профессор Алексей Петрович Лебедев

ПРИЛОЖЕНИЯ

I. Вселенские миссионеры II христианского века и их преемники909

Если христианство продолжало распространяться в мире и тотчас после века апостольского, то кто-же нибудь делал это? По обыкновенному представлению, какое до последнего времени разделяла и церковно-историческая наука, выходило, что апостолы Христовы насадили христианство в известных многочисленных местах Римской империи, а отсюда оно распространилось и далее без каких-либо новых и чрезвычайных посредников. Но подобное представление и само по себе кажется не совсем вероятным, а главное – оно совершенно разрушается новейшими церковно-историческими данными, какими наука обогатилась лишь в последнее время. Апостолы не могли распространить христианства повсюду – в обширнейшей империи: они проповедовали не везде, а преимущественно в более важных городах Римского государства, да из этих городов они выбирали такие, где было много иудеев и где находились иудейские молитвенные дома – апостолы действовали, значит, как иудейские проповедники христианства. А так как подобных городов, конечно, было сравнительно немного, то и проповедь их была ограничена, не обнимала всей вселенной. Большое количество совершенно неосновательных, позднейших апокрифических сказаний о том, что апостолы проповедовали там-то или там-то, где они в действительности не проповедовали – большое число подобных сказаний, занесенных в особенности в так называемые апокрифические «acta apostolorum», свидетельствует, что многие страны в Римской империи и многие города здесь лишены были проповеди апостольской; тем не менее всякому, сколько-нибудь важному, городу империи впоследствии захотелось приписать своей церкви апостольское происхождение, подобно тому, как каждый parvenu желал бы видеть своих предков записанными в дворянскую Бархатную Книгу. Что многие греческие и латинские города древности шли вопреки справедливости, рассказывая об апостольском происхождении своих церквей – очень яркий пример в этом случае представляет Византия, которая глубоко укоренила в умах своих граждан ни на чем не основанное мнение о просвещении ее христианством трудами первоверховного апостола Андрея, старшего брата ап. Петра. Осторожный историк не может преувеличивать миссионерской деятельности апостолов, опираясь на факты, занесенные на страницы канонических новозаветных писаний. Спрашивается: кто же стали продолжателями миссионерской деятельности апостолов во II веке? Ответ на этот вопрос еще недавно был затруднителен. Не то стало теперь.

Почти единственно, что до последнего времени знали о христианских проповедниках, распространявших новую христианскую религию во II и отчасти в III веке, исчерпывалось следующими заметками церковного историка Евсевия. Рассказывая историю церкви начала II века, Евсевий пишет: «Много было тогда славных мужей, находившихся в первом порядке преемников апостольских. Как богоугодные ученики таких предшественников, они продолжали созидать церкви на основаниях, положенных всюду апостолами: более и более распространяли Евангелие и сеяли спасительные семена Небесного Царствия по пространству всей вселенной. Многие из них в то время, действием Божественного Слова сильно увлекаемые к любомудрию, сперва исполняли спасительную заповедь, разделяли свое имущество бедным (очевидно, заметим, по соображению с заповедью Христа, с какою Он обращался к двенадцати апостолам: „не берите с собой ни золота, ни серебра, ни суммы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви». Матф. 10, 9–10), а потом, – продолжает Евсевий, – они, эти миссионеры, предпринимали путешествие и совершали дело благовестников, с ревностью возвращая Христа людям, вовсе еще не слыхавшим слова веры. Положив основания веры в каких-нибудь чуждых странах и поставив там пастырями других с поручением возделывать новое насаждение, сами они, сопровождаемые божественной благодатью и помощью, отходили в иные земли и к новым народам. Впрочем, перечислить по именам всех ближайших преемников апостольских, бывших благовестниками в разных церквах вселенной, невозможно» (Церк. Ист., III, 37). Тот же Евсевий, передавая церковно-исторические сведения, относящиеся к концу II в., замечает: «В то время было много благовестников слова (миссионеров), которые, воодушевляясь примером апостолов, с живою ревностью содействовали возрастанию и утверждению слова Божия» (V, 10). Из отдельных лиц, известных миссионеров, Евсевий поименовывает лишь двоих: Кодрата Афинского (III, 37) и Пантена Александрийского. О последнем он говорит: «Рассказывают, будто Пантен показал столь пламенную ревность к слову Божию, что принял на себя проповедование Евангелия Христова восточным народам, и доходил даже до Индии» (V, 10). Вот свидетельство Евсевия о продолжателях миссионерства апостольского.

Нетрудно себе представить, какое впечатление должно производить приведенное свидетельство Евсевия. Оно производит впечатление набора пустых фраз и кажется своего рода церковной риторикой. И это справедливо; по крайней мере, так казалось, пока не случилось одного факта, изменившего положение дела, как об этом скажем сейчас. Мы говорим: свидетельство Евсевия клонилось далеко не к чести знаменитого историка. И в самом деле: читатель истории Евсевия ожидает, что историк укажет факты, которые разъясняли бы – как шло распространение христианства после времен апостольских; но ожидания читателя были совершенно обмануты. Вместо сообщения прямых и определенных известий, историк распространяется о каких-то неизвестных людях, которые проникнуты были апостольской ревностью, отличались нестяжательностью, так что раздавали даже все, что сами имели; заслуживали уважения по их замечательной неутомимости, вследствие которой они беспрестанно переходили с места на место, от пределов одного народа к другому, полагая везде основание новых христианских общин. Читая эти известия Евсевия, нельзя не чувствовать, что как будто читаешь какой-то избитый панегирик не особенно искусного проповедника. Мало того, разбираемое свидетельство на некоторых ученых производило впечатление полнейшей недостоверности: просто-напросто не считали нужным верить показанию Евсевия, так как оно казалось бессодержательно и голословно (Harnack. Die Lehre der zwolf Apostel. S. 113). Больше всего к научному скепсису приводило то обстоятельство, что Евсевий в вышеприведенных словах настойчиво повторяет, что во II веке «много было славных мужей», известных миссионерством в духе апостольском; что многие из них отличались необыкновенной нестяжательностью; что в те времена, о которых он говорит, было «много благовестников слова» – миссионеров; но когда от неопределенных уверений историку нужно было перейти к приведению отдельных примеров миссионерского подвижничества, тогда у него из-под пера выскакивает подозрительная фраза, что перечислить по именам всех бывших евангелистами (миссионерами) невозможно, причем историк из всех миссионеров почему-то упоминает только двоих: Кодрата и Пантена, о которых он, по-видимому, и сам точно не знал, были ли они в самом деле миссионерами (он говорит о них как-то нерешительно, условно). Все это вместе приводило к тому, что изучающий Евсевия совершенно не постигал, верить или не верить указанному свидетельству Евсевия, во всяком случае, оставалось много места для серьезных недоумении. Оттого-то разбираемое свидетельство почти совсем игнорировалось церковно-исторической наукой. Авторитет Евсевия в этом случае подвергался сомнению, истина ускользнула от глаз...

Так оставалось и было, повторяем, до последнего времени. Но вот случилось одно поистине счастливое научное открытие – и Евсевий оказался вполне прав в своем свидетельстве; много веков возбуждавшее недоумения, свидетельство Евсевия приобрело яркий блеск и силу; истина открылась в полном свете, и наш историк оказался гораздо правее, чем как можно было ожидать этого. Говорим об открытии известного древнехристианского памятника под заглавием: Διδαχη τών δωδεχα αποστολων – «Учение 12-и апостолов». Διδαχη – этот памятник, принадлежащий, как мы знаем, по своему происхождению к середине II века, считавшийся Афанасием Великим и Евсевием наряду с книгами каноническими – новозаветными. Этот-то памятник, совершенно было затерявшийся с IX века, опять найден и во многих отношениях послужил на пользу науке богословской. Между прочим он пролил яркий свет на христианских миссионеров II века. Известия, заключающиеся в Διδαχη и относящиеся к занимающему нас вопросу, очень кратки, но они, во всяком случае, остаются поистине красноречивыми. Приведем из него то, что прямо относится к нашему делу. Неизвестный писатель, написавший Διδαχη, внушает: «относительно апостолов соответственно постановлению Евангелия поступайте так». Напомним, что здесь речь идет не об апостолах-миссионерах, ибо апостолов Христовых уже не было в живых, когда возник рассматриваемый памятник. «Всякого апостола, – продолжает речь памятник, – приходящего к вам, принимайте, как Господа (т. е. Христа). Но он пусть не остается долее одного дня; если же будет нужда, то и другой день; но если он пробудет три дня, то он лжепророк. Апостол, отправляющийся в путь, не должен ничего брать, кроме хлеба, сколько нужно до места его (дальнейшей) остановки; но если он потребует денег, то он лжепророк. Если кто (из апостолов) скажет в духе: дай мне денег или другого чего-либо, не слушайте его» (Глава XI). Еще: «Чадо мое! Днем и ночью поминай проповедующего тебе слово Божие (т. е. миссионера), и почитай его, как Господа, ибо где проповедуется господство, там есть Господь. Если он учит так, что умножает правду и знание Господа, то примите его, как Господа» (Глава IV).

Вот известия об апостолах II века, заключающиеся в Διδαχη. Известия эти кратки, но – как мы замечали выше – многозначительны. Сами по себе они драгоценны, так как указывают на интересное явление апостолата, или миссионерства, II века, да к тому же они проливают яркий свет на вышеприведенное свидетельство Евсевия, которое до сих пор оставалось совершенно неясным. Теперь мы знаем, что Евсевий не фантазирует, а говорит о действительных миссионерах II века. Все черты, какими Евсевий описывает миссионеров II века, находят себе более чем достаточное подтверждение в новооткрытом памятнике. Евсевий говорит, что миссионеров во II веке было очень «много». Это есть несомненная истина, потому что Διδαχη говорит об апостолах II века, как явлении обыкновенном, не требующем никаких пояснений; что таких миссионеров и в самом деле было много, это видно из того, что Διδαχη указывает, так сказать, критерии, по которым можно отличить истинного апостола от ложного: «если апостол пожелает пробыть в общине, куда он зашел, три дня, то значит он лжепророк». Очевидно, апостолов появлялось очень много и нужна была осторожность, чтобы не принять ложного апостола за настоящего, т. е. человека, имеющего действительное признание, не смешать с бродячим тунеядцем. Мы теперь вполне понимаем, почему Евсевий, хотя знал, что миссионеров во II веке было много, но почти совсем не знал их имен; он поименовывает только двоих из таких лиц: Кодрата Афинского и Пантена – да и притом поименовывает не совсем уверенно, например, о Пантене наш историк говорит: «рассказывают, что он показал такую пламенную ревность к слову Божию, что принял на себя проповедование Евангелия Христова восточным народам...» и проч. Мы вполне понимаем, почему Евсевий не мог привести имен тех миссионеров, которые брали на себя труд проповедывать христианство в разных местах: он просто-напросто не знал их по именам. Если мы вглядимся пристальнее в те черты, какими характеризует Διδαχη послеапостольских апостолов, миссионеров II века, то уразумеем, что имена их не могли хорошо сохраниться в исторической памяти. Апостолы II века вели жизнь странническую в полном смысле слова: они двигались с места на место; если заходили в благоустроенную христианскую общину, конечно, по дороге, то они здесь не заживались: самое большее они оставались здесь на два дня. Они не имели обыкновения долго оставаться и там, куда они приходили с целью насаждать христианство – в разных языческих городах и селениях. Евсевий говорит, что они полагали только основания веры в том или другом языческом местечке – только основания, значит – оставались здесь недолго, а затем спешили вперед и вперед. Кто же знал их имена? Да и сами они интересовались ли тем, чтобы имена их были известны? Интересовались ли общины, в которых эти миссионеры насаждали веру, их именами? Дело не в имени, а в деле... Имена их были написаны на небесах. Удивительно ли после этого, что Евсевий не знал по именам христианских миссионеров II века, хотя, как теперь оказалось, он справедливо утверждал, что таких миссионеров в указанное время было великое множество?

Да и что это были за лица – указанные миссионеры? Возможно, что это были люди самые незначительные: не могущие похвалиться ни своей родовитостью – люди низшего класса, ни своей образованностью – люди неученые, ни своими достатками – люди бедные. А таких лиц, как известно, история не считает нужным помнить. Главное, выдающееся достоинство этих миссионеров – составляла их ревность к просвещению светом истины людей, не ведающих христианства. Но это достоинство в первенствующей церкви вовсе не было редкостью: за одно это они не могли приобрести себе бессмертного имени. Повторяем: памятник Διδαχη вполне уяснил для нас, почему Евсевий не знал имен миссионеров II века. Это было совершенно естественно.

Рассматриваемый памятник Διδαχη уяснил для нас и другие стороны в повествовании Евсевия о тех миссионерах, о каких так неопределенно, казалось, говорил он. Евсевий утверждал, что описываемые им миссионеры отличались полной нестяжательностью, выражавшейся в том, что, отправляясь на проповедь, они сначала раздавали все свое имущество бедным (сообразно тем предписаниям, какие дал Христос своим 12-ти апостолам, предназначая их на проповедь всемирную). Уверение это казалось очень наивным со стороны историка Евсевия. По крайней мере, мы лишены были всякой возможности проверить на чем-нибудь это необычайное показание. Но теперь Евсевий или его слова нашли себе блистательное подтверждение. Миссионеры II века, как видно из Διδαχη, отличались необыкновенной нестяжательностью. По всему видно, что кто принимал на себя подвиг распространения христианства среди неверных, тот готов был претерпевать все недостатки и лишения. Само христианское общество, очевидно, хорошо знало, что кто брался за миссионерство, тот готов был на все – даже на крайнюю нищету. В рассматриваемом памятнике прямо говорится, что апостол, миссионер, не мог требовать от попутного христианского общества ничего, кроме того, чтобы его кормили не больше двух дней, а потом дали бы на дорогу столько хлеба, сколько нужно лишь на один день. Весьма возможно, что лица, принимавшие на себя миссионерский подвиг, если имели какое-либо достояние, прежде чем предпринять миссионерское путешествие, отдавали это достояние бедным (как замечает Евсевий о своих миссионерах). Говорим: это весьма возможно, ибо тому, кто обрекает себя на странствования – может быть, в течение всей жизни – тому не к чему иметь какое-либо имущество: его неудобно было носить с собой в бесконечных путешествиях. Далее – Евсевий хвалит истинно апостольскую ревность упоминаемых им миссионеров, которые сеяли семена христианского учения по всей вселенной, перекочевывая с места на место через краткий промежуток времени, и то же самое свидетельствует и Διδαχη. Апостолы, о которых говорит этот памятник, являлись, по установившемуся тогда обычаю, лишь как метеоры среди уже существовавших христианских общин – и уносились далее и далее. Сами христианские общины ничуть не задерживали их на пути: они знали, что таково назначение миссионеров. И даже со своей стороны считали долгом напомнить миссионерам об этом, если последние вздумали бы загоститься где-либо больше двух дней. Наконец, нет сомнения, эти самоотверженные личности – апостолы или миссионеры, пользовались глубоким уважением среди христиан. Евсевий называет их «славными мужами» – и говорит о них с великим почтением. То же самое находим в Διδαχη: здесь неоднократно говорится: «всякого апостола, приходящего к вам, принимай как Господа»; «днем и ночью поминай проповедывающего тебе слово Божие». И конечно, они вполне заслуживали этого. Спрашивается: кто избирал и посылал этих миссионеров? Никто. Подобно многим иным, так называемым духовным дарованиям первенствующей церкви, дар миссионерства или позднейшего апостольства, как мы знаем, был выражением внутреннего духовного призвания. Тот или другой христианин становился миссионером, потому что чувствовал внутреннее призвание к этому. Он, так сказать, сам себя избирал в эту должность. Разумеется, миссионер был бесконтролен. Он предпринимал дело, так сказать, на свой страх – и делал его, как умел.

Языческий писатель II века Цельс сообщает очень интересные сведения по вопросу о том, кто были по своему общественному положению эти миссионеры. Он замечает, что ревностными «проповедниками христианской религии были шерстопряды, кожевники, сукновалы» (Origenis. Contra Cels. lib. III, cap. 55). Замечание любопытное, дающее понять, что как первыми апостолами христианства были рыбаки и мытари, так их преемниками на миссионерском поприще сделались лица тоже незавидных профессий: «шерстопряды, кожевники» и т. д. Христианство на первых порах утверждалось, значит, как явление чисто демократического характера.

Итак, вот как нужно представлять себе миссионеров II века. Мы их теперь знаем, а не так, как было это до открытия памятника «Учение 12-ти», когда о них никто не мог составить ясного представления. В настоящее же время мы можем с уверенностью утверждать, что христианское общество, по крайней мере во II веке, имело определенный институт миссионеров, действовавших с такой ревностью, которой может завидовать самое благоустроенное миссионерское общество нашего века.

Но апостолы-миссионеры действовали только во II веке. В III веке мы их уже не встречаем. Нет надобности повторять здесь, от чего зависело исчезновение этого рода апостолата. Тем не менее считаем нужным дать ответ на следующий вопрос: если прекратили свое существование апостолы II века, то кто же стал продолжать их великое дело впоследствии – в III веке? Забота о распространении христианства среди народонаселения Римской империи почти всецело теперь перешла к представителям христианского общества – епископам. И нужно утверждать, что дело это они, как наследники апостолов II века, вели с ревностью и успехом. Не вдаваясь в подробности, приведем лишь несколько примеров, свидетельствующих об особенной ревности некоторых епископов III века. О Григории Чудотворце, епископе Неокесарийском, рассказывают, что при занятии им епископской кафедры в Понтийской Неокесарии, христиан в этом городе было лишь 17 человек, а умирая Григорий оставил в том же городе, наоборот, только 17 язычников (Григорий Нисский. О жизни Григория Чудотворца. Твор. Григория Нисского, т. VIII, стр. 194). Приведем другой пример столь же поучительного свойства. Когда в царствование Валериана, гонители заточили Дионисия Александрийского в пустынное место в Египте – в Кефрон, то он делает то, чего меньше всего ожидали и желали преследователи: он делает это место миссионерским станом и обращает жителей его к Христу (Евсевий, VII, 11). Справедливо замечает А. Гарнак: «Не будучи собственно миссионером, (древний) епископ проявляет деятельность миссионера» (Die Mission und Ausbreitung des Christentums. S. 316). В заслугу епископов-миссионеров III века нужно поставить и то, что они урегулировали дело миссионерское. На первых порах христианства, миссионеры (например, II века) действовали во славу новой религии и приобретали новых адептов, нимало не стесняясь никакими формальностями: они, так сказать, сеяли семена, не заботясь о том, какой плод вырастет. Епископы III века, напротив, стали прилагать вообще попечения о том, чтобы в общество христианское вступали люди лучшие и более благонадежные. Киприан Карфагенский, например, говорил: «Мы, епископы, долженствующие отдать отчет Господу, тщательно взвешиваем и осторожно испытываем: кого следует принять и допустить в церковь; не следует, – замечает он, – собирать в церковь такую гниль, которая заразила бы все здоровое и цельное, и тот пастырь не будет искусным, который допускает в стадо зараженных овец. Ты не смотри на число их» (Письмо к Корнелию о Фортунате. Твор. Киприана в рус. пер. т. I, стр. 266. Изд. 2-е). В некоторых церквах вошло, кажется, в обычай брать с обращающихся письменное обязательство, что они будут исполнять христианские правила, подобно тому, как это делалось при вступлении на военную службу.

II. Происхождение актов Вселенских Соборов910

Соборными актами вообще называются более или менее точные записи (по теперешней терминологии – протоколы) происходившего на известном поместном или Вселенском Соборе. В них обозначалось, кто присутствовал на соборе или, точнее, на каждом отдельном заседании его, причем перечислялись лица духовные и миряне, принадлежавшие к административному классу, если эти последние были уполномоченными участниками собора; так же указывалось, в какое время (год и число месяца) происходило заседание, где (имя города и даже здания в нем), о чем велись рассуждения и как, а главное – что определено или постановлено собором; наконец, следовали собственноручные подписи иерархических лиц, присутствовавших на соборе. Вот более обыкновенный вид соборных актов. Если собор продолжался много дней подряд или с промежутками, то каждый день, в который происходило заседание, составлял особый акт, в котором определенно обозначалось: когда, где и кто заседал и т. д. Также поступалось и в том случае, если в течение одного и того же дня происходило несколько заседаний, посвященных рассмотрению отличных одного от другого дел. Описание каждого из таких заседаний составляло особый акт. Собрание же такого рода документов, относящихся к истории того или другого собора, и называется актами («деяниями») этого собора.

Из сказанного видно, что акты соборные напоминают собою протоколы или журналы теперешних коллегиальных учреждений, например, Советов Университетов и Духовных Академий. Собственно, те и другие создаются по одному и тому же типу. А разница как в том, что соборы, как учреждения нерегулярные, происходили, конечно, торжественнее, так и в том, что на них дела велись оживленнее, а сами акты часто знакомят нас с закулисной стороной дела, а потому часто приковывают к себе наше внимание необычной откровенностью, столь драгоценной для историка. Кстати сказать, что в них отмечались изредка и действия, происходившие на соборах, чего совсем не бывает в теперешних протоколах, например, указывалось на аплодисменты (на Вселенских Соборах), на переходы епископов с одной стороны зала на другую, если это имело знаменательный смысл, описывались при одном случае манипуляции какого-то сумасбродного еретика над окоченелым человеческим трупом (на VI Вселенском соборе) и т. д. Многие страницы соборных актов исполнены глубокого драматизма; на основании актов легко можно создавать целые религиозные драмы. А что важнее всего, так это то, что некоторые соборные акты знакомят нас с теми настроениями, которыми одушевлены были участники соборов; в этом случае акты буквально переносят нас в те отдаленные века и заставляют нас переживать незабвенные трепетные часы и минуты. Но увы, при всем этом такой драгоценнейший материал до сих пор остается почти не тронутым наукой.

I. Кто же это увековечил соборные акты, и в особенности акты Вселенских Соборов? Кто были те добрые люди, которые постарались воспроизвести для себя историю собора и оставить дело рук своих на пользу будущих поколений? Такими лицами редко были добровольцы, а больше всего люди подневольные, служебные, должностные. Лица, на которых долг службы возлагал труд записывать совершавшееся на соборе, а потом придавать записанному известную узаконенную форму, именовались «скорописцами» (οξυγραφοι),911 название очень понятное, или «нотариями», этим огреченным латинским словом, означающем писец-секретарь, а также скорописец. Итак записчиками деяний соборных были скорописцы, те же стенографы, каких встречаем в наши дни. И не нужно думать, что скорописцы были тогда какой-нибудь редкостью, как в наше время, время развития книгопечатания. Нет, преподавание скорописи (стенографии) тогда было составной частью курса первоначальных школ. Значит, за скорописцами дело не стало... Скорописцами в те отдаленные времена назывались не просто борзописцы, но, как и в настоящее время, такие лица, которые выучились и привыкли писать сокращенными знаками или фигурами, заменяющими целые слова. Так, например, старинный греческий скорописец вместо χυριον писал лишь две буквы: χν, вместо ανυρωπω буквы: ανω, вместо слова πνευμα буквы: πνα. Понятие «монах», выражалось в древности знаком креста. Но вообще нужно сказать, что сокращения и фигуры в те времена допускались главным образом для слов, которые встречалось в речи особенно часто. В актах иногда упоминаются «записочки» (по русскому переводу), каковым словом обозначаются особые лица, носящие название exceptores (это латинское слово без изменений усвоено и греческим языком), что значит: записыватели, протоколисты. Они появляются на соборах в свите государственных сановников. Изо всех этих лиц, по актам соборным, являются действующими, сообразно своему имени, если не ошибаемся, одни нотарии. «Скорописцы» не упоминаются здесь, да в этом и надобности не представлялось, ибо нотарии и были скорописцами. Что касается эксцепторов, то они упоминаются в актах не в роли протоколистов, а в роли чтецов, например, они читают императорские указы на соборах. Можно думать, что если они и принимали роль секретарей на соборах, то их записи имели частное назначение, служа памятными заметками для тех сановников, в свите которых они появлялись на соборе.

Нотарии, исполнявшие назначение секретарей на соборах, носили сан пресвитеров, архидьяконов и дьяконов, следовательно, были лицами, знакомыми с церковными делами и вопросами и обладавшими в той или другой степени богословскими знаниями. Нотарии разделялись на две категории: были официальные нотарии, обязанные записывать все, что будет сказано или прочитано на соборе, и неофициальные, сопровождавшие того или другого епископа, члена собора. Последние, без сомнения, точно записывали все, что касалось их принципала, и может быть записывали по указанию епископа, с которым они явились, более важное из того, что они слышали.

Трудно перечислить все, что обязательно должны были записывать официальные нотарии, эти ответственные протоколисты. Без сомнения, они прежде всего в своих списках отмечали лиц присутствовавших, как и теперь делают секретари коллегиальных учреждений. Затем, записывали все речи и замечания, какие только сказаны были участниками собора, воспроизводили целиком соборные прения и даже всякие восклицания участников. Разумеется, нотарии вносили в свои первоначальные записки краткие указания на прочитанные на соборе документы (содержание которых им не было надобности записывать), как известные им из других источников (например. Символ веры , канонические правила, части деяний прежних соборов) или же как такие документы, которые по обыкновенному порядку должны были поступить в их распоряжение (например, послания императоров, пап, патриархов, челобитные, докладные записки, разные письменные отзывы и т. д.). Нотарии не выпускали из внимания и сравнительно мелких проявлений соборной деятельности: их долг – быть точными. Они записывали не только речи и суждения отдельных членов собора, но и массовые заявления участников собора, они запечатлевали в письменах и разного рода восклицания, принадлежащие многим одновременно, будут ли то выражения одобрения или порицания, радости или гнева, желаний или требований. Так, в акты Третьего Вселенского собора занесены следующие восклицания собора: «Кто не анафематствует Нестория, тот сам да будет анафема! Православная вера анафематствует его! Кто сообщается с Несторием, да будет анафема! Еретика Нестория все предаем анафеме! Нечестивое учение Нестория все предаем анафеме. Вся вселенная анафематствует нечестивое учение».912 «Или при одном случае в актах Четвертого Вселенского собора помечены за раз следующие разнообразные восклицания: «согласных с Львом (папою) – собору» (т. е. воссоединить их с собором). «Эти голоса – к императору, эти просьбы – к православному, эти просьбы – к августе!» А другие кричали: «Египетского (т. е. Диоскора) в ссылку!». «Диоскора Бог осудил!» Еще другие возглашали: «Все мы погрешили, всем да будет прощено». «Диоскора (возвратите) церквам, Диоскора – собору». «При вашем правлении (тогдашних императора и императрицы) да не будет разделения». Некоторые даже в духе недовольства при этом заявляли: «Кричат немногие, не собор говорит».913 При одном случае в актах того же собора зарегистрировано следующее отдельное замечание лидийского епископа: «Один человек (Диоскор) опустошил вселенную, а мы сидим для него три месяца».914 При чтении записи вышеприведенных восклицаний, по нашему суждению, ярко выступают две черты, характеризующие наших нотариев: во-первых, изумительная аккуратность их, способствующая им уловлять разные мимолетные заметки, какие делались участниками собора; во-вторых, их, так сказать, корректность: они не делают выбора между восклицаниями, не подсвечают их сообразно соборной тенденции, а заносят на страницы актов все восклицания, невзирая на то, что некоторые из них несомненно очень пикантны и носят характер большой субъективности. Но за все это мы должны выразить великую благодарность скорописцам эпохи Вселенских Соборов.

Несправедливо, однако же, было бы думать, что деятельность нотариев по отношению к актам Вселенских Соборов ограничивалась лишь умением быстро и точно записывать чужие слова и речи. Нет, нотарии, кроме формального, имели, так сказать, и материальное значение в рассматриваемом деле. Их можно до известной степени считать создателями актов наравне с правоспособными членами соборов. В чем выразилось их участие в обогащении актов по их содержанию, это лучше всего видно будет на примерах, которые мы сейчас приведем. В заседаниях III Вселенского собора видную роль играет «первенствующий из нотариев» пресвитер Петр. Его словами открывается первое заседание этого собора, словами, в которых он кратко излагает предмет, которым должны будут заняться отцы собора. Именно в них указывалось появление на исторической сцене еретика Нестория. Затем, непосредственно этот же нотарии предлагает прочитать имеющуюся в его руках высочайшую грамоту, касающуюся открывающегося собора; и когда один из главных членов собора заявляет: «да озарится путь» чтением этого документа, нотарии совершает это «озарение». По предложению того же нотария читается одно послание св. Кирилла к Несторию; причем этот нотарии делает краткую оценку учения константинопольского патриарха, называя это учение неправильным мудрованием. Он же обращается к епископам, посылавшимся к Несторию пригласить его на собор, с требованием отчета об исполнении возложенной на них миссии. Тот же нотарии Петр обращается к некоторым епископам, членам собора, с вопросом: как и при каких обстоятельствах они старались вручить Несторию некоторые очень важные документы, и епископы, каждый по очереди, дали нужные разъяснения. Далее, тот же нотарии Петр вносит на собор следующее важное предложение: «мы имеем под руками книги блаженных отцов и епископов и разных мучеников, и избрали из них несколько глав: не благоугодно ли будет вам выслушать»? А когда один из членов собора сказал: «пусть будут прочитаны и внесены, в акты», тогда последовало само чтение указанных «глав». Другими словами, нотарии предложил прочитать на соборе важнейшие места из творений св. отцов, могущие служить к опровержению Несториева заблуждения. Говоря теперешним языком, это была секретарская «справка»; но на этот раз справка должны была иметь решающее значение, привести к безапелляционному приговору. Но этим еще участие названного нотария не окончилось. Тотчас по прочтении выдержек из писаний отцов церкви, на которых (выдержках) строилось осуждение заблуждения Нестория, «первенствующий из нотариев» вошел с новым предложением собору выслушать еще некоторые места из одной Несториевой книги, извлеченные отсюда своим референтом. Собор согласился и выслушал их. Заканчивая свое чтение, пресвитер Петр позволил себе выступить с одним замечанием, прямо направленным в осуждение Нестория. Когда же чтение это закончилось, один из отцов собора сказал: «Слух наш не может более выносить этих мерзостей; пусть все богохульные слова Нестория, в изобличение их виновника, будут внесены в акты». Дело возможное, что и формулировка самого приговора над Несторием, произнесенного на первом заседании III Вселенского собора, произведена рукой «первенствующего же из нотариев ».915 «Очень любопытна также роль, какую играл в деятельности дальнейшего, IV Вселенского собора, константинопольский нотарий, архидьякон Аэций; но во всяком случае его значение при этом не может равняться с деятельностью, проявленной нотарием Петром во время III Вселенского собора. «Архидьякон и первый нотарий», как называется в актах Аэций, читает некоторые документы на IV Вселенском соборе; он же передает секретарю императорской консистории, присутствовавшему на соборе, «свиток», по которому этот секретарь прочел как знаменитое послание папы Льва к Флавиану, так и многие свидетельства «св. отцов и исповедников», послужившие основанием к осуждению патриарха Диоскора. Так как этот «свиток» передан «секретарю» Аэцием, то дается полная возможность думать, что сейчас упомянутые свидетельства собраны самим Аэцием, суть плод его богословской эрудиции. В этом может в значительной мере удостоверять то обстоятельство, что когда на соборе объявились некоторые епископы, усомнившиеся в правильности учения папы Льва, как оно было изложено в прочитанном его послании, то первый нотарий, без малейшей записки, сейчас же подыскал и прочитал вслух собора два отрывка из творений св. Кирилла, совершенно тождественные по мысли с теми местами послания Льва, которые возбудили сомнения у некоторых членов Халкидонского собора. К сказанному о деятельности Аэция добавим еще, что он потом выступает с некоторыми докладами от челобитчиков и от епископов, отправлявшихся к Диоскору для доставки его на заседание собора.916 Представленных образцов, кажется, достаточно для того, чтобы и «нотариев» считать, в некотором роде, факторами, служившими к обогащению содержания актов Вселенских Соборов.

Возникает вопрос: в чем состояла деятельность на соборе вышеупомянутых нами неофициальных нотариев? Каждый епископ, как член собора, имел право иметь при себе во время заседаний одного или несколько своих нотариев. Более влиятельные епископы имели при себе более нотариев, а менее влиятельные менее. Нотарий являлись на собор с принадлежностями своей должности: с записными дощечками (τας δελτους) и сумками или ящичками с писчими тростями (χαλαμαρια). Таким образом, весь или почти весь зал, где происходили соборные заседания, превращался как бы в обширную канцелярию. Эти частные нотарий записывали со своей стороны речи и слова, произносимые присутствовавшими на соборе, а вероятно также отмечали эпизоды происходившего на их глазах; главной же их задачей было точно записать все, что говорил на соборе тот епископ, в свите которого они находились.917 Понятно, для чего делалось это последнее: чтобы какому-либо епископу не было приписано того, чего он не говорил, или чтобы слова его не подвергались какому-либо искажению. Очевидно, деятельность частных нотариев имела значение контроля по отношению к деятельности официальных нотариев, которые могли по недослышке записать что-нибудь не так, как нужно, и которые, среди какого-нибудь шума, могли и совсем упустить из внимания слова того или другого соборного члена. Здесь лежала, значит, гарантия, что в окончательных актах собора будет записана возможно точная истина. Мы полагаем, что епископы рукою своих нотариев подавали также свои голосования (vota), по крайней мере, в тех случаях, когда подаваемое голосование определенно, а иногда и не кратко, мотивировалось членом собора. В самом деле, если бы голосование в подобных случаях подавалось каждым епископом отдельно, то проходили бы многие часы, прежде чем вся эта процедура закончилась бы: иное дело подача голосов епископами на дощечках, на которых рукою нотария выражалось мнение известного епископа. Нужно было только собрать эти дощечки, кому следует просмотреть их – и голосование готово. Заметим еще: лишить епископа, члена собора, права иметь при себе нотария считалось преступлением со стороны того, кто отважился бы на это. Так, на соборе Халкидонском некоторые епископы жаловались на Диоскора, председателя неудавшегося Вселенского Эфесского собора 449 года, что он здесь прогнал их нотариев и заставил составлять записи лишь своих нотариев, очевидно, официальных. На этом основании упомянутые епископы утверждали, что собор Эфесский происходил противозаконным образом.918

Задача официальных нотариев состояла не только в том, чтобы записывать ход прений и речи членов собора, но и в том, чтобы на основании имеющихся у них записей выработать окончательный вид актов. По всей вероятности, это делалось очень скоро. Каждый такой акт в окончательном его виде прочитывался на соборе, по крайней мере так нужно думать. Принимались ли при этом во внимание записи частных нотариев – сказать трудно; но нужно полагать, если открывалась в этом надобность, обращались и к этим записям, если, например, какой-нибудь епископ находил, что официальные нотарии не точно передали слова, произнесенные им на соборе. Однако же и окончательный вид актов не мог гарантировать составителей его от посторонней критики. Могли найтись, и действительно встречались, недовольные актами, даже по окончании их составления. Нужно знать, что сторона, обвиняемая и подвергающаяся суду на известном соборе, во время производства дела вела свои записи происходившего; и в случае, если она находила, что записано в актах не то и не так, что и как происходило на деле, она заявляла протест против нотариев и требовала сличения своих записей919 с актами собора. Интересно отметить, что и свидетели, явившиеся со своими показаниями на собор, в случае, если они находили, что их слова искажены в актах, со своей стороны тоже заявляли протест против составителей актов.920 Таким образом, акты соборные не избавлялись от действия общественного контроля и тогда, когда собор закончился и акты его получили окончательную редакцию; само собою разумеется, что в случае подобного рода протестов имелось в виду доказать, что акты «злоумышленно изменены нотариями».921 Из этого видно, что дело нотариев, дело записывания прений и речей соборных, а также составления окончательной редакции актов требовало от них большой внимательности, терпения, честности и правдивости, словом, всего того, что могло бы гарантировать историческую достоверность таких важных документов, как акты соборные. Эти документы рождались на свет при таких условиях, которые, судя по-человечески, могли давать ценный, в научном отношении, плод. Подлежащие власти и еще более сами нотарии прекрасно знали, что заявления протестов против верности актов дело очень серьезное. Один патриарх, ввиду одного подобного протеста, внушительно говорил нотариям: «Замечайте вы, нотарии, потому что против вас идет спор». Сами нотарии, в случае вышеуказанных протестов, говорили: «Составление актов притягивает нас к делу, потому что они составлены не другим кем», и прибавляли: «Нам предстоит опасность не за маловажное».922 Но какому наказанию подвергались провинившиеся, мы не знаем.

Совершеннейшей редакцией актов считалось, когда «сказанное записано, а потом прочтено и вновь перечитано», и когда «содержащееся в документах (актах) истинно и ни одного слога не прибавлено и не убавлено».923 « Но едва ли нужно говорить, что такая фотографическая и фонографическая точность в действительности вещь недостижимая. Это хорошо сознавали и лица, соприкосновенные к такому делу, как составление и редактирование актов. Об этом не молчали ни епископы, ни государственные люди, ни нотарии, ни свидетели происходившего. В мире нет совершенства, как известно. Встречались разные случаи, в которых обнаруживалось этого рода несовершенство. Прежде всего, часто случалось, что сказанное кем-нибудь одним, каким-нибудь одним членом собора, считалось и отмечалось, как общее мнение всех собравшихся. Один нотарии, ввиду возникшего протеста, говорил: «на таких святейших соборах часто случается, что один из епископов скажет что-нибудь и сказанное одним записывается и принимается за сказанное всеми вместе».924 Но еще более происходило отступлений от истины, когда кому-нибудь на соборе приходилось пересказывать чужие слова и речи. В таких случаях, если впоследствии открывались какие-либо ошибки в передаче чужих речей, то ответчики заявляли: «едва ли кто из знаменитейших риторов (т. е. учителей красноречия) достиг бы того, чтобы передать и пересказать кому-либо чужие слова»; или же они в свое оправдание замечали: «кто может другому передать чужие слова его собственными словами, а особенно самый смысл, какой он вложил в них?».925 Некоторые жаловались на то, что находясь в таком собрании, как св. собор, они естественно терялись и не могли вполне владеть своей речью, а между тем нотарии, исполняя свою обязанность, вопреки надобности «записывали и то, что говорилось в смятении, не пропуская ни одного слова».926 Случалось и так, что прения присутствовавших на соборе епископов принимали очень бурный характер, возникало смятение, так что нотариям нельзя было записывать всего, что говорилось спорившими. При одном случае, по словам одного епископа, на соборе, на котором он присутствовал, «произошло смятение (συνχυσις, υορυβος) и бывшие позади не знали, что делалось впереди», так что «собор расстроился». При такой суматохе естественно оказывалось, что иные речи оставались «вовсе незаписанными».927 Но очень нередко бывало и то, что епископы говорили нечто и такое на соборе, что не считалось заслуживающим записывания. Вообще различали: «что должно записывать (вносить в протоколы) и чего не должно». Но такое внимание, по-видимому, оказывалось одним епископам, т. е. они одни имели право взять свои слова назад, если находили это нужным. Нотарии Аэций при одном случае утверждал, считая это замечание как бы общим правилом: «присутствующие на соборе святейшие епископы, как бы в общей беседе и в виде совещания, часто говорят много такого, чего не дозволяют записывать». Иногда какой-либо епископ в извинение того, что его слова не находили себе места «в документах», говорил, что сказанное им было «сказано в разговорах, а не в виде приговора» (διαλεγομενος ­­ disputans, ουκ αποφαινομενος.928 «Без сомнения, члены собора заботились в указанных случаях о том, чтобы не попадали в протоколы или такие их слова, которые мало относились к делу, или такие, которые не отличались основательностью, вообще все такое, от чего, быть может, тотчас же отказывался и сам произносивший известные слова или суждения. Встречалось и вот еще какое явление: какой-нибудь епископ, ораторствовавший на известном заседании собора, потом, когда заседание закончилось, находил, что он наговорил много лишнего, чего говорить не следовало бы, а потому тайком обращался к официальным нотариям с просьбой изменить, иначе изложить его речи в записях.929 » Само собой понятно, что такой поступок считался неблаговидным. Случалось, хотя кажется и очень редко, что все отцы собора находили, что не следует вносить в акты какой-либо документ, как представляющий нечто компрометирующее его деятельность. Так, по воле отцов, на соборе Халкидонском, не занесено было в протоколы его первоначальное христологическое определение (ορον, ον εδοξε μη ενταγηναι τοίς δε τοίς υπομνημασι),930 «которое вышло неудачным, так как оно «было не хорошо составлено», по выражению актов, и так как оно породило безмерные споры, грозившие роспуском собора. Наука не может не сожалеть, что этот документ не дошел до нас: он, без сомнения, немало пролил бы света на деятельность этого замечательнейшего собора. Сохранившееся же до нас христологическое определение Халкидонского собора есть вторичное определение, заменившее собой неудавшееся первое.

Деяния соборов носили название: τα υπομνηματα, αι πραξεις τών υπομνηματων (acta).

Как составление соборных актов, так и их хранение вверялось нотариям. И они, по-видимому, были очень ретивыми их хранителями. По крайней мере, известен случай, когда они долго отказывались принести акты одного собора в заседание другого собора. Пользуясь тем, что требование это выходило от отдельных лиц собора, главным образом от представителя светской власти, нотарии отнекивались исполнять приказание. Они долго ломают голову над вопросом: «принести или не принести им акты?» И только тогда перестают возражать и оттягивать дело, когда весь собор единогласно, с патриархом во главе, приказал им не медлить более и доставить акты на собор.931 Однако же, как ни ретивы были эти хранители, и у них, нотариев, иногда происходило хищение вверенных их охране документов...932 "

Самым надежным хранилищем актов соборных справедливо считались императорская библиотека и императорский архив в Константинополе.933 «Особенное внимание правительства было обращено на сохранность актов Вселенских Соборов в подлиннике. Отметим следующий случай. В царствование императора Юстиниана II обнаружилось, что подлинный экземпляр актов VI Вселенского собора каким-то образом очутился в частных руках. Император находит, что это непростительный беспорядок и что хранителем этих актов должен быть ни другой кто, а сам он. Затем он собирает собор из духовных и светских лиц. Акты отбираются у тех лиц, к которым они почему-то попали, торжественно прочитываются здесь и запечатываются; император сам берет на себя хранение актов; причем он заявил: «эти бумаги мы всегда будем сохранять неприкосновенными и неизменными, доколе положено Богом пребывать в нас нашему духу».934 Но и внимание, с которым относились сами императоры к делу сохранения актов Вселенских Соборов, не предотвратило эти акты от разных печальных случайностей. Вот пример. Во время чтения актов V Вселенского собора на заседаниях Шестого Вселенского собора открылось, что в них заключаются некоторые статьи еретического монофелитского характера. Возникла нужда определить: действительно ли эти статьи внесены были сюда в свое время (т. е. были подлинны) или же они представляют подлог последующего времени? Собор VI Вселенский внимательно занялся этим вопросом и благодаря тому, что в патриаршей библиотеке оказался другой экземпляр тех же актов V собора без соблазнительных добавок, а также на основании некоторых соображений доказал, что экземпляр актов V собора, ранее внесенный на VI Вселенский собор для прочтения, искажен злонамеренной рукой и содержит в себе некоторые подложные документы.935 А печальнее этого, рассказанного нами факта то, что акты Пятого Вселенского собора совсем не дошли до нас в оригинале и наука нашего времени принуждена довольствоваться плохим, не имеющим компетенции, латинским переводом этих актов.936 Да, кстати сказать, текст и композиция актов и других Вселенских Соборов позволяют желать очень многого. Например, VIII «деяние» Халкидонского собора по делу Феодорита Киррского справедливо признается состоящим из «быстро следующих одно за другим и взаимно исключающих себя противоречий», его называют таким актом, в котором «все движется в каких-то антиномиях, спутано до неразличимости».937 В тех же актах Халкидонского собора во II его деянии находится собрание святоотеческих свидетельств в пользу определенного разумения христологической догмы:938 но, по мнению известного ученого Манси, все эти свидетельства будто бы «не были читаны на соборе и напрасно внесены в акты», конечно, в послесоборное время.939 Далее между вторым и четвертым деянием, на которое нужно смотреть как на действительное продолжение второго (3-е деяние имеет специальный предмет), нет связи, причем требования, которыми открывается четвертое деяние, не находят соответствующих действий и заявлений в дальнейшем течении истории собора.940 Мы не говорим уже о взглядах на акты этого собора Винченци, Гарнака. Всего не перечтешь. Вообще нужна серьезная и дружная работа над текстом актов Вселенских Соборов, нужна острая критика композиции этих актов, но это дело будущего, если только время для этого уже не прошло, ибо в наше время ни одни миряне оставляют старые пути и изыскивают какой-то «новый путь»...

II. На предшествующих страницах мы старались объяснить техническую сторону происхождения актов Вселенских Соборов, которые (акты) в этом отношении имели одинаковую историю с актами так называемых поместных соборов; причем попутно коснулись вопроса о хранении и сохранности актов. Теперь нам нужно разъяснить: отчего случилось, что историк имеет в своем распоряжении акты Вселенских Соборов лишь начиная с Эфесского, III Вселенского собора, и лишен актов предшествующих Вселенских Соборов?

Если под именем актов разуметь собственно протоколирование прений и речей, поскольку те и другие имели место на I Вселенском соборе, то нужно думать, что такого рода актов никогда не существовало; протоколированием прений и речей, ознаменовавших заседания указанного собора, никто не занимался, как мы полагаем, потому что подобной цели не ставили себе ни духовное, ни светское правительство. Правда, и по настоящее время можно встретить воззрение, что будто акты собора в указанном нами смысле в свое время существовали, но что благодаря проискам ариан, они будто бы потом исчезли из употребления и погибли.941 «Но такое воззрение не может быть ничем подтверждено: ни церковные историки, ни церковные писатели IV и V веков ничего такого не указывают и ничего не знали об этом. А еще важнее то, что сейчас указанные лица совсем не имели представлений о запротоколированных деяниях Никейского собора. Св. Афанасий Александрийский, в ответ на просьбу какого-то «ученого» приверженца никейского учения и человека близкого к нему, описал, что сделано было на этом соборе для ограждения веры, причем александрийский епископ сообщает очень краткие и отрывочные известия. Как бы в оправдание неполноты своего описания, он же в конце этого сочинения, где описана им деятельность никейских отцов, замечает: «Я описал тебе, припомнив сколько мог, что было сделано на соборе. А получив это, ты прочти сам, а если признаешь нужным, прочти и братиям, чтобы и они узнали это».942 «Из этих слов св. Афанасия открывается, что у него не было актов Никейского собора и что он не мог указать и других лиц, у которых можно было бы достать подобное собрание документов. Если бы акты собора существовали, ему не было бы надобности напрягать свою память для того, чтобы вспомнить, в чем выразилась деятельность отцов никейских. Со своей стороны, церковный историк Сократ (I, 8) имел самый близкий случай указать в своей истории на акты этого собора, если бы они существовали на свете, но этого однако же он этого не делает. Сократу, как православному историку, приходилось защищать честь отцов Никейского собора от наветов на них со стороны арианского писателя Савина, что первый и исполняет; но как? Вместо того, чтобы сослаться на акты Никейского собора, он пользуется свидетельством об этих отцах второстепенного значения; ищет доказательства против Савина у историка Евсевия. Очевидно, он не имел сведений о существовании на свете подлинных актов I Вселенского собора.

Итак, кажется, смело можно утверждать, что протоколирования прений и речей, имевших место на I Вселенском соборе, протоколов в точном смысле слова, совсем не было. Никейский собор ограничился изданием лишь главнейших документов, относящихся к истории собора, как-то символа веры, правил и определений о Пасхе943 и египетских мелетианах.944 В последнее время945 в западной науке возникла благая мысль вывести из забвения имена св. отцов Никейского собора. Какое научное значение имеет подобного рода предприятие – доказывать нет надобности, когда речь идет о I Вселенском соборе. За дело принялись трое немецких ученых, во главе которых стал многоизвестный византинист Гельцер. Работать было над чем: не говоря о свидетельствах историков, до нас сохранилось большое число списков отцов Никейского собора, подписавшихся под его определениями, повторим: большое число списков – не менее чем на шести различных языках. Плодом совокупного труда указанных ученых и было вышеуказанное нами, значительное по объему сочинение: Patrum Nicaenorum nomina (Latine, Graece, Coptice et cet.).946 Но результаты, к которым приходят они, не особенно могут радовать сердца историков. Уж конечно, им не удалось отыскать такого списка, который мог бы претендовать на подлинное происхождение от собора. Но и в других отношениях результаты их труда не богаты. Одним из невыгодных условий было следующее обстоятельство, отмеченное трудолюбивыми учеными. «Удивительно то, – читаем мы здесь, – что у греков почти совсем исчезла память об отцах Никейских. Собрания канонов, которые во множестве встречаются в библиотеках, должны были служить к распространению церковных правил, составленных на Никейском соборе; но, однако же, имен лиц, подписавшихся под ними, обыкновенно к этим правилам не прилагается. Только уже церковный историк VI века Феодор Чтец дал место в своей истории именам отцов Никейских, извлеченных из трудов Сократа, Созомена и Феодорита».947 А без руководства греческих источников работать над греческой церковной историей, конечно, затруднительно. В конце концов авторы утверждают, что не может быть восстановлено точного списка отцов, подписавшихся под соборными определениями. При всех усилиях, они никак не могли дотянуть числа имен не только до 318 (каковое число указывал св. Афанасий), но даже довести их до 250, каковой цифрой ограничивал количество никейских отцов Евсевии.948 Значит, к известным уже документам несомненно никейского происхождения наука настоящего времени ничего не может прибавить в качестве подлинных актов рассматриваемого собора (подписи, конечно, тоже есть, хотя и малоговорящая, часть актов).949

Обращаемся к актам II Вселенского собора. Автор книги «Обозрение источников истории I Вселенского собора» г. К. Смирнов пишет: «Константинопольский собор был в очень мирное время, сравнительно со временем Никейского собора, и нет никаких оснований полагать, чтобы кто-нибудь уничтожил акты этого собора. А с другой стороны, нельзя допускать, чтобы Константинопольский собор вывел из употребления, что признано было полезным на предыдущем Вселенском Соборе, т. е. запись протоколов (если бы таковая имела место здесь). Второй Вселенский собор следовал примеру первого, и если бы на Никейском соборе записаны были протоколы заседаний, то же самое было бы сделано и на Константинопольском». Поэтому, «несуществование актов II Вселенского собора в настоящее время прямо говорит о том, что таких актов никогда не было».950 «Совершенно верно. Но, однако же, в последнее время мы встретились в немецкой литературе со мнением, что будто возможно предполагать существование некогда актов, т. е. протоколированных деяний, II Вселенского собора. Такое мнение мы нашли у двух авторов, у Кунце и Шмидта.951 Они доказывают свое мнение следующим образом: на Халкидонском соборе, по требованию государственных сановников, нотарий Аэций прочитал «по книге» (απο βιβλιον) «изложенное 150-ю св. отцами», т. е. символ Второго Вселенского собора. «Из этого следует, – утверждают вышепоименованные писатели, – что во времена Халкидонского собора еще существовали протоколы II Вселенского собора». Рассуждение оригинальное, но мы должны сказать, что оно есть плод недоразумения. В самом деле, обратим внимание на то, что на том же соборе одновременно с символом Константинопольским читался и символ Никейский, причем и об этом последнем символе в Халкидонских актах тоже замечается, что чтение произошло по требованию государственных сановников и что оно совершено было «по книге» (απο βιβλιον). Следовательно, на основании этих последних слов, становясь на точку зрения Кунце и Шмидта, должно бы также утверждать, что в рассматриваемое время еще существовали протоколы I Вселенского собора. Но если умозаключать подобным образом нет оснований, ибо хорошо известно, что протоколов этого собора никогда не существовало, то лишен значения и вывод, построенный на словах απο βιβλιον и утверждающий мнимое существование актов Константинопольского собора в середине V века. В сущности, кажется, и одного этого аргумента достаточно, чтобы считать воззрение указанных ученых опровергнутым. Но мы полагаем не лишним разъяснить, что такая была за «книга», из которой в Халкидоне читали два символа – Никейский и Константинопольский. Нужно сказать, что таинственная книга, по которой читаны были в Халкидоне на втором заседании два символа,952 по-видимому, фигурирует не раз и в течение последующих заседаний того же собора. В 4-м заседании по такой же книге прочитаны были 4-е и 5-е (по теперешнему счету) правила Антиохийского собора 341 года;953 по такой же книге на II заседании прочитаны были 16-е и 17-е правила того же Антиохийского собора;954« наконец, по такой же книге (απο βιβλιον ­ ex codice) читались как 6-е правило Никейское, так и 2-е-3-е правила константинопольские.955 Таинственная книга, в которой заключалось все это, на самом деле не представляет ничего таинственного. Это был древнейший сборник канонов, древнейшая «книга правил», которой пользовался Халкидонский собор в своих рассуждениях.956 Эту «книгу» отнюдь нельзя смешивать с протоколами соборов, ибо эти последние, как мы видели выше, назывались иначе, и в V веке, насколько знаем, никогда не назывались βιβλιον. В «книге правил», предложенной для чтения, в потребных случаях, на Халкидонском соборе – несомненно заключались каноны: но есть полная вероятность утверждать, что в этой книге, наряду с канонами, помещены были и символы веры. Это видно из того, что книга, по которой читались правила, а также книга, по которой возглашались символы, одинаково называются в оригинале: βιβλιον. К тому же заключению приходим и на том основании, что как в древности (в IV в.), так и в позднейшее время символы веры находили себе место в канонических сборниках, в «книге правил».957 "

Таким образом открывается, что и Второй Вселенский собор, несомненно, не знал протоколирования своих деяний.

И значит, нет оснований думать, что два первых Вселенских Собора или который – нибудь из них имел акты, но что они от какой-нибудь случайности затерялись. Отцы I и II Вселенских соборов совсем не заботились о протоколировании деяний этих последних. И это по той простой причине, что никому из вождей тех соборов подобной мысли не приходило в голову, а потому не возникло обычая составления протоколов.

Если под именем актов Вселенских Соборов понимать собственно протоколирование речей, прений, восклицаний, отдельных замечаний и голосований, поскольку все такое имело место на заседаниях соборов, то подобного рода акты дошли до нас, начиная только с Эфесского, Третьего Вселенского собора. Возникает естественный вопрос: чем объясняется такое явление, что сейчас упомянутый собор сделал то, что не сделали Вселенские Соборы IV века, запротоколировал свои деяния и оставил нам свои акты? Явление это, без сомнения, крайне отрадно, в особенности с точки зрения науки; но вызвано оно не только не радостными, а напротив – очень печальными обстоятельствами. Нет надобности объяснять, что Эфесский собор начался разделением и так же и окончился. В Эфесе образовалось, вместо одного, два собора: один многочисленнейший, под руководством Кирилла Александрийского, отвергший учение Нестория и предавший его анафеме, а другой, не столь многочисленный, под руководством Иоанна Антиохийского, ставший на стороне Нестория и защищавший его учение. Каждый из этих отдельных соборов домогался, чтобы его сторона взяла верх над противоположной. А для этого представители того и другого более или менее обстоятельно протоколировали свои деяния и протоколы эти посылали в Константинополь на благоусмотрение императора, в надежде привлечь светскую власть на свою сторону. Так поступал собор, руководимый Кириллом; тоже делал и собор Иоанна Антиохийского. Например, собор Кирилла, по окончании первого своего деяния, на котором осужден был Несторий, счел нужным довести до сведения высочайшей власти о том, что сделано во время упомянутого деяния; и это изъяснено было в особом донесении, в конце которого были прибавлены следующие примечательные слова: «для яснейшего и полнейшего уразумения деяний собора прилагаются при сем акты его".958 Итак, первое заседание Эфесского собора, в лице Кирилла, дало миру первый запротоколированный акт III Вселенского собора. За этим актом последовало изготовление собором Кирилла и дальнейших актов, в интересах самозащиты перед верховной властью. Так, например, четвертое деяние этого собора заканчивается такими словами: «совершая, что следует и что на него возложено, собор доведет о сделанном сегодня до сведения благочестивейшего императора»,959 что конечно и было исполнено с приложением самого акта соборного, как было и раньше. Деяние пятое тоже заканчивается подобными же словами: «о всем этом да будет доведено до сведения боголюбивейшего императора, чтобы и священный его слух знал о последовавшем».960 При этом случае, разумеется, был приложен соборный протокол, составивший новый соборный акт. В одном донесении Кириллова собора прямо говорится, что он докладывал императору и о тех мерах, какие им принимались против собора Иоанна Антиохийского;961 из этого видно, что до сведения верховной власти собор Кирилла доводил и о прочих своих деяниях, подтверждая их соответствующими протоколами. В то время как этот собор извещал императора о своей деятельности посылкою своих актов в Константинополь, то же самое делал и собор Иоанна Антиохийского в Эфесе. Это не предположение, а несомненный факт. Например, собор Кирилла в одном своем донесении императору писал следующее: «они», т. е. члены Иоаннова собора, «дерзнули довести о своих крайне безумных действиях вашему величеству, о всем, что они совершили вопреки законам, канонам и всякому церковному порядку».962 «Само собой понятно, что собор Иоанна со своей стороны посылал к императору свои акты; это тем вероятнее, что его акты отличаются большей краткостью и носят характер посланий. Таким образом, в императорском книгохранилище постепенно скопились все акты Эфесского собора 431 года, так что стоило только сгруппировать их и разместить в известном порядке, а затем издать или передать в распоряжение духовных константинопольских властей – и акты собора становились общим достоянием. Но мы думаем, что и сам Кирилл Александрийский, отправляя подлинные акты своего собора в Константинополь, без сомнения, делал с них копии, в интересах своего дела и на случай протеста, если бы посылаемые к императору акты подверглись бы злонамеренной или незлонамеренной порче. Мало того: хорошо засвидетельствовано и то, что сам Кирилл списки с актов своего собора рассылал расположенным к нему лицам; так, все акты или часть их сообщена была Кириллом известному архимандриту Евтихию, впоследствии еретику.963 Едва ли может быть сомнение и в том, что патриаршая библиотека в Александрии, благодаря заботливости Кирилла, обладала экземпляром этих же актов; это видно из деяний Эфесского собора 449 года (так называемого разбойничьего). На этом соборе была перечитана большая часть первого акта Кириллова собора,964 а именно перечитаны были святоотеческие свидетельства в пользу православного христологического учения, собранные александрийским нотарием Петром,965 «а также извлечения из книг Несториевых («О догмате»);966 на том же соборе было прочитано шестое деяние Кириллова собора против пресвитера Харисия.967 Диоскор, преемник св. Кирилла Александрийского и председатель Эфесского собора 449 года, как мы склонны думать, привез с собой акты собора Кириллова (1-го Эфесского), захватив их из александрийской патриаршей библиотеки. Мы, впрочем, уверены, что как в руках Евтихия, так и в распоряжении Диоскора были неполные акты Эфесского собора 431 года, т. е. они заключали в себе лишь описание деяний Кириллова собора, с опущением деяний Иоаннова собора, ибо невозможно представить себе, чтобы св. Кирилл к актам своего собора, признанного потом высшей правительственной властью в качестве Вселенского Собора, захотел присоединить акты Иоаннова собора, который всячески поносил и злословил вождя собора, состоявшего из приверженцев Кирилла. Нужно полагать, мы не ошибемся, если станем утверждать, что в полном своем виде акты Эфесского (Вселенского) собора появились только после Халкидонского собора, когда произошло более действительное примирение «александрийцев» и «антиохийцев», двух богословских направлений. Местом, где впервые появились эти акты в полном виде, нужно считать Константинополь, по причине, которая уяснена нами раньше. Они извлечены были или из императорского книгохранилища, или из патриаршей библиотеки, стали употребляться в нужных случаях и таким образом приобрели официальное значение.968

Из всего сейчас сказанного об актах Эфесского (Вселенского) собора 431 года вытекает такой вывод: акты этого собора появились на свете вследствие печальной случайности, вследствие раздора, которым ознаменовалась деятельность епископов, приглашенных заседать на III Вселенском соборе. Не будь этой случайности, вероятно не было бы и актов соборных, как не было составлено таковых на соборах Никейском и Константинопольском. Случайность эту всякий назовет не радостной; но зато она была причиной протоколирования деяний соборных, причиной появления первых актов, обязанных своим происхождением Вселенскому Собору. Невольно припомнишь пословицу: нет худа без добра.

Можно сказать, что III Вселенский собор создал прецедент, с которым должны были считаться последующие Вселенские Соборы, к великому счастью и радости церковно-исторической науки, находящей в актах Вселенских Соборов богатейший и драгоценнейший материал, который, как мы замечали выше, далеко не использован ею и по настоящую минуту.

Указанный прецедент тем менее мог лишаться значения, что вскоре после III Вселенского собора открылась деятельность IV Вселенского собора, который со своей стороны упрочил прецедент, создавшийся еще так недавно и потому ни кем еще не забытый. Что такое был собор Халкидонский? Халкидонский собор был не чем иным, как кассационной инстанцией по отношению к собору Эфесскому (разбойничьему) 449 г., а этот последний, в свою очередь, был кассационной инстанцией по отношению к поместному Константинопольскому собору 448 года. История этих соборов слишком известна, чтобы чувствовалась нужда напоминать ее. Да и не в этом дело. Являясь тем, чем они были, как мы сейчас сказали, они должны были обладать и оставить нам акты, иначе и быть не могло. Если Халкидонский собор имел значение кассационной инстанции по отношению к собору разбойничьему, то он должен был иметь акты подлежащего кассации собора и занести на страницы свитка свои приговоры об этом и соприкосновенных вопросах со всей подробностью, ввиду величайшей важности дела; а ранее того, собор разбойничий, подвергая оценке подлежащий кассации собор Константинопольский, обязательно должен был внести в свой свиток полностью акты этого собора, хотя бы ради той ненависти, какую Эфесский (II) собор питал к Константинопольскому, и это тем легче было ему сделать, что акты собора 448 года существовали и имели все качества документа, над которым стоило потрудиться кассационной инстанции. Но и об этом хорошо известно всем, кто хоть немного знаком с церковной историей. Мы свою речь ведем, конечно, к тому, чтобы сказать: IV Вселенский собор никак не мог обойтись без протоколирования своих деяний, а результатом этого дела являлись соборные акты. После же того, как два очень влиятельных Вселенских Собора (III и IV) имели и оставили нам акты, последующим соборам невозможно было не иметь актов. Таким образом, после III и IV Вселенских соборов, в силу их примера, возникает обычай, которому уже не могли изменить все дальнейшие Вселенские Соборы. Вот тот путь, которым, по нашему мнению, церковь пришла к мысли составлять протоколы деяний Вселенских Соборов, хранить и издавать акты, в которых заключены эти протоколы, всегда под контролем многих глаз, просматривавших их ранее скрепления их надлежащими подписями. Еще последнее сказанье... Говорят, что история не повторяется: но, кажется, этот афоризм нужно принимать с ограничением. По крайней мере с протоколированием актов Вселенских Соборов повторилась одна старая история. Ход развития этого дела во многом повторяет историю протоколирования прений и решений, как-то и другое имело место в римском сенате. А как было дело в данном случае в римском сенате, об этом находим сведения у знаменитого историка Т. Моммзена. Сообщая известия по вопросу о «протоколировании сенатских мнений и решений» в Вечном Городе, он говорит: «собственно записывание внесенных предложений (Vorträge) в древнейшее время (римского сената) встречалось только в исключительных случаях и по особенному указанию председателя. Обыкновенно это записывание производилось кем-либо из лиц низшего ранга или же наемными лицами. Но в важнейших случаях по распоряжению председателя это дело принимали на себя и собственно члены сената для того, чтобы запись приобрела наибольшую достоверность».969 Происходило ли что-либо подобное на Вселенских Соборах IV века, точно не знаем. Но без сомнения, когда определения подвергались записи, кто-нибудь же да делал это – или протоколист-нотарий, или какой-либо епископ. Во всяком случае о поместных соборах IV века известно, что если на них велись записи, то это делали или протоколисты (οξυγραφοι)970, или даже кто-нибудь из членов собора, епископов. Так, один историк IV века говорит об арианском епископе – Акакии, что он, отличаясь быстротой соображения и уменьем схватывать речи налету, на Константинопольском соборе (360 г.) единолично записывал ход прений, нимало этим не стесняясь.971 На Вселенских Соборах этого же времени, очень вероятно, для удовлетворения собственной любознательности записывали для памяти некоторые моменты прений такие знатоки деяний I и II Вселенских соборов, как Евсевий, св. Евстафий (Антиохийский), св. Афанасий и св. Григорий Богослов; но они не соблаговолили издать своих записей или затеряли их. Затем Моммзен сообщает еще следующее по интересующему нас вопросу: «на основании этих записей (о которых речь была у нас сейчас, согласно с тем, как об этом он сам говорит), нельзя воспроизводить прений сената, так как на этих записях не лежит печати официальности и им недостает непрерывности и полноты».972 Тоже самое можно было бы сказать, если бы кто-либо из только что упомянутых участников первых Вселенских Соборов оставил нам свои записи каких-либо речей или докладов, поскольку они находили место на этих соборах. Затем немецкий историк говорит еще: «сначала (во времена республики) в протоколы вносились лишь определения сената (значит, протоколирования прений не существовало). Опубликование этих определений имело место в исключительных случаях».973 «Не то ли же самое встречаем и в истории Вселенских Соборов IV века? Разве опубликовано было, например, определение Никейского собора по вопросу о браке и безбрачии духовенства? Когда и как стали протоколироваться прения и решения сената, об этом сообщает известия наш знаток римских древностей. «Только во времена Цезаря вводится обычай протоколирования сенатских прений (Verhandlungen), ибо он придал этим записям характер официальности и сделал их независимыми от воли председателя. Это учреждение с правом рассматривают, как новую конституцию. Теперь протоколы сенатских прений редактировались тотчас по окончании заседания и передавались гласности. О характере протоколов сената мы мало знаем. Технически они стали называться acta senatus. Но, однако же, известно, что записывались ответы, получавшиеся при запросах с обозначением имени оратора (делавшего запрос); а также достигали того, что при записывании запечатлевались отрывочные замечания и восклицания, сопровождающие запрос и голосование».974 «Обращаясь к истории актов Вселенских Соборов, мы знаем, что и они стали также появляться на свет только спустя уже 100 лет, по окончании I Вселенского собора, т. е. только с течением времени получили начало бытия. Что касается существа актов римского сената, то они, очень вероятно, послужили прототипом для актов Вселенских Соборов: так много общего можно находить между актами таких коллегиальных институтов, как сенат римский и собор вселенский. И можно только пожалеть, что и Моммзен знает так мало о протоколах сената. Знай он больше, и мы, вероятно, лучше бы понимали состав (композицию) актов, так сказать, христианских сенаторов.

«Рим – царь мира – царю красноречия» (Цветаев, 63). Богатые города дарили славным риторам поместья (Цветаев, 41), подобно тому, как у нас поляки подарили таковое Сенкевичу. Путешествия профессоров сопровождались овациями: чуть не весь город, к которому они приближались, выходил им навстречу (Sievers, 41); в особенности молодежь устремлялась к ним: «как железо притягивается магнитом», так и ритор привлекал к себе юношество (Rauschen, 77). Если во время путешествия ритор произносил в каком-нибудь городе речь, то жители его приходили слушать одетые в золото, пурпур, опрысканные духами, с венками на головах (ibid.). По окончании ораторского праздника слушатели в исступлении окружали профессора красноречия, обнимали его, целовали ему грудь, руки и ноги, называли его «богом» (ibid., 76). Играя нередко видную роль в столицах, даровитые профессора тем большее внимание обращали на себя в городах провинциальных. Там их знакомства искала местная знать; они являлись аристократами положения; и оттого для родовитых и богатых невест эти интересные лица были «завидными женихами» (!? – Цветаев, 71).

* * *

909

См. также выше, гл. 1.

910

Приложение к стр. 211–214.

911

Сократ. Церк. ист. Кн. II, гл. 30. Созомен, IV, 22 (ad fin.).

912

Деяния Всел. Собор, в русск. пер. Т. I, стр. 221. Изд. 2-е.

913

Mansi. Concilia. Tom. VI, col. 976. Деян. в рус. пер. Том III, 244. Изд. 2-е. Каз., 1879.

914

Mansl. Ibidem, col. 996. Деяния, т. III, 251.

915

Деяния Всел. Соборов. Т. I, стр. 198–199, 201, 203, 222, 224, 229, 234. Можно, впрочем, догадываться, что в рассматриваемом случае александрийский нотарий Петр имел значение alter ego св. Кирилла Александрийского, на что были вполне уважительные причины.

916

Mansi. Op. cit.. Тот. VI, col. 956, 960, 972–973, 984, 996–997. Деяния... , т. Ill, стр. 230–231, 238, 243, 247, 252–253.

917

Mansi. Tom. VI, col. 624–625. Деяния, III, 82–83.

918

Mansi. Ibid. Деяния. Там же.

919

Эти записи в оригинале называются αντιγδαφα ­­ scripta (Mansi. VI, 769), но хотя это греческое слово и значит: «списки», однако из связи речи видно, что здесь идет речь не о копиях с текста актов, а о записях независимых от актов. К тому же выводу склоняют и параллельные места изучаемых актов 3

920

Mansi. Tom. VI, 769, 781, 792. Деяния. Т. Ill, 136, 138–139, 142, 145.

921

Mansi. Ibid. 825. Деян., стр. 160.

922

Mansi. Ibid. col. 768, 809. Деян. III, 137–138, 153.

923

Mansi. Ibid. 804, 813. Деян. Ill, 151, 155.

924

Mansi. VI, 808. Деян. Ill, 152.

925

Mansi. Ibid. 780, 785. Деян. Ill, 142, 144.

926

Mansi. Ibid. 777. Деян. III, 141. – В изложении истории IV Всел. собора церковным историком Евагрием говорится: некоторые епископы жаловались, что на соборе Эфесском 449 года слова их «записывались неверно», и что даже в его актах нашли место такие выражения, которых «никто не произносил» (Церк. история. Кн. II, гл. 18).

927

Mansi. Ibid., col. 816–817. Деян. III, 155–156.

928

Mansi. Ibid., col. 813. Деян. III, 155.

929

Mansi. Ibid., 829. Деян. Ill, 161.

930

Mansi. Ibid. Tom VII, col 100. Деян. IV, 46.

931

Mansi. Ibid. Тот. VI, 765, 768–769. Деян. Ill, 137–138.

932

Mansi. Ibid. 821. Деян. Ill, 158.

933

Mansi. Ibid. 757. Деян., 134.

934

Деяния Всел. Соборов. Т. VI, стр. 276. Изд. 2-е. Каз., 1882.

935

Там же, стр. 179, 206–210.

936

С какими трудностями приходится бороться лицам, работающим с латинским текстом этих актов, это видно из сочинения Н. Н. Глубоковского, которому нужно было определить отношение этого собора к Феодориту Киррскому («Феодор. Кир.». Том I, гл. 7. М., 1890). Причем результат работы над этим текстом, вследствие его неисправности, иногда является не чуждым сомнений.

937

В том же сочинении Н. Н. Глубоковского (стр. 285–286). Автор думает, что при внимательном изучении VIII деяния оно «утрачивает значительную долю своей невразумительности». Но мы не разделяем оптимизма нашего автора.

938

Mansi. VI, col. 961–973. Деян. III, 238–243.

939

Ibid., col. 961–962 in notis.

940

Cf. Mansi, VI, 973; VII, 5, 8, 9 et ceter. Деяния, III, 243. IV, 6, 7 и далее.

941

Patrum Nicaenorum nomina, p. XLVIII. Sociata opera ediderunt Gelzep, Hilgenfeld et cet. Lipsiae, 1898.

942

Творения св. Афанасия. Т. 1, 399, 443–444. Изд. 2-е, 1902.

943

Евсевий. Жизнь Константина, III, гл. 17–19.

944

Сократ. Кн. 1, гл. 9. – Оба последних определения сохранились, как можно думать, не в том виде, как они были отредактированы отцами собора.

945

Кстати сказать, актами I Вселен, собора в настоящее время называется собрание, кроме сейчас упомянутых постановлений, разного рода писем и сказаний, имеющих отношение к собору. Перечень того, что издается под именем актов в западной науке и у нас можно находить в книге г. К. Смирнова: «Обозрение источников Первого Вселен, соб.», стр. 34–35. Яросл., 1888.

946

Энциклопедия Герцога – Гаука делает такой отзыв об этой книге: «благодаря мастерскому изданию Р. N. nomina все более ранние издания оказываются устаревшими» (Ausg. 3. В. XIV, S. 9, Leipz., 1903).

947

Patrum Nicaenorum... , XVIII.

948

Patrum Nicaenorum... , XLV-XLVI. L.

949

Очень интересны старания авторов разобраться в вопросе: существовала ли в актах подпись имени св. Николая Мирликийского. Оказывается, что ее не значится в списках: латинских (р. 40), коптском (93), сирийском (111), сирийском: Ебедиезу (135) и в армянском (205). А встречается она у Феодора Чтеца (67), в греческом ватиканском (73) и в арабском (181). Внесено же оно в эти позднейшие списки не из списков подписей, а из жития этого святителя (р. LXIX).

950

Стр. 32.

951

Ките. Das Nicanischkonstantipolitan. Symbol. S. 28. Leipz., 1898. Schmidt. Zll Echtheitsfrage des Nicaeno-Constantin. (Neue kirchl. Zeitschrift., 1899, S. 949).

952

Mansi VI, 956. Деяния. III, 129–130.

953

Mansi. Tom. VII, 81. Деян. IV, 37.

954

Mansi. VII, 281. Деян. IV, 115.

955

Mansi. Ibid, 444–445. Деян.. 166.

956

Проф. М. А. Остроумов. Введение в церковное право, стр. 258 и далее. Харьков, 1893. Проф. Н. С. Суворов. Учебник церк. права. 157–158. М., 1902.

957

Проф. Остроумов. Ук. соч. О VI веке – стр. 321, а о позднейших – стр. 206.

958

Деяния... , I, 248.

959

Ibidem. 282.

960

Ibid. 286.

961

Ibid. 356.

962

Ibid. 287.

963

Mansi, VI, 632. Деян., Ill, 85.

964

Под заглавием: εκ τών πεπραγμενων εν Εφεσω τη πρωτη συνοδω (Mansi. Tom. VI, col. 872).

965

Деян., т. Ill, 188–194 (­ Деян. I, 224 и дал.). Сравни еще: III, 183 и 1, 196.

966

Деян., Ill, 199–204 (­ Деян. I, 230 и дал.).

967

Деян.. Ill, 199; 187–188, 195–199 (­ Деян. I, 193 и дал.). Сравни еще: III, 99 и I, 203.

968

Разумеется, состав этих актов потом умножился через присоединение многих документов, имевших отношение к собору 431 г., но это обстоятельство выходит за пределы вопроса о происхождении актов и входит в круг вопросов о коллекционировании документов, принадлежащих к истории того или другого собора.

969

Mommsen. Romisches Staatsrecht. В. III. 2 Abtheil. S. 1015–1016. Leipz., 1888.

970

Сократ, II, 30.

971

Филосторгий. Церк. история. Кн. IV, гл. 12.

972

Mommsen. Ibid. 1017.

973

Ibid. 1014.

974

Ibid. 1017, 1019.


Вам может быть интересно:

1. Духовенство древней Вселенской Церкви – ОТДЕЛ ТРЕТИЙ профессор Алексей Петрович Лебедев 26,6K 

2. Духовенство древней Вселенской Церкви – ОТДЕЛ ВТОРОЙ профессор Алексей Петрович Лебедев 26,6K 

3. Споры об Апостольском символе – Экономическое состояние Римской империи и христианство профессор Алексей Петрович Лебедев 1,8K 

4. Церковно-исторические повествования общедоступного содержания и изложения: Из давних времен Христианской Церкви – Приложение к статье VIII профессор Алексей Петрович Лебедев 30,4K 

5. Православная Богословская энциклопедия или Богословский энциклопедический словарь. Том IV – Гефеле профессор Александр Павлович Лопухин 102,3K 

6. Православная Богословская энциклопедия или Богословский энциклопедический словарь. Том I – Аникита св. муч., вместе с Иероном профессор Александр Павлович Лопухин 163,1K 

7. Православная Богословская энциклопедия или Богословский энциклопедический словарь. Том VII – Иордан (в христианском искусстве) профессор Александр Павлович Лопухин 80,1K 

8. Православная Богословская энциклопедия или Богословский энциклопедический словарь. Том VIII – Иерархия первохристианская: ее происхождение профессор Александр Павлович Лопухин 57,6K 

9. The City of God – The City of God (Book XIX) блаженный Аврелий Августин 20K 

10. Историческое учение об Отцах Церкви. Том II – § 155. Характер св. Григория как догматиста; замечание о двух спорных пунктах в его учении. святитель Филарет Черниговский (Гумилевский) 6,2K 

Комментарии для сайта Cackle