдеев). С дальнейшим развитием иудейства, эти беглецы и вновь прибывшие туда и здесь, как и всюду в государстве, приобрели большое значение и также играли некоторую роль. Само собой разумеется, что действительная сила иyдейства сосредоточивалась там, где вообще была правительственная власть Востока, т. е. в Персии и Вавилонии. Теперь Восток был разорван, и тотчас же мы видим два центральных пункта иудейства: в Вавилонии-Сирии и в Египте; новое доказательство, что дальнейшее развитие иудейства совершается не в Палестине. При дворе Птолемеев достигает теперь значения эллинское иудейство, которое сумело быстро присвоить и искусно приспособить к своим потребностям завоевания этого расцвета привитого Востоку эллинского духа. Иудейское государство подпадает под влияние египетского эллинизма скорее благодаря передвижению центрального пункта могущества иудейства из Персии и Вавилонии в Египет, чем благодаря политической принадлежности к господству Птолемеев. Делом рук египетского иудейства является перевод семидесяти толковников, предназначенный прежде всего для потребности тех, которые не могли уже читать священных книг в подлиннике.

К концу третьего века в борьбе между Селевкидами и Птолемеями получили перевес первые, и Иудея переходит под сирийскую власть. Антиох III вначале был встречен иудеями с открытыми объятиями: была оказана даже помощь при осаде египетского гарнизона в Акре, Иерусалимской крепости. Антиох, как передают, соответственно этому, сперва выказал свое благожелательство и издал указ о налогах, который конечно мог привлечь к нему сердца, так как народ хорошо уже узнал своих собственных соплеменников в роли очень энергичных сборщиков податей на службе Птолемеев. Когда же затем власть Антиоха была сломлена битвой при Магнезии (190), то, казалось, большей выгоды можно было получить от союза с Египтом. Чтобы уплатить вознаграждение военных издержек, Антиох принужден был конечно выжимать из своих подданных все, что только было возможно; с другой стороны влияние египетских иудеев, без помощи которых нельзя было обойтись, должно было стать сильным.

Насколько всегда живой дух предприимчивости перенесся уже из страны фараонов в пределы ее могучего патрона на Тибре, – этого мы не знаем; но едва ли было бы справедливо относить к гораздо более позднему времени начало иудейской колонии в Риме. Коротко говоря, влиятельных и богатых членов иудейства всегда следовало скорее искать в Египте и на западе, нежели на востоке, который теперь, при господстве парфян, вообще был оторван от цивилизации, сообразно с этим иудейство, вынужденное искать помощи у своих единоверцев, должно было и в своей политике более обращаться на запад, чем к клонящемуся к своему упадку царству Селевкидов.

Как гласит древнее предание, именно ортодоксальная партия стала тяготеть к Египту. Селевкиды пытались, поддерживая склонные к эллинизму в Иерусалиме элементы, обеспечить за собой иудеев. Брат первосвященника Онии, Иасон, встречал покровительство со стороны Антиоха IV. Одно время в Иерусалиме все делалось в чисто аттическом духе: театр и палестра привлекали иудейских юношей, которые старались подражать своим греческим идеалам; они даже не останавливались перед причиняющими боль средствами, чтобы только скрыть при гимнастических играх следы обрезания. Внутренние распри первосвященнической семьи и главных представителей филэллинизма, Товиадов, в данном случае, неважны. Предание ничего не сообщает о том, почему после крушения филэллинистических дружественных Селевкидам стремлений, дело дошло до открытого разрыва с Антиохом IV; Причину вмешательства Антиоха мы должны усматривать в том, что в действительности ортодоксальная партия получила перевес и симпатизировала Египту (и Риму). Когда Антиох (168) возвратился из победоносно начатого и так неожиданно прекращенного Римом похода против Египта (ср. в IV томе), тогда он энергично привлек иудеев к ответственности: они прекрасно должны были знать, за что Иерусалим был штурмован, разграблен, опустошен, стены были разрушены, население перебито и разогнано. Только «отступники» остались и были усилены поселенцами-язычниками; все, что могло спастись, бежало в Египет.

Но одного разрушения Иерусалима было еще недостаточно. Антиох прекрасно понимал, что сила иудейства покоилась не в его существовании, как политического государства; он объявил войну всему иудейству в своей стране и, в действительности, должен был иметь для этого более глубокие основания, нежели свой филэллинизм. Не иудейскую религию желал он уничтожить, как это изображает предание, а разбить в своем государстве ту общину, которая во вражеской стране имела главный центр своей силы и поэтому естественно должна была тяготеть к соединению с этой страной. Его гнев был направлен собственно не против культа Иеговы и его странных форм, не за Зевса ратовал он; и тот и другой были не чем иным, как палладиумами, признание которых обозначало собой тяготение к Сирии или к иудейству (в Египте и Риме). Не против иудейской религии шел Антиох, а против иудеев, которые в его государстве заигрывали с Египтом и в своей религии имели крепко объединяющее их звено. Не простая случайность, что в иудействе совместно существовали ортодоксальная и филэллинистическая партии: это обуславливалось распределением его могущества.

Насильственные действия Антиоха натолкнулись на сопротивление, какое насилие всегда встречает со стороны идей, и какое оно всегда встречало со стороны упорного иудейства. Книги Маккавеев рассказывают о свидетелях веры «до крови», из которых некоторые до наших дней находят себе поэтическое прославление. Чем насильственнее поступал Антиох, тем упорнее становилось сопротивление, и наконец оно нашло себе выражение в обычной в этой стране форме. Знаменитое восстание Маккавеев сделалось памятником славы иудейских героев благодаря достаточно хорошо теперь нам известному способу изложения наших источников; оно отнюдь не является чем-либо необычайным и имеет себе множество параллелей, как в истории Востока, так в истории других народов.

Ход восстания, по изображению в первой книге Маккавеев, был следующий. В местности Модин, между Иерусалимом и морем, один священник, по имени Маттафия, из рода Асмонеев, воспротивился насильственным мероприятиям эллинизирования со стороны сирийцев и постепенно собрал отряд, который был усилен притоком набожных людей и утвердился в горах. Он вскоре умер (166), и руководство перешло в руки его сына, Иуды Маккавея; этому удалось разбить посланный против него сирийский отряд войска. Антиох между тем выступил в поход против парфян, в течение которого он и умер. Вместо назначенного им в опекуны своему сыну (Антиоху V Эвпатору) Филиппа, управление государством захватил в свои руки Лисий. Этот отправил теперь против Иуды на помощь Горгию, командующему войсками в Филистее, бо̀льшее войско; но Иуда, неожиданно напав, разбил и это войско (165). Когда Лисий сам двинулся на Иуду, то и его в этом же году постигла такая же участь. Теперь Иуда мог снова овладеть опустошенным Иерусалимом, за исключением Акры, которая была удержана сирийским гарнизоном. Храм и богослужение были снова восстановлены; и во имя истинного Бога можно было теперь свирепствовать против «отступников» – приверженцев сирийцев. Об их мученичестве однако источник ничего не сообщает.

В течение двух лет Лисий ничего не предпринимал, и Иуда господствовал неограниченно, в качестве главы ортодоксальной партии.

Иуде помогло то обстоятельство, что Антиох IV умер во время своего похода (164), а Лисий очевидно был вполне занят приведением в порядок дел. Таким образом он решился осадить Акру, которая до этого времени служила убежищем для сирийских приверженцев. Это обстоятельство решило вопрос о вмешательстве правительства. Поэтому Лисий вторгся, как говорят, с большим войском, в сопровождении своего питомца, юного царя Антиоха V, и двинулся с юга на Иерусалим. Он разбил Иуду на поле при Бет-Захарии, завоевал Бет-Суру и осадил Иерусалим, где осажденные окопались на храмовой горе. После долгого сопротивления начались переговоры, которые пришлось Лисию начать, так как он должен был направиться в Сирию против Филиппа, который между тем предъявлял притязания на трон. Содержание переговоров неизвестно. Но так как Лисий вскоре приказал казнить ранее признанного им кандидата на звание первосвященника Менелая, то можно думать, что ортодоксальная партия дала поручительства своей верности, и что благонадежность Менелая оказалась сомнительной.

Вскоре после того (162) Лисий и Антиох V были низвергнуты Димитрием I; по-видимому он предоставил иудеям в Иерусалиме полную свободу. Он имел все основания не портить отношений с Римом; однако, быть может, сила вездесущего иудейства дала себя уже знать. То обстоятельство, что «этнархом» он назначил Алкима из рода первосвященника, доказывает, что власть Иуды была фактически ограничена Лисием. Алким, в сопровождении войска под предводительством Бакхида, был принят без сопротивления; но так как он был сторонником сирийской эллинской партии, то было бы странно, если бы он не тотчас же возбудил неудовольствие ортодоксов. Естественно, если, сообразно изложению наших источников, Алким выступает возмутителем, но, быть может, отчасти причину следует также видеть и в Маккавеях, которые, при его назначении, конечно не добровольно покинули Иерусалим. Поэтому, лишь только сирийское войско удалилось, ортодоксы поднялись, и Алким снова должен был бежать. Он был приведен назад войском под предводительством Никанора: оба были приняты в Иерусалиме радушно. Однако Маккавеи разбили Никанора при Адазе, вблизи Бет-Хорона (161). Страна снова должна была признать в Иуде «освободителя», пока не подошел, как говорят, с очень большим войском сам Бакхид и не уничтожил, после храброго сопротивления, при неизвестной из других источников местности Элазе Иуду, число приверженцев которого доходило только до 800 человек. Сам Иуда пал в битве. Таким образом, Асмонеи лишились своего военного вождя, который верил и в себя и в свое доброе дело.

Сирийская партия теперь освободилась от благословений ортодоксальной свободы, и Алким был восстановлен в Иepyсалиме. Религия не потерпела никаких ограничений, и верующие не должны были бы иметь ни малейшего повода для неудовольствия, если бы они не считали вместе с тем господство своей исключительной привилегией. Бакхид восстановил порядок в стране и уничтожил маккавейские отряды. Одна часть их однако собралась под предводительством Ионафана, младшего брата Иуды, в пустыне Фекоа.

Алким умер в 159 г. Когда затем Бакхид вскоре ушел назад, то и Маккавеи снова стали обременительными. Поэтому из Иepyсалима послали за помощью к Бакхиду. Но так как нападение на замок Ионафана не удалось, то Бакхид заключил с ним мир и признал его первосвященником. Ионафан ясно уже оставил ортодоксальную политику Иуды и заботился лишь о том, чтобы укрепить за собой господство. Поэтому признание его первосвященником не означает ни победы ортодоксов, ни оставления на произвол судьбы эллинистической партии сирийцами. Ионафан не был уже ревнителем за веру и интересы (египетского и интернационального) иудейства и боролся за основание господства асмонейского дома. Ради этой цели он перестал быть «евреем» и заключил мир с Селевкидами. Во время борьбы между Димитрием I и Александром Балой (ср. т. IV) и при Димитрии II (145–138), Ионафану удалось утвердиться, и в конце концов, несмотря на свое вмешательство против сирийской партии, он был признан Димитрием II. Затем он стал держать сторону Трифона. В результате всех этих уловок он добился наконец того, что устранил с помощью своих ортодоксальных приверженцев влияние сирийской партии и по-видимому имел на своей стороне одобрение двора. Но наконец влияние иудейства у Трифона было, кажется, сломлено: он двинулся на Палестину с войском; Ионафан, для представления отчета, явился в Акко, и здесь был схвачен.

Вместо него стал вести дела его брат Симон Маккавей. Когда Трифон хотел было действовать против него, то ему удалось отразить все нападения греческого войска, а также и попытку выручить Акру и удачными стратегическими движениями вытеснить войско из страны. Он дал в лице сыновей своего брата потребованных заложников и этим устранил всех соперников. После того, как сирийцы покинули страну и, в то же время, были восстановлены стены Иерусалима, он мог беспрепятственно считать себя иудейским князем. С ним княжеское достоинство иерархии Иуды, т. е. сан первосвященника, признанным образом перешел на Асмонеев. Симон чеканил монету со своим именем и вел летосчисление от момента своего вступления в правление (год первый=142). Сирийская партия была таким образом низвергнута, и ортодоксия могла по-своему осчастливить народ.

Симон был убит (135) своим зятем, который сам стремился к господству; однако его сыну, Иоанну Гиркану, удалось обеспечить за собой Иерусалим и власть. Быстрыми шагами шедшее вперед падение государства Селевкидов благоприятствовало ему; он мог таким образом утвердить свою независимость. Когда затем ему удалось заключить союз с римлянами, то он мог подумать о том, чтобы доказать величие нового царства и осуществить политический идеал своей религии: идеал восстановления царства Давида посредством завоевания. Свою сравнительно незначительную территорию он расширил счастливым подчинением Сихема, Самарии (благодаря вмешательству римлян) и Эдома.

За Гирканом следовал его сын, Иуда Аристобул, который обеспечил свое господство убийством в собственной семье. Он умер спустя год. Его вдова, Саломия, благодаря браку, вернула власть его старшему брату, которого он держал в плену, Яннаю (т. е. Ионафану) Александру (104–78). Этот прежде всего обеспечил себя убийством одного из своих двух братьев и затем стал продолжать завоевание Палестины. Когда он осаждал Акко, то его дальнейшим планам помешало вмешательство египтян, и, только благодаря влиянию иудеев на мать Птолемея Латура, он избежал более тяжких последствий своей предприимчивости (100). Затем он завоевал еще Рафию и Газу и обеспечил за собой страну к востоку от Иордана. Но здесь он натолкнулся на равного ему врага, на северно-арабское государство набатеев; в Галааде Яннай был разбит их царем Ободой. Когда он без войска вернулся назад в Иерусалим, то дело дошло до восстания со стороны ортодоксии, фарисеев, которое, после долгих колебаний в ту и другую сторону, окончилось победой призванного повстанцами Димитрия Евхэра над Яннаем (88). Но в горах неутомимому Асмонею удалось собрать вокруг себя новую силу и, после ухода Димитрия, снова овладеть Иерусалимом. Он свирепствовал там, как вообще свирепствует восточный человек при партийной борьбе (87). После того, как Яннай таким образом снова утвердился, он опять начал борьбу против царя набатеев, Ободы; но, когда последний между тем привлек на свою сторону Кэлесирию, то Яннай оказался побежденным и должен был заключить мир. Затем он еще укрепил свое господство в стране к востоку от Иордана и умер здесь во время одного похода.

Яннай всегда опирался на теперь уже развитую партию саддукеев, которые пытались некоторым образом примирить нестерпимые оковы иудейства с требованиями жизни. Само собой возникло благодаря этому сближение с эллинизмом, культура которого господствовала на Востоке. Это выражалось у Янная и внешним образом, и мы можем отсюда понять, что побудило фарисеев к восстанию. На своих монетах с греческой надписью он уже не называет себя первосвященником, а царем Александром. Опорой его власти служило чужеземное наемное войско. Дом Асмонеев, который некогда вел борьбу за религию, стал таким образом чисто восточной владетельной фамилией, которая обращает внимание на требования религии постольку, поскольку это необходимо для ее целей. Даже потомки Иуды Маккавея не смогли осуществить ее идеал.

Но все государство вообще было основано лишь затем, чтобы осуществить идеал иерархии в смысле «закона», а не для того, чтобы вызвать к жизни государство, подобное многим другим, хотя и с иудейской религией. Все предприятие с самого начала могло существовать только благодаря поддержке иудейства, строго блюдущего в чужой стране свои законы, и оттуда оно всегда получало новые жизненные силы. Поэтому всегда, лишь только государство обнаруживает склонность принять светский характер, т. е., лишь только оно начинает подчиняться законам развития человечества, как ортодоксия, усиленная и всегда поддерживаемая материальной и идеальной помощью всего иудейства, усиленно старается привести его назад к его иерархической цели. Пока существует это государство, оно постоянно вновь приводится ортодоксией на ту дорогу, какую оно обнаруживает склонность покинуть, пока этим попыткам не положат конца Тит и Адриан.

Яннай не подчинился требованиям ортодоксии и не мог подчиниться, если он не хотел идти против требований действительности; он утвердился при помощи наемного войска. С его смертью настала перемена. Его жена, Саломея-Александра, которая доставила ему господство, как говорят, была сторонницей фарисейской партии. Мы хорошо сделаем, если не будем всегда рабски следовать в определении причины и следствия составленному в духе ортодоксии преданию; но безразлично, Саломея ли доставила фарисеям господство, или, наоборот, они – ей. Во всяком случае, теперь настало время господства правоверных. В действительности Саломея получила власть, которая якобы была ей передана перед смертью Яннаем. Первосвященником был назначен ее сын, Гиркан II, человек слабоумный, который вполне находился в ее руках, тогда как его способный брат Аристобул был устранен. Так продолжалось девять лет (78–69). За это время заправляли всем по своему желанию фарисеи и ничем нисколько не стеснялись. Сама царица наконец оказалась в зависимости. Грозившей извне беды пытались избегнуть разумной политикой и деньгами; таким путем своевременным денежным пожертвованием отвратили угрожавшую опасность, когда из Армении надвигался Тигран и осадил Акко (69).

Слишком долго страна не могла однако переносить господства фарисеев и Аристобул все более и более приобретал приверженцев. В то время, как страна постепенно переходила на его сторону, умерла Саломея, после того, как она еще отказалась привести в исполнение потребованный ортодоксами строгие меры против ее сына и его приверженцев, которые находились в ее руках. Она, которую выдавали за почитательницу фарисеев, была следовательно по-видимому скорее толкаема ими, чем добровольно присоединилась к ним. Она естественно также является идеальным образом предания. После ее смерти не могло быть уже никакого сомнения относительно того, кому принадлежит государство. У фарисеев не было совсем приверженцев в стране. Они попробовали оказать сопротивление и повели свое игралище Гпркана с наемным войском против Аристобула. Но при Иерихоне, где дело дошло до сражения, их войска перешли на сторону последнего, и без больших затруднений он мог овладеть Иерусалимом. Он был признан первосвященником и царем, а Гиркан отправлен на покой.

Но спокойствие длилось недолго. В Идумее Яннай назначил наместником принявшего иудейство туземца, Антипатра, отца Ирода; этот сам мечтал об иудейской короне. Он преследовал свою собственную политику и был при этом в согласии с царем набатеев, Арефой III. В низложенном Гиркане он нашел подходящее орудие для своих планов и побудил его бежать к Арефе, чтобы просить у него восстановить его на троне. Этот согласился. Таким образом дошло дело до похода против Аристобула, который защищался в храме, в то время как Иерусалим колебался между обоими братьями (65). Долго затянувшаяся осада была закончена вмешательством римлян. Помпей, занятый упорядочением восточных дел, послал своего легата Скавра, чтобы водворить в Иудее спокойствие. Аристобул сумел привлечь его на свою сторону, так что арабы должны были оставить Иерусалим и Аристобул торжествовал пока победу над Гирканом, хотя последний имел за себя часть страны. Когда затем (63) Помпей сам прибыл в Палестину, то после долгих уловок со стороны обеих партий он решил в конце концов дело все-таки против Аристобула. Последний был схвачен, его приверженцы бросились в храм и храбро защищались против штурмовавших римлян, пока наконец они не изнемогли и храм не был взят силой. Этим был положен конец господству Асмонеев. Аристобул в качестве пленника был уведен в Рим. Помпей имел триумф за эту «победу» и за это подвергался насмешкам, между прочим и со стороны консула М. Туллия Цицерона.

Иудея стала составной частью римской провинщи Сирии; завоеванные части снова были отрезаны, так напр. Самария, так что иудейскими остались только Иудея и Перея. Свободу исповедания Помпей оставил иудеям и утвердил Гиркана первосвященником. Ортодоксия превозносила великого римлянина, который так уважает их религию и который так почтительно обошелся с их святыней: она предпочитала отсутствие самостоятельной Иудеи не-фарисейской Иудее. Новая провинция, а вместе с тем и Иудея, в качестве проконсула, сперва получила Эмилия Скавра (63–57), затем Габиния (57–55); последний старался вновь восстановить еще лежащие, благодаря завоеваниям Асмонеев, в развалинах города. Затем следовали Красс и после его смерти во время парфянского похода Кассий (52), пока благодаря Фарсальскому сражению владыкой Востока и Запада не стал Цезарь. Он предоставил иудеям свободу религии и вновь утвердил Гиркана первосвященником. Прокуратором он назначил защитника последнего, Антипатра, идумеянина, который сумел стать необходимым; напрасно Антигон старался добиться признания своих прав. Иосиф очень многое сообщает о сенатских решениях и письмах великого Цезаря в пользу иудеев, – если бы он только был более достоверный свидетель! Точно также и в Египте привилегии могучего иудейства были подкреплены Цезарем. Антипатр, в качестве прокуратора, был фактическим господином Иудеи и действовал как таковой. В Иудее он поставил своего сына Фазаила, а в Галилее – Ирода, и упорядочил управление, к ужасу фанатиков, которым идумеянин, полуобращенный, естественно, еще менее мог нравиться в качестве господина. Затем Кассий назначил Ирода префектом Кэлесирии. Ему удавалось в последовавшую затем смуту всегда вовремя становиться на сторону победителя, так что он упрочился на своем троне, Антоний назначил его и Фазаила тетрархами и господами Иудеи.

Затем еще раз, благодаря вмешательству призванных республиканцами против триумвиров парфян, на несколько лет была восстановлена власть Асмонеев. Только-что упомянутый Антигон присоединился к парфянам и был ими назначен первосвященником; он правил несколько лет под именем Маттафии. Фазаил был взят в плен и был уведен в Ктесифон; Ирод бежал и искал помощи у своего защитника, Антония, который знал его, как хорошего плательщика. Он нашел желанное, был объявлен сенатом иудейским царем и, в конце концов, после всякого рода уловок, был обратно приведен римскими легионами в Иерусалим, Маттафия был взят в плен и, благодаря стараниям Ирода, был казнен Антонием. Таким образом Ирод, благодаря вооруженной силе, стал господином народа, который не мог питать к нему, как к идумеянину, никаких симпатий; меньше всего его, опирающаяся на Рим, власть могла нравиться ортодоксам. Вплоть до своей смерти, вопреки всякой вражде и непрестанным сменам в политике, он умел утвердить свое положение. Его правление, с таким треском изображенное Иосифом, является поучительным примером жизни восточного тирана тогдашних времен; но ни для истории иудейства, ни для истории остального мира его успех или неуспех не имеют никакого значения. Как он ни старался быть в хороших отношениях с ортодоксией, но не смотря и на то, что он восстановил храм, все было напрасно: иудейство не заключает никакого мира. День смерти Ирода был днем радости в ряду иудейских праздников.

Еще об одной стороне его правительственной деятельности следует вспомнить. Он не только восстановил иерусалимский храм, но и повсюду в стране развил грандиозную строительную деятельность. Город Кесария на месте старой «башни Стратона» (т. е. Мигдал Абдашторет), предназначенный служить в качестве гавани, для замены неудобной Яффы, был построен им; и Кесарион, храм Августа и Рима, был одним из прекраснейших памятников эллинистического строительного искусства. Ирод чувствовал себя не иудеем, а эллинистом. Из своей всегда переполненной казны он давал средства для постройки общественных зданий повсюду в греческих странах. В Антиохии, Родосе, Хиoce, Акции, Афинах и Спарте возникали памятники его щедрости; надписи еще ныне говорят нам о благодарности одаренных к царю иудейскому. Так Ирод достиг славы, к которой он стремился, и ненависти иудейства, которое он презирал.

После его смерти начались раздоры между его сыновьями, которые естественно разыгрывались перед Августом, и дело дошло до восстания в Иepyсалиме против римского гарнизона. Результатом этого было наконец то, что царство Ирода было разделено между его тремя сыновьями, Архелаем, Филиппом и Антипой. Однако Архелай, который получил Иудею, не мог утвердиться надолго. Истинную причину его низвержения следует искать конечно не в неудовольствии императора против его политики, которая велась в духе его отца, а здесь следует видеть влияние более могучей силы, которая Иудею рассматривала, как свое государство, и стремления которой могли осуществляться только в духе ортодоксии. Влияние иудейства простиралось далеко: как при персидском и египетском дворе они руководили судьбой Иуды, так и теперь их могущество сказалось в мировом владыке, Риме. Август, исполняя желание самих иудеев, поставил теперь Иудею под свое собственное управление и подчинил ее римскому прокуратору, который зависел от сирийского легата. Оба брата Архелая правили: Филлип в Kecapin-Панеаде до 34 г. после Р. X., Антипа, правитель Галилеи, в Тивериаде в Галилее до 39 г. по Р. X. Обе области были затем также присоединены.

Новый порядок вещей, который иудейство создало в своей ненависти против непослушной идумейской династии, естественно очень скоро дал сильнее всего почувствовать себя ему же самому; ибо совершенно невозможно было, чтобы римское управление, если бы даже оно находилось в руках самого просвещенного и самого уступчивого человека, могло удовлетворить требованиям ортодоксального иудейства, раз этих требований не могли удовлетворить, при наилучших желаниях, туземные князья, вынужденные считаться с его благоволением. Таким образом, недовольство создавшимся положением вещей должно было расти все более и более. Непрестанные столкновения и жалобы на «угнетение» со стороны прокураторов выразились наконец в восстаниях. В 66 г. дело дошло до сравнительно значительного взрыва против Гессия Флора. Когда легат Сирии занял Иерусалим, то он был принужден очистить город и страну. Нерон послал Веспасиана с сильным войском подавить восстание; последний после нескольких кровавых сражений оттеснил наконец отчаявшихся и фанатизированных в Иерусалим. Провозглашенный императором, он предоставил окончание войны своему сыну, Титу.

До сих пор руководительство принадлежало аристократам. После того, как восстание в стране было подавлено, все потянулось в Иерусалим. Теперь ортодоксы во главе с Иоанном из Гискалы, одним из вождей восстания, столкнулись с аристократами, которых они упрекали в равнодушии и готовности вести переговоры с римлянами. Дело дошло до битвы; ортодоксы были при этом заперты в храме. Они послали в страну за помощью против «изменников» и, действительно, получили ее, именно из Идумеи, и им удалось, благодаря этому, уничтожить своих врагов. Таким образом Иоанн Гискальский стал господином города, который должен был подчиниться его насильственному господству. Против него призвали на помощь некоего Симеона Бар-Гиору из Герасы, который уже раньше отличился при нападении на Иерусалим легата Сирии. Ему удалось, еще до обложения города Веспасианом (весной 69 г.), проникнуть туда и во главе граждан снова запереть во храме Иоанна, среди приверженцев которого временно произошел даже раскол.

Так оказались в Иерусалиме две партии, которые в течение двух лет боролись между собой. На пасху 70 г., когда город был наполнен пилигримами, явился Тит и осадил его. Скоро стал свирепствовать голод, и римляне пошли на приступ. Осажденные оборонялись отчаянно и отбили первые нападения. Когда крепость была взята, то Тит еще раз через посредство Иосифа Флавия, историка и сторонника римлян, предложил сдаться, но тщетно. Так город, защитники которого были уже неспособны, благодаря голоду, к борьбе, был завоеван по частям. Город и храм погибли в пламени. Прошло еще некоторое время, пока были подавлены последние остатки восстания в стране; кое-где сопротивлялись, пока оставался жив хоть один человек.

Восстание имело не только местные причины: в римской империи иудейство стало уже могущественным. По характеру принятых теперь мероприятий видно, что имелось в виду поразить не только разбитого в стране врага. Иерусалим должен был оставаться в развалинах: таким образом, центр культа был уничтожен, а религиозный налог, благодаря которому иудейство империи до сих пор обеспечивало существование своему идеальному государству, отныне должен был идти в пользу Юпитера Капитолина, т. е. в пользу императора.

Таким образом попытка влиятельного иудейства, предпринятая в сознании влияния при персидском дворе, осуществлявшаяся дальше, благодаря влиянию в птолемеевском Египте и на остальном востоке, окончилась волей Рима, для которого иyдейство стало обременительным. Очаг беспорядков был таким образом устранен; иудейство осталось. Его дальнейшее существование в Палестине нисколько не затрагивается переменой в положении вещей. Дальнейшее религиозно-научное развитие иудейского учения могло совершаться и здесь, как и в империи, и без видимости национального существования. Теперь, благодаря устранению этой видимости, также и в стране стало ясно то, что извне всегда было видно: носителем иудейства было не государство Иудея, а только религия. Теперь представителем иудейской идеи в стране является фарисейство; в иудействе, благодаря этому, не произошло ни малейшей перемены.

Еще раз вспыхнула религиозная страсть, когда Адриан, на месте лежавшего в развалинах Иерусалима, построил колонию Элию Капитолину. Воодушевленный вождь восстания, Бар-Кохба, признанный рабби Акибой за самого Мессию, держался некоторое время, пока не был сломлен британскими легионами под предводительством Юлия Севера. Кажется, при этом погибло полмиллиона людей.

С этих пор иудеи не делали уже попытки осуществить мечту о царстве Давида. С самого начала у этого стремления не было никакого политического значения; серьезно говоря, оно лишь извне могло быть поддерживаемо, и всякий раз оно снова сбивалось на «окольный путь» естественного развития. Тем сильнее и успешнее шло дальнейшее развитие самого иудейства. У нас слишком мало сведений о времени его расцвета, о времени изгнания, для того, чтобы выяснить те условия, при которых оно так поразительно расширилось. Воззрения и импульсы оно получало из вавилонской жизни, примыкая к тогдашней восточной культуре и находясь под ее влиянием. Когда мы со временем лучше ориентируемся в прошлом, то, несомненно, окажется, что вавилонские условия и учения в такой же степени подготовили почву для иудейства, как оно в свою очередь сделало это для христианства. Только так и возможно объяснить тот факт, что за короткое время плена весь цивилизованный мир оказался проникнутым иудейством; всюду, где открывается благодарная почва для их деятельности, мы находим иудеев. Они играют важную роль уже в самом Вавилоне и затем при персидском дворе тотчас же с самого начала господства персов. Наиболее ярко засвидетельствовано для нас позднее их отношение к Птолемеям. Иосиф не находит достаточно похвал для характеристики их влияния при дворе. Менее точно можем мы выяснить их влияние в третьем центре, Риме, где, с передвижением политической власти, они проявляют свое влияние; но и здесь отношения ясно выступают на свет Божий в отдельных явлениях. Движение против убийц прославленного Цезаря нашло сильную поддержку у иудейства, которое сильно было затронуто в своих интересах его смертью; как в Сузе и Александрии, так и в повелителе мира, Риме. Иудейство сделалось политической силой, с которой очень серьезно приходилось считаться.

У нас имеется несколько свидетельств относительно значения иудейства на востоке, которые показывают нам, что искусственно и с трудом поддерживаемая попытка основать идеальное государство в Палестине и раньше, благодаря экономическому преобладанию иудеев, находила на востоке подражания, которые конечно еще меньше, чем та попытка, могли осуществить идеал. Еще кое-где в других местах иудейство достигло положения официальной религии. Так в век Ирода приняли иудейство знаменитая среди иудеев царица Елена и ее сын Монобаз, властелин царства Адиабены, которое занимало большую часть области древней Ассирии и Месопотамии; и в первые века после Р. X. мы встречаем в южно-аравийской Сабее, до появления христианства, также иудейских царей. Но вся Аравия, а также и север покрыты иудейством, и борьба против христианства подготовила здесь почву для ислама. Естественно, при этом дело шло не о попытке действительного проведения ортодоксальных требований, как они всегда снова получали значение в Палестине. Отношение иудейства, возведенного на степень государственной религии, и влияние его учений на население едва ли есть возможность представлять себе более значительным, чем это вообще могло быть при сложных политических и культурных условиях. Осуществить в государственной и народной жизни свои требования, принципы и в особенности заповедь: «люби ближнего, как самого себя» (Лев.19:18), оно могло лишь в весьма ограниченной степени. Быть может, это могло иметь место в Иерусалиме, и здесь лишь в непрестанной борьбе с потребностями жизни, но никогда в сравнительно большом государстве, стоящем среди всеобщего народного развития.

Аравией мы назвали ту совокупность стран, которая была родиной семитов, прежде чем они проникли в культурные страны передней Азии, где и сыграли ту роль, какая придала свой отпечаток истории известного нам до сих пор древнего и самого древнего Востока (ср. выше, стр. 5). Ничто не может быть естественнее этих переселений и направления, в каком они совершались. Полуостров, по своей площади равняющийся приблизительно трем Германиям (см. карту к Зап. Азии), в общем представляет из себя значительное плоскогорье; благодаря недостатку воды и громадным пустыням своей внутренней части, полуостров издавна принадлежит к тем странам, которые во все времена были родиной номадов. Развитие культуры и государственные образования возможны лишь при достаточном богатстве водой; там, где в Аравии оказывается вода, там мы и находим все это. Горная природа страны исключает и другое условие, необходимое для дальнейшего развития человеческих поселений в большие культурные области: не было легкости сообщений. Аравийские текучие воды суть горные реки, зимой полноводные, летом пересыхающие; среди них нет судоходных. Таким образом, Аравия всегда должна была представлять собой картину всех горных стран: бесчисленное количество разъединенных между собой племенных областей.

Как родина семитов, Аравия отличается, как никакая другая страна в мире. Она резко наложила на эти народы свой отпечаток; все, что нам кажется отличительным признаком семитического духа, все это является несомненным наследием старой родины. Лишенная жизни духовная сухость, полное отсутствие фантазии легко объяснимы у народов, характер которых развивался в бесконечных пустынях, на голых горных высотах; семитическое мышление всегда оставалось безжизненно, как пустыня. Наоборот, те же самые явления закаляют к борьбе за существование. Сын пустыни лишен потребностей и несказанно превосходит подвижностью жителя более благословенных стран. Опасности пустыни обостряют его чувства, заставляя его, среди непрестанных усилий, с трудом добывать себе то, что жителю плодоносной страны достается само собой. Если пустыня не возбуждает фантазии, то она обостряет чувства для борьбы за существование: все народы, происхождение которых мы искали в Аравии, показали себя ясными умами относительно всего, чего требует материальная выгода. Если пустыня сама не дает необходимого и принуждает своих обитателей искать добычи в более счастливых странах, то это – признак всех семитов, что они присваивали себе культурные завоевания других и умели пользоваться ими в своих интересах, но никогда существенно не развивали их дальше. Эта внутренняя природа семита осталась у него и при его жизни среди культурных условий, как сильно ни изменились здесь физические качества расы.

На севере страна пустынь и степей примыкает к плодоносной и богатой низменности Евфрата. Если в Аравии наступали обстоятельства, когда страна не могла уже прокормить части своего населения, что у номадов случается очень часто, то долина Евфрата служила естественным местом выселения для излишнего населения. Там номад находил прежде всего в избытке пищу; сюда манили его, который на ряду с скотоводством знал только единственное занятие, грабеж, манили сказочные богатства культуры, какой современный восток уже не знает. Еще в исламе араб ясно и трезво высказывает, какие мотивы определяли эту часть восточной истории: отыскивание пищи и грабеж. Его трезвое мышление никогда не испытывало потребности окутать эти явления поэтическим покрывалом, как это делали европейские народы при своих странствованиях.

Так мы видим, что из Аравии идут те четыре больших народных переселения (см. стр. 8), которые дали передней Азии ее семитическое население. Понятно, было бы очень важно исторически проследить отношения в великой родине семитических народов; но в своей кочевой жизни народы не оставляют никаких исторических известий. Поэтому Аравия за то время, когда она, благодаря великому исламскому завоеванию, еще не вступила в более тесный, хотя и отнюдь не «государственный» союз с восточным культурным миром, остается для нас все еще исторически столь же мало знакомой страной, как мало можем мы представить себе ее судьбу в географическом отношении для будущего времени, когда наша планета начнет становиться тесной для человеческого рода. Мы можем думать, что в древней Вавилонии, когда она стояла на высоте своей культуры, лучше были знакомы с внутренними условиями Аравии, чем это имеет теперь место в Европе. Из совершенно отрывочного до сих еще пор предания можно собрать лишь отдельные известия, на основании которых нельзя получить хотя бы только отчасти связного изложения. Несколько разбросанных сообщений о самом древнем времени, для уразумения которого необходимо сравнение с условиями позднейших, более ясных для нас столетий, это все, вплоть до последних столетий ассирийской истории, когда несмотря на всю недостаточность, более подробные известия о войнах Саргона, Синахериба, Ассаргаддона и Ассурбанипала все же относительно дают больше. С этих пор Аравия, по крайней мере, не совсем ускользает от взоров истории, хотя она все же остается сказочной страной и тем более она становится таковой, чем дальше передвигается центр культуры с востока на запад. Авантюристическая попытка при Августе открыть путем похода Arabia felix вполне доказывает полное незнакомство Рима с действительными условиями в Аравии.

Что сделала недоступным для всепобеждающего римского оружия природа страны, то обусловило собой духовное движение, которое покорило восток и подчинило себе классическую культуру. Сперва иудейство распространилось по всему Востоку; затем христианство нашло доступ во всю Аравию. Оба подчинили себе здесь подвергшиеся культуре части и поддерживали для их населения живые духовные сношения с остальным культурным миром; эти сношения, являясь спутником торговых и политических явлений, могли бы дать более точную картину тогдашних отношений, если бы из византийских архивов до нас дошли более полные сведения. Даже о положении арабов сирийской пустыни, которые были поселены в качестве пограничной стражи на сирийской границе со стороны Византии, и на вавилонской, Сассанидами, даже об этом мы находим лишь недостаточные сведения у византийских летописцев. К тому же времени идет отчасти и арабское предание; но с его известиями еще менее можно что-либо сделать. Все, что здесь вообще достоверно, ограничивается остатками до-исламской поэзии, которые были собраны во времена ислама, и для более крупных исторических событий едва ли может быть принято во внимание. То, что удалось спасти из исторических преданий о последних десятилетиях до ислама, именно о южной Аравии, все это искажено и имеет историческую ценность лишь в том случае, если возможно, на основании других известий, отделить быль от небылицы.

Аравия не осталась незатронутой культурой: на севере, примыкая к вавилонско-ассирийской, позднее к сирийской культуре, она видала начатки государственных образований, которые оставили после себя исторические памятники. То, что до сих пор известно из подобных памятников, принадлежит, однако (за исключением одной надписи из Теймы, принадлежащей к первому персидскому или к позднейшему ассирийскому периоду; см. рис. 11 и 12 таблицы к стр. 209), лишь ко временам, близким к Христу, и происходит из набатейского государства; к его расцвету примыкает затем блеск Пальмиры, которая лежит уже больше в сфере влияния сирийской культуры. Отнюдь не следует думать, что таким образом следует оставить надежду найти в будущем и в северной Аравии исторически ценные документы, которые восходят к более глубокой древности. Вообще, кочевую жизнь обитающих в Аравии племен не следует представлять себе лишенной всякой культуры. Как на юге мы встретим высоко развитую культуру, так и менее избалованный природой север знает, однако, самые разнообразные переходные формы и зачатки оседлой жизни. Также и племена бедуинов имели постоянные центральные пункты и владели городами. Повсюду в Аравии караванная торговля создавала более крупные города, которые во времена ее расцвета должны были стоять на высокой ступени культуры.

Возникновение ислама приходится на время хозяйственного упадка Аравии. Мы склонны представлять себе арабские города по той картине, какую дает исламское предание о Мекке и Ятрибе (Медина) времен пророка. Но, во-первых, это предание повсюду обнаруживает склонность изображать условия соответственно многообразию жизни бедуинов; во-вторых, не может подлежать сомнению, что арабские племена (кураиш в Мекке, ауз и хазрадж в Ятрибе), которые тогда жили в городах, заняли эти последние лишь недавно, именно благодаря упадку более древнего и более высоко развитого строя жизни. Название Мекки (Макораба, как это превосходно объясняет, как сабейско-минейское слово makrâb – святыня, Эд. Глазер) и ее признанное также исламом значение святыни арабов доказывают ее длившееся в течение столетий существование в качестве города; название Ятриб доказывается в первые столетия минейскими надписями: следовательно, уже тогда это был важный торговый город, и ко времени, когда там искал убежища Магомет, он явно утратил былое значение, так, что он мог попасть в руки племен ауз и хазрадж. Наконец, что касается Теймы, которая упоминается уже ассирийскими надписями, то мы уже говорили об ее арамейской надписи; эта надпись своим содержанием – определения о землевладении храмов – доказывает условия, которые вполне одинаковы с условиями в остальном восточном культурном мире, и в особенности, они похожи на те, с какими мы еще познакомимся в южной Аравии. Следовательно, о возможных в будущем исторических находках следует судить не по безлюдию Аравии, которое явилось последствием лишь исламского движения и великого переселения, а по тому факту, что те, по-видимому, столь жалкие кучки глиняных хижин, некогда были городами, которые по своему характеру и значению могут быть поставлены рядом с известными нам по развалинам южно-арабскими или сирийскими городами, и почва которых может скрывать в себе памятники прежнего величия. И что справедливо об этих городах, окажется справедливым еще о некоторых других местах, которых до сих пор еще не касалась нога европейца.

Действительная культура, которая покоилась более, чем на приобретениях, достигнутых при помощи торговли и грабежа, в Аравии развилась только в юго-западной части, в так называемом Йемене. Также и его расцвет в значительной части покоится на торговле: отчасти на торговле столь ценимыми на востоке благовонными товарами, отчасти на караванной торговле с Индией; но добытые таким путем богатства были столь велики, что здесь, в сравнительно значительном отдалении от больших культурных стран и в местности, более плодородной, благодаря более богатому орошению, развилась сравнительно самостоятельная культура. Конечно, тех различных ступеней человеческого развития, которые уже были пройдены великими культурными странами на Евфрате и Ниле, когда они появляются из мрака седых времен, «счастливая Аравия» не имела позади себя: она не представляет собою страны, которая питается только земледелием и живет жизнью оседлых народов. Природа страны носит, однако, слишком арабский характер, чтобы совершенно преодолеть преобладающий на севере бедуинский образ жизни. Таким образом юг показывает нам порядки народной жизни, которые развивают бедуины, присваивающие себе сокровища культуры, если только они, в свою очередь, как это наблюдается в больших культурных странах, сами не подчиняются культуре. Южная Аравия обнаруживает высокую культуру земли; государственность здесь достаточно велика, чтобы возводить громадные постройки, основывать могучие города, выполнять водяные сооружения (напр. знаменитую Маребскую дамбу), которые сохраняют на время летних засух воды изобильных зимою рек; несмотря на то, она никогда не развивала тех форм существования человеческого общества, которые являются следствием и условием культуры, исключительно основанной на мирных искусствах. В политическом и общественном отношениях южная Аравия обнаруживает порядки, которые можно обозначить, как феодализм, возникший из племенной организации бедуинов и основанный на их воззрениях, в противоположность цивилизации культурных стран, покоящейся на отдельной семье.

В Йемене племя бедуинов, как целое, господствует над подчиненным и разделенным на касты народонаселением: последнее несет мирные занятия, тогда как господствующее племя сохранило свои старые привычки номадов, хотя и в несколько утонченной сообразно обстоятельствам форме, и живет торговлей, войной и грабежом. Жизнь среди более высокой культуры, обладание укрепленными городами и замками, естественно, представляют переходные формы от общественной организации жизни бедуинов к организации государства; здесь имеется царь и чиновничество. Но господствующая каста, дворянство еще связано между собой племенным союзом, как он создается жизнью бедуинов, и оно чувствует себя единым целым в пределах этого племени, а не в пределах семьи. Племя амдан или его подразделения, гашид и бакил действуют, как одно целое: они оказывают царю помощь во время войны или отказывают в такой помощи, причем, по правилам бедуинской жизни, становятся под начало признанного главного вождя, а отнюдь не отдельный благородный выполняет свои государственные обязанности. Подобно тому, как в жизни бедуинов едва ли возможны случаи, когда члены племени в большом количестве решались бы поступать вопреки мнению общежития; как у них общие воззрения создают более тесную связь, чем принуждение каких бы то ни было организаций цивилизованной жизни, так и здесь племена представляют из себя еще замкнутое целое, и все воззрения и формы деятельности бедуинской жизни обладают полной силой. Даже в семейной жизни минейских дворянских родов, надписи которых сделаны на грамматически разработанном языке и в письменах, технически безупречно выполненных, еще живы формы групповой жизни: здесь еще знакома полиандрия. Поэтому, как бы технически высоко и не были выполнены памятники южно-арабской древности, постройки и надписи, – все же, государственная жизнь здесь, подобно древне-американским культурным государствам (ср. том I, стр. 290), стоит еще на низкой ступени развития. И переход от последней ступени варварства к цивилизации никогда не был здесь закончен.

Финикийские, сабейские и арамейские надписи

Объяснение надписей

1–8. Обломки (1–6) и куски (7–8) двух бронзовых чаш с посвящениями наместников Карт-хадаста (Карфагена), т. е. Кития, тирской провинции на Кипре. Найдены в Ларнаке (Китии), находятся в Лувре в Париже.

***

9. Бронзовая плита из Амрана в Южной Аравии. (По оригиналу в Британском музее в Лондоне)

Сабейская надпись, содержащая посвящение:

10. Набатейская могильная надпись из Геджры в Северной Аравии

11 и 12. Плита из Теймы в Северной Аравии. (По оригиналу, находящемуся в Лувре в Париже).

На узкой стороне (фиг. 11) памятник дает изображение бога Цальма Хагамского в ассирийской одежде с парящим над ним окрыленным солнечным диском. Под ним – строитель памятника с надписью: «Ҁlmshzb kmra: Цальм-ушезиб, жрец». Широкая сторона памятника имеет надпись в 23 строки, верхняя часть которых стерлась и неудобна для чтения. Фиг. 12 передает только последние 6 строк надписи. Время памятника: позднейшая ассирийская эпоха, около VII столетия до Р. Х. Надпись:

[В месяц… года 21 [царя… (уничтожено). [8–17]… Эту плиту воздвиг Цальм-ушезиб, сын Путу-Сарая [в святилище Цальма] Хагамского. Ибо [боги Теймы [посвятили] Цальм-ушезиба, сын Путу-Сарая, и его потомство для храма Цальма Хагамского. Но если кто-либо разрушит этот храм, то боги Теймы изженут и его и его потомство из Теймы. И следующее – это храмовой доход, который уделили Цальм из Махрама, Сангала и Ашира, боги Теймы, Цальму Хагамскому:

***

Результат несравненно более высокого развития, громадное, вошедшее в поговорку, богатство южной Аравии оставило нам гораздо больше памятников, чем вся остальная Аравия. Если мы, что касается последней, можем лишь ожидать результатов более обширных изысканий, то относительно юга данные уже у нас в руках. Хотя и для его исследования сделано не больше, чем для исследования остального полуострова, однако уже те немногие путешественники, которые естественно могли брать лишь лежащее на поверхности, собрали так много материала (см. приложенную таблицу «Финикийские, сабейские и арамейские надписи»), что при помощи основательного изучения области древне-йеменской культуры мы можем расчитывать вполне восстановить историю этих областей и так же открыть для науки древнюю сказочную страну ладана, как то имело место с областями реки Евфрата и Египтом. Если оставить в стороне менее продуктивные путешествия и то, что доставила в Европу торговля древностями, то заслуживают внимания главным образом научные путешествия Иосифа Галеви и Эдуарда Глазера. Галеви, из путешествия, совершенного в 1869–70 г., при самых затруднительных условиях (он путешествовал в костюме бедного восточного еврея), привез копии с 683 надписей; Глазер за четыре долголетних путешествия (1883; 1885–86; 1887–1888; 1892) довел число своих надписей приблизительно до 2000, среди которых большинство надписей его предшественника имеется в достоверных оттисках и списках. Конечно этот богатый материал, который отчасти содержит в себе весьма обширные надписи, пока, за исключением самой незначительной части, еще не опубликован, а находится еще почти исключительно в руках открывшего его. Но как только он будет опубликован, то исследование южно-арабской древности получит богатый материал для того, чтобы образовать свою собственную науку. А пока наше знание и этой части Аравии носит конечно приблизительно такой же характер, как и знание севера.

Если поэтому история севера и юга Аравии не представляет собой полного незнакомца, то относительно востока мы до сих пор находимся в полной неизвестности. По-видимому здесь горная страна Иемама когда-то была местопребыванием некоторой культуры, которая по меньшей мере была одинаковой высоты с северно-арабской: но еще ни один европеец не проникал туда и не приносил оттуда никаких сведений. Ассирийский царь Ассаргаддон, во время одного из своих походов, вероятно проник туда и сообщает о «царствах», которые платили ему дань (ср. выше, стр. 73); отчасти подтверждаемые данными Эдуарда Глазера известия арабских географов сообщают о тамошних древних надписях. То, что и здесь были зачатки государственной жизни, подобные меккским и мединским, – это показывает известие из времен завершения древне-арабской истории. Помимо Магомета арабское предание знает еще двух других «пророков»: одного в Йемене, другого в Иемаме. Если в этих «пророках», как и в Магомете, мы будем видеть только основателей общежитий, разбойничьих государств, которые пользовались средствами, диктуемыми хозяйственной и духовной организацией населения Аравии, чтобы отнять власть у немногих господствующих племен, то мы не ошибемся, если – так как для двух из этих движений доказаны центральные пункты древних культур – в третьем, в Иемаме, мы усмотрим нечто подобное. Подобное движение должно и может возникнуть только в пределах известной культуры; в степи оно невозможно. Все говорит даже за то, что Иемама стояла выше запада: из искаженного исламского предания все же можно видеть, что Магомет заключил союз с своим соперником на востоке – Мусайлимой, «маленьким Мослимом», как называет его насмешливо это предание – и что последний обладал уже властью, когда Магомет лишь только клал основание для таковой. Очевидно он был подражателем Мусайлимы, а не обратно, как это, естественно, изображает исламская легенда. Во всяком случае, уже понятие пророчества показывает, что и здесь, на западе и юге, иудейство и христианство должны были пустить корни. Следовательно, также и на востоке, с его центром Иемамой, имело место развитие, подобное тому, какое мы находим в остальных благоприятных частях Аравии. Эта для нас еще совершенно неизвестная часть также была затронута восточной культурой, как и те и поэтому, со временем, займет соответствующее место в оценке последней.

Часть истории Аравии, как родины четырех великих семитических переселений (ср. выше, стр. 8), определена уже с самого начала, именно поскольку она имеет всеобщее значение. Конечно мы знаем в данном случае только общий факт выселения и условия, определенные характером страны и жизненных отношений. Исторические подробности еще совсем отсутствуют у нас, как ни важно выяснить повод к выселению на месте родины переселенцев и узнать что-либо об Аравии, этой арене позднейших «вавилонских семитов», «хананеян», арамеев. Поэтому мы вынуждены ограничиться немногими сведениями об Аравии и аравийских отношениях к культурному миру. О распространении и воздействии на чужие страны вавилонского культурного влияния мы не должны судить по скудости известных нам до сих пор известий; наоборот, в глубокой древности часто поддерживались отношения с более отдаленными странами, чем это имело место во времена, исторически лучше известные (напр., во времена расцвета Ассирии). Нарам-Син предпринимал завоевательные походы в Аравию; в это же время Гудеа получал оттуда камни и дерево для своих статуй (ср. выше, стр. 11). Следовательно, торговые сношения и политические отношения в то время должны были быть оживленными и могли быть прерваны лишь позднее, благодаря переворотам вследствие «хананейского» переселения. «Маган» и «Мелуха» по древне-вавилонски обозначают Аравию; Мелуха – западную часть, Синайский полуостров и части у Красного моря. Отсюда Гудеа получал дерево. Нельзя решить, следует ли под Маганом, который обозначается, как цель завоевательных походов Нарам-Сина и как место добывания камней Гудеи, разуметь прежде всего восточные части или также и Йемен.

Влияние Египта на близлежащие части, прежде всего следовательно на Синайский полуостров, следует признать с самого начала, и это подтверждается доказательствами. Уже во времена древнего царства там разрабатывали медные рудники, о чем сохранились еще памятники. Когда Египет занял Палестину, то он не мог этого сделать, не держа в покорности степные племена. И для властелинов северной Палестины и Сирии прежде всего стояла необходимость урегулировать отношения к современным им господам сирийской степи, при помощи ли договора или же при помощи силы. Во все времена там было одно и то же: грабительскую жадность бедуинов сдерживали платежами и карами. Картину условий жизни в интересующих нас областях дает, с египетской стороны, так называемый роман Санехи, египетского вельможи, который должен бежать от двора и находить убежище у бедуинов, пока обстоятельства не позволяют ему вновь вернуться на родину, – типичное явление, которое в этих местах наверное происходило не раз.

«Хананейское» переселение от половины третьего до половины второго тысячелетия до Р. X. со всеми своими подробностями для нас также покрыто мраком. Но так как оно дало Вавилонии и Палестине новое народонаселение, то оно представляет для нас, по крайней мере, постольку заметную связь с Аравией, что с первого же взгляда видно, что личные имена, бывшие в употреблении у пришлецов в Вавилонии и Палестине (следовательно, также и у израильтян и других библейских народов), в своих существенных составных частях и формах, те же самые, что и в минейско-сабейских надписях южной Аравии. Если «вавилонские семиты» выступают перед нами уже сильно «вавилонизированными», т. е. сильно видоизмененными в своей сущности и в своей религии благодаря влиянию сумерийской культуры, то этим с поразительной очевидностью доказывается сопринадлежность к одному стволу различных ветвей.

Арамейское переселение, по крайней мере, постольку доказывается для нас ассирийскими надписями, поскольку оно захватило долину Евфрата и поскольку мы во время расцвета Ассирии при Пуду-иле, Рам-ман-нирари I и Салманассаре I (стр. 55) застаем арамейские орды около 1300 г. в той же роли, какую еще ныне играют в тех же местах арабские бедуины. Вместе с арамеями мы встретили упоминание о сути (стр. 55). С середины второго тысячелетия они являются господами сирийской пустыни, а благодаря этому следовательно и северной Аравии, т. е. они являются тем, чем позднее сами «арабы». Египтянам и вавилонянам они известны в качестве таковых, и сути обозначает то же самое, что «бедуины». Мы можем на основании вавилонских надписей доказать, как они были вытеснены из степи арамеями, халдеями и арабами; наконец лишь некоторые остатки их мы встречаем при Саргоне между Тигром и мидийскими горами. Но их войны в самой Аравии и их отношение к различным арабским культурам и их центрам также нам еще неизвестны.

Затем из народов, которые подвигались вперед по направлению к долине Евфрата, должны были бы следовать халдеи. Конечно об их сущности мы мало что знаем, так как все то, что мы слышим о них, принадлежит к их вавилонскому периоду и не дает никаких правильных представлений об их народном характере. Но так как все же наиболее вероятным является, что они были семитами, и так как, с другой стороны, их передвижение в Вавилонию ясно идет от Персидского залива вверх по рекам (ср. выше, стр. 24), то их родину мы должны искать в восточной Аравии, о которой из других источников мы ничего не знаем; позднейшее предание арабскую гавань Герру на Персидском море считает халдейской. Остров Барейн, уже в древнейшее время принадлежащий к сфере вавилонской культуры, мог быть занят ими; одна надпись древне-вавилонскими письменами с посвящением известному из вавилонских списков «Небо из Дилмуна» (=Барейн), Инцагу, найдена там.

Название Аравия (Ариби) первоначально обозначает не весь полуостров; в ассирийских надписях, где оно прежде всего встречается, и оно обозначает только северо-западную часть: в сущности, сирийскую пустыню и примыкающие сюда области, следовательно ту страну, которую заняли номады, приходящие в соприкосновение с жителями евфратских долин и Сирии (ср. стр. 24). Здесь можно установить после 1000 г. по Р. X. четвертое великое переселение: переселение самих арабов (арибы), по имени которых отныне и стала называться страна. Если мы до сих пор говорили об «Аравии», то это было следовательно предвосхищением позднейших событий; подобно тому, как обозначение «хананейской» группы народов могло быть заимствовано лишь от их позднейших мест пребывания. Что обозначает слово «араб», это почти что праздный вопрос: первоначальное значение народных имен по большей части уже невозможно установить. В сабейских надписях в позднейшее время «араб» употребляется в том же смысле, как и «бедуин», когда заходит речь об «арабах гор и морского берега». Однако здесь дело идет явно о позднейшем развитии этого значения, когда арабы, как бедуины, должны были уступить свое название в качестве всеобщего обозначения, подобно тому, как в переписке Тель-Амарны «Сути» начинают уже становиться всеобщим обозначением.

Сирийская степь со стороны материковой части северной Палестины простирается больше всего на север; здесь, к востоку и югу от области Дамаска, было наиболее удобное место для нападений для арабских племен. Здесь впервые мы встречаем упоминание об арабах. Для большого войска, которое в 854 г. вывел в поле против Салманассара II Бир-идри, царь Дамаска (стр. 118), должен был доставить отряд также и «араб Гиндибу» [имя это в арабской форме Джундуб (Гундуб) очень употребительно]; мы должны видеть в нем арабского шейха, который жил в сфере власти Бир-идри и стоял к нему в отношении зависимости; обстоятельство, которое мы с этих пор часто будем встречать. Это упоминание обозначает начало арабского переселения в те области, следовательно начало того самого великого движения, которое нашло свой кульминационный пункт в распространении ислама. Арабы, следующие за арамеями, теперь становятся заметными; арамейское переселение следовательно заканчивается. Пока мы ничего не слышим уже об арабах, так как ассирийцы в первое время не могли приходить с ними в столкновение. Пока существовало государство Дамасское и Ассирия не обладала еще Палестиной, следовательно вплоть до Тиглат-Палассара II, она не могла здесь приходить в более тесное соприкосновение с арабами. Точно также и на границе по Евфрату выдвинувшиеся вперед вассальные государства и провинции (Лаки, Сухи, Хиндану), которые были подчинены Ассурназирпалом, на первое время охраняли его области от нападений со стороны бедуинов. Область внутри Евфрата, которая уже приобрела арамейский характер и последующее подчинение которой Сирией только-что было закончено, была следовательно прежде всего обезопасена от новых переселенцев. Это обстоятельство, к сожалению, имеет для нас то неудобство, что наш единственный источник для этого времени, ассирийские надписи, ничего не говорит об арабах.

Это изменяется, как только при Тиглат-Палассаре III Ассирия сокрушает Дамаск, этот бастион Сирии, который так долго замыкал ей дорогу к Средиземному морю. С тех пор, как в Дамаске находится ассирийский наместник (732; стр. 66), и Палестина вплоть до границ степи, до Газы, находится под ассирийским владычеством, с этого времени должно было быть также урегулировано и отношение к хищным сынам пустыни, как к посредникам в южно-арабско-индийской торговле. Как позже Персия и Византия, так теперь вместо Дамаска и тамошних мелких государств, Ассирия должна была подумать о том, чтобы добром или силой удержать племена вплоть до центральной Аравии от набегов на культурную страну. Так Тиглат-Палассар III предпринял походы в Аравию, во время которых он прошел весь Геджас и обложил данью племена вплоть до Мекки. Он знает на севере, в сирийской степи, «царство» Ариби, во главе которого стоят царицы (напр. Забиби), заплатившие дань; их подданство, которое при случае снова достигалось новыми суровыми мерами, продолжает существовать при Саргоне, Синахерибе, Ассаргаддоне.

Далее на запад, в стране Муцри, которая примыкает к южно-филистейской области и как бы охватывает Геджас, Тиглат-Палассар III назначил бедуинского шейха в качестве ассирийского «надсмотрщика». Таким образом, эта область, которая до этого времени вероятно стояла под южно-арабским (минейским) господством, становится ассирийским передовым постом, под началом туземных, но назначенных Ассирией князей. В стране, по которой проходят караваны, идущие из Йемена, чтобы доставить свои товары в филистейские города, именно, в Газу, дело идет больше, чем о простом обеспечении границ. Здесь необходимо защищать торговлю с южной Аравией, или она может быть здесь эксплуатируема. Для жадных до приключений бедуинских князей (для бедуина грабеж то же самое, что выполнение им своих рыцарских обязанностей) подобная область является эльдорадо. Кажется, что ассирийский «надсмотрщик Идибил не долго удержался на своем месте, ибо уже при Саргоне имеется снова отдельный управитель Муцри, который назначается уже не Ассирией, а зависит от «царя Мелухи»: под этим можно разуметь лишь южно-арабского царя Ма’ина. В остальном этотъ Пир’у, царь Муцри, преследует вполне самостоятельную политику и является постоянным противником Ассирии. К каждому восстанию в Палестине он прилагал свою руку; с ним приходилось считаться в Иерусалиме, Газе, Асдоде, Моаве. Некоторые речи иудейских пророков относятся к нему и к сделанным им обещаниям. И к нему обращаются взоры царей (напр., Ганнона из Газы, ср. стр. 67), восстания которых не удаются. Когда Синахериб в 701 г. стоял в южной Палестине, тогда подошло вспомогательное войско «царя Мелухи» и муцрейцев, и было разбито при Эльтеке. Его имеют в виду предостержения Исаии о помощнике, который не есть помощник; только позднейшее предание, которое уже не знало названия страны, употребляло вместо Муцри Мисраим, и поэтому вплоть до наших дней всегда вместо Аравии здесь понимался Египет. Следовательно в VIII веке мы имеем здесь государство, подобное Магометову в его первое время. По своей форме зависимое от процветавшего еще в то время государства Ма’ин, оно представляет из себя явление, какое раньше, несомненно, наблюдалось уже часто, и снова появляется в форме, приспособленной к изменившимся условиям, в государстве набатеев.

Как страна кочующих бедуинов, Аравия меньше, чем культурные страны, обеспечивает безопасность и спокойное пользование достигнутыми благами населению, перешедшему к более высокой степени культуры и к оседлому образу жизни в городах. Если уже культурные страны часто подвергаются завоеванию и иммиграции со стороны хищных сынов степи, то в еще большей степени естественно имеет это место по отношению к Аравии, где противоречие между бедуинами и оседлым населением никогда не разрешалось в пользу последнего. Семитическая богатая народностями Аравия всегда создает новые народный массы, которые снова оттесняют прежних завоевателей, так что происходит постоянное завоевание городов, всегда повторяющееся новообразование государств на половину бедуинского характера. Ибо лежащая в основе бедуинской жизни племенная организация не так быстро исчезает, как завоевываются города, и прежде чем какое-либо племя может перейти к общественным формам оседлой жизни, как оно уже снова оттесняется и уничтожается. Всегда появляются новые народы, которые завладевают известными нам землями. Природа страны, в связи с недостатком в воде и путях сообщения, не благоприятствует развитию культуры, которая могла бы вполне уничтожить кочевую жизнь.

До 670 г. только царство Ариби находилось в прочной зависимости от Ассирии. В связи с своей египетской политикой Ассаргаддон пытался тогда вполне подчинить своей власти Аравию. По-видимому, широкие планы лежали в основе его походов в самые неизвестные области Аравии; при этом следует заметить, что по ассирийским (как и по ранним эллинским) воззрениям о форме земли, Эфиопия и Индия соприкасались друг с другом. Обладая Египтом и Аравией, он мог бы превратить Красное море в ассирийское внутреннее море. Так как Персидский залив со второго тысячелетия был закрыт для вавилонских судов и теперь находился в руках Элама, то индийская торговля направилась по суше и создала временный расцвет южной Аравии(ср. ниже, стр. 246). Если Тиглат-Палассар и его преемники ограничились тем, чтобы создать на севере безопасные условия для караванной торговли, то Ассаргаддон несомненно стремился захватить в свои руки также и Йемен, а вместе с тем и индийскую торговлю, поскольку она направлялась сухим путем в Палестину и западную Азию, и через Красное море в Египет и в западный бассейн Средиземного моря. То, что его побуждало к арабским предприятиям, то же самое служило в средние века побудительным мотивом для истории стран, примыкающих к Средиземному морю. Свою цель он пытался достигнуть двумя путями: тем, что в связи с египетскими предприятиями он подчинил себе Геджас и к югу по-видимому дошел до области Мекки; во-вторых, тем, что на востоке он попытался проникнуть вперед через Иемаму (ср. выше, стр. 73). Он умер слишком рано, чтобы достигнуть своей цели; на юге около этого времени произошел переворот (ср. ниже. стр. 221).

Раздор между Ассирией и Вавилонией, который был решен победой военной партии и восшествием на трон Ассурбанипала (ср. стр. 31 и 75), уничтожил все эти достигнутые в духе вавилонства результаты. Шамаш-шум-укин искал помощи против Ассирии там, где только он ее находил, и привел в страну бедуинов, которых так долго сдерживали в должных пределах на границах. Другие племена и народы, живущие под началом своих «царей», выступают теперь перед нами в качестве союзников вавилонян. Наряду с царством Ариби, которое играет менее наступательную роль, это – именно кедар, по форме народ, находящийся в вассальной зависимости от Ариби и живущий к западу от них, где до сих пор повелевал ассирийский наместник из Муцри, Небаиот Библии или Набаяти клинописей. Расцвет этого народа есть очевидное следствие произошедшего за это время низвержения государства Ма’ин, северные владения которого, благодаря этому, были оставлены на произвол судьбы. Набаяти овладели сирийской пустыней вплоть до границ ассирийских провинций; они беспокоят лежащие на границе степи вассальные государства (Моав, Эдом) и к северу кочуют вплоть до области Дамаска. Хотя Ассурбанипал своими походами и смирил их, и они были прогнаны от культурной страны (ср. выше, стр. 77), но что их сдержанность могла продолжаться не долее, чем продолжался страх перед силой, тотчас же карающей всякое нападение, – это лежало в природе вещей. Поэтому, когда со смертью Ассурбанипала и с объявлением независимости Набополассара настало начало конца, ариби вновь узнали золотые дни. Естественно, они тотчас же снова двинулись вперед. По указанию в книге пророка Иеремии, которое основывается на одном сообщении в иудейских царских летописях. Навуходоносор предпринял поход против кедара и наказал их уничтожением их крепости Хазор.

Недостаток туземных известий из персидского периода дает себя знать и в отсутствии данных об отношении к арабам; однако, имеющиеся данные достаточны по крайней мере для того, чтобы подтвердить ту картину, какую мы можем нарисовать о предшествующем и последующем периодах. Пока персидское государство было прочно организовано и решительно вело себя по отношению к окружающим народам, до тех пор и арабы должны были вести себя мирно. Позднее они были сдерживаемы более лаской и подачками. Когда Камбиз шел походом на Египет, они должны были, как некогда Ассаргаддону при его предприятиях против северной Аравии и Египта, доставлять ему вспомогательные средства для похода через пустыню, прежде всего верблюдов. Дарий называет северную Аравию (ассирийское Ариби) среди подчиненных ему стран; но так как неизвестно в точности, следует ли некоторые другие имена подчиненных народов относить к средней и восточной Аравии, то мы не знаем, насколько он достиг той цели, подчинения Йемена, какую преследовал Ассаргаддон и какая незадолго до ислама была отчасти достигнута Сассанидами. Во всяком случае, начатое при Ассурбанипале и Навуходоносоре движение кедар против Палестины сделало дальнейшие успехи: при Дарии Эдом уже находится в руках «араба» Гесема (Гошама Библии). В Йемене теперь начинает расцветать государство сабеев; на севере посредниками в торговле являются государственные образования в роде Ариби, Кедар и Набаяти. Мы не знаем, когда эти народы были замещены другими, наконец безразлично также и то, как назывались те шейхи, которые поддерживали сношения с персидскими чиновниками. Господство над дикими сынами степи обеспечивало им эти связи; и однако-же, по своим чувствам и мыслям, они оставались тем, чем были их единоплеменники: бедуинами. Конечно их не следует сравнивать с тем бедуинским шейхом, который от своего бедного соплеменника, «брата», отличается лишь обладанием более богатыми стадами; они уже были достаточно цивилизованы, поскольку дело касалось накопления.

Надпись из Теймы (см. фиг. 11 и 12 таблицы к стр. 209), которая принадлежит к персидскому или к нововавилонско-ассирийскому времени, хотя и является единственным значительным памятником того времени, однако достаточна, чтобы дать нами картину жизни и организации северо-арабских городов и государств с их святынями. Картина эта гораздо более похожа на ту, какую дают палестинские и израильские города времени царей, чем на ту, какую создало себе позднейшее исламское предание о порядках до-исламского времени. Тут имеется городская святыня с обеспеченным землевладением, которое предназначено для поддержания культа и жрецов. Всегда готовые открыть двери храма для новых божеств, господствующие жрецы должны затем заботиться об их культе. Необходимые средства берутся отчасти из храмовых доходов, отчасти из царских доходов; также и царь поэтому имеет свое собственное «фискальное» землевладение. Язык надписи не арабский (на нем не писали вплоть до Магомета), а арамейский. Следовательно это культурное завоевание заимствовано из Ассирии и Вавилонии, где устные и письменные сношения велись на арамейском языке; изображение верховного жреца Цальм-ушезиба обнаруживает ассирийское выполнение, и он сам носит имя вавилонского образования. Вместе с письменным языком заимствовали также и обозначения для не менее ценных культурных завоеваний в виде обеспеченного землевладения и податной системы, для которых нецивилизованный бедун не обладает развитыми понятиями и словами; слова «храмовый доход» и «коронное имущество» суть соответствующие вавилонско-ассирийские, как они восприняты арамейским языком в странах по Евфрату.

Падение персидского царства было бы для арабов желанным случаем вторгнуться в культурные страны, если бы в эллинизированных государствах скоро перед ними не встали более энергичные противники. Вместе с тем культура пустила уже отчасти более глубокие корни и в этих областях: зачатки, какие дают нам государства Ариби с своею надписью из Теймы, становятся в эллинистическое время царством набатеев (см. карту при стр. 88); теперь приблизительно на три века это царство на границе некогда восточной, а теперь оплодотворенной вновь эллинизмом культуры становится замечательным образчиком северо-арабской смешанной культуры, причем вполне сохраняется арабский национальный характер.

Об этих преемниках Кедар и Набаяти (с которыми они, впрочем, не имеют ничего общего: имена имеют лишь кажущееся сходство) мы имеем теперь почти непрерывные сведения. Во времена Селевкидов, они образуют государство, которое посредничает в торговле с Йеменом и, благодаря этому, они достигают высокого расцвета. На юге их главной гаванью является Левке Коме: следовательно, они владеют страной почти вплоть до Медины. Благодаря этому, всецело в их руках сухопутные сношения; морской путь, который идет от Йемена прямо в Египет, они стараются использовать для себя, елико возможно, при помощи морского грабежа. Их страна простирается далеко во внутрь, так что они могут считаться наследниками прежних Ариби. В Гиджре, приблизительно на полпути между Мединой и Теймой, найдено много их гробниц и надписей. Главный их город – Петра, где еще значительные развалины и высеченные в скалах гробницы с надписями свидетельствуют о былом расцвете этой своеобразной культуры. Далее вверх их страна тянулась до области Дамаска: самим Дамаском они обладали незадолго до Р. X. и почти в конце их самостоятельного существования.

Мы знаем ряд их царей и достаточно осведомлены об их отношениях к соседям культурной страны. Цари, по большей части, носят имена Арефа и Обода, известные нам из книг Маккавеев и из истории Асмонеев (см. стр. 199 слл.). При Селевкидах они сумели удержаться, при парфянах их могущество выросло, так как те не заботились о торговле и не преследовали широких планов ассирийцев и персов. От распадения Востока на парфянскую и сперва эллинистическую, а затем римскую половину они могли только выиграть. В Ироде, который, как «идумеянин» (см. выше, стр. 201), был полуарабом и во всяком случае в своем характере имел больше арабско-набатейских черт, нежели иудейских, они встретили опасного соперника, с которым им приходилось бороться.

С того времени, как в Палестине стали господствовать римляне, набатеи, как умные арабы, старались жить с ними возможно дружнее. Когда Август снова захотел проводить политику Ассаргаддона и старался завладеть сказочно преувеличенными сокровищами Йемена, т. е., когда он захотел обеспечить римлянам запертый парфянами путь в Индию через южную Аравию, то набатеи, как и их предшественники для Ассаргаддона, были его естественными союзниками. Только с их помощью мог быть выполнен Элием Галлом неслыханный для европейских войск поход к главному городу сабеев, Маребу; если бы они не были поддержаны царским заместителем Силлеем, то ни один римлянин не остался бы в живых. Полное незнакомство со страной и с предстоящими трудностями могло позволить Элию Галлу начать это предприятие; когда оно закончилось неудачей, то нужен был козел отпущения; эту роль должен был сыграть Силлей. Он, который надеялся своей верной службой получить преимущества относительно Иудеи, и приобресть даже царскую корону набатеев, был обвинен в Риме в том, что благодаря его измене поход окончился неудачно и были понесены тяжелые жертвы, и он был казнен. Набатейское государство, в качестве «союзника» Рима, продолжало существовать вплоть до Траяна; тогда, после того, как оно уже вело себя двусмысленно во время иудейского восстания при Тите, оно было присоединено и сделано римской провинцией Аравией.

Набатейская культура знакома нам по своим богатым остаткам, из которых нам известна по крайней мере часть. Именно гробничные пещеры Петры и Гиджры снабжены отчасти обширными надписями. Также и они написаны на арамейском языке. Арамейское письмо (см. фигуру 10 таблицы при стр. 209), имеет уже характер курсивных букв, написанных стилем или кисточкой; мало пригодное для монументального употребления в надписях на камне, оно указывает на существование обширной письменности и литературы. Оно образует предварительную ступень древне-греческого письма и позднейшего «куфического» алфавита, на котором вначале писалось арабское письмо.

Период римского управления есть время высокого развития для тогдашнего набатейского государства, по крайней мере, для его более северных, находящихся в тесном соприкосновении со старой культурной страной частей; то, что лежало к югу от Петры, было непригодно для управления народа, который не имел никаких сношений с номадами. Именно в области Дамаска утвердилась при римском господстве богатая, цветущая культура. Гауран, ныне мало-культурная горная страна, был тогда покрыт цветущими поселениями; лежащая отсюда к востоку местность, ныне представляющая собою совершенно пустынный, покрытый лавой пейзаж, тогда была обработана. Набатейские надписи, а также сделанные на собственном языке и собственным алфавитом, показывают, что ныне пустынные области питали то население, которое непрестанно выталкивал в культурную страну этот неисчерпаемый источник народов, Аравия. «Собственные» надписи показывают иной алфавит, сравнительно с употреблявшимся до этого времени в северной Аравии арамейским. Очевидно он произошел от южно-арабского «сабейского» и может таким образом подтвердить то, что передает о переселении южно-арабских племен на север после-исламское предание, которое иначе непригодно для исторических исследований.

Между тем присоединение Набатеи имело последствием расцвет нового арабского торгового государства, которое взяло теперь на себя посредническую роль между культурными странами и внутренней Аравией, остававшейся недоступной для культурных людей. Уже вавилонянин Кадашман-харбе некогда пытался сделать безопасной дорогу через степь в Дамаск (стр. 19). Тогда уже, кажется, он включил в свой путь Пальмиру, хотя в более древнее время (мнимое упоминание в Библии при Соломоне есть описка переписчика) мы не встречаем упоминания об этом городе, который является узловым пунктом для караванных путей в Дамаск и Гамат в Сирии, а равно как и в Тапсак и Гит, где совершается переправа через Евфрат; однако, кажется, уже во времена вавилонской культуры он процветал; ибо еще в это время, когда эллинский и арабский миры взаимно соприкасались в нем, здесь отправлялся древне-вавилонский культ, и в его арамейском языке мы находим слова, которые должны были сохраниться из вавилонского периода. Знамениты (цель многочисленных туристских поездок) лежащие среди степи, в трех или четырех днях пути от Дамаска, развалины с остатками величественного «храма солнца», скорее произведение греческой, нежели арабской архитектуры. Пальмира, как древний культурный город, легче усвоила греческий дух, нежели набатейское государство. Язык в ней был смешанный: греческий и арамейский языки оба являлись в ней равноправными официальными письменными языками, как это и должно быть в городе, который служит посредником между эллинистическим Востоком и пишущими на арамейском языке арабами. Арамейское письмо многочисленных надписей стоит близко к происходящему из Вавилонии так называемому квадратному письму евреев, на котором написана Библия.

Парфяне мало значения придавали своим западным провинциям, и римляне не были в состоянии господствовать над степью. Таковы политические условия, которые позволили Пальмире играть роль, некоторое время превосходившую значение торгового государства и простого посредника в сношениях. Как обыкновенно, и здесь мы имеем сведения лишь с того времени, как дело дошло до разрыва с крупным государством: его летописям мы обязаны сведениями. После уничтожения Валериана персами и во время анархии в правление Галлиена (260–268) Оденат Пальмирский был господином положения вещей на Востоке. Он снова отнял Месопотамию у персов, которые столь же мало, как и парфяне, желали утвердить ее за собой, и господствовали от арабской степи до берега Балиха; он был признан Галлиеном в качестве соправителя для Востока. После его убийства правительницей становится его супруга Зиновия; в ее правление Пальмира удерживает свое положение, пока война с Римом не кладет ей навсегда конец. Аврелиан (270–275) разбивает Зиновию при Антиохии и Эдессе, осаждает ее в Пальмире и разрушает город. Благодаря этому вновь было устранено государство, которое было способно служить плотиной против натиска бедуинов.

Снова культурная страна лежит открытой для сарацин (как с этих пор обычно называются населяющие степи арабы; это – вавилонско-арамейское обозначение, вероятно заимствованное у жителей Пальмиры), поскольку римская власть не в состоянии охранять твердой рукой границ. В войнах римлян, византийцев и Сассанидов они играют значительную роль, как господа степи и как важные союзники в борьбе из-за легко проходимых ими далеких областей на Евфрате.

В Византии, как и при дворе Сассанидов, не были в состоянии отодвинуть границ дальше того, чем куда простиралась старая культурная область, и были вынуждены оставить сарацинам их область, как это делали ассирийцы и персы. Как всегда, удовольствовались тем, чтобы привлечь на свою сторону шейхов пограничных племенных областей и привесть их в прочную связь с империей. Как Идибил, царь Муцри, был поставлен Тиглат-Палассаром (стр. 213), как набатеи являются союзниками римлян, так теперь византийцы и персы содействовали образованию на своих границах арабских государств, «цари» которых, опираясь на первостепенную державу и украшенные титулами, какие они получали от последней, господствовали над сынами пустыни; благодаря своей превосходящей бедуинов организации, они образуют для персов, а равно и для византийцев защиту против вторжения далеко живущих племен. Так на византийских границах в Сирии правил в качестве промежуточного звена и раздельной стены между культурной страной и степью княжеский дом Гассанидов, а на вавилонских, под персидским верховенством, Лахмиды, в главном городе Гира. В постоянной борьбе между собой, на собственный риск и страх и на службе у своих суверенов, в непрестанных стычках и грабительских походах, которые воспевают древнейшие из известных нам арабских поэтов, исполняли они эту обязанность, пока наконец стесненная внутри сила народных масс не пробила себе пути и под знаменем ислама снова не наводнила культурные страны: она помогла «арабской иммиграции» пробить себе путь и одержать победу и вместе с тем привела последнюю волну семитов, о которой знает мировая история. В IX веке до Р. Х. мы встречаем первых арабов, которые на границах культурной страны пробиваются вперед в тылу арамеев; в VII веке после Р. Х., следовательно спустя двенадцать столетий исламское движение наводняет Восток. Еще двенадцать дальнейших веков, и настает наше время, и мы не можем еще заметить никакого нового движения в колыбели семитских народов.

Прежде, чем мы перейдем к Йемену, этой цели дальновидной римской и ассирийской политики, припомним то немногое, что мы можем установить относительно Востока с прибрежными странами по Персидскому заливу и о еще вполне таинственном центре Иемама. Халдеи или касдим, которых мы впервые встречаем в культурной стране в южной Вавилонии, отсюда выступают на свет истории.

Одна часть Касдим, должно быть, занимала аравийские прибрежные страны Персидского залива. Как халдеи южно-вавилонской Приморской области завладели всем, что оставалось еще от вавилонского мореходства и торговли, так и эти халдеи должны были занять остров Дильмун-Барейн, находившийся в древние времена в тесной связи с Вавилонией. При Саргоне их царь Упери после завоевания Вавилона (стр. 29) завязывает сношения с ассирийским царем, тогда как до этого времени он поддерживал их с царем «Приморской страны» и Вавилона, Меродах-Баладаном. Был ли этот Упери уже арабом, или еще халдеем, неизвестно. Ассаргаддон рассказывает о своем походе во внутреннюю часть восточной Аравии, которую он называет Бацу, библ. Вуц, и которую едва ли надо искать где-либо кроме Иемамы. Перечисляются восемь «царей» и цариц, «города которых были завоеваны. Если когда-либо до нас дойдут сведения из этого еще неисследованного клочка земли, то мы распознаем и здесь следы культуры, о которой встречаются известия еще у арабских писателей.

По более древним источникам Страбон сообщает о халдеях у моря, главный город которых и, вместе с тем, гавань, Герра, служил узловым пунктом для торговли с внутренней страной. Когда Антиох Великий, после восстания Молона, снова обезопасил восточные провинции своего царства и снова восстановил дружественные отношения с индийскими царями, то, во время похода в прибрежные области по Персидскому морю, он признал, за весьма значительный «подарок» (ср. в томе IV), независимость за «геррейцами», имевшими важное значение для торговли по Персидскому морю и с внутренней Аравией (в 205 г. до Р. X.).

Во время господства парфян, которые не заботились о таких пустяках, как господство на море и торговля, явился преемник прежней халдейской «морской страны» в лице государства Мессены или Майсан, которое в столетия, близкие к жизни Спасителя, господствовало над областью истоков Тигра и Евфрата, а также и над смежными прибрежными областями, а вместе с тем и над торговлей, поскольку она происходила еще по Персидскому морю с Вавилонией, а не через Йемен. По некоторым известиям классических писателей и по монетам мы знаем ряд царей Майсана, которые находились под влиянием эллинизма и парфянского мира и имели преимущественно арамейских подданных; но все же их следует считать за арабов. Быть может, главой династии был Гадад-надин-ах, надпись которого была найдена в Телло, городе древне-вавилонских царей и патези Лагаша (стр. 10): там, следовательно, он построил свой дворец. Надпись сделана на двух языках: на арамейском и греческом.

Наиболее важную роль, в качестве местопребывания своеобразной культуры, играл в древности юг, или точнее юго-западный угол Аравии, «счастливая Аравия» (как первоначально, она, быть может, называлась благодаря ошибке: арабское обозначение Йемена, страны, лежащей направо от смотрящего на восток араба, было понято в смысле гадателя, для которого правая сторона обозначала счастье). Страна эта – высокое горное плато, с отдельными более значительными возвышениями и лучше орошенное, нежели север, хотя лишь горными речками; в те времена, о которых сообщают нам надписи, она постоянно обрабатывалась заботливо. Реки и здесь заставили человека принять необходимые мероприятия, чтобы удержать влагу в половодье и сохранить ее на время засухи. Маребская плотина, развалины которой еще существуют (ср. выше, стр. 208), казалась арабам степи некоторого рода чудесным произведением.

Уже открыто многочисленное количество руин, древние имена которых называют еще ныне существующие надписи; но мало сделано для того, чтобы предоставить к услугам науки имеющееся на лицо, не говоря уже о сокрытом под землей, о чем свидетельствуют те памятники. В тех случаях, где мы имеем лишь поспешно, среди опасностей, сделанные каким-либо отважным путешественником списки с надписей, невозможно составить себе никакой картины об остальных руинах; и храмы и постройки, о которых сообщают надписи, и местоположение которых они указывают, существуют для нас только по именам. Многочисленные надписи, которые там найдены (более двух тысяч), до сих пор лишь в незначительной части доступны в достоверной форме; здесь мы стоим перед загадкой с сознанием, что она могла бы быть разрешена, если бы в руках исследователя находился материал.

Много детальных сведений имеем мы о сооружениях и посвящениях, однако, пока невозможно дать цельной картины государственного развития. Древнейшие надписи, какие мы имеем, принадлежат к эпохе, которая заканчивается в VIII и VII столетиях; но эпоха эта, как доказывает количество уже известных нам царских имен, длилась многие столетия, так что ее начало мы можем отнести едва ли позже, как к 1500 г. до Р. X. Это – государство царей и народа Ма’ин, минеев, которые обитали в лежащей к северу от Сан’а горной стране, Джофе. Главнейшими городами у них были Иатил (развалины Беракиша), Нешк, Карнау. Их государство образует господство одного народа. Когда началось это господство, какие произошли в нем перемены, что, в свою очередь, нашло оно здесь, об этом мы ничего не знаем.

Что культура этого времени еще не обозначает зачатков человеческой оседлости и связанных с этим успехов в этих областях, и что отсюда уже раньше должны были идти связующие нити к великим культурным странам, это доказывается уже одним характером письма. Это азбучное письмо, развившееся из общесемитического алфавита и дополненное некоторыми знаками для этого более богатого звуками южно-арабского ма’инитского или минейского языка, в образовании своих форм представляет вполне самостоятельное явление (см. рис. 9 таблицы при стр. 209) по отношению к северо-семитическому алфавиту арамеев и хананеян (финикиян), самые древние памятники которых не восходят дальше VIII и IX столетий. Письмо буквами изобретено в Вавилонии (стр. 169). Там познакомились с ним хананеяне и арамеи; оттуда оно проникло также в Йемен еще тогда, когда никакие минеи не господствовали. Никакой памятник не сообщает нам об этом; но самый факт доказывает уже, что в те времена были такие же или еще более оживленные сношения с культурной страной на Евфрате, чем в те, которые постепенно освещаются нам надписями. Указания на эти сношения мы нашли в древне-вавилонских надписях Гудеи и Нарам-Сина, которые сообщают об их отношениях к Магану и Мелухе. Такие же народные потоки, какие можно проследить во времена ислама с юга полуострова до культурных стран Средиземного моря, имели место тогда, когда «хананеяне» и позднее арамеи наводняли Восток.

Мелуха, о которой говорит древнейшая Вавилония, есть название для западной Аравии, которая к концу второго и в первую половину первого тысячелетия находится под господством минеев. Также и Саргон, Синахериб и Ассаргаддон упоминают о ней. Они знают князей или наместников Муцри (стр. 213), как ленников царя Мелухи, в их время еще царя Ма’ина. При них Палестина надеется с помощью этих южных арабов освободиться от ассирийского господства. Минейское господство не осталось бесследным также и в северной Аравии: в ель-Эла, недалеко от Гиджры (стр. 217), найдены многочисленные минейские надписи, которые датируют из эпохи минейского величия. В борьбе с Ассирией минеи имели естественного противника в лице северо-арабского государства Ариби, которое примыкало к их провинциям с востока и стояло под ассирийским верховенством; одна надпись сообщает также о войне между «владыкой юга» и «владыкой севера».

Уже при Тиглат-Палассаре III и Саргоне упоминается племя савеев (Саба), которое подчиняется Ассирии. Из упомянутых там племен оно живет южнее всех. Связь с Ассирией обозначает поэтому вражду против господ Йемена, минеев: в упомянутой выше минейской надписи мы встречаем их в этой роли. После Синахериба и Ассаргаддона, который еще во время своего похода во внутреннюю Аравию взял в плен «царя Мелухи», такие цари, а также и их северная провинция Муцри исчезают из ассирийских надписей. С тех пор, как место Муцри заняли «арабские» Кедар и Набаяти, ассирийцы не могли уже простирать своих рук вплоть до юга. Следовательно, на севере, вместо минеев, стали господами страны «арабы»: вследствие ассирийских войн была сломлена вместе с тем и власть минеев, которые до этого времени еще поддерживали филистейские и палестинские государства. В то же время надписи упоминают также на юге о нападениях «арабов». Но эти надписи уже не написаны на языке минеев, а на диалектически отличном от него. Эти новые господа юга суть тот же самый народ, который мы только-что узнали в качестве союзников ассирийцев: савеи. Приблизительно во время Ассаргаддона, быть может, вследствие пленения «царя Мелухи», покровительствуемые ассирийцами, савеи становятся господами страны, вместо минеев. В течение полустолетия мы видим теперь «царей Сабы» в качестве господ Йемена и его культуры.

С этих пор «сокровища Аравии» принадлежат, по мнению людей Востока, савеям; с этих пор мы встречаем савеев, вместо минеев, в еврейских известиях, и о поддержании связи с югом, вместо минейской провинции Муцри, заботятся теперь кедар. Ясно, что Ассирия еще раз сумела разъединить народные массы Аравии к своей выгоде: на место большого государства Ма’ин, которое повелевало югом и севером и распоряжалось путями вплоть до гаваней Средиземного моря, явились теперь два народа различного происхождения, – кедар суть «арабы», савеи отнюдь нет, – которые оспаривали друг у друга власть и облегчали, таким образом, ассириянам достижение господства. Ассаргаддон показал себя здесь, в связи с своей египетской политикой, одним из наиболее тонких государственных мужей Востока; если бы, в конце концов, не одержала победы «ассирийская» политика над «вавилонской» (стр. 75), то торговля Аравии совершалась бы под контролем Ассирии. Борьба между Ассирией и Вавилоном уничтожила все это; ибо если даже и можно было подвергнуть каре Кедар, то все же всякое влияние на юг было потеряно. Савеи могли избавиться от этой ассирийской опеки и развиваться самостоятельно. Самые важные города государства Сабы лежат к югу от Джофы минеев. Главным городом является Мареб, как кажется, вплоть до химьяритского завоевания. Чисто сабейским государство оставалось несколько столетий. Затем другие народы овладели господством, и их властелины называли себя «царями Сабы».

Время Ма’ин и Сабы, приблизительно 1500–300 г. до Р. Х„ было временем высшего расцвета Йемена; в течение этого времени он господствовал над торговлей с Индией. Вавилония тогда была отрезана от Персидского моря халдеями; Египет не был в состоянии утвердить за собой Красное море, и, таким образом, расцветает посредническая торговля, направляющаяся через Аравию от Йемена по суше к северу в филистимские города, или от западно-аравийских гаваней к гаваням Египта. На караванном пути, ведшем от Коссейра (Леукос Лимен) на Красном море в Фивы и Коптос, – главная линия сношений Фиваиды с морем, – кроме многочисленных египетских надписей были высечены в скалах также и минейско-сабейские памятники былого торгового величия южной Аравии. Также и Абиссиния была занята и получила тогда свое семитическое население. Савейские надписи показывают, как там «эфиопский» язык, когда он получил благодаря христианству литературу, должен был сперва вытеснить прежний письменный язык, близко родственный савейскому; вероятно вследствие народного восстания племен Ге’ез против ранее господствовавших савеев или как бы там они ни назывались. В то время, как савеи для своих сношений с Палестиной и странами по Евфрату вынуждены были пользоваться посредничеством северо-арабских кедар, а позднее набатеев, минеи проникли непосредственно вплоть до тех областей: в Варке (Урук; см. стр. 9) в южной Вавилонии найден памятник этих отношений в лице одной минейской надписи.

Когда Восток снова оказался под господством, которое охватывало собой древнее культурное обладание Вавилонии и которое, вместе с тем, было в состоянии, вместо персидского феодального устройства, снова преследовать вавилонские стремления, тогда обстоятельства изменились не в пользу южной Аравии. Александр в Вавилоне короновался в цари азиатского культурного мира; из Вавилона он пытался снова оживить старые традиции вавилонского мирового владычества. Разумеется, он руководился древними известиями, когда хотел снова восстановить морской путь вокруг Аравии; вместе с тем он имел в виду проложить прямой торговый путь в Индию. Оба предприятия были приостановлены его смертью. Иначе Вавилон сделался бы центром, если не новой господствующей над миром династии, то, во всяком случае, центром мировой торговли, и савеи, благодаря этому, лишились бы своей роли посредников в индийской торговле. Тяжелый ущерб должны были они понести благодаря тому, что Птолемеи, действительно, сделали свободным морской путь вокруг Аравии, и что, следовательно, вероятно они пользовались им и для торговли, тогда как Селевкиды имели дело с набатеями и герреями (стр. 219), в качестве посредников в торговле. Птолемей II Филадельф, во время своих войн с Селевкидами, объехал вокруг Аравии и совершил нападение на владения Селевкидов у Персидского моря. Он и его преемник основали египетские колонии на западном берегу Персидского моря вплоть до Баб-ел-Мандеба; они поддерживали сношения савеев с Абиссинией и Египтом; без сомнения, эти колонии служили также станциями для непосредственной торговли с Индией. В Адулисе (Зула), где шли сношения в обе стороны между Сабеей и Габешом, Птолемей III Евергет соорудил одну из своих победных надписей. Таким образом, не воскресший Вавилон, а Александрия сделалась владычицей индийской торговли и была роковой для Сабы.

К III или ко II веку до Р. X. должны мы приурочить те внутренние потрясения, каким подверглось государство Сабы. Они перенесли господство в руки другого народа: в руки химьяритов, которые первоначально жили в юго-западном углу полуострова и около этого времени заняли главный город. Их цари, как и их предшественники, называют себя «царями Сабы», однако, к этому титулу они присоединяют и «Райдан», имя их химьяритского родового замка. Следовательно, в Сабе теперь господствуют уже не савеи, а химьяриты.

Вместе с тем или вскоре после этого, с упадком египетской власти, властители Абиссинии, куда некогда савеи сплавляли свое избыточное население, начинают стремиться за море. Из занятого снова Адулиса, где один из их царей приказал сделать свою надпись рядом с надписью Птолемея Евергета, они переходят в Аравию и прежде всего утверждаются на берегу. Здесь они имеют владения уже в I веке до Р. X.; т. е. для государей Сабы оказывается отрезанным море или по крайней мере, сношения с Абиссинией, и они подвергаются непрестанным нападениям со стороны абиссинских наместников. Тот же самый царь, который увековечил себя в Адулисе рядом с Птолемеем, подчинил затем весь арабский берег вплоть до Леуке Коме, прежней гавани набатеев, и Йемен, поскольку на него оказывал притязание постепенно расширившийся савейский царский титул. С этих пор, со II или III века после Р. X., Сабея находится под абиссинским верховенством.

Это господство встретило себе сопротивление; южно-аравийские химьяриты сделали попытку, одно время удавшуюся, прогнать из страны абиссинцев. Именно удалось на сравнительно долгое время снова добиться самостоятельности под знаменем иудейства, которое в последние столетия до Р. X. (см. стр. 204) завоевало Аравию и обусловило здесь в Йемене новый расцвет старого государства. Наши сведения недостаточны для того, чтобы выяснить политические партии и течения, из которых возник новый подъем; однако, общее положение дела можно отчасти узнать из природы вещей. Иудейство, которое тогда являлось силой во всех крупных культурных государствах, с которой приходилось считаться, которое в государстве набатеев играло важную роль и, в особенности, господствовало в египетской торговой жизни, при своем тогда еще деятельном стремлении создавать себе прозелитов, благодаря своим торговым связям, достигло до юго-западной Аравии; достигло туда, куда не могли добраться культурные государства с своими армиями, хотя они давно уже стремились туда, в страну, обладание которой должно было перенести в их руки индийскую торговлю. Господствующей религией была там религия древних савеев. С этим язычеством искусные иудейские торговые люди вступили в борьбу: в то время, как земледельческое господствующее дворянство прежде всего тяготело к древней религии, миссионеры иудейства нашли себе сочувствие как раз там, где истинность своих обещаний они могли доказать своим собственным примером: они встретили это сочувствие у той части населения, которая занималась торговлей и промыслами. Следовательно, городское население, которое приняло иудейство, должно было быть в антагонизме с дворянством. Это население, опираясь на иудейство, получило новые силы; землевладельческое дворянство все более и более теряло во влиянии, по сравнению с людьми торговыми, богатство и влияние которых, наоборот, росли. В конце концов, царская власть, как напр. и в Адиабене (стр. 204), оказалась вынужденной мирным ли путем или же благодаря насильственному перевороту, идти рука-об-руку, вместо дворянства, с «буржуазией» и принять иудейскую религию; это значит: организация образовавшегося, благодаря химьяритскому завоеванию, феодального государства превратилась в организацию государства торгового гражданства. Благодаря этой новой организации Йемен получил возможность прогнать из страны абиссинцев. В течение нескольких столетий стали теперь господствовать иудейские властелины, в качестве «царей Сабы».

Но эта самостоятельность не служила интересам крупных государств. Попытка римлян, при Августе, овладеть Йеменом произошла уже во время бессилия химьяритов; однако и она окончилась неудачно. Иудейство содействовало новому усилению: теперь одной духовной силе следовало противопоставить другую духовную силу, и таковой явилось христианство. Также и господство иудейства в Йемене имело свои отрицательные стороны и должно было пасть. Христианство, эта религия бедных, которая шла ему во след, могло найти здесь благодатную почву. Как некогда иудейство служило знаменем, под которым, в борьбе против господствующего класса, уже неспособного выполнять своих задач, собрались все жизнеспособные элементы народа, так теперь под знаменем креста собрались все те, которые были исключены из господства.

Христианские легенды о святых сообщают об ужасных человеческих жертвах, каких стоило движение против господствующего класса. Несмотря на все рвение христиан в культурных странах, движение это не могло собственными силами одержать победу. Таким образом пришлось прибегать к окольным путям. Приблизительно с четвертого века Абиссиния была завоевана для христианства из Египта. Отношения времен Птолемеев были снова восстановлены и поддерживались церковью, так как Абиссиния всегда получала своего епископа от патриарха в Александрии. Так как Египет был византийским, то цари Абиссинии находились в дружественных отношениях с Византийским двором, и те и другие стремились овладеть сокровищами в Йемене. Так как в Византии не позабыли о полученном некогда Августом уроке, то цели можно было достигнуть только при помощи прежних, изгнанных иудейством, завоевателей: старались побудить их к новому нападению. В 525 г. пало иудейско-савейское государство, после храброго сопротивления со стороны последнего иудейского царя Иосифа ду Нуас, которого христианские легенды о мучениках изображают каким-то чудовищем, но который оценивается лучше в неясном в иных отношениях исламском предании. Йемен снова сделался абиссинским и находился под управлением абиссинского вице-царя, который впрочем был очень самостоятелен. Предание знает четырех вице-царей, об одном из которых свидетельствуют надписи. Этот порядок длился приблизительно семьсот лет.

Иудейское царство было таким образом низвергнуто, но старое дворянство еще не было уничтожено. Естественно, что оно возлагало свои надежды на противников византийцев, персов. Один потомок дворянских фамилий отправился прежде всего в Вавилонию и затем к персидскому двору, чтобы получить оттуда помощь. Хосрой Ануширван, действительно, снарядил экспедицию; она отправилась в Аравию и изгнала оттуда абиссинцев (около 575 г.). Йемен стал персидским вассальным владением, а затем вообще провинцией, под управлением персидского наместника. Таким образом, христианство и Византия были оттеснены здесь. Благодаря этому, под персидским господством еще раз старое дворянство и язычество достигли на короткое время возрождения, пока приблизительно спустя полвека не осуществилось великое объединение всей Аравии под главенством ислама.

Также и при возникновении власти Мухаммеда можно заметить действующие в этих отношениях антагонизмы: те нити, которые тянутся до Византии и до двора Сассанидов, можно заметить также и в Мекке. Дворянство Мекки, которое господствует над торговлей важной караванной станции, находится в тесных отношениях к Йемену. Еще вглубь исламской эпохи можно заметить это на противоположности между южными и северными арабами (стр. 233): первые идут рука-об-руку с фамилией Абу Суфьяна (стр. 238), вождя меккской дворянской партии, из дома которого происходят Омейяды; а Мухаммед после того, как он не нашел помощи у иудейства, ищет опоры против этой, поддерживаемой йеменским язычеством, партии у абиссинцев, которые тогда еще имели владения на Аравийском берегу. Лишь после того, как он в истинно арабском духе посредством разбоя создал себе в Медине власть, он разрывает с христианством и действует на свой страх и риск. Но все же, несмотря на завоевателя и его бандитов, продолжают существовать старые культурные силы и культурные противоположности. Партия дворянства достигает трона; и противоположность между северной и южной Аравией, между Кельбом и Кайсом, снова выступает на свет Божий в истории ближайших столетий.